ПРОЗА СИБИРИ

№ 3 1995 г

УСЛОВИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА

Мы выпустили три номера. Вы держите в руках четвертый. Пресса не осталась безучастной. Снискали одобрение. Удостоились чести быть обруганными. Заслужили упреки, укусы, уколы. Похвалы кажутся нам убедительными, ругань, разумеется, вздорной. Но мы признательны всем, кто нас нас учит. ПРОЗА СИБИРИ во младенчестве, „еще поперек лавки“, самое время учить, дабы потом запоздало не ужасаться.

Учиться мы готовы — тут и похвала и брань во благо. А более того — дельный совет да мудрая подсказка. Годятся нам и чужой опыт (пока свой наживаем), и общие наставления по журнальному предприятию.

И нам пишут люди, знающие в этом толк. Одно из писем достойно, на наш взгляд, открыть очередной номер нашего журнала.

Сотрудников редакции письмо и порадовало и просветлило. Может быть, что-нибудь подобное испытают и читатели…

„Журнал должен иметь прежде всего физиономию, характер: альманачная безличность для него всего хуже. Физиономия и характер журнала состоят в его направлении, его мнении, его господствующем учении, которого он должен быть органом… Какие мнения, какое учение должно господствовать в наших журналах, быть главным их элементом? Отвечаем, не задумываясь: литературные, до искусства до изящного относящиеся. Да — это главное! Вы хотите издавать журнал с тем, чтобы делать пользу своему отечеству, так узнайте ж прежде всего его главные, настоящие, текущие потребности… Старайтесь умножить читателей: это первая и священнейшая ваша обязанность. Не пренебрегайте для этого никакими средствами, кроме предосудительных, наклоняйтесь до своих читателей, если они слишком малы ростом, пережевывайте им пищу, если они слишком слабы, узнайте их привычки, их слабости и, соображаясь с ними, действуйте на них… Потом вторая наша обязанность, развивая и распространяя вкус к чтению, развивать вместе и чувство изящного. Это чувство есть условие человеческого достоинства: только при нем возможен ум, только с ним ученый возвышается до мировых идей, понимает природу и явления в их общности; только с ним гражданин может нести в жертву отечеству и свои личные надежды и свои частные выгоды; только с ним человек может сделать из жизни подвиг и не сгибаться под его тяжестью. Без него, без этого чувства, нет гения, нет таланта, нет ума — остается один пошлый „здравый смысл", необходимый для домашнего обихода жизни, для мелких расчетов эгоизма… Эстетическое чувство есть основа добра, основа нравственности. Где нет владычества искусства там люди не добродетельны, а только благоразумны, не нравственны, а только осторожны; они не борются со злом, а избегают его, избегают его не по ненависти ко злу, а из расчета

Чувство изящного развивается в человеке самим изящным, следовательно, журнал должен представлять своим читателям образцы изящного; потом чувство изящного развивается и образуется анализом и теориею изящного, следовательно, журнал должен представлять критику. Там, где есть уже охота к искусству, но где еще зыбки и шатки понятия о нем, там журнал есть руководитель общества.."

Письмо из прошлого века. Наставления Виссариона Григорьевича Белинского, опубликованные в 1836 году.

Устарело? Нам кажется — более чем актуально: когда и печься о нравственности, как ни при падении нравов?..

А критиков — приглашаем к сотрудничеству. Без них ПРОЗЕ СИБИРИ трудно выйти в „руководители общества".

К сему: согласие сотрудничать с журналом ПРОЗА СИБИРИ дали Николай Александров (Москва), Виктор Астафьев (Красноярск), Виталий Бабенко (Москва), Андрей Балабуха (Санкт-Петербург), Александр Бирюков (Магадан), Кир Булычев (Москва), Владимир Войнович (Москва — Мюнхен), Евгений Войскунский (Москва), Николай Гацунаев (Москва), Ульяна Глебова (Новосибирск), Георгий Гуревич (Москва), Алексей Декельбаум (Омск), Сергей Другаль (Екатеринбург), Евгений Евтушенко (Москва), Андрей Измайлов (Санкт-Петербург), Александр Кабаков (Москва), Александр Казанцев (Томск), Илья Картушин (Новосибирск), Василий Коньяков (Новосибирск), Виктор Колупаев (Томск), Галина Корнилова (Москва), Владислав Крапивин (Екатеринбург), Андрей Лазарчук (Красноярск), Юлия Латынина (Москва), Вадим Макшеев (Томск), Вильям Озолин (Барнаул), Евгений Пинаев (Екатеринбург), Валентин Распутин (Иркутск), Александр Рубан (Томск), Вячеслав Рыбаков (Санкт-Петербург), Марк Сергеев (Иркутск), Роман Солнцев (Красноярск), Андрей Столяров (Санкт-Петербург), Борис Стругацкий (Санкт-Петербург), Михаил Успенский (Красноярск), Александр Чуманов (Арамиль), Вадим Шефнер (Санкт-Петербург), Борис Штерн (Киев), Татьяна Янушевич (Новосибирск).

Работы этих писателей, как, естественно, и тех, с кем еще ведутся переговоры, составят будущие номера нашего журнала.

РЕДАКЦИЯ:

Геннадий Прашкевич (главный редактор)

Замира Ибрагимова

Владимир Клименко

Евгений Войскунский

ДЕВИЧЬИ СНЫ

Роман

— Ну, хорошо, мой дорогой Панглосс, — сказал ему Кандид, — когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали думать, что все в мире идет к лучшему?

— Я всегда оставался при моем прежнем убеждении, — отвечал Панглосс…

Вольтер

Когда судьба по следу шла за нами, Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

Глава первая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Споры, споры. Бесконечные какие-то споры с Сергеем. Он стал такой раздражительный. Что ему ни скажи — сразу „нет“.

Иногда думаю: неужели это тот самый „капитан Сережа“, который в Балтийске, в Доме офицеров, восторженно уставился на меня, когда мы с Валькой Сидельниковой пришли однажды на танцы? Господи, как давно это было…

— Сережа, я ухожу. В двенадцать не забудь сварить себе геркулес.

— Куда? — Он круто развернулся в вертящемся кресле, в руке любимый „паркер", мой подарок к семидесятилетию. Уже недели две, как он что-то пишет, может, готовит новую лекцию.

Смотрит поверх очков, на лбу собрал тысячу морщин.

— Ну, ты же знаешь. Нина просила посидеть с Олежкой.

— Неужели ей трудно привезти Олежку к нам? — сходу раздражается Сергей. — Что за чертовщина! Почему ты должна тащиться через весь город…

— Не кипятись. В городе спокойно сейчас.

— Спокойно… Паспорт возьми по крайней мере.

Я не похожа на армянку. Я русская (по паспорту). Глаза у меня не черные, а серые, правда, выцветшие изрядно, и нос прямой. Нисколько не похожа на армянку. Но такая дикость у нас пошла, в троллейбус входят черноусые юнцы, требуют показать паспорта, и если там значится, что ты армянин или армянка, то могут оскорбить, вытолкнуть из троллейбуса, а то и избить.

— Взяла, взяла паспорт.

Сергей провожает меня до лифта, наставления дает: как приедешь к Нине, сразу позвони… нитроглицерин не забыла?..

Сквозь мутноватое троллейбусное окно смотрю на родной город. Улица Бакиханова по-осеннему печальна. Сухие листья устилают тротуары. Город и в прежние годы не отличался чистотой. Когда задувал норд, на улицах крутились пыльные вихри, вздымающие обрывки газет, окурки, семечную шелуху. Все же иногда шваркали дворницкие метлы. А теперь их совсем не видать.

Поворот на улицу Самеда Вургуна. Смотрю на солидное здание проектного института, в котором раньше работала. Тут еще недавно, до выхода на пенсию, работал Котик Аваков. Разумеется, он давно уже не Котик, а Константин Ашотович. Когда-то он был у нас в классе первым учеником, заядлым волейболистом и шахматистом. Котик однажды признался мне в любви. Хорошо помню, как в его пылких карих глазах пробежало потерянное выражение, когда я ответила отказом… ну, не то чтобы отказом, скорее просьбой… давай, мол, останемся друзьями… Это было летом 44-го, мы окончили школу, Котик уходил на войну. Правда, воевать ему не довелось: их команду отправили в Иран. Мы долго после этого не виделись. В 51-м, когда мы с Сережей и годовалой Ниночкой приехали в Баку в отпуск, Котик уже отслужил и был женат на Эльмире. Я порадовалась за них. Эльмира была влюблена в Котика чуть ли не с детского сада. Когда Котик взвивался над сеткой и с гиканьем топил мяч, Эльмире не хватало воздуха. Она остро переживала бурную общительность Котика, не таясь, страдала от ревности и однажды пыталась отравиться. Такая была любовь.

На остановке у кинотеатра Низами я схожу.

Иду по родной своей улице, Пролетарской. Давно уже переименовали ее в улицу Видади, однако я привыкла называть по-старому. Узкая и невзрачная, застроенная старыми серыми домами, течет Пролетарская сквозь время — сквозь судьбы — сквозь душу мою… извините невольный высокий слог.

Всю жизнь я жила сегодняшним днем. Жила как живется. Но с некоторых пор… с того дня, когда у нас с Сергеем произошел разрыв… после злосчастной пощечины… да, с того дня все чаще стала задумываться. Вспоминала маму, как она металась между счастьем и отчаянием. И, конечно, Ванечку Мачихина, первую мою любовь… Так много, немыслимо много было у меня отнято — почему?

Пересекаю улицу Самеда Вургуна. Справа красное здание института физкультуры, слева сквер, заплеванный семечной шелухой. Тут, под пыльными айлантами, в прежние годы вечно торчала шпана с окрестных улиц — этих хулиганов и бездельников в Баку называли презрительным словцом „амшара". В войну сквер опустел.

Гляди-ка, опять стоят. Похожие на тех, что грызли тут довоенные семечки. Глаза дерзкие, кепки полуметрового диаметра. Галдят, хохочут, сплевывают. Проходя мимо сквера, улавливаю отдельные знакомые слова, среди них, — „эрмени"…

Ох! В детстве мы слышали от взрослых, что при царе, в пятом году, была в Баку татаро-армянская резня, и повторилась в восемнадцатом, но потом, при советской власти, вражда угасла и превратилась в нерушимую дружбу народов. Мы и представить себе не могли, что внезапно вспыхнет старая ненависть. В прошлом году нас потряс Сумгаит. Господи, где это произошло? Не в Эфиопии, не в Камбодже — у нас резали и насиловали, при победившем социализме! Я набросилась на Котика Авакова:

— Ты все знаешь, объясни, что случилось?

Котик с обычной горячностью стал объяснять: азербайджанские власти десятилетиями зажимали армянскую культуру в Нагорном Карабахе, где большинство населения армяне… Ереван тоже виноват — его требования передать НКАО Армении очень раздражают азербайджанцев…

— Не может быть и речи о передаче Карабаха Армении, — сказал Сергей. — Во-первых, это несправедливо с исторической точки зрения. Во-вторых, создает опасный прецедент, который…

— Надо еще разобраться, что справедливо и что — нет, — перебил Котик…

Иду по родной улице, где знаком каждый дом, каждый двор. Вот уже завиднелся трехэтажный темно-серый дом, где я родилась, из окна которого впервые взглянула на белый свет — или, если угодно, на Божий мир. Все здесь родное, каждая щербинка в стене. Отчего же мне так неуютно? Так не по себе?

Глава вторая

СЕРПУХОВ. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

Сергею было тринадцать, когда погиб его старший брат девятнадцатилетний Вася Беспалов. Он, Вася, был активным комсомольцем в Серпухове. В 1930 году его назначили уполномоченным по весенней посевной компании в только что сколоченный колхоз „Счастливый путь“. На общем собрании Вася объявил мужикам, чтоб собрали весь семенной фонд. Деваться было некуда, на то и колхоз. Но когда Вася, по имевшейся инструкции, потребовал, чтоб и фураж для конной колонны собрали, „Счастливый путь“ уперся. Кричали: „Не отдадим! А нам что, подыхать?“ Вася стал угрожать. А ему в ответ: „Заткнись, поповское отродье!“ Этого Вася, конечно, стерпеть не мог, выхватил наган, но его толкнули в руку. Завязалась драка, Вася упал с проломленным черепом.

Спустя полтора года Сережа Беспалов вступил в комсомол. Написал, что хочет встать на место брата, убитого классовым врагом, и бороться за мировую революцию. Тогда же он поступил учеником слесаря на Ново-Ткацкую фабрику и ушел из дому в фабричное общежитие.

Его отец, священник Егор Васильевич Беспалов, имел свой дом рядом с церковью Жен Мироносиц. Тут он требы повседневные выполнял, крестил, отпевал — словом, как писали в то время газеты, сеял дурман. У него со старшим сыном, Васей, споры гремели, а младший, Сережа, слушал с жадным вниманием.

— Вскорости, — вещал Вася, — счастливую построим жизнь для всех трудящихся.

— Пока постройте, — возражал отец, — вы мужика по миру пустите, а пролетарии что будут кушать?

— Тракторами все межи перепашем. Будет большой хлеб.

— Ну, дай-то Бог. Только кто же о душах людских позаботится? Душе не один хлеб потребен.

— Душа! — У Васи глаза вспыхивали веселой злостью. — Никакой души нету, батя. Есть сознание, мы и будем его развивать.

После гибели Васи отец Егор замкнулся, глядел сурово. Своего церковного старосту; отказавшегося службу нести, проклял. А тот — жалобу. Да скорее донос. Назревало недовольство окружкома, ну и созрело в конце-то концов. В 31-м вышло распоряжение выселить попа, как чуждый элемент, мешающий строить новую жизнь, из дома, а дом передать окрсовету безбожников для развертывания агитработы.

Как раз в те дни попадья, сильно болевшая после Васиной гибели, отдала Богу душу. Сергей помог отцу увязать книги, иконы, одежду, и переехал Егор Беспалов на окраину города в дом одной усердной прихожанки, вдовы рабочего-чесальщика с Вокзально-ватной фабрики. Устроился сторожем на Лукьяновском кирпичном заводе. Стал сильно попивать. Приютившая его добрая женщина, сорокапятилетняя вдовица, была зело искусна по части самогона.

Сергей как-то забежал навестить отца. За дощатым столом, нечесаный, с седеющей бородой, со стаканом в руке сидел Егор Васильевич, и гудел его низкий голос, колебля язычок керосиновой лампы:

— В нашей юдоли обратим сердца к Господу… да низринет Он покой в смуту душ наших…

Оборвал гудение на полуслове, уставился на Сергея. Тот сказал:

— Верно, значит, батя, про тебя люди-то говорят.

— Что говорят? Какие люди?

— Что пьешь… Сам раньше проповедовал, что пить грешно. Как же это, батя?

— Видишь, Катерина Никитична, — обратился отец к пьяненькой вдове, хмуря лохматые брови. — Грешно, говорит. А выгонять людей, имущество отнимать — не грешно?

— У тех только отнимают, кто чужим трудом нажил, — сказал Сергей.

— Во грехе живем! — Отец стукнул кулаком по столу. Заметался огонек в лампе, заходили по горнице тени. — Идет князь мира сего и во Мне ничего не имеет! Аки первые христиане, брошены на растерзание зверю…

— Хватит, батя, — прервал Сергей его пьяную темную речь. Взглянул на вдову. — Предупредить хочу, самогон варить запрещено. Очень просто заарестовать могут.

— Всех арестовать! — опять загудел Егор Васильевич. — Всех в Сибирь! Расчисть дорогу хвостатому!

— Хвоста-а-атому! — подхватила вдова.

Сергей, не простившись, пошел прочь. Жалко было отца, но разве вразумишь человека, у которого в голове старорежимная муть? Да и спешил он в Дом рабпроса на собрание рабкоров. Он ведь и был рабкором, писал заметки про фабричную жизнь в газету „Набат“ — такое имел пристрастие.

А еще хотелось ему на собрании ‘встретить Лизу, комсомолочку с Ногинки, и жаркая мысль о ней вытеснила жалость к спившемуся родителю.

Жизнь шла правильно. Но в 33-м году „легкая кавалерия" Серпуховского окружкома ВЛКСМ выявила на Ново-Ткацкой фабрике поповича. Сергей, само собой, на собрании заявил, что давно порвал с родителем, про брата вспомнил, павшего в классовой борьбе, — просил не исключать. Но большинством голосов прошло исключение из комсомола. Более того: рассерженная его упорством ячейка поставила перед администрацией вопрос о снятии сына священника с производства.

На семнадцатом году жизни Сергей сделался безработным. Образование у него было семь классов, он любил книжки читать, писал заметки в газету. А главная мечта была — авиация. Очень хотелось выучиться на летчика.

Он наведывался на биржу труда на Красноармейской, пробавлялся временными работами, ну и, само собой, обивал пороги окружкома комсомола. Там, в отделе рабочей молодежи, ему объясняли, что классовая борьба обостряется и, значит, особо нужна бдительность. Что его, Беспалова, как грамотного парня, не хотят отбросить к малосознательной молодежи и что он должен себя проявить на ударном фронте против пережитков прошлого.

И Сергей старался. Осенью 34-го в серпуховской газете появилась его заметка о закрытии церкви Жен Мироносиц — той, где прежде служил его отец. „Свершилось! — так начиналась заметка. — Закрылся последний притон одурманивания трудящихся! “. И дальше шло, как „гулко раздаются шаги рабочих в церковном помещении, где будет отныне хлебохранилище. Пятипудовые мешки с зерном ложатся стройными рядами. Они постепенно закрывают святых, каких-то баб с горшками, намалеванных на стенах. Вот исчезают ноги христосика, мешки скрывают его фигуру, и только нелепо глядит на нас лик „сына божьего"…

Заметку в окружкоме похвалили.

Прочитал ли ее Егор Васильевич, Сергей не знал. Когда его вызвали к помиравшему отцу, тот лежал недвижно после удара, речи не имел, только глазами медленно повел и в упор посмотрел на Сергея последним взглядом.

А в начале 35 года Сергея восстановили в комсомоле. Окрполитпросвет направил грамотного комсомольца в клуб имени Буденного „просвещенцем". Тогда же он записался в аэроклуб: он же бредил авиацией. На всю страну гремели семеро героев-летчиков, вывозивших челюскинцев из ледового лагеря Шмидта. Сергей знал наизусть все, чем полнились газетные столбцы. В аэроклубе он усердно учил теорию, а летом начались полеты с инструктором на клубной машине У-2.

А еще влекло Сергея сочинительство. И вскоре взяли его из клуба Буденного на местное радио — в редакцию „Радиопогонялки". Это была такая радиогазета, которая бичевала классовых врагов, также и лодырей, пьяниц, прогульщиков. Сотрудники „Погонялки" ходили по фабрикам, в районы ездили для разбора заметок, требовали принятия мер. Сергей из местных фабрик облюбовал Ногинку. Там работала нормировщицей Лиза Монахова, бойкая зеленоглазая девушка с большим бюстом и шестимесячной завивкой. Многие комсомолки уже поснимали красные косынки и стали делать завивку-перманент. А иные и губы подкрашивали.

У Сергея голова туманилась, когда они с Лизой целовались. Она же вертела девятнадцатилетним пареньком как хотела. Таскала Сережу на открывшуюся в парке танцплощадку. Ловкий в движениях, Сергей скоро выучился не только модному фокстроту, но и румбе и вальсу-бостону. Закрутила его Лиза.

В июле они расписались. А под Новый год Лиза родила Сергею сына, и был сыночек наречен Васей в память о брате, павшем в борьбе за новую, коллективную жизнь.

Жили молодожены у Лизиных родителей на Фабричной улице. Лизиного отца Монахова, служащего окрфо, в городе не любили. Он распоряжался на торгах, где продавали имущество, изъятое у граждан за неплатеж налогов, и поговаривали, что к его рукам прилипали то машина швейная, то трюмо. Монахов был не дурак выпить, зятю подносил, любил высказаться за политику.

Однажды весной ездил Сергей по радиоделам в соседний район, вернулся под вечер домой — видит, на углу Фабричной и Революционной стоит Монахов, покуривает.

— Что это вы прохлаждаетесь? — спрашивает Сергей.

— Да вот, — громко отвечает Монахов, щуря зеленые, как у дочки, глаза, — покурить вышел. А ты, Сережа, где был?

— Чего вы кричите? Я не глухой. В Лопасню ездил по делу.

— Ага, в Лопасню. А ты слыхал, по радио сообчили, китайская красная армия в этот вступила… Гуй… Гуй… — Смеется Монахов. — Название еще такое…

Сергей вошел в квартиру (на первом этаже жили), а Монахов за ним следом. В конце общего коридора были у них две комнаты, большая проходная и маленькая, где и помещались молодожены с новорожденным сыночком, для которого знакомый столяр сколотил кроватку. Сергей прошел через большую комнату, где за ширмой лежала вечно больная жена Монахова, и только протянул руку к дверной ручке, как дверь отворилась, и вышел из маленькой комнаты дородный краснолицый товарищ, которого в городе все знали.

То был Петровичев, заслуженный красный командир, бравший Перекоп, а после гражданской войны строивший твердой рукой в Серпухове новую жизнь. Сам бывший текстильщик, он радел об интересах рабочих здешних текстильных фабрик, был непримирим к искривлениям классовой линии. Но в год великого перелома что-то и у Петровичева в его государственной жизни переломилось — и слетел он по лестнице до той ступеньки, что называлась предокрпрофсож. И как-то растерял былую грозность красного конника, стал выпивать и погуливать. А после убийства Кирова пошло сильное перетряхивание кадров — и припомнили Петровичеву какие-то необдуманные слова, обвинили в правом уклоне. Он каялся, каялся — и слетел еще ниже, получив должность заведующего окружным финотделом, даром что в финансах смыслил мало.

Застегивая на ходу тужурку, вышел Петровичев из маленькой комнаты и, не глядя на ошеломленного Сергея, направился к выходу. Монахов поспешил за ним — проводить начальника.

Сергей вступил в комнату в тот момент, когда Лиза накидывала покрывало на постель.

— Ты что… — растерянно пробормотал Сергей. — Ты что же… ты как же смеешь…

Лизе бы в ноги броситься, попросить прощения. А она, нахалка, встала, руки в бока, зеленые глазищи выкатила:

— А что тут тако-ова! У нас не буржуйские теперь законы. Свободная любовь у нас…

Тут Сергей вышел из оцепенения, стал бешено кричать. Вернувшийся Монахов сходу на него напустился:

— Чего разгавкался? Кто ты есть, чтоб на нее с матом? Своего сына бы постыдился, — кивнул на хнычущего в колыбели младенца.

Сергей задохнулся от этих наглых слов.

— Да вы… да она… при ребенке…

— Ты на себя посмотри! — гвоздил Монахов. — Взяли тебя в семью, голь перекатная! Нелатаные штаны по первости носишь!

Сергей ушел из монаховского дома в общежитие и вскоре оформил развод.

А летом 36-го поехал он в Борисоглебск поступать в авиашколу. У него на руках были комсомольская путевка, справка из аэроклуба о налетанных часах — все чин чинарем.

Такое стояло время: мальчишки рвались в авиацию.

Глава третья

БАКУ. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

Моя девичья фамилия — Штайнер. Мой отец был немец.

Насколько я знаю, немецкие колонисты были приглашены в Россию еще при Екатерине Второй. Они селились на новых землях на юге, впоследствии обосновались в Поволжье и на Кавказе, добрались и до Закавказья. Вокруг Гянджи расположились немецкие поселения. Там очень красивые и плодородные места. Немцы возделывали поля, занимались виноградарством, их хозяйства процветали.

Мне было четыре или пять, когда родители однажды летом привезли меня погостить к дяде Руди. Он жил в белом доме с крутой черепичной крышей, улица была вся в садах, а за городком (потом узнала его название — Еленендорф) простиралось море виноградников. Это зеленое море с ровными рядами-волнами я запомнила на всю жизнь. На улице меня дразнили местные тюркские мальчишки, болтавшие не только на своем языке, но и по-немецки и немного по-русски. Они нараспев кричали: „Божыя каровка, улеты на нэбо, там дайне киндыр кушыют пендыр!“

Дядя Руди — Рудольф Штайнер — был родным братом моего отца Генриха Штайнера. Он состоял в правлении крупного винодельческого кооператива „Конкордия", созданного местными немцами.

А отец преподавал немецкий в одной из бакинских школ. Но подлинной его страстью был театр. Мама и познакомилась-то с ним в ТРАМе — театре рабочей молодежи, что напротив Парапета (теперь в этом здании кинотеатр, Араз“). И влюбилась в режиссера с тихим голосом. Начинали там с „Синей блузы“ — я помню, хоть и туманно, их представления, мама иногда брала меня в ТРАМ. Красивая, пышноволосая, она выкрикивала вместе с другими синеблузниками: „Эй вы, небо! Снимите шляпу! Я иду!“. Дальше „Синей блузы“ мама не пошла. А вот отцу удалось осуществить мечту юности — он поставил „Разбойников" Шиллера. Я присутствовала на премьере, мне уже было лет десять, — о, как я мгновенно влюбилась в красавца Карла Моора, как возненавидела Франца Моора с его крадущимися движениями. Зареванная, смотрела из первого ряда, как отец вышел на аплодисменты и стоял, смущенно поблескивая пенсне. Это был триумф отца, вершина жизни.

Вскоре его пригласили в БРТ — Бакинский рабочий театр — ставить пьесу „Чудесный сплав“ Киршона. Добросовестнейший из всех людей, каких я знала, он начал готовить постановку, но — стечение обстоятельств, которые столь часто вторгаются в жизнь, прервало работу. Обострилась астма, мучившая отца с юности, пришлось лечь в больницу. Потом арестовали дядю Руди. Словом, на афише премьеры „Чудесного сплава" фамилия отца не значилась. А вскоре и сам спектакль прикрыли, имя Киршона исчезло — ну, в общем, шел тридцать седьмой год…

Дядя Руди частенько приезжал из своего Еленендорфа и останавливался у нас. На столе непременно появлялась бутылка коньяка с бордовой наклейкой „Конкордия". Вместе с дядюшкой в нашу тихую квартиру, парящую в романтических театральных высях, вторгалась натуральная действительность — крутой раствор земли, минеральных удобрений и какой-то непонятной мне чертовщины. На трех языках — немецком, русском и азербайджанском — дядя Руди извергал проклятия по адресу наркомзема, наркомфина и кого-то еще. Он кричал: „Придумали пугало и носятся с ним! Какой у нас кулацкий элемент? Мы общинное хозяйство, кооператив! Что тут плохого, доннерветтер? В чем мы виноваты, кюль башына{1}?"

„Конкордию" задавили налогами, а может, просто запретили, разогнали, — теперь уж не помню, — а весной 37-го дядю Руди арестовали. Его жену и детей выслали в Сибирь.

В июле сорок первого года, вскоре после начала войны, моего отца — вместе со всеми „лицами немецкой национальности" — выселили из Баку. Мы с мамой провожали эшелон, но подойти попрощаться не могли: перрон был оцеплен. Я плакала. Отец печально смотрел сквозь пенсне из окна вагона. Видел ли он нас издали в толпе провожающих? Навряд ли. Когда эшелон тронулся, он неуверенно взмахнул рукой.

Этот прощальный взмах и сейчас отдается болью в сердце.

Отец не вернулся из ссылки. Вернее, он до нее и не дожил. Спустя годы Григорий Калмыков по маминой просьбе наводил справки, и единственное, что ему удалось узнать, это то, что отец умер в пути и похоронен где-то на степном полустанке в Казахстане.

Его просто закопали в наспех вырытую яму.

Глава четвертая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Трехэтажный дом на Пролетарской угол Корганова принадлежал когда-то богатому азербайджанцу-нефтепромышленнику. Мой дед Штайнер, отец отца, работал у этого нефтепромышленника управляющим на одном из промыслов. Со своей большой семьей он занимал в доме хозяина весь бельэтаж. После революции дом у буржуя отняли, начались уплотнения — в результате остались у Штайнеров две смежные комнаты. Штайнеры разъехались или вымерли, и остался в квартире на Пролетарской только мой отец.

Тут я родилась и выросла. Отсюда уехала в Ленинград, сюда и вернулась в пятьдесят втором, когда Сергей вышел в запас. Здесь выросла моя дочь.

Моя дочь открывает мне дверь и встречает любезным восклицанием:

— Наконец-то! Чего ты так долго? Я сижу как на иголках, в одиннадцать у меня производственное совещание.

Олежка выбегает в переднюю и бросается ко мне. Вот она, моя радость. Моя единственная отрада. Ну, идем, миленький, покажи, что ты нарисовал утречком. Треплю внука по теплой белобрысой голове. В пол-уха слушаю наставления моей деловой дочери („суп свари, морковка и капуста на кухне“), а Олежка раскладывает на своем столике рисунки:

— Баба, смотри!

Он у нас художник-маринист: рисует только пароходы. Увидел однажды на Приморском бульваре, как подходит к причалу белый пароход, и с тех пор малюет один лишь этот сюжет.

— Здорово, Олежка. А тут что у тебя нарисовано на корме? Мачта?

— Ма-ачта? — Олежка снисходительно смеется. — Это пушка!

— Мама, — заглядывает в комнату Нина, уже одетая, увенчанная огромным черным беретом. — Мама, я пошла. Между прочим, вчера Павлик послал наши данные.

— Какие данные?

— Ну, все, что нужно для вызова. Пока!

Хлопает дверь.

Чувствую: похолодели руки и ноги. Сердце колотится, колотится, будто его подстегнули. Значит, все-таки решили уехать. Сколько было разговоров, уговоров… Сергей твердил Нине, что своим отъездом она перечеркнет его жизнь…

— Баба, знаешь, зачем пушка? В пиратов стрелять!

— Ну, Олежек, какие теперь пираты?

Совершенно не представляю, как смогу жить без этого паршивца сопливого. Нет! Вот лягу у порога…

С Павликом поговорить! Нина взбалмошна. Моя покойная мама утверждала, что Нина вся в меня. (А мне-то казалось, что она, наоборот, в мою маму). У нее нет „задерживающего центра", как выразился мой глубокомысленный муж. Кстати, где он находится, „задерживающий центр"?

Еще учась в девятом классе, Нина преподнесла нам замечательный сюрприз: вдруг забеременела. То-то было шуму на весь город. И, увы, на все гороно. Да, не удалось удержать событие в тайне, хотя второй его участник так и остался неизвестным: Нина наотрез отказалась назвать соблазнителя. Я-то подозревала, что это ее одноклассник, футболист, смазливый рослый парень из нынешних акселератов, у которых рост тела опережает развитие ума.

Сергей был настроен против аборта, он вообще перестал разговаривать с Ниной. Я была разъярена на непутевое наше чадо не меньше Сережи, но, в отличие от него, мне пришлось не только яриться, но и действовать, пока время не упущено.

После аборта Нина присмирела. Воспоминание о пережитом стыде и боли, наверное, мучило ее. Она перевелась в экстернат. Много рисовала. Она ведь очень способная, и, я думаю, если б не ветер в голове (или не отсутствие „задерживающего центра"), из нее мог бы получиться недурной график. В ее рисунках было изящество, какое дается от природы. Или, может, от Бога?

В 1969 году, сдав экстерном выпускные экзамены, Нина поступила на архитектурный факультет политеха. Она выглядела вполне взрослой девушкой: никаких кос, волосы взбиты башнеобразно, белая блузка, темно-синий костюм с макси-юбкой. Вот вам! — как бы объявляла эта целомудренная юбка акселератам с их бесстыжими взглядами. Вела Нина, я бы сказала, свободный образ жизни. Но стала умнее — не вляпывалась больше в неприятные истории.

В 72 году, на четвертом курсе, вдруг объявила, что выходит замуж. Мы всполошились: кто таков, неужели опять футболист? Жених, однако, оказался приличным юношей, однокурсником по имени Павлик Гольдберг. Ну что ж. Мы видели, какими глазами смотрел этот тихоня с тонкими руками, торчащими из коротких рукавов полосатой тенниски, — какими глазами смотрел он на Нину. А уж она-то купалась в излучаемой им влюбленности.

Я опасалась, что, выйдя замуж, Нина не сможет — из-за беременности — окончить институт. Но она, как видно, и не собиралась рожать. Молодожены получили дипломы архитектора, устроились на работу. Павлик был недоволен. В Бакгипрогоре ему никак не давали объекты, в проектировании которых он мог бы развернуться в полную силу. „Павильоны, киоски, — тихо ворчал он. — А как гостиницу, так непременно Курбанову… или Шихалиеву… Невозможно работать…“ Нина подтверждала: оттирают Павлика, а ведь он такой талантливый. У него, и верно, были интересные градостроительные идеи. Однако вместо Города Солнца ему поручили проектирование блочных домов в новом микрорайоне — типовых параллелепипедов среди рыжих развалов песка и глины, вид которых может навести лишь на мысль о тщете жизни. От всего этого лицо Павлика приобрело уязвленное выражение — чтобы как-то его прикрыть, он отпустил густую черную растительность.

Какое-то время жили вместе с молодыми на Пролетарской, то есть на улице Видади. Потом произошло крупное событие в нашей жизни: мы с Сергеем получили двухкомнатную квартиру в огромном новом доме на проспекте Строителей, близ Сальянских казарм. Конечно, если бы не Эльмира Керимова, занимавшая высокий пост в АСПС, мы бы такую квартиру ни в жисть не получили. Эльмира нажала где нужно и сумела отстоять нас в Баксовете от вычеркиваний из списков. Квартиру получили на девятом этаже. Какой вид открывался с нашего балкона на вечерний Баку, на бухту с мерцающими отражениями огней Приморского бульвара!

Шли годы. Я уже и мечтать перестала о внуках — подозревала, что ранний аборт сделал свое нехорошее дело. Вдруг в 85-м Нина надумала рожать. Ей шел тридцать шестой год, это уже на пределе — мало ли бывает аномалий при поздних родах. Однако сюрприз на сей раз оказался превосходным: родился Олежка. Моя отрада.

Как в давние годы после рождения Нины, я снова испытала нечастое и потому особенно желанное чувство устойчивости, внутреннего покоя. Кризис в наших отношениях с Сергеем к тому времени миновал, он читал свои лекции, пописывал в газету „Вышка“ — словом, был при деле. Павлику поручили спроектировать комплекс для нового микрорайона — универсам— столовую — дом быта, — и он увлеченно колдовал над листами ватмана. Нину включили в группу, занимавшуюся застройкой нагорной части города — старого Чемберекенда, — и она сплавила Олежку на мое попечение. Конечно, я уставала, но вот это ощущение внутреннего покоя…

Покой, однако, был недолгим. Настали новые времена. С газетных листов обрушился водопад информации, гласность отворила замкнутые уста. Сергей с утра кидался к газетам. „Оказывается, — сообщал он, морща лоб чуть не до лысой макушки, — мы построили не социализм, а что-то другое. Подумай, прямо так и пишут!" Мне думать было некогда. Олежка требовал неусыпных забот, ему-то было все равно, при каком строе он родился. Но деформации (так теперь назывались прежние „отдельные недостатки") этого самого строя очень скоро ворвались в нашу жизнь.

„Что-то братья-армяне раскричались, — сказал Сергей, вернувшись однажды с партсобрания (он состоял на партучете в обществе „Знание", где числился внештатным лектором). — В Степанакерте митингуют, требуют передачи Нагорного Карабаха Армении." „Так, может, надо удовлетворить их требование?" „Да ты что? — уставился на меня Сергей поверх очков. — Как можно? Это же азербайджанская территория. Если начать перекраивать, это, знаешь…“ „Наверное, ты прав", — сказала я.

Меня в ту пору больше всего волновала сыпь на Олежкином тельце. Я созвонилась с Володей, сыном Котика Авакова и Эльмиры — он был хорошим врачом — и привезла Олежку к нему в больницу. Он осмотрел, выписал мазь, похвалил Олежкино развитие, а потом вдруг спросил: „А что ваши дети, тетя Юля, не думают уезжать из Баку?“. Я уставилась на его смуглое, как у Котика, лицо с черными усиками. „Да ты что, Вовик? Зачем им уезжать?". „Ну да, им можно и остаться", — непонятно сказал он и поспешил проститься.

В феврале 88-го пролилась кровь: произошла стычка армян и азербайджанцев в карабахском поселке Аскеран, в драке были убиты два азербайджанца. А 28 февраля — Сумгаит… Я ушам не поверила, когда услыхала страшную весть о погроме. Убийства, резня, изнасилования… Как в пятом году… Это было свыше моего понимания. И уж тем. более не понимала, почему бездействовала милиция, почему не объявлено во всеуслышание, что погромщики будут сурово наказаны, почему в Баку не вывешены траурные флаги в знак скорби и сочувствия к пострадавшим..

Почему, почему, почему…

А когда в Баку начался нескончаемый митинг на площади Ленина и появился портрет Исмаилова — одного из трех осужденных сумгаитских погромщиков, — и мелькнуло зеленое знамя ислама, — вот тогда Нина с Павликом заявили: надо уезжать. „Да ведь вас никто не трогает, — говорили мы с Сергеем. — Вы же не армяне". „Сегодня выгоняют из Баку армян, — ответила Нина, — а завтра возьмутся за евреев, русских". „Этого не будет", — убежденно говорил Сергей. „А того, что бьют армян, разве недостаточно, чтобы понять, что в Баку теперь жить невозможно?" — раздавался тихий голос Павлика. „А кто начал? — хмурился Сергей. — Армяне стали выгонять азербайджанцев с армянской территории. Они первыми начали." „Мы не хотим, чтоб нас втянули в гражданскую войну. Мы уедем." „Да куда вы уедете? — сказала я с ощущением разверзающейся под ногами пропасти. — Где вам дадут квартиру". „Нигде, — кивнула Нина. — Поэтому мы решили за границу. Павлик еврей, ему разрешат выезд в Израиль". Вот тут у нас с Сергеем отвисла челюсть. „Вы это серьезно?" — спросил он. „Такими вещами, папа, не шутят". „Вот именно. Не шутят такими вещами. Если вы уедете за рубеж, — добавил он, — то… то знайте, вы перечеркнете всю мою жизнь."

Между прочим, Олежка пририсовал к пушке вылетевший снаряд.

— Баба, — теребит он меня, — смотри, пушка стреляет в пиратов! Телефонный звонок.

— Юля, почему ты не звонишь? — слышу недовольный голос Сергея. — Извини, Сережа, еще не успела. Нина торопилась, и я…

— Как ты доехала?

— Нормально доехала. Все спокойно.

Все спокойно. Все спокойно — кроме одного… кроме того, что я не смогу — не смогу, не смогу — жить без Олежки…

— Не забудь сварить себе геркулес, — говорю я и кладу трубку.

Глава пятая

БАЛТИКА. 1941 ГОД

В конце лета 1936 года Сергей Беспалов оказался в Борисоглебске, тихом городке в Воронежской области, и подал бумаги в тамошнюю авиашколу. Однако в приемной комиссии Сергею было объявлено, что по социальному происхождению он не может быть принят в училище.

Что ж, дело понятное. В летчики не каждому можно. Комиссия имела право на жесткий классовый отбор.

— Само собой, — подтвердил Марлен Глухов его мысли. — Не в землекопы же набирают. Не тушуйся, Серега. Попрошу отца. Может, он замолвит за тебя слово.

Марлена-то, белобрысого паренька, с которым Сергей в те дни сдружился, в авиашколу приняли без всяких: его отец, красный командир, занимал в Воронеже крупную военную должность. Николай Ильич Глухов на германскую войну ушел мальчишкой-прапорщиком, был изранен, награжден георгиевским крестом, выучился на летчика, был сбит, угодил к немцам в плен, в восемнадцатом выпущен. То была одна из полуфантастических биографий русских людей переломного времени. В гражданскую Глухов стал одним из организаторов красного воздушного флота. Войну окончил начдивом, учился в академии, потом его направили в авиационную промышленность.

Таким отцом можно и гордиться…

Сергею самолюбие не позволило вернуться в Серпухов. Он в Борисоглебске поступил на вагоноремонтный завод: надо рабочий стаж набирать, другого не было пути перечеркнуть в анкете плохое соцпроисхождение.

Стал он пописывать в городскую газету. В общежитии имелись малосознательные рабочие, — как конец шестидневки, так пьяные скандалы, мат-перемат. Сергей написал про это в газету, и кому-то не Понравились бичующие строки. В дальнем углу вагона Сергей привинчивал кронштейн для багажной полки, слышал за спиной голоса, потом все стихло. Очнулся он в заводской санчасти от резкого запаха нашатыря. Жутко болела забинтованная голова. Так и не дознались, кто ударил его сзади кастетом.

А шестого ноября заявился курсант авиашколы Марлен Глухов.

— Серега! У меня увольнение на праздники. Завтра утром едем в Воронеж!

Выехали еще до света. В Воронеже Глуховы занимали огромную квартиру на Авиационной улице. Родителей дома не оказалось — наверно, ушли на демонстрацию. Марлен отворил дверь, ввел Сережу в свою комнату и, как только побросали вещички, сразу затеял бороться. У него после самолетов самым любимым занятием была французская борьба. Пыхтя, гнули и ворочали друг друга, и уже Сергей почти прижал верткого Марлена лопатками к ковру, как вдруг со стуком распахнулась дверь и в комнату вошел рослый военный. У Глухова-старшего был бритый синеватый череп, начищенные сапоги и ромбы комкора на голубых петлицах. От скулы к подбородку тянулся неприятно розовый шрам.

— Ну, и кто кого? — спросил комкор с начальственной хрипотцой.

Потом сидели за большим столом. Мама Марлена, голубоглазая блондинка, рассказывала о демонстрации, как она шла в заводской колонне под фанерным макетом самолета. Сергею, не избалованному антрекотами, очень запомнился этот обильный обед. Комкор ел молча. Насытившись, вытащил из галифе коробку „Казбека", предложил юношам, закурил сам. Прищурил на Сергея холодные глаза:

— Так это тебя не приняли из-за поповского происхождения?

— Да…

— Надо было получше выбирать родителей, — усмехнулся Николай Ильич, дымя папиросой. — А щуки в Вороне водятся?

— Не знаю, — сказал Сергей, — я их не ловил.

Он, и верно, не знал, какая рыба в речке, протекающей через Борисоглебск.

— Надо ловить щук. А не то они тебя ущучат, — пошутил комкор, поднимаясь и расправляя ладонями гимнастерку под ремнем.

Сергей и впоследствии бывал в этом доме, приезжал с Марленом. Отъедался после тощих пожарских котлет, которые неизвестно из чего делали в заводской столовке. Николай Ильич, приехав с работы, заходил к сыну в комнату, покуривал, расспрашивал о курсантских делах, а Сергея — об его текущей жизни. Однажды сказал, что виделся на областном партактиве с начальником Борисоглебской авиашколы и, между прочим, замолвил словечко — чтоб Сергею не чинили препятствий при очередном наборе.

— Спасибо, Николай Ильич, — обрадовался Сергей. — Огромное спа…

— Ладно, ладно, — прервал комкор поток благодарности. — Ты вот поймай мне в Вороне щуку покрупнее.

Жарким августовским днем Марлен разыскал Сергея на заводском дворе возле пригнанного на ремонт товарняка. Сергей поразился: глаза у Марлена, голубые, материнские, обычно выражавшие уверенность в правильном ходе жизни, сегодня были пустые и как бы незрячие.

— Еду домой, — сказал он. — Прощай, Серега.

— У тебя ж летная практика.

— Меня из училища вышибли. Прощай, — повторил он. — Отца арестовали позавчера.

Говорили, что Глухов был связан с Тухачевским. Вскоре и его жену арестовали. Квартиру в Воронеже, само собой, отобрали, а Марлен исчез. То ли его тоже выслали, то ли сам куда-то уехал.

Сергея, сделавшего новую попытку поступить в авиашколу, опять не приняли. Хотя он выварился в рабочем котле. Социальное происхождение оказалось огнеупорным. А может, помешало то, что враг народа за него попросил?

Сергей переживал, конечно. Но в то лето больше тревожился о Леваневском, сгинувшем во льдах Арктики. Переживал гибель генерала Лукача под Уэской…

Ранней осенью 1940 года его призвали в армию. Просился, конечно, в авиацию. Просьбе в военкомате вняли: направили Сергея в ШМАС — школу младших авиационных специалистов — под город Ораниенбаум. Ну что ж, не летчиком, так хоть оружейником, — лишь бы при любимых самолетах.

Выпуск из школы ускорила война. Досрочно испеченного оружейника сержанта Беспалова назначили в Первый минно-торпедный авиаполк Краснознаменного Балтийского флота. Базировался полк на аэродроме Беззаботное близ совхозного поселка, носившего это легкомысленное название. На полуторке, присланной из полка, вместе с Сергеем ехали еще несколько выпускников, среди них Алеша Лунев. С ним, громкоголосым и насмешливым, Сергей в школе сдружился. Тряслись на пыльных проселках, оглядывая бегущие мимо поля и перелески, серенькие деревеньки. Завидя на улицах женщин, Лунев кричал: „Эй, бабоньки! Привет от Балтийского флота!“ Он, Алеха, был питерский и обожал рассказывать, как они с дружками на неведомой Сергею улице Лиговке хулиганничали.

В штабе полка новеньких распределили по эскадрильям и отправили прямиком на аэродром. Шли лесной наезженной дорогой. Лесу не было дела до войны, розовели березы на закатном солнце, на сосновой ветке стрекотала сорока. Вдруг возник рокот, он быстро нарастал, шел сверху. Сержанты задрали головы. Над ними пронесся, снижаясь, огромный самолет. Они побежали, выскочили на опушку, — ну, вот он, аэродром, здоровенная плешь в лесу. По посадочной полосе катился, гася скорость и волоча облачко пыли, приземлившийся самолет.

— Вот это да-а, — восхищенно сказал Сергей.

Одно дело схемы, фотографии в учебном классе, другое дело — когда тебе чуть не на голову садится, так сказать, живая машина.

ДБ-Зф, дальние бомбардировщики во флотском варианте, предназначались для ударов по морским целям, они несли две торпеды или тысячу килограммов бомб. Но с начала войны их использовали на сухопутье. По нескольку раз в день уходили они за линию фронта бомбить немецкие танковые колонны, речные переправы. А фронт приближался к Ленинграду, вылетов становилось все больше. Техсостав в Беззаботном вкалывал сутки напролет. Пока мотористы проверяли матчасть, оружейники подвозили к машинам бомбы, с помощью талей поднимали их в бомбовые отсеки, подвешивали под плоскостями. Подтаскивали десятки ящиков с пулеметными лентами. Много было возни со скорострельными пулеметами — вычистить от черной гари, зарядить, отстрелять, чтобы в воздухе действовали без отказа.

В короткие промежутки между вылетами только и можно было отдохнуть. Валились на траву за кромкой летного поля, сил хватало лишь на то, чтобы скрутить самокрутку. Однажды, отправив в воздух машины, лежали в кустах, махоркой дымили. Леха Лунев травил про какого-то керю Сеню, который у них на Лиговке был главный хулиган.

— Заходим в аптеку, керя Сеня стал, рука в бок, и поверх очереди пускает: „Гондоны есть?" Аптекарша, старушка из этих, коза в очках, говорит: „Как не стыдно, молодой человек? Вы подойдите и тихо спросите, на ухо“. А керя Сеня рубит: „Да мне не на ухо, мне на…“

Посмеивались технари. Старший техник звена Жестев, чье крупное лицо поросло многодневной рыжей щетиной (бриться мало кто успевал в Беззаботном), сказал:

— Правильно аптекарша твоего керю устыдила.

— А чего, Василий Степанович? Мы ж так только. Словесно…

— У нас тоже был такой, словесник. Что ни слово, то мат. Как коллективизация началась, он вышел в начальники. — У Жестева говорок был псковский, вместо „ч“ выговаривал „ц“: „нацальник". — Так его в проруби утопили, на реке Великой.

— Кулачье! — сказал Сергей. — Поймали их?

Жестев глянул на него искоса.

— Вроде поймали. Я-то как ушел с колхоза в тридцать третьем, так и служу в сталинской авиации. Так что не знаю тоцно. — Он приподнялся, прислушался: — Ага, идут. — Еще послушал дальний нарастающий гул, сказал: — Идут, да не наши. Подъем!

До сего дня налетов на Беззаботное не было. Только видели однажды, как прошла девятка „юнкерсов" в сторону Питера, да раза два появлялась над аэродромом „рама". А тут…

С жутким воем понестись, пикируя, „Ю-87“. Нарастающий свист… душа в пятки… бежать бы, да куда… остолбенело глядел Сергей на черные фонтаны выброшенной взрывами земли… услыхал сквозь грохот, сквозь посвисты осколков:

— Беспалов! Жизнь надоела, твою мать? Быстро в щель!

Метнулся в кусты, упал, сбитый с ног теплой ударной волной. Пополз, провалился в щель. Земля содрогалась, осыпались тесные стенки полутораметровой щели…

Страх, пережитый при этой бомбежке, остался у Сергея надолго. Много было потом бомбежек и обстрелов, и он как-то научился владеть собой, но ужас той, первой, бомбежки в Беззаботном возвращался кошмарами в снах, сделался тайным, стыдным воспоминанием.

4 августа две эскадрильи во главе с командиром авиаполка полковником Преображенским покинули Беззаботное. В бомболюке одной из машин сидел, скорчившись, Сергей. Летели долго, три часа с лишним. Сергей закоченел, ноги сводило судорогой. Но даже самые дальние перелеты кончаются. Ступив на грунт аэродрома, где приземлились эскадрильи, Сергей не сразу выпрямился. Лунев, прилетевший раньше, как увидел его, так сразу в смех: „Эй, корешок, чего раком встал?" Принялся колотить Сергея по пояснице, пока не отпустила судорога.

Новый аэродром был грунтовый, вокруг плоские поля, кустарники, тут и там белые домики. Дальше темнел лес. По просторному небу плыли, громоздясь и перестраиваясь, облака. Называлось это место — Кагул, и находилось оно в середине Эзеля, самого большого из островов Моонзундского архипелага. Вот куда залетели.

Ночевали в палатках. А наутро был созван митинг, и командир полка объявил боевую задачу, самим товарищем Сталиным поставленную: бомбить Берлин.

Берлин! Вот это да-а, братцы! Сколько, сколько до Берлина? Тысяча восемьсот километров?.. Из них тысяча четыреста над морем… и столько же, значит, обратно… на пределе дальности… „Ставка ожидает, что мы с честью…“ Выполним, выполним! Это же надо — Берлин бомбить!

Из Кронштадта доставили на тральщиках бомбы и бензин. Летный состав изучал маршрут, велась разведка погоды. Техсостав вкалывал с небывалым усердием, готовя, снаряжая ДБ к дальнему полету.

Вечером седьмого августа был первый вылет. Бомбардировщики, тринадцать машин, уходили тремя группами. Вот пошел на разбег, мигая красными консольными огнями, головной. Сергей, уронив усталые руки, стоял у кромки поля. Беспокойно было: оторвется ли тяжело груженая бомбами, „под завяз-ку“ залитая бензином машина? Облегченно вздохнул, когда на последних, можно сказать, метрах взлетной полосы самолет оторвался от грунта. Ревя, словно от натуги, моторами, все тринадцать ушли в темнеющее небо, в ночь, неизвестность, немыслимую даль.

Долго не расходились технари по палаткам. Сидели на траве, смолили махру, говорили о том, о сем. А главная-то мысль была: каково сейчас боевым экипажам лететь над морем, приближаясь к германскому побережью?

— Там, слыхал я, город есть, название вроде свиньи, — сказал Жестев. — Свиномун, цто ли.

— Свинемюиде, — поправил кто-то.

— Ага. Вот там повернут на Берлин.

Ночное небо заволакивало тучами. Прохватывало холодным ветром.

— Дождь будет, — сказал Жестев. — Тут места дождливые.

— А Германия тоже дождливая? — спросил кто-то.

— Цорт ее знает.

Под утро разразилась гроза. В небе прокатывался гром, будто из пушек палили. В брезент палаток хлестала вода, подтекала внутрь, и мокло сено, которое техсостав накосил для подстилки.

Тихо подкрался рассвет.

Первым старший техник Жестев чуткими ушами уловил дальний гул. Технари выскочили из палаток. У Сергея голова была мутная от почти бессонной ночи. Ливень прошел, но влажность висела в сером воздухе. Низкая облачность накрыла Кагул.

А моторы все ближе. Совсем уже рядом самолетный гром… Ах ты, вот один вынырнул, выпрыгнул из-под серого небесного одеяла и пошел разворачиваться на посадку. На полосе уже машет ему флажками стартер-финишер. Заходят, заходят ДБ на посадку. Техсостав встречает свои машины, вернувшиеся из невозможной дали, шутка ли, из Германии. Обнимаются с черными от усталости летчиками. Ну как? Ну как Берлин? Да что ж, огромный город, полно огней, представляешь, без светомаскировки, вот же обнаглели — ну, мы им дали! Влепили от всей души! И как пошли, как пошли вырубать свет большими квадратами. И прожектора сразу. И, конечно, зенитки. Но ничего. Все бомбы положили. И обратно.

Вот только одна машина… Бедняга Дашковский, не дотянул до аэродрома… горючее, что ли, все вышло… врезался на подлете в лес… Уже помчалась туда санитарная машина…

Через день, 10 августа, на Кагул налетели „юнкерсы“: немцы не дураки, вычислили, с какого аэродрома можно долететь до Берлина. Зенитчики работали исправно, и все самолеты были, само собой, рассредоточены и замаскированы, но все же осколками повредило несколько машин и было изрыто воронками поле. Но в ту же ночь группа ДБ опять бомбила Берлин. На этот раз он утопал во мраке, и ПВО не дремала — на всем пути от Свинемюнде до Берлина метались прожектора и рвались зенитные снаряды. Но бомбы на Берлин были сброшены и все машины вернулись, дотянули до Кагула. В ночь на двенадцатое снова ушли бомбовозы в темное, клубящееся тучами небо над штормовым морем, набирая высоту до своего потолка — до восьми тысяч метров.

И так — весь август.

Последний, девятый налет на Берлин состоялся четвертого сентября. А шестого большая группа „юнкерсов“ бомбила Кагул с яростью, в которой угадывался гнев высокого начальства, может, и самого Гитлера. В самом начале бомбежки Сергея, бежавшего к щели, настиг осколок бомбы. Сергей упал, схватившись за голову над левым ухом, сквозь пальцы текла кровь. Дополз до щели, рухнул на ее мокрое от дождей дно.

Очнулся Сергей в санчасти — беленые стены, крыша над головой. А голова обвязана бинтами, и болит, и словно забита каменной тяжестью. Он лежал на плащ-палатке, расстеленной на сене. Еще лежали тут четверо, а один, с черными усиками, сидел, обхватив руками угловатое колено. Сергей узнал в нем старшего сержанта Писаренко, стрелка-радиста с одного из разбитых самолетов.

Слышал Сергей плохо, уши были заложены. Когда Лунев пришел проведать, не все доходило из того, что Леха рассказывал. Дошло только, что шесть машин разбило, и людей побило, и поле перепахало бомбами, и теперь все, кто живы, носят землю на носилках, засыпают воронки, потому как решили сымать оставшиеся ДБ с Эзеля к такой-то матери, а он, Леха, на минутку забежал в перекур…

— Ты чего сказал? — переспросил Сергей. — Улетаем с Эзеля?

— Ходит такой слух. Ну, давай, корешок. Выруливай.

Ранним утром пришли командир полка с комиссаром. Обстановка, сказали, сложилась трудная, есть приказ авиагруппе покинуть Эзель, но машин осталось мало, весь техсостав забрать не удастся… Сергей слушал напряженно — и уже понял, понял… При первой возможности, продолжал комиссар, будет прислан самолет, вывезем оставшихся… Противник начал десантную операцию, но отбит… Эзель сдан не будет… Выше, товарищи, боевой дух!

Двух тяжелораненых унесли на носилках. А легкораненые остались: старший сержант Писаренко и трое технарей, в их числе Сергей. Перед тем, как их увезли на санитарной машине в расположение ближайшего стрелкового полка, зашел проститься с ними Жестев.

— Как, Беспалов, голова? — Он сочувственно моргал рыжими ресницами. — Ну, ницего, заживет. Доктор говорит, касательное ранение.

— Да, — прохрипел Сергей. — Внутрь не попало.

— Во, молодец. Раз шуткуешь, знацит, порядок.

Глава шестая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Надо Олежке суп сварить.

Вхожу в кухню, начинаю мыть и резать овощи.

— Ой, Юля-ханум! — Соседка в ярком сине-красном халатике, и сама яркая, хорошенькая, с подведенными карими глазками, вбегает в кухню. — Здрасьте, Юля-ханум, что-то вас давно не видно.

— Здравствуй, Зулечка. Я позавчера тут была.

— Да-а? А я не видела. — Зулейха ставит на газ огромный чайник. У них целый день пьют чай. — У меня такое расписание неудобное, прямо не анаю… Ой, Юля-ханум, что мне рассказали! Приятельница позвонила, говорит, они совсем сошли с ума, голые пришли на митинг!

— Кто? На какой митинг?

— Армяне в Степанакерте!

— А почему голые?

— Ну, не знаю. Чтоб в Москве о них не забывали, да-а…

— Зулечка, это, наверное, глупая выдумка. Ты спроси у своего Гамида. Он же в курсе событий.

— Ой, Гами-ид! — Зулейха поднимает черные полумесяцы бровей. — Вы Гамида не знаете, Юля-ханум? Гамид молчит и молчит, да-а?

Это верно. Ее молодой муж, года три назад окончивший юрфак, недавно получил должность в республиканской прокуратуре — и заметно напустил на себя важность. Зато Зулейха компенсирует молчаливость супруга неистощимой говорливостью. Она минувшим летом закончила пединститут и стала преподавать в младших классах. По правде, я плохо представляю эту легкомысленную болтушку в роли учительницы. Когда Олежка подрастет, я бы не хотела — при всем добром расположении к Зулейхе, — чтобы она стала его первой учительницей. Господи, думаю я, нарезая морковку, когда Олежка подрастет — в какую он пойдет школу? и где эта школа будет?

Ну вот, уже сердце ноет…

А Зулейха несется дальше, про Галустяна рассказывает, который живет в квартире напротив. К нему звонят, голоса разные, а требуют одно: уезжай, убирайся, не то плохо будет.

— Вчера пришли какие-то, угрожали ему. Это еразы!

— Что за еразы?

— Ну, эти, которые из Армении. Ереванские азербайджанцы, да-а? Их армяне выгнали, а тут им жилье не дают, вот они ходят по домам, где армяне живут…

— Прости, Зуля, мне надо лекарство принять.

— Ой, конечно, Юля-ханум! — Она провожает меня до двери, продолжая тараторить: — Галустяны уедут, а они возьмут займут квартиру, да-а? У них хорошая квартира, отдельная. А мы в тесноте живем. Разве справедливо?

Кладу под язык таблетку нитроглицерина. В 80-м году я перенесла инфаркт, не большой, микро, но все же. Теперь без таблеток не хожу. Мне нельзя помирать, пока Олежка не подрастет.

— Баба! — Ему надоело рисовать, он крутится возле меня, а я сижу в старом штайнеровском кресле с подушечкой для головы. — Баба, — ноет Олежка. — ракази сказку!

— Какую сказку рассказать?

— Как дедушка Билин бабил!

— Это не сказка, Олежек. Только дедушка не бомбил Берлин, а готовил самолеты для бомбежки.

— Ракази, ракази!

— Ладно. — Боль отпустила меня, можно продолжать функционировать. — Только сперва поставлю суп вариться. Порисуй пока.

Тут хлопает наружная дверь. Выглядываю в переднюю. А, Павлик пришел.

— Ты с работы? Почему так рано?

— Здрасьте, Юлия Генриховна. — Павлик, задрав бороду, разматывает длинный шарф. — Я был на объекте, потом попутная машина подвезла.

Олежка бросается к отцу. Павлик чмокает его в щечку и, присев за Олежкин стол, начинает вникать в созданные сегодня произведения. У молодых отцов не всегда находится время для ребенка, а у Павлика находится, он хороший отец. Если б он не был так суховат к нам с Сергеем, я бы и вовсе не имела к зятю претензий. Непьющий, тихий, семьянин отменный — чего ж еще?

Он поднимает голову под моим „размышляющим" взглядом:

— Что-нибудь случилось, Юлия Генриховна?

— Павлик, мне Нина сказала, что ты послал документы.

— Не документы, а данные о нас… Да, мы решили уехать.

— Все-таки надо было посоветоваться с нами.

— Юлия Генриховна, что тут советоваться? Мы же знаем, что вы с Сергеем Егорычем против отъезда.

— Сергей Егорович просто не выдержит.

— Мне очень жаль. — Павлик округляет глаза, полные, я бы сказала, иудейской грусти. Он сидит в своей варенке, или как там называют эти голубые, словно размытые костюмы, свесил черную бороду над Олежкиными рисунками. — Очень, очень жаль. Но мы вынуждены думать о своей жизни. В Баку стало невозможно жить. Творится что-то страшное. Вчера к нам в институт заявились из Народного фронта, семеро, прошли по всем комнатам, приглядывались к лицам, заговаривали, а тем, кто не понимает по-азербайджански, бросали оскорбления…

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я-то понимаю. От директора потребовали, чтобы уволил армян. Всех до единого. И срок дали — неделю.

— Мне говорили, в Народном фронте писатели, ученые…

— Писатели выступают на митингах. А эти… эти действуют.

— Па-а, — ноет Олежка, — что еще нарисовать?

— Нарисуй дом. Юлия Генриховна, мы должны прежде всего думать об Олежке…

— Па-а! Покази, как рисовать дом!

— Вот так. — Павлик делает быстрый набросок дома с башенками. — Мы должны предвидеть, к чему тут идет. Пока не поздно, надо уезжать.

— Никто не знает, к чему идет. Может, обойдется…

— Непохоже, что обойдется, Юлия Генриховна, — понижает он голос. — Мы с Ниной говорили, а вам все не решаемся… Почему бы вам с Сергеем Егорычем тоже не уехать?

— Да ты что? Как это мы уедем?

— Очень просто. Вы немка…

— Я русская. Калмыкова.

— Калмыкова по отчиму. А по отцу — Штайнер. Наверно, сохранились метрики, это ведь легко установить — ваше немецкое происхождение. А ФРГ принимает советских немцев.

— Павлик, — говорю холодно. — Ты забываешься. Ты просто не смеешь делать нам с Сергеем Егоровичем такое предложение.

— Вы правы. — Грусть иудейская сгущается в его темно-коричневых глазах. — Вы правы. Извините.

Глава седьмая

БАЛТИКА. 1941 ГОД

46-й стрелковый полк под жестким натиском превосходящих немецких сил отступал, цепляясь за холмы, за лесные опушки. Осень оплакивала его гибель затяжными дождями. Рубеж за рубежом — пятясь, не давая себя окружить, редеющие батальоны отходили за полуостров Сырве, кошачьим хвостом прилепившийся с юга к пузатому туловищу острова Эзель.

Легкораненым пришлось уступить место в санчасти тяжелым, а куда было деваться, только в окопы. Сергея Беспалова, как оружейника, взял к себе начальник боепитания, капитан с изрытым оспой лицом. Тут были не привычные Сергею скорострельные самолетные ШКАСы, а обыкновенные станковые и ручные пулеметы, „дегтяри", побитые осколками, засыпанные песком, часто залитые кровью. Сергей разбирал, чинил, клал смазку — делал дело, не требующее напряжения больной головы, а только — навыка натруженных рук. В минуты затишья к нему в землянку приходил старший сержант Писаренко. Он хромал, опирался на палку.

— Слух такой, — говорил он, дымя махоркой, — что идет к нам из Кронштадта отряд кораблей.

— Подкрепления везут? — с надеждой спрашивал Сергей.

— Подкрепления! — Писаренко насмешливо щурился. — Откуда их взять, коли весь фронт стянут к Ленинграду? Соображение надо иметь, Беспалов. Идут, чтобы снимать нас с Эзеля.

— Ага. А когда придут?

— А ты сделай запрос командующему фронтом… Сволочи! — непонятно кого обругал Писаренко. — Нехай мне будет лихо, — сказал, раздавливая сапогом окурок, — а все ж таки я бомбил Берлин.

К началу октября остатки 46-го полка, сводный морской батальон и другие поредевшие части истекали кровью на последних рубежах обороны на южной оконечности Сырве. Дальше уходить было некуда. Их поддерживала огнем 315-я береговая батарея, героические комендоры капитана Стебеля, известного всему Моонзундскому архипелагу, — но и на батарее кончались снаряды.

А корабли из Кронштадта не шли.

Ночь на 3 октября застала Сергея и несколько десятков стрелков близ поселка Мынту. В поселке что-то горело, мрачные красные отсветы разгорались и гасли в тучах, бесконечно плывущих над Эзелем. Сергей мерз в своем бушлате, лежа на дне траншеи.

Он задремал и сквозь сон услышал, как выкликали его фамилию.

— Беспалов! — звал удаляющийся голос. — Беспалов! Живой ты чи ни?

Сергей вылез из траншеи, закричал вслед уходящему Писаренко:

— Здесь я! Здесь!

И упал ничком под пулеметной очередью с немецкой стороны. Он полз под роем трассирующих пуль и кричал, чтоб Писаренко обождал его. Потом они шли по улице поселка, под сапогами скрипело битое стекло. Писаренко рассказывал, как в штаб полка позвонили из штаба укрепрайона и велели всем, кто жив из авиагруппы, срочно прибыть на пристань.

— Мы с тобой только и остались, Беспалов. Два сталинских сокола.

У пристани качались четыре торпедных катера, и сходили на них по сходням люди в морской форме, но и сухопутные тоже. Когда Писаренко с Беспаловым, последние в очереди, подступили к сходне, их зычно окликнул командир со свирепым лицом:

— Кто такие? А ну, назад!

Недоверчиво выслушал объяснение Писаренко, что есть приказ насчет авиаторов, но пропустил.

Корма торпедного катера — не лучшее место для пассажиров, тут два желоба для торпед, в желобах и сидели тесно, скорчившись, люди, уходившие с Эзеля. Взревели моторы и стала уплывать пристань.

Море бросало катер с непонятной Сергею злостью. Он и вообще-то впервые оказался в море, да и сразу в шторм. Страшно ему было, когда волной захлестывало, и непонятно, почему еще теплилась жизнь в мокром ледяном теле. Потом испуг притупился, и стало все равно, что будет дальше…

Сергей очнулся от удара в бок. Тупо посмотрел на черные усы на белом лице Писаренко. „Проснись, — прохрипел тот. — Подходим“. Сергей так и не запомнил, как назывался приморский городок на острове Даго, к причалу которого подошел катер. Название было похоже на слово „мясо“.

Морской водой разъело под бинтами рану. Голова была наполнена болью и туманом, и выплывал из тумана то странно раздутый, будто накачанный воздухом человек с бритым черепом и спрашивал — „ты почему мне щуку не поймал?", то беззвучно кричал бывший тесть — „взяли в семью, голь перекатная!", то снилось и вовсе непонятное: будто идут-бредут по каменистой местности несколько женщин в длинных черных платьях с кувшинами в руках, а лица у них такие печальные, что страшно…

Когда туман рассеялся, Сергей обнаружил себя лежащим на койке, на простыне, под одеялом, — впервые после окончания ШМАС он не валялся на земле. Справа и слева спали на койках люди, один зверски храпел, слабо горела на тумбочке настольная лампа. Он умилился вдруг: настольная лампа! Да где ж он, в какую сказку попал?

Как и положено сказке, скоро она кончилась. Гарнизон острова Даго готовился к отражению немецкого десанта, ждали со дня на день. И Сергея выписали из санчасти в сводную роту моряков. Тут были в основном люди нестроевые — писаря, завскладами, парикмахеры и даже случайно застрявший артист из флотского ансамбля. Был тут и Писаренко, поставленный командиром взвода.

Немцы высадились на южном берегу Даго на рассвете 12 октября. С того дождливого утра гремел, почти не утихая, бой. Сводная рота, оказавшаяся на правом фланге инженерного батальона, сколько могла, сдерживала огнем немецкую пехоту. Несли потери, отходили к северу острова.

Одной из ночей окопались возле безлюдного хутора на пологом холме, среди картофельных грядок. Сосновый лес подступал к хутору, вдоль его опушки шла грунтовая дорога — ее-то и приказано было держать батальону с остатками сводной роты. Писаренко назначил своему взводу, где окапываться. Сергею с ручным пулеметом велел устроиться в каменном сарае, который имел оконце, глядевшее как раз на дорогу, — удобная позиция. Сергей со вторым номером Федей Хорольским, бывшим парикмахером, быстренько высадили из окна застекленную раму, поставили пулемет. Федя, улыбчивый и ловкий, притащил охапку сена.

— Давай отдыхать, сержант. — Он улегся, зевнул. — А хуторок какой ладный, вот бы тут пожить… — Выматерился и захрапел. Он засыпал мгновенно.

На рассвете вынырнули из леса и помчались по дороге мотоциклисты, немецкая разведка — их отбросили огнем. И вскоре началось… Одну атаку отбили, вторую — потом Сергей потерял счет. По сараю били из пушки, пришлось переменить позицию. „Дегтярь" раскалялся от работы. Хорольский бегал в тыл батальона, подносил новые диски. В середине дня ударила по лесочку, где накапливались для очередной атаки немцы, береговая батарея с северной оконечности острова — ее корректировщики появились тут, направляли огонь. Батарея, было слышно, клала увесисто. Сергей с Хорольским пообедали сухарями и банкой бычков в томате. Оба были на чертей похожи — в кирпичной пыли, тротиловой гари.

Потом опять немцы пошли на прорыв. До броска гранаты приближались. Федю Хорольского убило осколком. Из пролома в стене сарая Сергей бил по перебегающим темно-зеленым фигурам. Сквозь гром оружия слышались немецкие выкрики, наш ожесточенный мат. Какие-то бойцы, выбитые из своих траншей, полезли в сарай.

— Почему огонь не ведете? — зло крикнул им Сергей.

— А ты дай патроны, будем вести, — ответил хрипловатый бас, показавшийся знакомым.

Быстро темнело, бой затихал, обе стороны выдохлись. В сарай заглянул Писаренко:

— Беспалов! Живой ты чи ни?

— Живой пока. Надо Хорольского похоронить. Убило его.

— Если б только его. Хорошо, если дюжина от взвода осталась. А эти кто? — Писаренко всмотрелся в темные фигуры в углу сарая. — Из инженерного? Ну-к, берите лопатки, хоронить будем.

За сараем, с невидимой немцам стороны стали копать яму. Молча работали, молча снесли убитых, холмик над могилой набросали.

К Сергею подошел невысокий боец, спросил хрипловатым басом:

— Ты, что ли, Беспалов?

— Я.

— Серега?

Тут как раз немецкая ракета взлетела, и Сергей увидел худое обросшее лицо с голубыми, вроде бы и знакомыми, но подернутыми мрачноватой тенью глазами. На голову натянута мятая пилотка. Из-под грязной шинели торчат тонкие ноги в обмотках и заляпанных глинистой землей башмаках.

— Марлен, — тихо спросил Сергей. — Ты как сюда попал?

— А ты? — сказал Марлен, боец инженерного батальона.

Они вошли в сарай и улеглись у пролома в стене рядом с ручным пулеметом, уставившимся в бесприютную морнзундскую ночь.

— Тебя что, в голову ранило? — спросил Марлен.

— Да, задело. На Эзеле еще.

— А, ты оттуда. Курево есть? А то моя махорка кончилась.

Они закурили, держа огоньки в кулаках.

— Слыхал? — сказал Марлен. — Наше начальство-то сбежало. За Елисеевым, говорят, самолет прислали. Бросил нас подыхать тут.

— Не может быть. Мало ли что болтают.

— Очень даже может быть. Командиры долбаные! До чего довели… Ты как на островах очутился?

Попыхивая цигаркой, выслушал краткий рассказ Сергея.

— Так это вы Берлин бомбили? Дело! Почему ж тебя на Эзеле оставили? Мест не хватило? Ты ж сын попа, вот и не хватило.

— Брось! — сердито сказал Сергей. — Это теперь не имеет значения. Ты-то как здесь очутился?

— Длинная история.

— Не хочешь, не рассказывай.

— Можно и рассказать. Все равно не усну. — Марлен лег на спину, закинув руки за голову. — Давай вопросы.

— Ты куда из Воронежа уехал? Я спрашивал тогда, но никто…

— Никто и не должен был знать. А то бы отправили меня куда-нибудь подальше. В Баку я уехал. Там у меня тетка, сестра матери. Ее муж нефтяник взял меня рабочим на нефтепромысел. Так я, значит, и спасся. Забыть-то меня не забыли, но и не искали.

— А как ты на Даго попал?

— В тридцать девятом призвали в армию, определили в зенитную артиллерию, и сходу нашу батарею — в Западную Белоруссию. Освобождать братьев белорусов. Мы в Молодечно стояли. Я там влюбился.

— Это как? — спросил Сергей. Ему холодно было в бушлате, подбитом одним только флотским форсом. — Что это значит?

— А то и значит, — со странным вызовом сказал Марлен. — А что, нельзя?

— Почему нельзя…

— Вот я и спрашивал: почему нельзя? А наш политрук-дурак кричал: нельзя в полку! У Марыси отец был поляк, железнодорожник, а мама белоруска, на почте работала рядом с нашей частью. На почте я и познакомился с Марысей. Ей семнадцать было. Такая тоненькая, глаза синие… Мы с ней на трех языках разговаривали — на смеси русского, польского и белорусского. Марысин папа, когда она в гости позвала, спрашивал, что да как, а я ему — только хорошее про нашу жизнь. У нас панов нету, по справедливости все… А иначе как объяснить, почему мы к ним пришли? Освободители же… Почему нельзя? — говорю. — Я ж местное население пропагандирую в нашу пользу. Политрук орет: нельзя, и все тут! Всюду ему шпионы мерещились. Ну, я уперся. А он меня — на губу. А я — рапорт по начальству. Тут они взяли меня в оборот… — Марлен покашлял. — Хорошо еще, что не под трибунал. Списали в инженерный батальон, в землекопы… Дай еще махорки, Серега. Ну вот, — выдохнул он облачко дыма. — Знаешь такой город в Эстонии — Палдиски? Там мы копали, как кроты, воздвигали батарею.

— Кроты, — повторил Сергей. — Что это ты — вроде с насмешкой?

— Именно как кроты! — вскинулся Марлен. — Под Палдиски копали, потом на Эзеле, на Даго копали, батареи ставили. Ну и что? Остановили наши батареи немцев?

— Не остановили, так задержали. И перемалывают…

— Это мы своих людей перемалываем! Что мы за бойцы — инженерные батальоны? Разве нас обучали воевать? Чего ж теперь поставили землекопов оборонять Даго, а сами удрали?

— Хватит, Марлен!

— По-дурному воюем!.. Ладно, хватит так хватит…

Он погасил окурок, хрипло покашлял, умолк.

От холода, от неприятного разговора было тоскливо на душе у Сергея. Не спалось. Да и отдых оказался коротким: скомандовали подъем. Раздались недовольные голоса:

— Отдохнуть не даете… А патроны где? Подсумки пустые… Горячей жратвы третьи сутки нету…

— Патроны будут. Выходи по одному! И чтоб тихо!

Потянулись длинной цепочкой по обочине дороги. Опять — угрюмое безмолвное ночное движение людей на север. И тяжесть ручного пулемета на плече. Ладно хоть, что Марлен вызвался помочь — тащил коробку с дисками. Они все-таки были друзьями когда-то.

И еще трое суток боев. Таяла сводная морская рота. Осколком снаряда насмерть скосило Писаренко, стрелка-радиста с бомбардировщика, бомбившего Берлин. Редели два инженерных батальона, последние защитники острова Даго. Где-то поблизости, за спиной, оглушительно били пушки береговой батареи с мыса Тахкуна, сдерживая напор противника. В короткие передышки бойцы грызли сухари. Говорили, что к пристани, что возле маяка, приходили мотоботы с полуострова Ханко, забирали людей. У Сергея кончились диски, и взять было неоткуда. Он выбросил затвор „дегтяря“, ударом об скалу погнул неостывший ствол. И осталась у него лишь винтовка с двумя обоймами патронов.

Отходили небольшими группами. Куда-то подевался Марлен. Жив ли? Вот и мыс Тахкуна, тут над береговыми скалами белела на сумрачном небе башня маяка. Дальше было некуда отступать, там простирался темно-серый, взлохмаченный ветром Финский залив. Правее маяка чернела пристань, деревянный пирс.

И еще одну ночь продержались — самую последнюю. Громоподобно ухали за скалами взрывы. Это батарейцы рвали свои натруженные пушки. Ну, теперь все… конец.

Трудно рассветало двадцать третьего октября. Порывами налетал ветер с дождем. Рявкнули немецкие минометы, нащупывая край последней обороны. А сквозь пальбу — что это?., так-так-так, так-так-так… моторы стучат… Мотоботы с Ханко!

Из затянутого утренним туманом пространства, как чудо, появились три маленьких кораблика, с осторожностью подходили к пристани. Короткими перебежками, под огнем, устремились к пристани серые шинели, черные бушлаты. Сергей бежал, пригнувшись, падая при разрывах мин. Скорее, скорей… пока не выскочили на берег немецкие автоматчики…

А моторы стучат… и уже огонь по пристани… сейчас отойдут мотоботы…

— Эй, моряки, подожди-и-ите!! — задыхаясь, крикнул Сергей.

Пробежав по доскам пирса, с разбега прыгнул на корму последнего, уже двинувшегося мотобота. Его подхватили чьи-то руки.

Глава восьмая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Сегодня вместе с газетами вынула из почтового ящика квадратик бумаги с типографским текстом: „Русские, не уезжайте! Вы — наши рабы!“ И все. Без подписи. Коротко и ясно: „рабы“.

Сергей брился, торопился, у него сегодня партийное собрание. Я сунула ему листовку под нос, он прочел и сердито сказал:

— Засранцы! Выбрось в мусоропровод.

Все чаще мне кажется, что происходящее вокруг — дурной сон. На днях позвонил Котик Аваков, рассказал, как проходил по Парапету и видел: группа молодежи, взявшись за руки, кружилась, выкрикивала: „Русские — в Рязань, татары — в Казань, армяне — в Ереван, евреи — в Биробиджан! Цвети, родной Азербайджан!" А там, на Парапете, всегда сидит полно стариков и старух всех национальностей, какие только есть в Баку, — они окаменели, увидев этот шабаш. Их внуки и внучки бросили играть в классы, испуганно жались к бабушкам.

Еще рассказал Котик, что в Черном городе снесли памятник Шаумяну. Спокон веку стоял этот бюст на высоком постаменте перед больницей нефтяников. Теперь бюст разбили, а на постамент кто-то очень остроумный, взобравшись по лестнице, посадил собаку. Спрыгнуть оттуда собака не могла. Всю ночь она выла.

Ходили странные слухи, будто бакинских комиссаров не расстреляли в 18-м в песках Закаспия, а англичане их вывезли в Индию, и, мол, туристы из Армении туда ездят, чтобы поклониться праху Шаумяна… Фантасмагория!

Сергей ушел на партсобрание в общество „Знание", а я отправилась в ветеранский магазин получать заказ. Сергею, как участнику войны, раз в месяц положен заказ, и это просто спасение: масло дают, макароны, чай и даже мясо, правда, не всегда. Выстояла в очереди, наслушалась разговоров — все об одном и том же — армяне, Карабах, еразы, — огорчилась, что мяса сегодня нет, заменено хеком. От мамы я много раз слышала, что Каспий в прежние годы был полон хорошей рыбы. Куда она вся подевалась? И откуда взялся этот хек?

Я уже беспокоилась, что Сергея долго нет. Торчала на балконе, вглядывалась в каждый подходивший троллейбус. У нас на верхотуре норд завывал как голодный зверь. Я замерзла, снова поставила на газ кастрюлю с остывшим супом — и тут заявился Сергей. В пятом часу уже.

— Почему так поздно?

— А! — Сергей в передней стянул ботинки, сунул ноги в домашние туфли. Он и прежде приходил с собраний уставший, жаловался, что там такие мастера говорить, не могут остановиться. Но сейчас я видела: он не просто устал от трепатни, но и удручен.

— Плохо себя чувствуешь? — спросила, ставя перед ним тарелку с супом. — Опять язва?

У него язва желудка обычно дает осенние обострения. Я держу Сергея на диете, варю манную кашу, геркулес — хотя геркулес опять исчез, — творог сама делаю из молока, потому что магазинный творог у нас ужасный, кислятина. Как-то, словом, выкручиваюсь. Надо крутиться, чтобы выжить.

— Да нет. — Сергей быстро выхлебал суп. — Мы единственная республика в стране, к которой предъявлены территориальные претензии, — сказал он, явно повторяя чьи-то слова. — Армяне могут хоть сто документов выложить, что Нагорный Карабах их земля. Азербайджанцы все равно не признают. Они тоже имеют документы. В 1828 году по Туркманчайскому мирному договору Персия уступила России Эриванское и Нахичеванское ханства, этот договор Грибоедов подписывал. По нему разрешалось переселение армян из Персии в Россию. Тогда-то тридцать тысяч армян поселили в Карабахском ханстве.

— Откуда это вдруг стало известно? — Я подала Сергею второе.

— Хикмет Зейналов говорил сегодня. Историк, который в Народном фронте. Азербайджан никогда не отдаст Карабах, это его земля, она и называется по-азербайджански: Кара баг, то есть черный сад. Там полно тутовых деревьев, черный тутовник…

— А армяне называют как-то иначе. Ацарх, что ли.

— Арцах.

— Положить еще каши? Ты ешь, манки пока хватает. Они говорят, что жили в Ара… в Арцахе еще тогда, когда азербайджанцев как нации не было. Что этот… ну, который армянскую письменность придумал… еще в четвертом веке…

— Маштоц.

— Да. Что он был из Арцаха.

— Знаю, откуда у тебя эти сведения. Ты скажи своему другу, чтоб поменьше трепал языком.

— Скажи сам. Он ведь и твой друг.

— Были мы друзьями. Пока он про национальность не вспомнил.

— Неправда! — Я тоже стала раздражаться. — Котик никогда не был националистом. Его заставили вспомнить, что он армянин.

— Никто не заставлял! И вообще, если б армяне в Ереване не заварили карабахскую кашу, то и в Степанакерте сидели бы тихо, и не было бы Сумгаита!

— Если бы! Если бы Нагорный Карабах в двадцать каком-то году не включили в состав Азербайджана…

— Да это же азербайджанская земля! Семьдесят лет там мирно жили армяне и азербайджанцы… А теперь на тебе: отдай НКАО Армении! Горбачев правильно сказал, что нельзя перекраивать сложившиеся национальные территории.

— Для тебя всегда правильно то, что начальство говорит.

Ох, не надо было, не надо так… Что за язык у меня…

Сергей вскочил из-за стола.

— Дура! При чем тут начальство?

Еще что-то он кричал обидное, пока не разглядел сквозь прыгающие на носу очки, что я плачу. Я сидела, закрыв лицо мокрыми ладонями. Господи! Что же это делается с нами?

Сережина рука легла мне на плечо.

— Успокойся, Юля. На вот, выпей воды.

Всхлипывая, глотая воду, я выдавила из себя:

— Мы с тобой скоро останемся одни… совсем одни…

Сергей воззрился на меня, наморщив лоб чуть не до лысой макушки.

— Что ты сказала?

Меня трясло. Зубы мелко стучали о стекло стакана.

— Что ты сказала?! — крикнул он.

Глава девятая

БАЛТИКА. СОРОКОВЫЕ ГОДЫ

Его подхватили чьи-то руки. Кто-то крикнул:

— Ложи-ись!

Падая на мокрые доски палубы, Сергей увидел: бегут по пристани темно-зеленые, в касках, строчат от живота из автоматов. Свистели над головой последние, уже на излете, пули.

Таинственный полуостров Ханко, существовавший по другую сторону залива, встретил холодным дождем, басовитым ворчанием тяжелой артиллерии. В гавани, на каменную стенку которой сошли, пошатываясь, пришельцы с Даго, их построили в колонну по четыре и повели через городок, мимо пожарищ и уцелевших каменных домов, мимо темной кирхи, возвышающейся над гранитной скалой.

Подземный госпиталь, куда их привезли, поразил Сергея размером, чистотой и теплотой. Тут, под землей, и баня была! Вот после бани да после горохового супа и перловой каши с консервным мясом — Сергей почувствовал, что можно жить дальше. Военно-морская база Ханко располагала к этому. Все здесь было крепко, надежно. Отъелись, отмылись, отдохнули. Только чернота пальцев и запах оружейной смазки не поддавались мылу и горячей воде.

Среди даговцев, пришедших на последних мотоботах, не было Марлена Глухова. Пропал Марлен. Сергей жалел друга довоенной юности. Не виноват же он в том, что его отец оказался врагом народа. Но горьким осадком на душе остался ночной разговор с Марленом в сарае на острове Даго.

Даговцев стали распихивать по частям гарнизона. Сергея Беспалова, как мастера по вооружению, послали, по его просьбе, в авиаполк.

Это был истребительный полк неполного состава, из двух эскадрилий, в одной имел истребители И-151, попросту говоря, „Чайки", во второй — тупоносые И-16, чаще называемые „ишачками".

Редкий день не била финская артиллерия по аэродрому — большому полю среди соснового леса. Только заведешь моторы — тут и там на летном поле рвутся снаряды. Идет „ишак" или „чайка" на посадку — опять гром, дым, высверки огня, выбросы земли. Но истребители исправно делали свое дело — не пускали финские „фоккеры" и „бристоль-бульдоги" в небо Гангута (этим звонким именем часто называли полуостров Ханко), барражировали над шхерами, помогали десантному отряду брать и удерживать островки на флангах обороны.

В одной из землянок роты аэродромного обслуживания дали Сергею место на нарах. И вот какая пошла у него жизнь. На рассвете командир роты объезжал на машине летное поле, втыкал красные флажки у свежих воронок. Вскоре все поле было как первомайский праздник. Затем выезжал грузовичок, набитый кирпичом, песком, щебнем. Бойцы аэродромной роты таскали на носилках и сбрасывали в воронки кирпичи, засыпали землей, трамбовали — готовили взлетно-посадочную полосу, чтоб самолеты не „спотыкались". Сергей, конечно, напомнил начальству, что он специалист-оружейник, но получил ответ, что, дескать, знаем, сержант, но пока давай работай, засыпай воронки, надо поле держать в исправности, другого аэродрома на Ханко нет, весь полуостров простреливается насквозь.

По вечерам Сергей без сил падал на нары. Тупо болела голова. Ему воронки уже и во сне снились: такая черная прорва, сыплешь, сыплешь в нее песок и щебенку, а она глотает, никак не может досыта, доверху наесться… А местность снилась незнакомая, каменистая, и опять беззвучно выплывали женщины в длинных черных одеждах, куда-то шли с кувшинами в руках, и лица у них были такие печальные, что невозможно смотреть…

В выстуженной к утру землянке, тесно набитой спящими, храпящими людьми, Сергей просыпался с ощущением сиротства, неприкаянности. Почему-то вспоминался отец, лежащий в гробу с суровым лицом… Щемило в груди… Все по островам да полуостровам кидает его, Сергея, военная судьба. Домой бы! Вот только дома нигде нет, даже в родном городе Серпухове. Заглянуть бы туда хоть одним глазком. Ваське сколько уже — шесть лет в декабре стукнет… Нельзя сказать, чтобы он, Сергей, тосковал по сыночку. После того, как узнал — еще в Борисоглебске, — что Лиза вышла за бухгалтера Заготзерна, он все реже вспоминал о сыне. А теперь вот, крепко битый войной, которая чуть не вплотную придвинулась к Серпухову, он ощутил потребность в родном человеке. Один только Васька и остался у него родным существом…

Накануне праздников инженер полка отозвал Сергея из роты и велел заменить выбывшего по ранению оружейника в эскадрилье „чаек". Командовал этой эскадрильей капитан Белоусов, летчик, сильно покалеченный на финской войне, но оставшийся в строю — на протезах вместо ампутированных ног, с приживленной розовой кожей на страшно обожженном лице. Сергей смотрел на Белоусова с восхищением: вот человек! Оживший Павка Корчагин!

Теперь он занимался привычной работой оружейника. Чистил и заряжал пулеметы, а вместо бомб подвешивал под плоскости „эрэсы" — реактивные снаряды, которые делали старенькие тихоходные „чайки" грозным противником для немецких и финских машин, имевших преимущество в скорости.

На праздники выдалась летная погода. Голубело небо, облака плыли по нему раздерганные, как вата, на клочья. С рассветом прогревали моторы на дежурных истребителях. Как всегда, на звук моторов обрушились финские снаряды, они рвались в северной части поля, и работавшие там бойцы попрятались кто куда. Разрывы снарядов стали перемещаться южнее, а в этой части поля ползал каток, утюжа набросанный в воронки грунт. Митя Шилин, водитель катка, сидел на открытом сиденье спиной к разрывам, не видел их и, похоже, за тарахтеньем двигателя не слышал. Ему кричали с кромки поля, руками махали — Шилин не слышал и по сторонам не глядел, знай себе орудовал рычагами, утюжил воронки. Вдруг он схватился за грудь, сполз с сиденья набок, упал лицом вниз на утрамбованную катком землю. Когда подбежали к нему, Шилину помощь уже не требовалась. А каток полз сам по себе, пока не провалился косо в воронку на краю поля.

Вдруг ударили зенитки, и с востока, со стороны взошедшего холодного солнца, выскочило звено „фоккеров“. Оно сделало круг над аэродромом, строча из пулеметов, стало заходить на второй круг, но уже взлетела им наперерез пара дежурных „чаек". Зенитки разом умолкли. Сергей с лесной опушки смотрел на круговерть воздушного боя. Душа замирала при мысли, что вдруг откажут пулеметы на его „чайке". Ведь он впервые видел, как дерется вооруженный им самолет, — на дальних бомбардировщиках такого не увидишь. Когда один из „фоккеров" вывалился из клубка самолетов и, прочертив небо черным дымом, стал падать, исчез за кронами сосен, Сергей Беспалов обо всем позабыл — выскочил на поле, потрясая руками и выкрикивая что-то радостное и бессвязное.

К вечеру выпал первый снег. В землянке жарко гудела печка-времянка. Спорили, которой по счету была сбитая утром финская машина. Кто говорил — тридцать восьмая, а кто — сороковая.

Спустился в землянку командир роты, сел к печке, шевеля пальцами у красного зева открытой дверцы. Сказал:

— Ну что, хлопцы, укладывайте вещички. Скоро уйдем с Гангута.

— Ка-ак это „уйдем"? — посыпались вопросы. — Почему? Куда?

— Есть приказ ставки. — эвакуировать Ханко. Обстановка так складывается: все силы под Ленинград.

Вечером 21 ноября часть аэродромной команды ушла с Ханко, в их числе и Сергей Беспалов. Транспорт, принявший гангутцев в свой устланный грязным сеном трюм, в долгой довоенной жизни назывался „Майя". Сразу по выходе из гавани, за волноломом, „Майя" принялась судорожно переваливаться с борта на борт. Сергей маялся, маялся, перекатываясь на сене, как куль, — и среди ночи не выдержал. Кое-как поднялся по трапу на верхнюю палубу, ухватился за обледенелый фальшборт. После рвоты полегчало. Осатанелый ветер бил в лицо снежной крупой. „Майя" шла без огней. Сергей знал, что сопровождали транспорт несколько кораблей, но и они шли без огней, не видно их было в темном штормующем море.

Сереньким утром сквозь снежный заряд вошли „Майя" и корабли конвоя на рейд острова Гогланд. Тут предстояло отдышаться, отстояться до вечера, перед тем как совершить второй ночной прыжок — до Кронштадта. И стало известно, что ночью напоролись на плавающие мины и погибли сетевой заградитель „Азимут" и один из тральщиков. Финский залив был набит минами, как суп клецками. Уже много, говорили, подорвалось кораблей на трудном пути исхода. А „Майе" повезло. Повезло Сергею.

Ему и впоследствии везло, когда ледяной блокадной зимой он оказался на Новоладожском аэродромном узле. Тут базировалась авиагруппа истребителей, прикрывающая Дорогу жизни.

Летчикам полагалась повышенная норма питания, а техсоставу — другая, только-только позволяющая поддерживать жизнь. Сергей держался, может, получше, чем иные технари. Был он от природы-матушки крепок. Комиссар подметил его наклонности и выдвинул Сергея в комсорги. Тоже, значит, и это доверие помогало сержанту Беспалову восполнять политическим усердием острую нехватку витаминов и калорий.

Усердие не осталось незамеченным. Летом сорок второго Сергея приняли в партию, а в начале осени направили в Ленинград на ускоренные курсы политработников. Весной сорок третьего, к началу новой кампании, он был

выпущен с курсов в звании младшего лейтенанта и назначен замполитом роты аэродромного обслуживания на островок в Финском заливе, где обосновалась маневренная база Балтфлота.

Шла замена истребителей — вместо „ишачков" и „чаек“, отлетавших свое, входили в строй Ла-5 — „лавочкины“, машины с хорошей скоростью и сильным вооружением. Молодой замполит, можно сказать, всю душу вкладывал в обслуживание новых машин. Со строгостью, но и с заботой воспитывал личный состав, о лучших бойцах писал заметки в газету „Летчик Балтики". У него стиль был немного торжественный и идеологически правильный.

Осенью сорок четвертого авиаполк перебазировался под Таллин, только что освобожденный войсками Ленфронта. А конец войны застал лейтенанта Беспалова в портовом городе Кольберге (он же — польский Колобжег). Вот куда ястребки залетели.

Да, повезло Сергею. Всю войну отгрохал, не сгинул на погибельных островах, выжил в блокаду, и не покалечило его под бесчисленными бомбежками. Был он высокий, с густой коричневой шевелюрой, с рыжеватыми усами, отпущенными под конец войны. Такой ладный офицер, у начальства на хорошем счету. В сорок шестом ему присвоили старшего лейтенанта и назначили замполитом батальона аэродромного обслуживания. У него теперь — впервые в жизни — была своя комната в военном городке на косе напротив Пиллау. В этом приземистом городе, ястребиным клювом нависшем над оконечностью косы, Сергей бывал часто: то по делам в штабе ВВС флота, то в редакции флотской, газеты „Страж Балтики", то — по субботам — в Доме офицеров.

Так прошло почти три года. За это время Пиллау переименовали в Балтийск, а нашего героя произвели в капитаны.

Однажды, поужинав с приятелями в ресторане Дома офицеров, капитан Беспалов заглянул в зал, где гремела радиола. Кружились пары — черные тужурки и цветные платья. У стенки стояли две девушки. Сергей подошел и обратился к одной, пышноволосой и статной, с вежливыми словами:

— Разрешите вас пригласить?

Глава десятая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Я стояла в толпе у края фонтана и смотрела, как Самсон раздирал пасть льву. День был летний, солнце золотило мощные руки и икры Самсона, а лев рычал… или мне показалось это? Может, балует кто-то из толпы, подражая рычанию зверя? Я поглядела на ту сторону фонтана и вдруг увидела Ваню Мачихина. Он стоял там в своем мятом пиджачке среди женских цветастых платьев и, не мигая, смотрел на меня. Я замахала Ванечке, закричала и побежала к нему, а как добежишь, если он на другой стороне… а лев уже не рычал, а был в могучих руках Самсона… Я бежала, бежала…

И проснулась. Сердце испуганно колотилось. За темным окном завывал норд.

Странно, что я, коренная бакинка, за целую-то жизнь не сумела привыкнуть к господствующему на Апшероне ветру. С детства не люблю норд, несущий в город тучи песка с нагорья. От него не было спасения даже за плотно закрытыми окнами — он ложился на мебель, на крашеный пол налетом мельчайшей пыли.

Теперь на дворе ноябрь, пыли нет, но воет и свистит норд с не меньшей яростью, чем в давние годы. Ломится в окна, окропляя их потоками воды. Беспокойно мне от его волчьего завывания.

Мы пьем чай в кухне, едим творог моего изготовления, и Сережа рассказывает о своем сне.

— Давно не снились, полгода, наверно. А сегодня опять…

Знаю: давно, очень давно уже снится Сергею странный повторяющийся сон — процессия печальных женщин в длинных черных платьях.

— Куда они идут, хотел бы я знать. И что за кувшины у них…

О своем сне я помалкиваю. Ваня Мачихин — моя давняя боль. Сергею ни к чему знать о нем. И вообще, что толку говорить о снах… Володя Аваков, сын Котика, — вот кто придает снам серьезное значение. У него вообще интерес ко всему потустороннему. У нас в подкорке, говорит он, дремлет целый мир, не управляемый сознанием. Она-то, подкорка, и „выдает" сны с неожиданным содержанием. Это может быть все что угодно, записанное в генетической памяти человека, вплоть до зова, как он выразился, мохнатых предков.

— Сережа, — говорю, — сегодня дети собираются куда-то в гости, они около четырех завезут к нам Олежку. Прошу тебя, не встречай их с надутой физиономией.

— Уж какая есть… — Он допивает чай и, по старой привычке, переворачивает чашку кверху дном.

— Улыбнись им. Что-нибудь шутливое скажи, ты ведь умеешь.

— Не до шуток, Юля, когда люди уезжают из родной страны.

— Да они же не окончательно еще… Сережа, мы должны их удержать.

— Конечно. Но… Нина упряма до невозможности. На Павлика давит его родня.

К сожалению, это верно. Родственники Павлика — огромный клан инженеров, нефтяников, старых бакинских семей — все засобирались уезжать.

— Не представляю, как мы будем жить без Олежки. Это… это просто безумие…

— Это предательство.

— Ах да перестань, Сережа, со своими громкими словами…

— Предательство, — повторяет он непререкаемо. — В стране трудное время, перестройка — как же можно? В нашей молодости тоже было трудное время, но мы не бежали. Мы понимали свой долг.

— Теперешнее трудное время не похоже на то, что мы пережили. Тогда строили социализм, а теперь разрушаем.

— Ничего подобного! Не о разрушении речь, а об устранении деформаций, которые…

— Знаю, знаю. А вот объясни, что такое приватизация? Разве это не передача в частную собственность? Разве это не капитализм?

— Нет! Командные высоты все равно останутся у государства. Не будет капитализма. Не может быть, — повторяет как заклинание.

Я уношу грязную посуду в мойку. Кран горячей воды издает жалкое шипение. С водой у нас плохо, особенно на верхних этажах.

— Все же странно, — говорю, ополаскивая чашки холодной водой, — жили при зрелом социализме, а теперь оказывается, что он не только не зрелый, но и вообще не тот. А что делается в соцстранах? Всюду демонстрации, прогоняют коммунистов, какие-то новые партии пришли к власти. В Чехословакии опять появился Дубчек. Как это понимать?

— Изменилась обстановка, — хмуро говорит Сергей.

— Когда в шестьдесят восьмом наши ввели туда танки, ты говорил, что это вынужденная мера. Иначе Чехословакию захватила бы ФРГ. Помнишь?

— Что ты хочешь от меня? — раздражается Сергей. — Обстановка изменилась, вот и все.

Дескать, не приставай с глупыми вопросами. Партия и правительство знают, что делают. А ты знай свое место на кухне. Да я и не лезу не в свое дело. Но ведь только и слышишь со всех сторон: перестройка, реформы, Нагорный Карабах, новое мышление, события в Восточной Европе… Скоро опять откроется съезд, будем сидеть перед ящиком, слушать неслыханные речи. Право, хочется пробиться к государственному микрофону и выкричаться. О, я бы задала жару этим чертовым говорунам. Совершенствование социализма? — крикнула бы я. — Да надоело, братцы, понимаете, надоело! Дайте людям пожить спокойно. Без вечных этих лозунгов, тезисов, базисов. Завезите в магазины мясо и геркулес! — вот что крикнула бы я.

Норд свистит и поет за окнами. Около четырех во мне начинает нарастать тревога. Отчего? Ну, сказали, что приедут к четырем. Ну, полпятого. Троллейбус номер восемь ходит неаккуратно, вечно переполнен…

В начале шестого нервный двойной звонок, так всегда звонит Нина — ну, наконец-то! Спешу в переднюю, открываю дверь.

— Баба, — кидается ко мне Олежка, — папа подрался! — Не то с испугом, не то с восторгом сообщает он.

А Нина — с порога в крик:

— Представляешь, нас обокрали! Сволочи! Павлик видел, хотел задержать, его ударили! А в милиции! Смотрят вот так! — Она презрительно сузила глаза. — Как будто не нас, а мы обокрали! Ах, сволочи! Ну, помоги же!

Это — Павлику. Он молча ставит в угол мокрый черный зонт, стягивает с Нининых ног сапоги, вешает ее пальто, потом, задрав бороду, разматывает с шеи кашне. Его узкое лицо бледнее обычного.

Нина и Олежка, перебивая друг друга, тараторят, проходят ко мне в комнату, и тут входит Сергей, сутулясь и напустив на себя обиженный вид.

— Что еще случилось? — спрашивает он.

— Да-да, здравствуй, — говорит Нина. — Павлик! — Она бросается в ванную, и оттуда доносится ее крик: — Мама, иди сюда!

Только теперь, войдя в ванную, я вижу, что у Павлика, разглядывающего в зеркале свое лицо, губа разбита в кровь. Заметно, как в уголке между усами и бородой наливается синевой гематома.

— Да ничего страшного… — бормочет он, промывая губу. — Перестань кричать…

А Нина — вот с такими глазищами, с растопыренными пальцами у пылающего лица — драматическим шепотом:

— Есть у тебя что-нибудь? Ну, не знаю, свинцовая примочка?

— Да нет никакой примочки, — отвечаю. — Надо просто холодное.

Сердце у меня колотится, колотится. Из шкафчика в ванной достаю старую круглую грелку, наполняю холодной водой, даю Павлику:

— Держи у губы. Нужен холод. Только холод.

Наконец все усаживаются, и я прошу толком рассказать, что же у них произошло, и Нина возбужденно начинает:

— Мы ехали в троллейбусе, было очень набито! У Азнефти освободилось место, я наклонилась, чтоб Олежку усадить, и тут Павлик увидел…

— Да не так, — прерывает ее Павлик, прижимая грелку к губе. — Со мной рядом женщина стояла, она мне тихо говорит: „Смотрите, в сумку лезет". Я глянул и вижу, парень-азербайджанец, маленький, в такой вот кепке, — он свободной рукой сделал быстрый круг над головой, — жмется к Нине…

— Терпеть не могу троллейбусных прижимальщиков! — бурно прерывает Нина. — Локтем отпихнула его, он мне что-то по-азербайджански, а Павлик схватил его за руку…

— Не что-то, а по матушке он тебя! Я его схватил, ты, говорю, в сумку залез, отдай деньги…

Олежка, сидящий рядом со мной на тахте, вскинулся:

— А он ка-ак даст папе!

— Замолчи! — орет на него Нина. — Не смей вмешиваться, когда взрослые разговаривают!

— Ничего он не дал, — говорит Павлик. — Он вырвался и юркнул в толпу, как змея. Я за ним. „Держите, кричу, вон он, в коричневой кепке!“ А передо мной двое, усатые — „Зачем кричишь? Давай назад“. Я им — „Пустите! Нас обворовали!“ И отталкиваю. Один из них — м-матерно меня… а второй ударил… и в толпу…

— Господи! — говорю. — А дальше что? Действительно украли?

— Ну конечно! — говорит Нина. — Сволочи, конверт с деньгами вытащили! Я кричу, визжу: „Помогите, вор в троллейбусе! “ Тут троллейбус остановился у Баксовета, мы пробираемся вперед, я кричу, чтоб водитель не ехал, надо милицию привести, а вокруг орут: „Нам ехать надо!.. Да украли же у нее… Тебе не надо ехать, вылезай и жди милицию, а другие ехать хотят… Она сама воровка!“ Я совсем остервенилась, кричу: „Воровской троллейбус!" А водитель из кабины вылез, с сигаретой в руках, и говорит: „Езжай свой Тамбов, там хороший троллейбус"…

— Так и не поймали? — спрашиваю.

— Нет! — Олежка подпрыгивает на тахте. — Не поймали!

— Я заметил, — говорит Павлик, — когда остановились, этот маленький в кепке выпрыгнул и смешался с толпой… Там же всегда полно народу, из метро выходят, и подземный переход… Я продрался к двери, выпрыгнул, озираюсь — нигде его не видно. Бросился к переходу, скорей всего он туда нырнул…

— Мы с Олежкой сошли, — подхватывает Нина, — и троллейбус сразу поехал. Ну, что делать? Побежали в милицию, в ближайшее отделение. А там! Сидят, чай пьют, ала-бала, ала-бала, смотрят вот так, как на червяка. „Свидетели есть?" А какие свидетели? Никто, конечно, и не подумал… Ах, сволочи! Ну, разве можно тут жить?

— Сколько у вас украли? — спрашиваю.

— Две тысячи.

— Ско-олько? — переспрашивает Сергей.

— Две тысячи! — с некоторым вызовом повторяет Нина. — Ну да, мы хотели сделать обмен тихо, без лишних разговоров, но теперь, когда все это накрылось…

— Какой обмен? — Сергей морщит лоб до самой макушки.

— На доллары. Что вы уставились? — говорит наша дочка, видя, как мы с Сергеем ошарашенно хлопаем глазами. — Нас познакомили с человеком, который продает валюту. Мы ехали к нему…

— А ты знаешь, что валютные сделки противозаконны?

— Ах да перестань, папа! Все, кто хотят уехать, стараются хоть немного валюты выменять. Мы же не крадем. Что тут незаконного?

— Незаконна валютная нажива.

— Сто долларов за две тысячи рублей — это нажива? Вечно ты утрируешь.

— Я не утрирую! — глаза у Сергея сделались оловянные. — Я предупреждаю. Уж если вы не желаете считаться ни с мамиными чувствами, ни с моими убеждениями, то… по крайней мере не выходите за рамки закона. Недопустимы такие сделки за спиной у государства. Абсолютно недопустимы!

Павлик резко поднимается, грелку бросил на тахту.

— Сергей Егорович. — Видно, что ему больно шевелить разбитой губой. — Вот вы всегда радеете за интересы государства. А если государство не защищает интересы своих граждан?.. Вот мы с Ниной вдвоем работаем и еле зарабатываем на жизнь…

— Однако ты нашел две тысячи!

— Одну, — говорит Павлик. Худенький, узкоплечий, в бледно-голубой „варенке", он стоит перед моим грозным мужем, как перед прокурором. — Вторую тысячу дали мои родители. Два дипломированных архитектора за десять почти лет накопили тысячу рублей. Разве это нормально? Разве это зарплата? Надо всячески исхитряться, чтобы обеспечить своей семье сносную жизнь.

— Я никогда не исхитрялся, однако моя дочь и жена не голодали и не ходили в обносках. Я зарабатывал на жизнь честным трудом.

— Ну и что дал вам честный труд? Вы можете купить дачу? Машину? Можете поехать отдохнуть на Багамские острова?

— Мне Багамские острова не нужны! Мы построили справедливое общество, где все равны. Мы защитили страну от германского фашизма.

— За это вам великое спасибо. Это, действительно, подвиг вашего поколения. Но что касается справедливого общества… Это не так, Сергей Егорович. Все равны — это только в газетах. — Что-то я не узнаю всегда тихого, молчаливого Павлика. — А национальный вопрос? Да будь я самый разгениальный архитектор, как Оскар, например, Нимейер, все равно мне никогда не дадут тут хода, потому что я не-азербайджанец.

— Здесь тебя, может, и не назначат директором института, но зато есть гарантированная работа. А там? Думаешь, тебя очень ждут? Да ты будешь там апельсины укладывать в корзины!

— Пускай апельсины. Зато не буду чувствовать себя человеком второго сорта.

— Надо жить на родине! Как бы ни складывалась жизнь…

— А вы возьмите армян! — запальчиво возражает Павлик. — Они живут на родине, они в Азербайджане родились, а им учинили погром в Сумгаите! Их режут, насилуют, и погромщики остались безнаказанными. Где же ваша справедливость?

— Погромщиков надо наказать. Но не кучка подонков представляет азербайджанский народ.

— Ой, ну хватит! — Нина со страдальческим выражением прижимает пальцы к вискам. — Надоело, надоело… Справедливое или несправедливое общество, а больше жить здесь я не хочу!

Возникает молчание. Только норд упорно воет, ломится в окна.

— Ба-а, — ноет Олежка у меня под рукой, — ба-а, а что такое погром?

Глава одиннадцатая

БАКУ. 1918 ГОД

Прабабка Юлии Генриховны убежала с гусаром. Может, от нее и пошла в роду этакая взбалмошность, передаваемая из поколения в поколение по женской линии.

Мама Юлии Генриховны происходила из русско-шведской семьи. Откуда вдруг взялись шведы на далеком от Балтики каспийском берегу? Ответ прост и односложен: нефть.

Еще в семидесятые годы прошлого века появился в Баку шведский коммерсант Роберт Нобель и основал „Товарищество нефтяного производства бр. Нобель". Из Петербурга, да и из Стокгольма в Баку приехали инженеры, служащие компании. В начале нового века молодой швед инженер Карл Тиборг женился на дочери техника Старикова с химического завода Шибаева. От этого брака родилась Надежда Карловна Тиборг — будущая мама Юлии Генриховны.

Ох, Надя, Наденька! Жить бы ей в довольстве в Вилла Петролеа — поселке, построенном Нобелем для своих служащих (Нобель любил звучные названия), переписывать в альбом стихи Надсона, плакать над душещипательными романами Лидии Чарской. Только ей было мало, мало. Хотелось чего-то еще, что наполнило бы беспокойную душу, — и вот пришло жаркое лето 17-го года с митингами, красными бантами, — и брат гимназической подруги, вернувшийся из ссылки. Влюбилась Наденька в недоучку-студента — в его „каторжную" бороду, в пылкие речи о грядущей победе пролетариата над мировой буржуазией.

После октябрьского переворота в Петрограде Бакинский совет рабочих и солдатских депутатов избрал исполнительный комитет из большевиков и левых эсеров и объявил себя в Баку единственной властью. Но с властью всегда не просто. Наряду с Советом распоряжалась тут и городская Дума. А еще заявили о себе национальные группы — мусульманская партия Мусават и армянские социал-демократы — дашнаки. В январе 18-го бакинская неразбериха еще более обострилась: из Персии стали прибывать части с русско-турецкого фронта, развалившегося после подписания брест-литовского мира с немцами. А в марте стало известно, что на Баку наступает турецкая армия под командованием Нури-паши. Еще ходили слухи, что в Персии, в каспийском порту Энзели, появился английский отряд генерала Денстервиля, тоже нацеленный на Баку. И Баксовет, не желающий, само собой, упустить власть, стал формировать части Красной армии из русских и армянских солдат, прибывших с фронта.

На разноплеменных дрожжах заваривался тут крепкий напиток. Достаточно было малой искры, чтобы вспыхнуло пламя. 18 марта начались столкновения между мусульманскими и армянскими воинскими частями. Перестрелка, возникшая на Шемахинке, перекинулась на другие улицы. Город замер, опустели шумные базары. В тюркских и армянских кварталах резали, грабили, тут и там запылали пожары. Баксовет объявил город на осадном положении, потребовал прекратить стрельбу и резню, вывести из города мусульманскую дивизию. В поддержку ультиматума был открыт, хоть и редкий, огонь из пушек с трех пароходов. Обстрел остудил разъяренные страсти.

— Ну вот, — сказал у себя дома Карл Иванович (если точнее, Иварович) Тиборг, рослый мужчина с золотой шевелюрой. — Запретили все национальные собрания, какой-то объявлен совет народных комиссаров. Надо уезжать, Аня.

Анна Алексеевна, женщина со строгим лицом и властными манерами, сняла с керосинки шипящую сковороду с жареной рыбой, позвала девочек обедать. Надя и младшая ее сестра Ирочка сели за накрытый стол и получили по куску рыбы на тарелках. Еще поставила Анна Алексеевна вазу с осетровой икрой. Надя состроила гримаску:

— Опять икра! Надоело… Хочу хлеба…

— Хлеб уже неделю не привозят, — сказала Анна Алексеевна, садясь рядом с мужем. — Хорошо хоть, икры полно на базаре. Ну и что, если комиссары, — взглянула она на мужа, — мы же не буржуа, Карлуша. Ничего они нам не сделают.

— Здесь не будет жизни. Здесь будут резать друг друга.

— У вас же на нефтепромыслах не режут, ты сам говорил.

— Да. — Карл Иванович вдумчиво жевал жареную рыбу. — На промыслах мусульмане и армяне не дерутся. Но и не работают. Ходят на митинги, слушают крикунов.

— Крикунов! — Наденька надула розовые губки. — Это революционеры, папа.

Она тайком убегала из дома на ближние нефтеперегонные заводы — там возносилась над толпой „каторжная" черная борода Григория Калмыкова, недоучившегося студента. Как он говорил! Надя восторженно слушала, ей Гришенька казался новым Робеспьером, даром что, в отличие от грозного якобинца, не брил бороды и не носил парик.

— Надо уехать, пока пароходы ходят в Красноводск. Я слышал, Манташев собирается уезжать. И Шибаев. Разумные люди уезжают. А ты, Надя, не должна выходить из дому. Трудное время.

— Кончилось царство Нобелей и Манташевых! — выпалила Надя застрявшую в памяти калмыковскую фразу.

— И что же теперь будет? — Тиборг поднял на нее вопрошающий взгляд. — Царство анархии? Или этого… как его… Шаумяна? Говорят, скоро придут турки и будут резать армян.

— Турок в Баку не пустят, — сказала Анна Алексеевна. — Придут англичане и восстановят порядок.

Она высказала то, что говорили у Стариковых. Большая ее родня, заводская, техническая интеллигенция, возлагала надежды только на англичан. Выжидали Стариковы. Пришлось выжидать и Карлу Ивановичу, хоть и не по душе ему были бакинские дела.

Беспокойная весна сменилась огнедышащим летом. Бакинская Коммуна декретировала национализацию нефтепромыслов. Начался усиленный вывоз нефти в советскую Россию. А нефтепромышленники покидали Баку, вместе с ними утекали капиталы. Стало голодно, развернулась невероятная спекуляция, фунт хлеба продавали за семь — восемь рублей. В июне сгорел главный продовольственный склад. С запада к Баку подступали турки. Эсеры в Совете потребовали пригласить англичан для отражения турок. Шаумян, выполняя волю Москвы, категорически возражал. Тем более, что в середине июля в Баку прибыл морем красноармейский отряд Петрова — восемьсот человек с короткоствольными пушками. Мортиры, поставленные на Петровской площади, у набережной, оглушали бакинцев хлопками выстрелов. Турки, окопавшиеся близ Грязевого вулкана, отвечали редкой, не прицельной стрельбой. Над городом рвались, выбрасывая желтые облачка дыма, турецкие гранаты. Жаркое, жаркое стояло лето, и события в Баку развертывались стремительно, словно в дурном синематографе.

30 июля произошло последнее драматическое заседание Совета. Бакинская Коммуна пала. Правые и дашнаки сформировали правительство под названием „Диктатура Центрокаспия“. Фактически осуществляла власть директория из пяти лиц.

13 августа комиссары и отряд Петрова погрузились на суда и отплыли в Астрахань, но канонерки директории нагнали медлительные пароходы у острова Жилого и заставили вернуться в Баку. Комиссаров арестовали и увезли в Баиловскую тюрьму. Остальные, в их числе и Григорий Калмыков, сидели под стражей на пароходах, ставших на якорь близ острова Нарген — клочка голой, без растительности, земли у выхода из Бакинской бухты.

В Баку начали прибывать английские части из Энзели. 17 августа пришел и сам генерал Денстервиль на пароходе „Президент Крюгер", чье название несколько смущало генерала, в юности воевавшего с бурами в Южной Африке. Приход англичан в Баку кто встретил неприязненно, кто восторженно, а у Стариковых и Тиборгов — с надеждой.

— Теперь будет порядок, — сказала Анна Алексеевна, переворачивая на шипящей сковороде половину толстой рыбы берш. — Господи, наконец-то будет порядок, как у людей. Карлуша, девочки, садитесь обедать.

— Опять ры-ыба… опять икра-а… — Надя сделала гримаску. — Хлеба хочу!

— Кушайте, кушайте, — сказала Анна Алексеевна. — Хлеб скоро будет. Англичане отгонят турок и завезут в город продовольствие.

— Вчера я видел у почтамта английский патруль, — сказал Карл Иванович, склонивший над тарелкой золотую шевелюру. — Но это были не англичане, а эти… индусы. Сипаи. Они задевали каких-то девушек и смеялись.

— Ну и что? — Анна Алексеевна устремила на мужа взгляд красивых зеленовато-карих глаз. — У англичан есть солдаты из колоний — ну и что? Главное, что будет порядок.

— Или будет, или не будет. Говорят, англичан очень мало. — Карл Иванович принялся разрезать арбуз. Рыба и арбузы — вот какое было у них теперь питание.

— Англичане — империалисты! — выпалила Надя. — Угнетатели!

— Господи! — воскликнула Анна Алексеевна. — Откуда у тебя такие слова? Где ты наслушалась большевистских глупостей?

— Это не глупости!

— Куда ты бегала вчера утром?

— Я же сказала тебе: к Полине.

— К Полине! — подозрительно повторила Анна Алексеевна. — Я запрещаю выходить из дому, слышишь?

Надя схватила кусок арбуза, вонзила в сладкую ярко-красную мякоть крепкие зубы.

Английский отряд, и верно, оказался малочисленным — всего тысяча с чем-то штыков да десятка полтора орудий. Разве это сила против кавказской армии султана? Хорошо еще, что турки воевали не напористо.

— А почему вы сидите на пароходах и не участвуете в боях? — спросила Надя у Григория Калмыкова.

Это надо вот как понимать. Комиссары все еще сидели в тюрьме, а их люди томились на судах, стоявших на якорях. Но стража была, как и все прочее в Баку, расхлябанной, не неподкупной, и при желании съехать тайком на берег было не сложно. Под покровом бархатной бакинской ночи с парохода спускали ял, стража, получившая пачку керенок, отворачивалась, и гребцы-матросы гнали ял с „пассажирами" к укромной пристани.

Съехав на берег, Калмыков утренним условным звонком дал знать Наденьке, и та, сказавши маме, что идет к гимназической подруге Полине, устремилась в центр города, на Каменистую улицу, где проживали Гришины тетки. Они имели шляпную мастерскую, там и торчали, делали шляпки, а в их квартире над мастерской Наденька встречалась с Калмыковым.

Ей недавно исполнилось семнадцать. Рано развившаяся, полногрудая, пышноволосая, Надя выглядела старше своих лет, только лицо сохраняло полудетское выражение, — что-то было от Карла Ивановича в ее наивно удивленных глазах. Но складом души она, наверное, пошла в прабабку — ту, которая убежала с гусаром.

Примчалась, взлетела на второй этаж, пала в объятия своего Робеспьера. Калмыков, в целях конспирации, сбрил бороду, отращенную „под Маркса". Он, надо сказать, стыдился своего непролетарского происхождения: отец в Тифлисе держал лавку восточных сладостей. Бакинских теток-мещанок стыдился. Потому, наверное, вырвавшись на просторы классовой борьбы, и был столь непримирим к мировой буржуазии.

После пылких объятий Григорий закурил папиросу.

— Гриша, — спросила Надя, лежавшая рядом с ним под простыней, — почему вы сидите на пароходах, не участвуете в обороне?

— Да ты что? Что несешь? Разве не понимаешь, что мы не можем в союзе с английским империализмом вести войну против империализма германского?

— Почему германского? На Баку ведь наступают турки.

— Ну, а турки чьи союзники? — Григорий хмыкнул. — Ах ты, конфетка сладкая. Ничего в политике не смыслишь.

— Гриша, что же будет теперь?

— Пролетариат все равно победит, — убежденно сказал Калмыков.

Весь август нещадно палило солнце, а в конце месяца турки вдруг очнулись от летней спячки и перешли в наступление. Плохо обученные, не знавшие дисциплины батальоны директории, усиленные хорошо обученным, но немногочисленным отрядом англичан, с трудом удерживали последние позиции у Волчьих Ворот — на высотах, прикрывавших западную окраину. Стало ясно: Баку скоро падет, англичане сбегут обратно в Энзели.

Ежедневно отходили от причалов пароходы, набитые беженцами. Шли, пересекая море, на Красноводск. На один из пароходов погрузились Тиборги и Стариковы: наконец-то поняли, что дела в Баку совсем плохи. Раскаленная на солнце каюта, в которой разместились Тиборг с женой и двумя дочерьми, стоила больших денег. Родители Анны Алексеевны с сыновьями заняли каюту по соседству. Они, Стариковы, не все уезжали: осталась в Баку одна из сестер Анны Алексеевны, а самая младшая из этой большой семьи, учившаяся в Петрограде, еще до февральской революции выскочила замуж за морского офицера.

Душная, нехорошая ночь была перед отплытием. В раскрытый иллюминатор не шла прохлада, а вливалась бесконечная перебранка. Что-то на пароход грузили, по палубе над головой гремели шаги, шаги, шаги…

Заснули Тиборги под утро, а когда проснулись, пароход уже вышел из Бакинской бухты. Стучала в его недрах машина. В иллюминаторе колыхалось зелено-голубое море. А койка Нади была пуста.

Так-то. Не могла она, просто была не в силах покинуть Баку. Дождавшись, когда родители уснули (а младшая сестра давно уже сонно сопела), Надя оделась и с туфлями в руках неслышно вышла из каюты. Вахтенному у трапа молча сунула единственную свою ценность — медальон с золотой цепочкой. Сбежав на пристань, растворилась в предрассветных сумерках.

Страшный переполох поднялся. Обыскали весь пароход. Анна Алексеевна рыдала, требовала, чтобы капитан повернул обратно.

Но пароходы обратно не поворачивают.

Глава двенадцатая

БАКУ. СОРОКОВЫЕ ГОДЫ

Калмыков впервые появился у нас на Пролетарской на майские праздники 1942 года. Мне тогда еще не исполнилось шестнадцати, я училась в восьмом классе и, помню, завидовала некоторым девочкам, которые приносили с собой завтраки — белый хлеб с маслом. Мы с мамой жили бедно. У меня даже туфель не было — из старых я выросла, и пришлось носить папины коричневые полуботинки, подкладывая в их носы скомканные газеты. О белом хлебе и масле мы и не мечтали. Мама работала в Каспаре — Каспийском пароходстве, — что-то по культмассовой работе, зарплата ничтожная и продкарточка соответствующая. Вообще после папиной высылки мама очень присмирела, всего боялась, громкий голос притих, в нем появились раздражавшие меня жалкие нотки.

Калмыков, напротив, был громогласный, очень уверенный в себе. На нем ладно сидела гимнастерка, перетянутая ремнем с поскрипывающей портупеей и револьвером, сапоги сверкали. У него были жизнерадостные красные губы и вьющиеся черные волосы. Когда он привлек меня к себе, сказав: „Похожа на мать" и чмокнув в щеку, я ощутила запах тройного одеколона.

С Калмыковым в дом пришла сытость. Он приносил белый хлеб — о Господи, с каким наслаждением я ела белый хлеб, намазанный маслом. Ничего вкуснее не было в моей жизни.

Мама рассказала, что знакома с Григорием Григорьевичем с семнадцатого года, и что он „просто чудом" не попал в сентябре восемнадцатого на пароход „Туркмен", на котором ушли в Красноводск комиссары — иначе было бы их не 26, а 27. Да, он сел не на тот пароход, чтобы отправиться в бессмертие, но на какой-то пароход все же сел и уплыл в Астрахань.

Конечно, из маминых рассказов я знала, как она сбежала с парохода накануне отплытия в Красноводск, потому что „не могла покинуть Баку". Теперь я подозревала, что Гришеньку своего не смогла она покинуть. Но Калмыков уплыл, и мама осталась одна. Ну, не совсем одна. В Баку оставалась мамина тятя Ксения Алексеевна. Ее муж, известный в городе врач-венеролог, полагал, что никакой режим не сможет существовать без него, и не пожелал уехать. Он оказался совершенно прав. Ни большевики, ни мусаватисты, ни турки — никто и волоса не тронул на его умной голове. Так вот, мама нашла приют в их большой квартире на Воронцовской улице. Бездетная тетка отнеслась к ней как к родной дочери. Под ее нажимом мама вернулась в Мариинскую гимназию. Ей оставалось окончить последний класс, но дух беспокойства снедал маму. Пламенные слова Калмыкова крепко засели в ее красивой голове, обрамленной пышным ореолом русых волос. Она точно знала, что будущее — за рабочим классом, и рвалась в пролетарии. К станку, к металлу маму не допустили. Мусават хотел видеть женщину если не в чадре, то уж во всяком случае на кухне. Но с помощью дядюшки маму приняли конторщицей на машиностроительный завод.

А уж после возвращения большевиков в 1920 году мама вступила в комсомол и окунулась с головой, теперь повязанной красной косынкой, в женское движение. Она звала женщин на строительство новой жизни. Появлялась в тюркских кварталах, агитировала тюрчанок сбросить чадру, освободиться от шариата, идти в клуб имени Али Байрамова обучаться грамоте. Однажды вечером где-то в Чемберекенде несколько мужчин затащили маму в глухой двор и быстро остригли садовыми ножницами. „Здэс болше не ходи“, — сказали ей на прощанье. На какое-то время она притихла.

Очередным ее увлечением стал театр, как раз возникла в Баку „Синяя блуза“, и мама вплела свой звонкий голос в яростный коллективный выкрик: „Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!“ А вскоре влюбилась в режиссера с тихим голосом, в пенсне…

Но вернемся в 42-й год. Осенью мама и Калмыков поженились. Он переехал к нам на Пролетарскую со своим чемоданом, большой коробкой с сапогами и мандолиной. Он удочерил меня, и стала я с той поры Калмыковой. Было странно и неприятно расставаться с привычной фамилией Штайнер. Но я замечала, что моя фамилия не нравилась некоторым людям. Учитель математики, недавно появившийся у нас, фронтовик, списанный по ранению, воротил от меня нос. „Штайнер, к доске, — вызывал он и наставлял на меня руку в черной перчатке. — Хенде хох! — добавлял, неприятно осклаблясь. — Пиши уравнение.

Да, уж лучше быть Калмыковой, чтобы только не слышать этого ужасного „хенде хох“.

Я вступила в комсомол, и Котик Аваков, член школьного комитета, взвалил на меня общественную нагрузку: я стала ведать кружком ворошиловских стрелков. Мы ходили в тир, стреляли из мелкокалиберных винтовок в грубо намалеванные в виде фашистских солдат мишени.

Котик, великий спортсмен и душа общественной жизни, жил недалеко, на углу Корганова и Чадровой, и часто провожал меня после уроков. Однажды вечером (учились мы во вторую смену), доведя до дому и обсудив радостную весть о взятии Киева, Котик попытался меня поцеловать.

— Как тебе не стыдно? — сказала я, упершись рукой ему в грудь.

Он вспыхнул и пробормотал, что я ему давно нравлюсь. И тут я, в силу вредного своего характера, выпалила:

— А вот расскажу Эльмире, что ты лезешь целоваться.

Котик круто повернулся и пошел прочь. Недели две он меня не замечал. Ну и пусть! Пусть ходит со своей Эльмирой и дает ей сдувать задачи по физике, — я видела, как Эльмира тает от его внимания. Она была типичная восточная красавица — круглолицая, черные глаза с поволокой, черные брови как изогнутые луки, — и она нисколько не задавалась оттого, что ее отец, Али Аббас Керимов, был чуть ли не главным человеком в республике, после Багирова, конечно. И фигурка у Эльмиры была очень даже ничего, только зад ее портил, и я злорадствовала про себя: ну и ходи со своей толстозадой. Глупо… но я ничего не могла поделать, я ревновала… хотя не могу сказать, что была влюблена в Котика. Да, он мне нравился, как и всем девчонкам в классе, но его общительность… то, что был как бы нарасхват… это почему-то злило меня…

Был хмурый день февраля 44 года. Холодный дождь обещал перейти в снег. На химии Котика вдруг вызвали к директрисе, вскоре он вернулся, и я ахнула при виде его страшно побледневшего лица. Молча он собрал тетради и учебники и, сказав учительнице: „У меня отца убили“, вышел из класса.

Дома за ужином я рассказала, что пришла с фронта похоронка на отца Котика.

— Как фамилия? Аваков? — переспросил Калмыков, аккуратно очищая на тарелке кильку от внутренностей. — Это не технолог Ашот Аваков с судоремонтного? А-а… Ну, ему, можно сказать, повезло.

— То есть как? — не поняла я. — Его же убили.

— Ну да, — кивнул мой отчим. — Bo-время смылся с судоремонтного, — добавил он еще более непонятно.

Некоторое время мы молча ели. Потом я спросила:

— Григорий Григорьевич, а вы почему не на фронте?

— Баку — тоже фронт, — сказал Калмыков и поднялся, скрипнув портупеей, разглаживая под ремнем гимнастерку.

И уехал на службу. У него была ночная служба, каждый вечер его увозила служебная „эмка".

В июне 44-го мы сдали выпускные экзамены. Странно было это — перестать ходить в школу. Еще более странным казалось, что наши мальчики как бы перестали быть мальчиками и уходили в солдаты.

Сдав последний выпускной экзамен, историю, всей гурьбой пошли на бульвар. Это было традицией: после экзамена — на приморский бульвар. А там — солнце и куцая тень от акаций, и синяя вода с пятнами мазута. Близ парашютной вышки мы заняли боковую аллею, все скамейки, и был большой галдеж, смех, — ну, как обычно. Потом понемногу стали расходиться.

Вдруг я обнаружила, что мы остались вдвоем с Котиком в безлюдной аллее. Увлеченные разговором, сидели на скамейке под акациями, источающими сладкий парфюмерный запах.

— Мне пора домой, — сказала я.

— Подожди, — сказал Котик. — Надо поговорить.

Я посмотрела на его лицо, обращенное ко мне в профиль. Линия лба и носа была словно проведена по линейке — красивая линия. В мягкой темной шевелюре белели лепестки акации. Я стала очищать его волосы от этих лепестков, но Котик вдруг схватил мою руку и впился в меня пылкими карими глазами.

— Юля, я хочу тебе сказать… я ухожу на войну…

— Знаю.

— В военкомате предложили идти в артиллерийское училище в Тбилиси, но я отказался. Пока буду в училище, война может кончиться. А я хочу хоть одного немца…

Тут он осекся. Вспомнил, видно, что у меня отец был немец.

— Хоть одного фашиста, — поправился Котик. — Ты понимаешь?

Я кивнула. И потянула руку, которую он все держал в своей.

— Юля, я тебя люблю…

Он сказал это с какой-то отчаянной решимостью. Я наклонила голову. Сердце сильно билось. Мелькнула глупая мысль: вот вам, Эльмира и все девчонки… слышите? Мне, мне объясняется Котик в любви… А он положил руку мне на плечо и прижал к себе, и что-то шептал, и целовал мои волосы. Я отстранилась. Щеки горели, я сжала их ладонями.

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты меня ждала.

„Хочу, чтобы ждала" — это было похоже на Котика… такого победоносного… Ах, как хотелось броситься к нему в объятия! Но что-то мешало… Ему и в голову не пришло спросить, а люблю ли я…

— Ты будешь ждать меня, Юля, — не столько вопросительно, сколько утвердительно повторил он.

— Котик, конечно, буду ждать. Ты вернешься с войны, и мы будем дружить, как раньше…

— Дружить?

— Ну, мы же друзья, Котик… Прошу тебя, прошу… давай останемся друзьями…

В его глазах мелькнуло потерянное выражение. Смуглое, благородно удлиненное лицо побледнело. В следующий миг Котик сморгнул растерянность и как-то странно усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Останемся друзьями.

Молча мы вышли с бульвара, пересекли раскаленную на солнце Петровскую площадь и молча пошли по Корганова. Вздорная дура, словно нашептывал мне кто-то. Ничего я не могла с собой поделать. Вздорная — ну и пусть… только бы не разреветься…

На фронт Котик не попал. Команду, в которую его определили, отправили в Иран. Он написал мне оттуда несколько писем, потом переписка как-то незаметно угасла.

Я в то лето поступила в АЗИИ — Азербайджанский индустриальный институт — на энергетический факультет.

Пожалуй, не стоит описывать мое учение в АЗИИ. Физика давалась неплохо, начертательная геометрия — хуже. Лучше всего было с общественной работой. Я поспевала и в студенческом научном обществе что-то делать, и в волейбольных соревнованиях участвовать, и бегать в стрелковый кружок.

В тот день, когда кончилась война, мы смылись с двухчасовки по основам и всей группой (двадцать девочек, четверо парней) поперли на приморский бульвар, а там — полно народу, пляшут, качают каких-то военных, и кто-то продает кунжутную халву, и мы скинулись и купили…

О, как мы ликовали в тот день!

А дома Калмыков закатил пир. Принес свеженькую осетрину! Пока мама ее варила, Калмыков, оживленный, опрокинул рюмку водки и расцеловал меня, норовя в губы, но я уворачивалась и оттолкнула его, а он тянулся со словами: „Ну что ты, Наденька, такой праздник, такой праздник…"

Я и раньше замечала его оценивающий взгляд, плотоядную улыбочку. И, между прочим, все чаще ловила на себе внимательные взгляды мужчин — на улице, в институте, всюду. Это доставляло тайную радость, но и пугало в то же время. Я томилась беспокойством, смутными предчувствиями… Хорошо, что повседневные заботы почти не оставляли времени для тайных мучений.

Прошел еще год, я заканчивала второй курс. В апреле маму угнали в командировку в Красноводск: Каспар проводил там слет ударников, обмен опытом — ну, что-то такое. Перед отъездом мама дала мне наставления, как и чем кормить Калмыкова. Он любил вкусно поесть. После еды брал мандолину и, склонив чернявую голову, наигрывал что-нибудь из репертуара Шульженко.

На следующий день я около двух вернулась из института домой, поставила на газ котелок с мясом и фасолью. И тут из спальни вышел отсыпавшийся после ночной работы Калмыков — вышел в сине-зеленой пижаме, в руке держа картонную коробку.

— Это тебе, Юленька, к празднику.

Я открыла коробку и ахнула: туфли, белые лодочки! Невозможно было придумать лучший подарок!

— Спасибо, Григорий Григорьевич! Большущее спасибо.

— Спасибо скажешь потом.

Неторопливой походкой он прошел в ванную. Потом в столовой (где за ширмой стояла моя кушетка) он появился свежевыбритый, благоухая тройным одеколоном, с ласковой улыбкой.

— Вот теперь можешь сказать спасибо.

Он привлек меня к себе, и я, что ж тут поделаешь, чмокнула его в гладкую щеку. Калмыков крепко обхватил меня и стал целовать, настойчиво ища мои губы.

— Перестаньте! — я пыталась высвободиться.

— Юленька, — бормотал он, — Юленька… Конфетка сладкая…

Поволок меня к кушетке и, усадив к себе на колени, стиснул мою грудь. Я отбивалась, но он был сильнее, стал меня раздевать. Все же я вырвалась, кинулась к двери. Он за мной, поймал за юбку, юбка затрещала, и тут мне попалась под руку мандолина, лежавшая на комоде у двери. Я схватила мандолину и обрушила на чернявую голову моего мучителя с такой силой, что лакированный кузовок, звякнув струнами, разломился. Калмыков, схватившись за голову, взвыл, попятился, рухнул на кушетку.

— Идиотка… Сволочь немецкая… Я тебе покажу… блядища…

Я спешно застегивала пуговицы и крючки, схватила пальто и выбежала из дому. Всю дорогу до Воронцовской (давно уже переименованной в улицу Азизбекова) я мчалась, словно за мной гнался Калмыков со своими сотрудниками. Открыла мне Дуняша, старая домработница тети Ксении. Приковыляла тетя Ксения — ее мучил артрит, — и мы сели втроем в заставленной

старой мебелью комнате. (После смерти мужа, венеролога, тетю Ксению сильно уплотнили, оставили из пяти комнат две.) Тетушка трясла головой и таращила выцветшие глаза, слушая мой сбивчивый рассказ, а потом произнесла дребезжащим голосом:

— Э-э… Я Наденьку предупреждала… э-э… он страшный человек.

Я осталась жить у тети Ксении, хоть и трудно было в душной маленькой комнате вдвоем с Дуняшей, храпевшей по ночам.

Мама, вернувшись из Красноводска, прибежала на Азизбекова.

— Что за номера выкидываешь? — обрушилась на меня, сердито округлив глаза. — Всякий стыд потеряла, полезла к отчиму!

Я онемела. Уж чего, чего, а такого — вот именно! — бесстыдства я не ожидала.

— Почему молчишь? Язык проглотила? Нет, это же просто немыслимо, какая ты дрянь!

Тут я обрела дар слова.

— Домой я не вернусь! Под одной крышей с твоим… твоим негодяем жить не буду!

Не стану описывать наш безобразный разговор. Мама не поверила (не пожелала поверить?) что не я к Калмыкову, а он полез ко мне. Разъяренная, она ушла, оставив меня в слезах.

Знаю, что и она страдала от нашего разлада, но была непримирима. Увы, я тоже не была овечкой. Упрямые, бескомпромиссные, мы не умели прощать друг другу. Теперь я понимаю, как это ужасно. Но тогда…

Тогда явилась мысль о Ленинграде.

Глава тринадцатая

БАКУ. ДЕКАБРЬ 1989 ГОДА

Рано утром позвонила Нина: Олежка заболел.

— Не пугайся. Обычная история, капризничает, глотать больно.

Сто раз им говорила: у ребенка частые ангины, надо гланды вырезать или прижечь, но они же „современные" — отвечают, что теперь не удаляют миндалины…

— Мама, ты сможешь приехать? А то у меня сегодня…

— Приеду.

Позвоню-ка Володе, пусть он посмотрит Олежку. Конечно, он смотрел моего внука уже тысячу раз, и, кстати, он-то и не советовал пока вырезать гланды, но… все равно, пусть посмотрит в тысячу первый. Когда Олежка болеет, я совсем теряю голову.

Володя на мой звонок ответил сразу.

— Ничего, тетя Юля. Я давно на ногах. Что случилось?

Он сегодня работает во вторую смену, с часу, так что заедет посмотреть Олежку в пол-одиннадцатого. Милый безотказный Володя. Почему такому парню не везет с женами?

Судя по насупленному виду моего дорогого Сергея Егорыча, он тоже не уверен, что ему повезло с женой. Он ест манную кашу (геркулес начисто исчез из магазинов) и молчит. Ну, слава Богу, обошлось без спора, без ссоры. В сущности Сережа добрый человек.

Доехала без приключений. Только на углу улиц Видади и Самеда Вургуна постояла, пережидая длинную вереницу машин, — мчались, гудя во всю мощь, десятки „Волг" и „Жигулей**, набитые очень возбужденными, орущими молодыми людьми. Говорят, на площади Ленина, у Дома правительства, опять начался митинг. Наверное, туда и направлялась автоколонна.

У подъезда своего дома я нагнала Галустяншу. Грузная, в рыжей меховой шапке и черном пальто из синтетики, обтягивающем монументальный зад, она шла враскачку с двумя набитыми сумками. С базара, конечно. Я поздоровалась и попыталась прошмыгнуть в подъезд, но…

— Юля-джан, подождите! — Тяжело дыша, она поднималась по лестнице. — Я вам что расскажу! — Перед своей дверью, напротив нашей, Галустянша вдруг вскрикнула: — Ваймэ! Опять! Смотрите!

На темно-коричневой двери виднелся большой меловой крест.

— Третий раз! Что мы им сделали? Я стираю, а они опять, чтоб у него руки отсохли!

Открыв ключом дверь, она устремилась в квартиру, и мне ничего не оставалось, как войти тоже. В прихожей горела лампочка в замысловатом абажуре. Из галереи вышел, вслед за своей взволнованно причитающей женой, сам Галустян. Согнутый пополам, перевязанный розовым шерстяным платком, он прошаркал, кивнув мне, к двери, взглянул на крест и разразился ругательствами на армянском языке. Галустянша мокрой тряпкой стерла крест и обратила ко мне полное щекастое лицо со страдальчески вздернутыми бровями.

— Юля-джан, зайдите!

— Не могу, Анаит Степановна. У меня внук заболел, доктор должен прийти…

— На минуточку! Я вам очень прошу!

Галустяны вечно путаются в местоимениях.

Пришлось мне пройти в застекленную галерею, где у них была кухня. На столе, на зелено-клетчатой клеенке, лежали раскрытые, приготовленные к игре нарды. Галустян плюхнулся в старое кресло. Я села на табурет, а Анаит Степановна, задыхаясь и всхлипывая, пустилась рассказывать о своем телефонном разговоре с братом, живущим в Ереване.

— Я ему говорила: „Что вы делаете? Каждый день кричите — дай нам Карабах! Довольно, да! Вы там на митинг кричишь, а нас тут резать будут". Брат говорил: „Ты ничего не понимал. Карабах для нас вопрос принцип". Юля-джан, зачем принцип? Там принцип, тут — резать?

— Не кричи, — сказал Галустян. У него было коричневое лицо с крупным носом и немигающими глазами, сильно увеличенными линзами очков, и пятнистая лысина. — Не кричи. — И тут же сам закричал: — Пятьдесят лет! Пятьдесят лет бурил суша и море! Сколько скважины бурил, сам не помню!

Я прекрасно знала, что Галустян, как говорится, знатный нефтяник, мастер-бурильщик, что у него орден Ленина…

— Самвел Вартанович, я знаю. Но вы извините, у меня внук…

— Теперь каждый день телефон! — Галустян не слышал меня. — Каждый день какой-то люди: уезжай, а то плохо будет тебе! Это разве люди? Ишаки! — глаза его пылали за линзами. — Зачем ехать! Куда? Я в Баку родился, вся жизнь тут живу! Если не ридикулит, я не уходил на пенсия, еще бурил!

— Самвел, не кричи, — вставила Анаит Степановна.

— Кто кричит? Ишаки на митинге кричат, Я бурил! Юля-джан, у меня в бригаде все, кому хочешь, был! Азербайджанцы были, русские, евреи, лезгины были! Армяне были! Мы разве кричали — Карабах туда, Карабах сюда? Мы бурили! Национальность разве смотрели? Какой человек смотрели! У нас дворе Абрамян живет, Армаис. Я ему ни-ког-да не пущу! А Пашаев Ахмед? Пажа-алста, заходи, садись, чай пьем, нарды играем…

— Твой Ахмед третий день не приходил, — вставила Галустянша. — Его сын теперь — Народный фронт.

— Народный фронт, — проворчал старый бурильщик. — Что он хочет?

Тут я встала, еще раз извинилась, попрощалась и ушла.

Все это я хорошо знала — имею в виду жизнь нашего двора, потому что она была полностью открыта взгляду. Все знали все обо всех. Знали, что у Галустяна несносный характер, который умеет выдерживать только добрейшая Анаит Степановна, а вот двое его сыновей не выдержали, рассорились с отцом, уехали куда-то. Ладил с Галустяном пенсионер Ахмед Пашаев с первого этажа, бывший судовой механик. Оба они были страстные нардисты.

Каждый день в галустяновской галерее громоподобно стучали шашки нардов, и были слышны выкрики: „Шеши-чахар — столько мне надо!" или „Опять ду-ек, тьфу!" Весь двор слышал, как они орут друг на друга, ссорятся, смеются, подначивают. Знали во дворе, что Армаис Абрамян со второго этажа был не только скромным бухгалтером Заготзерна, вечно в мятом пиджачке и стоптанных туфлях, но и невероятным богачем, может, миллионером.

Моя дочь встретила меня ворчанием. Почему так долго ехала, ей надо бежать на работу, Олежка сегодня жутко капризен, скорей раздевайся, пойди расскажи ему, как дедушка бомбил Берлин…

Пришлось сделать усилие, чтобы сдержать себя. Что-то у нас у всех пошаливают нервы. В воздухе, что ли, разлито нечто вредоносное?

Олежка, с обвязанной шеей, сидел в старом штайнеровском кресле, листал книжку с картинками. Я уткнулась губами в его теплую белобрысую голову — ах, вот она, моя радость…

— Ба-а, а почему колобок от волка ушел?

— Потому что он круглый, катится. У тебя горлышко болит?

— Не. А волк бегает быстро!

— Дай я тебе градусник поставлю.

— Не хочу, не хочу! Мама уже мерила.

Ровно в половине одиннадцатого — звонок. Володя вошел стремительно. У меня на миг перехватило дыхание: ну, как будто мы снова молодые и пришел Котик Аваков. Поразительное сходство! Такое же смуглое лицо, пылкие глаза, порывистые движения…

Снял шляпу, модное кожаное пальто. Руки помыл.

Олежка заулыбался дяде Володе. У них отношения были дружеские. Дядя Володя умел показывать фокусы: то сделает из носового платка зайца с длинными ушами, то вынет из Олежкиного уха конфету. Но сегодня Володя, явно не расположенный к шуткам, сразу приступил к делу. Придавил чайной ложкой Олежкин язык.

— Скажи „а-а“.

Извлек из кейса фонендоскоп, выслушал Олежку.

— Не дыши так громко. Не балуйся. Ну, все. Одевайся. Значит, так, тетя Юля. Кроме небольшого покраснения в горле, никакой патологии. Пусть посидит несколько дней дома. — Володя быстро выписал рецепт. — Это полоскание, два раза в день.

Я предложила ему чай. Он взглянул на часы. Ладно, немного времени у него есть, спасибо.

— Сегодня ночью, — сказал он за чаем, — опять прокололи покрышки на моей машине. Все четыре. А у меня осталась только одна запаска.

— Это ведь не первый раз, да? Кто же это делает?

— Если бы знать! Подозрение есть, в нашем дворе полно амшары. Один особенно подозрителен, всегда улыбается, когда встречаемся во дворе, а глаза наглые… Прямо не знаю, что делать…

Володя жил в новом доме недалеко от стадиона, на улице Инглаб. Сюда он переехал, разменяв после второго развода хорошую кооперативную квартиру. Ужасно не везло Володе с женами. Первая, однокурсница по мединституту, оказалась на букву „б“, с ней он жил недолго. Вторая жена была актриса ТЮЗа… как это называется… да, травести. Маленькая, миловидная, она и в жизни играла роль наивного воробушка, который своим беспечным чириканьем осчастливливает людей. Они выглядели счастливой парой. Потом Володе надоел богемный образ жизни — в доме все вечно разбросано, всюду натыканы окурки, белье месяцами не стирано. Несколько лет терпел Володя, а потом, как он сам говорил, „кончился спектакль, публика повалила к выходу". В результате размена он очутился в огромном доме у стадиона, в однокомнатной холостяцкой квартире.

Володя Аваков был незауряден. Умен, начитан — это само собой. Он интересовался философиями Востока, буддизмом, тибетской медициной. Изучил иглоукалывание, обзавелся импортными иглами, практиковал у себя дома. Ему многие завидовали, ну как же, удачливый, умный, богатый — можно ли спокойно перенести такое?

Он пил чай с овсяным печеньем и рассказывал о своем вчерашнем разговоре с главврачом:

— Вызвал меня и говорит: „Не знаю, что с тобой делать. Требуют уволить!. „Кто требует?“ — спрашиваю. „Эти… Народный фронт". Я говорю: „У вас есть претензии ко мне, Джафар Мамедович?". „Нет никаких пре-тензий". „Так на каком основании меня увольнять?" Он пожевал губами и говорит: „Как армянина".

— Да ты что, Володя? Как это может быть?

— Он говорит, знаете, доверительно, у нас ведь отношения неплохие… „Володя, — говорит, — ты пойми мое положение. Мне угрожают! Напиши заявление сам. По собственному желанию". Я психанул: „Никакого заявления писать не буду. А если вы струсили, то увольняйте и в трудовой книжке напишите: „Как армянина". А он тоже горяч… Вскакивает и орет на всю больницу: „Ты думаешь, ты умный, да? Если бы умный был, у тебя в паспорте мамина фамилия стояла, а не папина! Керимов, а не Авакян!" Я говорю: „Аваков!" А он: „Это все равно — Аваков, Авакян! Мне приказали: ни один армянин не должен у тебя работать".

— Господи! Это же фашизм!

— Ходят по заводам, учреждениям, требуют до Нового года всех армян уволить. А до февраля — чтобы армяне покинули Баку. И уже начали занимать квартиры. В нашем доме, например, заняли две армянские квартиры, их хозяева куда-то уехали, но не насовсем. Взломали двери, вселились две огромные семьи…

— Кто?!

— Еразы. Не знаю, с ведома властей или нет. И знаете, что сделали? Вскрыли паркет, натаскали земли, стали выращивать в комнатах кинзу, лук… Дикари!

— Только и слышу: еразы, еразы. Почему их так много в Баку?

— Это азербайджанцы, жившие в Армении. Все они крестьяне. После Сумгаита армяне выгнали их со своей территории.

— Володя, но ведь так тоже нельзя. Разве они виноваты?

— Совершенно согласен: нельзя. Но факт есть факт. Не знаю, сколько беженцев скопилось в Баку, наверняка десятки тысяч. Представляете, как они накалены? — Володя посмотрел на часы, поднялся. — Спасибо за чай, тетя Юля. Пойду. Я ведь без машины.

На прощанье он все же сделал зайца из носового платка, Олежка потянул за „ухо" и, когда заяц распался, захохотал.

Только Володя нахлобучил свою франтоватую шляпу, как в прихожую из своей комнаты вышли Зулейха и ее муж Гамид, худощавый молодой человек со строгим неулыбчивым взглядом. Зулейха, прехорошенькая, в белой шапочке, пустилась тараторить про школьные дела, но я остановила ее:

— Извини, Зулечка, у меня вопрос к твоему мужу. Гамид, вот вы работаете в прокуратуре, скажите, пожалуйста, почему допускают, чтобы приходили из Народного фронта в больницу и требовали от главврача, чтобы он уволил врачей армян?

— Это незаконно, — холодно сказал Гамид.

— Почему же тогда прокуратура и милиция не принимают мер?

Гамид не ответил. Уже выходя, вдруг обернулся и сказал:

— Позавчера Верховный Совет Армении принял постановление о воссоединении Армении и Нагорного Карабаха. А это разве законно?

Глава четырнадцатая

ЛЕНИНГРАД. 1946–1948 ГОДЫ

После той истории с Калмыковым и ссоры с мамой что-то разладилось в моей бакинской жизни. Все стало не мило. Я не высыпалась от Дуняшиного храпа, в институт приходила разбитая. Мне опротивели двигатели внутреннего сгорания, я подумала: неужели я посвящу им всю жизнь? Единственную, неповторимую…

Тогда-то я вспомнила о ленинградской родне.

От мамы я знала, что ее мама, моя бабушка Анна Алексеевна с мужем-шведом и младшей дочерью после долгих мытарств, через Персию и Месопотамию, на английском пароходе добрались до Европы. Из Швеции Анна Алексеевна присылала своей сестре Ксении Алексеевне встревоженные письма, делала попытки через шведское посольство выписать свою непутевую Наденьку в Стокгольм. Однако моя будущая мама и помыслить не хотела, чтобы из ушедшей вперед, к социализму, державы переселиться в отсталое буржуазное королевство. И постепенно переписка прекратилась.

Но была еще одна из сестер Стариковых — младшая — Софья Алексеевна. В 1916 году она, учившаяся на бестужевских курсах в Петрограде, вышла замуж за мичмана Никиту Басманова. У тети Ксении в альбоме сохранилась их фотография — Боже, какая прекрасная пара! А в 18-м Басманова, служившего на одном из линкоров Балтийского флота, обвинили в заговоре и расстреляли. Юную вдову с годовалой дочкой Валерией, как элемент контрреволюции, выселили из басмановского опустевшего дома, и взяла их к себе сердобольная кухарка Басмановых, жившая на набережной Карповки в доме, густо населенном рабочим людом. Когда Ксения Алексеевна несколько лет спустя пустилась разыскивать сестру, ей на Карповке рассказали кухаркины соседи, что Софья Алексеевна „была как мертвая и головой повредилась". На пропитание себе и дочке она зарабатывала стиркой. А в двадцать втором году, аккурат под новый год, повесилась Софья Алексеевна в сарае за домом. Невмоготу ей было дальше тянуть.

Куда задевалась басмановская кухарка, увезя с собой сиротку, никто на Карповке не знал. Обнаружилась Валерия лишь годы спустя: Ксения Алексеевна продолжала поиски, переписку вела, и вот вызнала: верная кухарка померла в Тосно от разрыва сердца, а девочку, шел ей девятый год, кухаркины родичи отвезли в Ленинград и определили в детдом. Там Валерия кончила семь классов, потом поступила на судостроительный завод имени Марти, выучилась на обмотчицу — якоря электромоторов обматывать. Ксения Алексеевна звала племянницу в Баку, все же родная кровинка, но Валерия отказалась. Она уже была взрослой девушкой, жила в заводском общежитии, спортом сильно увлекалась.

На городской спартакиаде и познакомилась Валерия со студентом Юрием Хаютиным — она была бегунья, а он прыгун. Короче, решили бегунья с прыгуном создать, как говорится, крепкую советскую семью. В 38-м Хаютин окончил институт и уехал в Арктику (он был метеоролог), а Валерия обматывала якоря, пока не подошло время идти в декрет. Родила она недоношенного, семимесячного, но с помощью свекрови сумела выходить сына, названного в честь его несчастного деда Никитой.

Жили в Демидовом переулке, в коммуналке, в холодной угловой комнате. Хаютин после двух зимовок пытался устроиться в Ленинграде, но тут на Балтийском флоте возникла нужда в укреплении метеорологической службы, и пришлось Хаютину надеть синий китель с серебряными нашивками техника-лейтенанта и отправиться на службу в славный город Кронштадт.

Валерия, тетя Лера, не сразу согласилась принять и приютить меня, когда тетя Ксения ей написала о моем желании перебраться в Ленинград. Но все же согласилась. Летом 46-го, когда я к ним приехала, она с мужем, инженер-капитаном Хаютиным, жила в том же Демидовом переулке, в квартире, в которой в блокаду вымерли все жильцы, умерла и мать Хаютина, безмерно хлопотливая, самозабвенно любившая сына и внука Никиту. Сам Хаютин чудом спасся при таллинском переходе в конце августа 41-го, провалялся в кронштадском госпитале, спортивная закалка помогла ему выжить. Зимой присылал семье из Кронштадта с оказиями то кубик масла, то банку рыбных консервов, урывал от своего пайка. Однако самоотверженность трех взрослых не смогла спасти болезненного мальчика. Через месяц после смерти бабушки тихо угас трехлетний Никита.

Когда я приехала в Питер, тете Лере было всего под тридцать, но выглядела она старше. Трудная жизнь врезала жесткие складки в миловидное лицо, глаза смотрели невесело. Резковатой была и ее манера говорить, она и матюгнуться могла полным титулом.

А Юрий Моисеевич Хаютин был человек веселого нрава. Он рано облысел и тоже выглядел старше своих лет. Любитель выпить, он оживлялся, хохмил, подшучивал над собой. С немалым трудом он добился перевода по службе из гиблого места, из какого-то Пиллау в Ленинград — преподавателем метеорологии в училище — и считал это таким достижением, что даже не обижался на начальство, не торопившееся представлять его к очередному званию, хотя все сроки вышли. Но иногда Хаютин становился невыносимо раздражителен, грозился послать всех подальше и наняться тренером по прыжкам в спортобщество „Урожай".

Он сразу заявил мне, что содержать не может, но сделал все, что было в его силах, чтобы устроить мою жизнь в Ленинграде. По его протекции я поступила лаборанткой на кафедру метеорологии в училище, где он работал. Кроме того, меня приняли на вечернее отделение политехнического института, на третий курс, — два законченных в Баку курса мне зачли.

В Ленинград я влюбилась, что называется, с первого взгляда. Я брела по набережным, восторженно глядя на дворцы и мосты, на ростральные колонны, на подожженный закатным солнцем купол Исаакия, и бормотала: „Невы державное теченье, береговой ее гранит…" На каждое воскресенье намечала себе: Эрмитаж… или Русский музей… Казанский собор… Черная речка…

Я была счастлива в Ленинграде.

По субботам я раньше обычного освобождалась на работе и ездила в Публичную библиотеку. Заказывала книги по истории застройки Петербурга, альбомы по искусству, записывала в тетрадке, что построил Росси, что — Захаров, Растрелли, Воронихин…

Было это ранней весной 48-го, стояли холодные ледяные дни. Я сидела в Публичке, листала толстый том Грабаря.

— Здесь с-свободно? — спросил тихий басовитый голос.

Я кивнула и продолжала писать свой прилежный конспект. Авторучка была плохонькая, то и дело я ее встряхивала. И не обратила никакого внимания на человека, севшего рядом за столик. Только мельком увидела, как легла старинная книга в потертом переплете и как принялась ее перелистывать небольшая рука с длинными и как бы нервными пальцами.

Спустя какое-то время опять раздался этот тихий голос:

— Хотите карандаш?

Я посмотрела на соседа. У него было худое лицо, черные волосы, косо упавшие на высокий белый лоб, и серые глаза. Странные глаза… они словно были погружены в себя, в собственную душу… как в глубокий колодец…

— В-возьмйте, — он протянул мне карандаш. — У вас же кончились чернила.

Со мной не раз заговаривали незнакомые мужчины — я, как правило, отбривала. Но тут… Я поблагодарила и взяла карандаш. Мы разговорились вполголоса (в Публичке всегда царила строгая тишина), я спросила, что он читает.

— Шопенгауэра, — сказал он.

Мне ничего это имя не говорило. Сосед поинтересовался, не учусь ли я на искусствоведческом факультете Академии художеств. Я сказала, что даже не знаю о таком факультете, и, в свою очередь, спросила, где он учится.

— На матмехе, — ответил он. — Моя фамилия Мачихин. А зовут В-ваня.

— Юля Калмыкова, — сказала я, хотя такое знакомство совсем не было в моих правилах.

Мы вышли вместе из Публички. На Невском было малолюдно и холодно, озябшие фонари отбрасывали круги желтого света себе под ноги. Я увидела огни приближающейся четверки и сказала:

— Мой трамвай. Всего хорошего.

— Не уходите, — сказал Мачихин. — Давайте немного п-пройдемся.

— Нет. Уже поздно.

И побежала к остановке с неясным ощущением совершаемой глупости."

В следующую субботу я, простуженная, просидела дома. Тетя Лера пришла из магазина раздраженная, ругалась, что вторую неделю нет масла, о чем только думает начальство, себе-то обеспечили жирные пайки, а людям —…

— Перестань, — поморщился дядя Юра. Он, как член партии, не мог допустить крамольных высказываний.

А я, лежа на кушетке с выпирающими пружинами, держала у распухшего носа грелку с горячей водой и тихо страдала от неустроенности своей жизни. Что занесло меня в чужой дом, в холодный (хоть и прекрасный) город, где так мало солнца? Остро хотелось домой, в Баку, на горячее солнце, на приморский бульвар.

Вдруг я не то чтобы услышала, а ощутила, будто меня окликнули. И тут же возникла мысль о Мачихине, я словно увидела его высокий белый лоб, склоненный над томом неведомого мне философа. Странные глаза его словно увидела…нездешние, пришло мне в голову верное определение…

Когда я в очередную субботу приехала в Публичку, он был там. Подошел, поздоровался и сказал, что ему нужно со мной поговорить. Я ответила, что пришла заниматься, а не разговаривать. Мачихин нагнулся к моему уху и прошептал:

— Юля, через час я буду ждать вас на лестнице. На верхней площадке. Очень п-прошу.

Не выйду, решила я. Вот еще! Нечего мною командовать.

Однако через час пять минут вышла. Холодный мрамор лестницы соответствовал, как я надеялась, выражению моего лица.

Мачихин, ожидавший меня, подошел стремительной походкой. На нем была армейская гимнастерка и мятый темно-серый костюм.

— В-вы любите искусство, — сказал он без предисловия. — Так вот, есть п-предложение. Завтра я еду в Петергоф. Повидаться с друзьями. Один из них работает в г-группе реставраторов. Вам, я думаю, будет интересно. Поедем?

— Завтра? Не могу. У меня много дел завтра.

— Жаль, — сказал Мачихин. И, помолчав: — Юля, я п-понимаю, вас смущает, что мы незнакомы. Но это же просто условность. П-право, не следует придавать чрезмерное значение ус-словностям, которые мешают общению людей.

Он говорил, а я — стыдно признаться — слушала как завороженная. Никто никогда не говорил со мной с такой серьезностью… с такой подкупающей искренностью… Словом, я согласилась.

Электричка с воем неслась берегом залива. Мачихин рассказывал, какая гигантская восстановительная работа идет в Петергофе, где разрушены дворец и фонтаны и куда-то вывезен немцами знаменитый Самсон.

Друг Мачихина, Николай, работавший в группе реставраторов, жил в старом желтом доме близ станции. Рыжеусый, громоздкий, он был одет во флотский китель и брюки поразительной ширины.

— А-ба-жаю показывать Петергоф красивым девушкам, — заявил он прокуренным басом, каким, по-моему, должны были говорить боцманы на парусных кораблях.

Непрерывно дымя папиросами, он повел нас по парку, рассказывая и показывая. Я узнала, как долго и трудно посте войны решался вопрос о восстановлении Петергофа. Но вот дело пошло, в 46-м пустили фонтаны-водометы в Морской аллее, а в 47-м взялись за Большой каскад.

— Вот он, любуйся!

Ахнув от восхищения, я уставилась на могучего кудрявого Самсона, разрывавшего львиную пасть.

— Не хуже довоенного, верно? — басил Николай. — А, так ты не ленинградка? А в прошлом году где была? В августе Самсона через Питер везли, весь город высыпал смотреть.

— Я не знала, — со стыдом призналась я. — Не видела…

— В сентябре открыли фонтан. Знаешь, какой столб воды ударил? Двадцать два метра! — „Боцман" явно хвастался перед провинциалкой. — Хорош Самсончик, а? Совершенно как довоенный.

Мачихин сказал, что вовсе необязательно было воспроизводить фигуру Самсона точно такой, какой она была прежде.

— Да и вообще дело не в конкретной скульптуре, а в духовном порыве мастерства.

— Причем тут духовный порыв? — возразил Николай. — Речь о сохранении культурного наследия. Если не сохраним культуру, мы одичаем.

— Одичать можно и оставаясь рабами неизменной модели. Я не п-против Самсона. Материалистическая эпоха замкнута на внешнем материале, на статичной форме. Строим по принципу п-пользы. Но когда-нибудь поймем, что искусство п-прежде всего — душевное переживание. Оно сродни памяти…

— Начинаются антропософические штучки! Ванечка, нам до твоих идеальных миров далеко, как до луны. Человеку что нужно? Жратва! Крыша над головой! Ну и, конечно, предметы культуры…

Я слушала с интересом. Хоть и не все понимала в их споре. Я шла рядом с Мачихиным и невольно обратила внимание на стоптанные носки его армейских сапог. Вдруг подумала: что со мной происходит? Совершенно не знаю человека, а послушно иду…

„Боцман" показывал восстановленные фигуры Адама и Евы, Нимфы и Данаиды. А я то и дело посматривала на разбитый, обожженный войной дворец. В его черных глазницах чудилась печаль.

— На дворец глядишь? — сказал „боцман". — Скоро за него возьмемся. Ладно, пошли ко мне.

Он занимал комнату в полуподвале. Тут было накурено и холодно. На столе, рядом с пепельницей, наполненной окурками, появилась тарелка с квашеной капустой, полбуханки черного хлеба и бутылка водки. В оконце под потолком проникало солнца ровно столько, чтобы осветить пиршественный стол. Водка была омерзительная, я только слегка пригубила из стакана.

Спор тем временем все больше разгорался.

— Время и пространство не могут быть п-продуктами опыта, — говорил Мачихин с дымящейся папиросой в руке, — но они непременное условие…

— Опыту подвластно все! — рубил „боцман".

— Нет! Пространство и время заполнены чувственным материалом наших представлений…

— Можно к вам? — раздался вдруг высокий женский голос.

В комнату впорхнула маленькая блондинка с удивленными глазами, в жакете и юбке из потертого красного бархата. Следом за ней вошли двое парней — аккуратно одетый очкарик и черноокий кавказец, гибкий, как молодое дерево. Они принесли бутылку вина и какую-то еду. Кавказец подсел ко мне, спросил, на каком факультете я учусь и почему он ни разу меня не видел.

— А, так вы не в университете? — удивился он. — А кто вы? Просто Юля? Прекрасно! Упоительно прекрасно — просто Юля!

— Зураб, перестань орать, — сказал Мачихин. — Юля изучает искусство.

— А, искусство! — еще громче завопил Зураб. — Не музыку изучаете? Нет? А то как раз вышло замечательное постановление!

— Твоего Мурадели разделали под орех, — сказала маленькая блондинка. — Так ему и надо. Только причем тут Шостакович с Прокофьевым, хотелось бы знать?

— А при том, дорогая Бэлочка, что все они бандиты! Знаешь, чего они хотят? Они хотят развратить нас формализмом!

— В п-постановлении странная вещь, — сказал Мачихин. — Грузины и осетины, написано там, в годы революции были за советскую власть, а чеченцы и ингуши, к-как известно, боролись против. Это правда, Зураб?

— Как известно! Мне это, например, неизвестно. Чеченцев и ингушей в сорок четвертом выселили с Кавказа, вот это известно.

— Как можно обвинять целую нацию? — сказал очкарик, отхлебывая из стакана красное вино. — И выселять черт знает куда?

— Национальная политика темная вещь, Володя, — сказал Зураб и тоже налил себе вина. — Как всякая политика, она служит государству. Если государство на кого-то рассердилось, то вот тебе и виноватая нация.

— Правильно, — подтвердил Николай. — Государство есть аппарат насилия. Не надо его раздражать.

— Изначально, — сказал очкарик, — государство возникло не для подавления своих граждан, а для их защиты. И не раздражаться оно должно, а исполнять закон.

— Закон! Где он? Ты голый теоретик, Володя!

— Законов у нас даже больше, чем нужно. Вышло новое постановление — вот и закон. Секретарь обкома надумает что-нибудь — тоже закон. Или статья в „Правде". Вон написали, что появилось низкопоклонство перед западом — и па-ашли обвинять.

— Про низкопоклонство, я считаю, правильно написали, — сказал „боцман". — Что хорошего в том, что свое забываем, чужое превозносим?

— А по-моему, так нельзя, — сказала блондиночка. — Если я люблю Моцарта больше, чем Чайковского, значит, я преступница?

— Это значит, что ты несознательная, — объяснил Володя. — Но упаси тебя Бог сказать, что паровоз изобрел Стефенсон, а не Черепановы, — в тюрьму угодишь.

— Зачем опошлять серьезные вещи? — нахмурился Николай. — Мы освободителями пришли в Европу, вон Ванечка до Кенигсберга дошагал, я на катерах до Польши добрался, Зураб кончил воевать в Венгрии — зачем же нам унижаться перед заграницей? Разве у них все так уж хорошо, а у нас все плохо?

— М-мебель в Германии лучше, чем наша, — вставил Мачихин.

— Ну и что? Подумаешь, мебель! От кого, кого, а от тебя, Ваня, не ожидал! — Николай залпом допил из стакана водку.

— Да просто запомнилось… Когда в Инстернбурге вышел из госпиталя, я видел, наши офицеры т-трофейную мебель грузили… П-понимаю, от нашей бедности эта трофейная горячка…

— Немцы пол-страны разорили, как же не быть бедности!

— И до войны жили бедно. Н-но я не об этом… Рационализм заглушил в нас живое чувство, вот беда. Воля к жизни естественна. Но она рождает в нас н-неосуществимые желания. Отсюда разлад. Если это п-понять, то можно научиться преодолевать волевые импульсы. Освободиться от страстей…

— Проповедь аскезы, — усмехнулся очкарик Володя.

— Постой! — Блондинка голубоглазая уставилась на Мачихина. — Я согласна, что надо преодолевать импульсы. Приобретательские, например. Могу проходить до смерти в обносках, сшитых из старой портьеры, — плевать. Но освободиться от страстей? Так можно потерять все человеческое.

— Да что вы, ребята? — тихо удивился Мачихин. — .Читали Канта и ничего в нем не п-поняли? Преобладание нравственного долга над страстями — в-вот истинно человеческое.

— Что Канту до страстей человеческих? — сказал Николай. — Сочинял теорию познания в благополучном Кенигсберге. Посмотрел бы, что сделал с его городком Ваня Мачихин со своей армией!

— Точно! — захохотал Зураб. — Или ходил бы по ночам, как мы с Ванечкой, на станцию разгружать вагоны…

Я слушала их разговоры с интересом, не то слово, — никогда в жизни не было так интересно. Но все они курили нещадно, и я не выдержала, закашлялась, с трудом удерживая подступающую дурноту. Мачихин вывел меня на воздух — насилу отдышалась…

На обратном пути, в электричке я спросила, действительно ли он по ночам разгружает вагоны.

— Н-не каждую ночь, — ответил Ваня. — Раза два в неделю. На стипендию ведь не проживешь.

Мы стали встречаться. Ходили в Русский музей, в Эрмитаж, и по-новому раскрывался мир искусства. Ваня судил о живописи не так, как я (нравится — не нравится), он пытался добраться до сути замысла художника. Он всегда стремился к сути явлений.

— Но ведь то, что ты говоришь, — это идеализм. Разве нет? Разве Кант не идеалист? — допытывалась я. — Ведь материя первична, а сознание вторично. А идеалисты объясняли наоборот.

— Все это с-сложнее, Юля, — мягко говорил Мачихин, словно втолковывая ребенку. — Диалектический материализм — одна из философских систем. Но не единственная. Гегель ввел диалектику как составную часть развивающейся мировой идеи. К материализму диалектика притянута н-не-сколько искусственно… Не надо путать познание с ч-чувственным восприятием. Существуют сверхчувственные духовные миры…

Он развивал непонятную мне систему взглядов — антропософскую теорию немецкого доктора Рудольфа Штейнера.

— А знаешь, моя фамилия по отцу — Штайнер, — сказала я. — Почти как у твоего философа. И у меня был дядя Рудольф.

— Так ты немка?

— Наполовину. Папу в сорок первом выслали из Баку, он погиб в ссылке. И дядя Рудольф погиб.

— Понятно. — Ваня закурил папиросу, зажав огонек спички в ладонях. Дул холодный ветер с залива. Мы медленно шли по Невскому мимо „дворца дожей“. — А у меня отец с-спился, — сказал он.

Я стала расспрашивать. И узнала, что отец Вани Авдей Иванович в юности рыбачил на Ладоге, а с началом германской войны был мобилизован на Балтийский флот. „А дальше, — сказал Ваня, — к-как в кино. Оптимистическая трагедия." Это означало, что за матроса взялись агитаторы, сперва анархисты, потом большевики. Мачихин-старший воевал против Юденича, потом на Волге. Он так и пошел по военной части, окончил курсы, стал краскомом, а в 22-м женился на Екатерине Васильевне, по которой с юности вздыхал, когда приметил девочку с золотой косой в доме питерского рыботорговца, куда привозил свежий улов с Ладоги. А через год родился он, Ваня. Авдей Иванович хорошо продвигался по службе, пока что-то не случилось в 38-м: не состоялось крупное назначение. В финскую войну был он ранен, после госпиталя ему предложили отставку, но Авдей Иванович выпросил небольшую интендантскую должность в Ленинградском округе. Может, благодаря его интендантству семья выжила в блокаду.

Ваня пошел воевать в июле 41-го. Его дважды ранило: первый раз под Ленинградом, когда бомбили аэродром, который прикрывала их зенитная батарея, а второй — в Восточной Пруссии. Там, на марше, батарею накрыли внезапно выскочившие из низкой облачности „юнкерсы". На гимнастерке у Вани над левым карманом были пришиты две ленточки, желтая и красная, знаки ранений. Других наград Ваня не носил, хотя были у него орден и медали. В 46-м он демобилизовался и поступил на матмех университета. В том же году у его мамы, Екатерины Васильевны, обнаружили рак. И пошло: больница, операция, снова больница. Может, из-за болезни жены, а может, потому, что фронтовая привычка к спирту „исказила личность" (по словам Вани), Авдей Иванович из семьи ушел.

— Живет у друзей каких-то… а м-может, у женщины… иногда звонит… Ладно, давай сменим п-пластинку.

Он опять закурил. На его шапку и шинель ложился снег.

— Ваня, вот ты математик, почему же увлекаешься философией?

— Н-надо же понять, в каком мире живем. Тебе разве не хочется?

— Я просто живу как живется.

— Дав общем-то и я… Из обстоятельств св-воей жизни не выскочишь… Но ведь ум зачем-то дан ч-человеку…

Снег еще усилился. Демидов переулок был весь в белом тумане.

— Ну, вот я и пришла. До свиданья. Спасибо, что проводил.

Однажды Ваня пригласил меня к себе. Они с матерью жили на Васильевском острове, на 9-й линии, в доме, побитом, будто, оспой, осколками снарядов. В тот раз Екатерина Васильевна была еще на ногах. Очень худая, с истощенным лицом, на котором светились добрые глаза, она встретила меня словами:

— Вот вы какая красивая!

Говорила она трудно, часто закашливалась.

— Кушайте, Юленька… Это крыжовник, сестра из Белоострова варенье привезла… Ванечка, что ж ты не угощаешь…

— Да не тревожься, мама. Юля кушает.

Я кивала и улыбалась ей. А Ваня развивал антропософскую теорию доктора Штейнера, слушать его было интересно и странно. Будто бы в древности человек с примитивным мифологическим сознанием обладал развитым сверхчувственным восприятием. В ходе же истории, с развитием цивилизации, он все более ощущал свою индивидуальность, переходил к мышлению в понятиях, но при этом утратил сверхчувственную способность.

— А что это такое? — спросила я. — Инстинкт?

— Не т-только инстинкт. Это и интуиция, повышенная чуткость, даже улавливание мыслей… ясновидение, если хочешь… Вот задача, д-достойная человека, — совершенствование самого себя, чтобы вернуть утраченный природный дар…

У меня слегка кружило голову от потока Ваниных слов.

— Так ты хочешь вернуться к первобытному состоянию? В пещеры?

— Нет! Обратного хода цивилизации быть не может. Но — с-совершен-ствовать дух, освободиться от плоских догматов… очиститься от злобы, расизма, ксенофобии…

— Это еще что такое?

— С-сказано философом: „Чудовище-повседневность унижает все, что стремится подняться выше". — Ваня не слышал меня, говорил все горячее. — П-противостоять чудовищу! Нужна постоянная работа ума над сырым м-ма-териалом жизни…

В конце апреля Екатерине Васильевне стало хуже. Она слегла и больше уже не поднималась. Каждый вечер после работы я мчалась на 9-ю линию, иногда и на ночь оставалась, потому что… потому что было очень плохо. „Интоксикация", — сказал врач-онколог. Я кормила Екатерину Васильевну из ложечки, помогала Ване ворочать ее…

Ох, не могу об этом. Тяжко, тяжко угасает человек под напором страшной болезни…

В день похорон разразилась гроза. Сверкало и грохотало, когда мы бежали с кладбища к трамвайной остановке. Вымокли ужасно. На остановке пришлось дожидаться Ваню: он вел под руку седого, плохо выбритого и как будто кособокого старичка. Старичок — это был Авдей Иванович — забирал то влево, то вправо, и тихо плакал, вытирая глаза скомканным белым платком.

Авдею Ивановичу было пятьдесят два, но выглядел он много старше. Мы с Ваней однажды навестили его в его жалком жилище в каменном сарае на Охте, близ лодочной станции, где он служил. От выпивки Ваня отказался. Авдей Иванович влил в себя полстакана и пустился в жалостливые воспоминания. Мы уже выходили, когда он вдруг поймал нас за руки и, тараща глаза, сказал неожиданно твердым, командирским голосом:

— Вы, ребята, вот что — поженитесь.

Была белая ночь. Мосты были разведены, по Неве буксиры тащили военные корабли. Мы медленно шли, обнявшись, по набережной, мимо „львов сторожевых", мимо Петра с простертою над нами рукою. Нева серебристо, с желтизною, отсвечивала не то вечернюю, не то будущую утреннюю зарю. Ваня сказал:

— Я люблю тебя.

— А я тебя, — сказала я.

Мы поцеловались, и снова шли по пустынной набережной, и Ваня читал Своего любимого Фета:

От огней, от толпы беспощадной

Незаметно бежали мы прочь;

Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной,

Третья с нами лазурная ночь.

Ничего мне не надо было — только чувствовать руку Вани на плече, только слышать его тихий голос. Я бы могла идти так всю жизнь. Наверное, это и было счастье.

Я познакомила с Ваней тетю Леру и дядю Юру. По правде, ожидала, что Ваня выберет момент и скажет, что мы решили пожениться. Он пил чай с тортом, отвечал на вопросы Хаютиных, но был задумчив и — я вдруг почувствовала — чем-то встревожен. Нет, он ничего не сказал.

Я вышла его проводить и спросила: что-нибудь случилось?

Ваня посмотрел на меня своими удивительными глазами.

— У Зураба н-неприятности.

— А что такое?

— В-вызвали в комитет комсомола, обвинили в чуши несусветной… в н-низкопоклонстве…

Он от волнения, что ли, заикается больше обычного.

— Но это же действительно глупость, — сказала я. — Смешно даже вообразить, что Зураб низко кланяется чему-то.

Зураб Гоглидзе мне нравился больше всех Ваниных друзей. Он был, я бы сказала, сама прямота. Сын крупного работника в Кутаиси, он презрел обеспеченную жизнь, открывающую доступ к привилегиям. Едва стукнуло восемнадцать, Зураб пошел воевать. После войны поступил на юрфак Тбилисского университета, и уже отец, переведенный в грузинскую столицу с повышением, устраивал Зурабу квартиру, как вдруг неблагодарный сын „взбрыкнул копытами". Перевелся в Ленинград, на философский факультет ЛГУ, жил в общаге, никаких посылок и денежных переводов из Тбилиси не принимал категорически. Мне однажды заявил, что, если бы так не любил Ваню, то непременно меня отбил. Милый, милый Зураб. Вот только очень был несдержан на язык.

— Они не к-кланяется, — сказал Ваня. — Наговорил им д-дерзостей… Юля, у тебя хорошие дядя с тетей. Ты, наверное, ждала, что я им… ну, что мы поженимся…

— Ничего не ждала, — сказала я самолюбиво. — Вот еще!

Все-таки немного неуютно, когда читают мысли…

— Юля, у м-меня нет ничего, кроме сотни книг и того, что на мне из одежды. Но я хотел бы прожить жизнь честно, без в-вранья… Согласна ли ты.

Я закрыла ему рот поцелуем. Демидов переулок, словно прищурясь, глядел на нас освещенными окнами.

— Похить меня сегодня, — шепнула я, прильнув к Ване.

Он тихо засмеялся. Сегодня — нет. Сегодня ночью они с Зурабом и еще несколькими студентами работают на станции, разгружают вагоны. А завтра…

— Ох и свадьбу закатим! Купим вина и п-пирожков. На Московском вокзале хорошие продают пирожки. С рисом и к-капустой…

— Нет, — сказала я, — купим шоколадных конфет.

— Ладно, Юленька. До завтра, моя хорошая.

Назавтра — четвертого июня' — я сдавала зачет по электрическим машинам. В середине дня позвонила Ване — должно быть, он уже отоспался после ночной работы. У них телефон был в коридоре, трубку сняла одна из соседок.

— Ваню? — пропищала она. — А кто спрашивает? А, Юля. Тут вот какое дело… Ваню арестовали…

Не помню, как я добралась до университетского общежития на проспекте Добролюбова. В комнате, где жил Зураб, никого не было. Вихрастый малый, которого я остановила в коридоре, уставился на меня, спросил, понизив голос:

— Зачем тебе Гоглидзе? Арестован Гоглидзе. Шестерых ночью взяли. Пять философов, один историк…

Из автомата я позвонила Володе Колосову, очкарику. У него отец был известным в городе терапевтом. Профессорская квартира долго не отвечала, потом женский голос спросил резковато, что мне нужно, и отрезал: „Володи нет“.

Я приплелась домой смертельно усталая и повалилась на свою кушетку. Тетя Лера подсела ко мне:

— Ты чего? Экзамен провалила?

— Ваню арестовали, — сказала я с закрытыми глазами.

Тетя Лера выматерилась.

— Что ж теперь будет, Юля? А? — Она тронула меня за плечо.

Я подумала: больше ничего, ничего в моей жизни не будет. Даже слез не было. Только глухое, как сплошная стена, отчаянье.

Дядя Юра, приехав с работы и узнав об арестах, побледнел. Я поразилась: он просто стал белый, как молоко.

— Черт бы вас побрал! — закричал он сдавленным голосом. — Чем вы занимались? Трепатней, да? Ты что, не понимаешь, какое время? В газетах каждый день — о низкопоклонстве, о бдительности! А вы языки распустили! Философы! Идиоты!

Я чувствовала себя виноватой, хотя и не знала, в чем именно.

Поехала в Петродворец, разыскала Николая. Он уже знал об арестах. Мрачно сказал, что все это из-за Зураба.

— Да что он сделал такого страшного?

— Что-то загнул на семинаре о национальной политике, что ли. Ты спроси у Бэлы, они же в одной группе учатся.

Бэлу найти было трудно. У нее в блокаду вымерла вся семья, дом разбомбили, и жила она то в Петродворце у бывшей подруги матери, то в университетском общежитии. Попробуй найди ее, маленькую, вечно куда-то несущуюся. В поисках ее группы я шла длиннющим коридором второго этажа, как вдруг Бэла выбежала из какой-то комнаты прямо на меня.

— Ой, Юля! — Схватила меня за руку, отвела к окну. — Ты уже знаешь? Володьку вчера вызывали в особый отдел, а меня сегодня, грозятся, требуют написать про Зураба и Ванечку…

— Что написать?

— Ну, будто расхваливали западную философию, а советскую науку принижали, ой, ну чушь собачья! — Бэла сжала виски ладонями, один палец у нее был изуродован, скрючен. — Я сказала, ничего писать не буду, ничего они вредного не говорили…

Вечером дядя Юра объявил, что мне надо срочно уехать. Домой, в Баку. Я отказалась: возвращение к Калмыкову было невозможно.

— Да ты понимаешь, какая над тобой опасность? — закричал он страшным шепотом. — Хватают всю вашу компанию, значит, и до тебя доберутся!

— Но мы ничего дурного не делали. Ваня докажет, и Зураб… Их выпустят через неделю… ну, две…

— Хрен их выпустят!

Вдруг я поняла: не столько за меня боялся дядя Юра, сколько за себя и тетю Леру. Она беременна, на пятом месяце, и вот это действительно важно. Надо оградить ее от волнений. Я знала, как тяжело она пережила гибель своего первенца, Никиты, и как страстно хотела ребенка.

— Хорошо, дядя Юра. В Баку я не поеду, но завтра же уйду от вас. Только, пожалуйста, не беспокойтесь.

— Дура! — заорал он в полный голос. — Куда уйдешь?

У меня была смутная мысль о Бэле, вернее, о той женщине, у которой она жила в Петергофе. Да все равно куда…

— Никуда ты не уйдешь, — сказала тетя Лера. — Может, пронесет.

— А если не пронесет? — Дядя Юра заметался по комнате. — Вот что, — остановился он передо мной. — Я слышал в училище, идет набор вольнонаемных для работы в Пиллау. Завтра же узнаю.

Набор вольнонаемных, в том числе и для работы на метеостанции в неведомом мне Пиллау, действительно шел. Но я все еще надеялась, что Ваню вот-вот выпустят. Спустя два или три дня узнала, что арестована Бэла… арестован Николай… кажется, и Володя…

Хватали всю компанию.

Я согласилась завербоваться в Пиллау. Я вполне управлялась с работой синоптика. Пусть.

Глава пятнадцатая

БАКУ. ДЕКАБРЬ 1989 ГОДА

Восемнадцатого декабря у Котика Авакова и Эльмиры день свадьбы. Они всегда отмечают годовщину — это семейная традиция. Обычно Эльмира готовит, с помощью матери, пиршественный стол, да еще какой! Собираются родня, близкие друзья, и начинается долгое застолье с тостами, шутками и многочисленными сменами блюд. Нигде не бывает еды вкуснее, чем у Эльмиры.

Сегодня у них сорок вторая годовщина, что само по себе знаменательно: много ли теперь таких прочных семей? Впрочем, нам с Сережей не намного меньше — мы женаты ровно сорок лет.

Живут Котик и Эльмира на углу улицы 28 апреля (бывшей Телефонной) и лейтенанта Шмидта. В этом доме обитает начальство среднего звена. А Эльмира, хоть и не самое крупное, но начальство в совете профсоюзов. Она всегда была активисткой, и в школе, и в институте, но выдвинуться в руководство ей, конечно, помогло громкое имя отца.

Али Аббас Керимов в годы моей юности был вторым или третьим (это как считать) лицом в республике. Его биография служила как бы образцом жизни: вот человек из народа, сын неграмотного тартальщика, пришедшего в веревочных лаптях-чарыхах на балаханские нефтепромыслы из азербайджанской глубинки. С 11 лет — и сам тартальщик, хлебнул ужасы капиталистической эксплуатации. В годы мировой войны смышленого юнца заприметили агитаторы из эсдеков. И Али Аббас, усвоивший набор большевистских лозунгов, втянулся в нелегальную работу. Он любил рассказывать, как в 16-м году отвез передачу Шаумяну, сидевшему в Баиловской тюрьме, — чурек, сыр-пендыр и зелень. Разумеется, он выполнял и более серьезные поручения. Листовки там, агитация. Научился на митингах выступать. В марте 18-го, когда в Баку вспыхнула татарско-армянская резня, в промысловом районе ее не допустила дружина самообороны, в которую входил и Али Аббас. Ему шел двадцать первый год, и он, конечно, крайне изумился, если бы предвидел, какая блестящая карьера его ожидает.

В праздничные дни Али Аббас, человек из народа, толстенький, невысокий, в шляпе, надвинутой на густые черные брови, стоял рядом с Багировым на правительственной трибуне и вяло махал рукой, а мимо текла демонстрация, в том числе, и мы, школьники. Говорили о нем, что по натуре он человек добрый, но осторожный, полностью подмятый Багировым. В школьные годы я ни разу не видела Али Аббаса вблизи, хотя бывала у Эльмиры дома. Вечно он был на государственной службе, а домом заправляла его хлопотливая и крикливая жена Гюльзан-ханум. Она родила Али Аббасу трех дочерей. Впервые я увидела его в домашней обстановке после того, как Сережу демобилизовали и мы с ним и Ниночкой вернулись в Баку. В 53-м мы впервые были званы к Эльмире и Котику на день свадьбы — они жили тогда в старой огромной квартире Али Аббаса. И он, благодушно улыбаясь, вышел к праздничному столу — в костюме, обтягивающем круглый живот, с седым квадратом усиков под толстым носом.

В то время Али Аббас уже слетел с Олимпа: Багиров за что-то рассердился на него и прогнал из руководства. Несколько лет Али Аббас директорствовал на одном из заводов, а в 57-м вышел на пенсию, жил безвылазно на даче в приморском селении Бильгя, газет не читал, по телевизору смотрел только футбол, страстно болел за команду „Нефтчи“. Другой его страстью был виноградник. В тиши и довольстве, вдали от вредного шума жизни, он прожил двадцать лет — и протянул бы еще десяток, если бы не рак легкого. Умер он вскоре после того, как ему исполнилось восемьдесят.

Итак, приезжаем мы к Эльмире и Котику на день свадьбы. Вручаем подарок — букет хризантем и набор чешских бокалов с изображением старых автомобилей. Расцеловались.

У Эльмиры, нашей восточной красавицы, были в школьные годы роскошные черные косы. Теперь — короткая стрижка, волосы, крашенные хной, имеют цвет темной меди. И расплылась Эльмира здорово. Но круглое белое лицо по-прежнему красиво. Одета, как всегда, ярко: крупные красные и голубые цветы по темно-коричневому шерстяному платью.

А Котик так и сияет золотыми зубами. Он тоже располнел, но в меру. Носит очки. Лицо отяжелело, несколько обрюзгло. Удивительно, что в таком преклонном возрасте (ему, как и нам с Эльмирой, пошел шестьдесят пятый год) Котик, кажется, не потерял из своей шевелюры ни единого волоса, — такая красивая седая грива.

Гюльзан-ханум, конечно, на своем посту — в кухне. Идем засвидетельствовать ей почтение. Маленькая, высохшая, как сухарик, в неизменном головном платке-келагае, она сидит у стола, заставленного блюдами с закусками, и руководит подготовкой пира. В прежние годы она сама священнодействовала у плиты, но теперь ноги плохо держат, все-таки Гюльзан-ханум под девяносто, и она руководит сидя.

Наклоняюсь и целую ее в морщинистую щеку. Она говорит:

— Хорошая пара, хорошая. — И добавляет старинную формулу: — Чтоб все ваши болячки перешли на меня.

— Ой, Гюльзан-ханум, — говорю, смеясь, — не надо никаких болячек. Привет, Фарида.

— Привет, — улыбается Фарида, младшая из сестер, не отрываясь от работы: она нарезает на доске лук.

После появления на свет второй дочери — Эльмиры — Гюльзан-ханум долго, лет двадцать, не рожала. Но уж очень мечтал Али Аббас о сыне, и Гюльзан на пределе родильного возраста родила третьего ребенка. Было столько забот и тревог (Фарида родилась семимесячной), что разочарование Али Аббаса очень скоро сменилось обожанием младшей дочери. Болезненная хрупкая Фарида стала любимицей семьи.

Жизнь у нее сложилась не слишком удачно. Она училась на втором курсе консерватории, когда на ее бледненьком, но прелестном лице остановил восторженный взгляд один молодой композитор. Последовал бурный роман, взрыв страсти, скоропалительное замужество. Увы, праздник любви продолжался недолго. Композитор оказался усердным ходоком по бабам. И когда Фарида убедилась в этом, последовал разрыв столь же бурный, сколь и сближение. После развода бедная девочка впала в депрессию. Все же спустя год она вернулась в консерваторию, окончила, стала преподавать в му-56

зучилище. Я не слышала, как Фарида играет на фортепиано, но говорили, что у нее талант подлинный. Она вела замкнутый образ жизни. Но недавно мы узнали от Эльмиры, что у Фариды роман с молодым, н уже довольно известным поэтом Вагифом Гаджиевым. Они помолвлены, свадьба будет весной.

В гостиной Котик знакомит нас с этим самым Вагифом. У него, как и положено поэтам, буйная копна волос. Лицо приятное, нос с заметной горбинкой, чувствуется, что это волевой человек. Вот только очень уж пучеглазый. Усаживаемся в кресла вокруг журнального столика, на котором раскрыты нарды.

— Играйте, — говорит Сергей, — вы же не закончили игру.

— Нет, ничего, все равно я проиграл. — Вагиф смешивает шашки. Говорит он быстро, с небольшим акцентом. — Константин Ашотович играет, как… как Капабланка! — выпаливает он и смеется.

— Не столько играли, сколько спорили, — уточняет Котик.

— О Карабахе, конечно? — говорит Сергей.

— О чем же еще? Вагиф считает, что толчком к началу карабахских событий было интервью академика Аганбегяна в Париже в октябре… или ноябре?

— В ноябре восемьдесят седьмого! — вскидывается Вагиф. Слова сыплются как из пулемета. — За три месяца до начала событий! Нам достали этот номер „Юманите“. Он сказал, что ИКАО должна перейти в Армению! Что вопрос решится в ходе перестройки.

— Мало ли что вякнет академик, — возражает Котик. — Причина событий — давнишнее недовольство армянского населения Карабаха. Кеворков зажимал культурные связи с Ереваном.

— Кеворков сам был армянин!

— Ну и что? Он все делал так, как велит бакинское начальство.

— Кеворков был плохой, а Погосян — хороший? Комитет особого управления — хороший? Плохой-хороший — разве в этом дело? Самый главный — это армянский нац-нализм! Константин Ашотович, к вам не относится, мы вас знаем, но армяне в Ереване всегда высоко нос задирали! Они самые древние, самые культурные, Арцах, то есть Карабах принадлежит им, Нахичевань — им… А вы старые карты видели? Древняя Армения — вокруг озера Ван! А на месте Азербайджана — Албанское царство! Область Арцах входила в территорию Албании, а албанцы — исторические предки азербайджанцев!

— Не знаю, что у вас за карты! — Котик тоже повышает голос. — Но копание в истории только затемняет проблему. Надо исходить из реальности, а реальность в том, что семьдесят пять процентов населения Нагорного Карабаха — армяне. Имеют они право на самоопределение?

— Пожалста! Если они хотят воссоединиться с Арменией, пусть туда уезжают! А территорию Карабаха мы ни-ког-да не отдадим!

— Вагиф, почему так кричишь? — Это Фарида входит в гостиную, ставит на стол вазу с зеленью. — Ты не на митинге.

— Я не кричу! У меня такой голос.

— С этим Карабахом все с ума сошли. — Фарида, подойдя к Вагифу, поправляет съехавший набок галстук. — Сколько я тебя прошу, не связывайся с политикой, выйди из Народного фронта. Твое дело стихи сочинять.

— Что стихи! Не для стихов время! Время судьбоносное!

Я не сразу поняла это слово, уж очень неразборчиво выкрикнул его Вагиф. Судьбоносное… Это слово все чаще теперь употребляется. В речах депутатов, в печати. Раньше были в ходу другие слова — например, дружба народов. О, как часто мы это слышали! И верили же! Разве не было этой самой дружбы в Баку моей юности, городе поистине интернациональном? Была! А теперь эти слова — как насмешка. Вот недавно Сережа вспомнил, что лет пятнадцать тому назад Нагорно-Карабахская область была награжде-

на орденом Дружбы Народов. Скажите на милость, не выглядит ли теперь сей факт гнусным издевательством?

Между тем, гости прибывают, гостиная полнится нарядными пожилыми людьми. Вот старшая сестра Эльмиры — Кюбра. Она маленькая и толстая, похожая на отца, лицо строгое, с такой начальственной бородавкой у левой ноздри. Костюм — темно-синий жакет с юбкой, белоснежное жабо — тоже начальственный. Кюбра и есть начальница — много лет директорствует в одном из академических институтов, кажется, по геологии. Ее муж, темнолицый Кязим, — тоже начальство, но не научное, а партийное. Он работал в горкоме, а когда в республике сменилось руководство, Кязима взяли в ЦК — не знаю, на какую должность, но, наверное, крупную. У Кязима непроницаемое неулыбчивое лицо, как это принято в высоких сферах. Раз в год я вижу его у Эльмиры, и за все эти разы вряд ли слышала больше десятка слов, произнесенных этим молчальником.

Еще тут несколько пар — друзья Котика и Эльмиры по работе.

— Ой, ну что Володя вечно опаздыва-ает, — говорит Эльмира.

— Не будем ждать, — решает Котик. — Прошу за стол!

Моего Сергея, как обычно, выбрали тамадой. Он это умеет. Произносит прочувствованный тост за юбиляров:

— Сам я не бакинец по рождению, но когда смотрю на эту прекрасную пару, мне хочется быть бакинцем. Эльмира и Константин — само воплощение духа Баку…

Дружно пьем за „воплощение духа“, и тут начинается „аллаверды" — дополнения к тосту: какая замечательная женщина Эльмира, и какой замечательный инженер Котик! сколько сделал для Баку, для республики, да вот хотя бы насосные станции для Куринского водопровода, которые он проектировал..

Я выпила немножко коньяку. Становится тепло, отступает беспокойное чувство, вот уже больше года гнетущее меня. Бакинцы, думаю я. В сущности, бакинцы — особый народ. Пестрый по национальному составу, он объединен… ну, прав Сергей, объединен своеобразным бакинским духом… это и говор бакинцев, речь нараспев, смешение русских и азербайджанских слов… это старые бакинские дворы, наполненные запахами готовки, детским гомоном, выкриками старьевщиков, разносчиков зелени и мацони… это волчьи завывания норда и влажное дыхание южного ветра-моряны… Что-то вроде этого я пытаюсь высказать, провозглашая тост за детей юбиляров, и гости кивают и подтверждают: верно, мы, бакинцы, особый народ, а Эльмира говорит:

— Ой, конечно! Юлечка, когда учились в школе, разве нас интересовало, кто какой национальности-и? — Она смотрит на часы. — Ну что такое, почему Володя не идет?

— Эля, ты же знаешь, — говорит Котик, — по понедельникам у Вовки вторая смена. Скоро придет.

Вагиф завязывает разговор с Кязимом по-азербайджански. Темнолицый Кязим спокойно поедает осетрину и реагирует на горячие Вагифовы слова междометиями. Гюльзан-ханум, сидящая во главе стола, делает Вагифу негромкое замечание, и тот, метнув взгляд на будущую тещу, мгновенно переходит на русский:

— Бездействие власти подстрекает их! Неужели непонятно?

— Почему бездействие? — возражает Кязим. — Мы дали ответ. Наш Верховный Совет расценил это как недопустимое вмешательство в суверенитет Азербайджана.

— Бумага! — кричит Вагиф. — Обмен бумагами ничего не даст!

— Чего вы хотите? — Кязим вытирает губы салфеткой. — Чтобы мы объявили Армении войну?

— Ой, ну хватит! — морщит белый лоб Эльмира. — Сколько можно-о?

Тут раздается звонок. Котик идет открывать и возвращается с Володей. Как будто с самим собой — молодым… Володя, по случаю семейного

торжества, сменил джинсы и куртку на темный костюм и белую водолазку, красиво подчеркивающую смуглость лица. Но вид у него совсем не радостный. Слышу, как Эльмира тихо спрашивает:

— Что случилось, Володенька?

— Ничего особенного. — Он садится рядом с ней. — Можно, я штрафную выпью? Ваше здоровье, дорогие мама и папа. — И, приняв из заботливых рук Эльмиры ломтик хлеба с красной икрой, сообщает как бы между прочим: — Сегодня к нам в больницу привезли четырех избитых. Обычно одного-двух, а сегодня четырех.

— Кто же их избил? — спрашивает Котик.

— Не знаю. — Володя быстро управляется с закуской. — Я, собственно, там уже не работаю, папа…

— То есть как?

— Дадашев подписал приказ о моем увольнении.

— На каком основа-ании? — Эльмира всплеснула руками.

— В связи с реорганизацией отделения, так написано. Но никакой реорганизации нет. Просто от него потребовали, чтобы выгнал из больницы врачей-армян. Дадашев их боится — этих, из Народного фронта.

Котик остро взглядывает сквозь очки на Вагифа.

— Так это ваши люди ходят, требуют…

— Нет! — прерывает Вагиф. — Мы не занимаемся провокациями! Провоцирует проти-положная сторона! — Он возбужден, глотает слова. — Но в движение вступило много беженцев!

— Раз вы их приняли, значит, ваши люди. Как же не стыдно здесь, в Баку — в Баку! — возбуждать националистические страсти?

— Константин Ашот-вич! Вы всю жизнь в Баку живете, вы видели, чтобы азербайджанский народ… Зачем вы так… Мы простой народ, хочу сказать — простодушный… Кто к нам хорошо относится, того ни-ког-да не обидим!

— Да, всю жизнь в Баку живу, и были самые добрые отношения.

— Жили вместе, дружили, да-а? Юля, скажи… — подхватывает Эльмира.

— Это, мама, твои детские воспоминания, — говорит Володя. — На самом деле идиллии не было. Во всяком случае, в мои школьные годы. Помню, какая драка была на стадионе, когда „Арарат11 выиграл у „Нефтяника". А кровавая стычка в Кировобаде в шестьдесят каком-то году?

— Что ты хочешь сказа-ать?

— Ничего. Ничего, кроме того что болезнь, загнанная глубоко внутрь, теперь выплеснулась наружу. Вот и все.

— Какая болезнь? — это скороговорка Вагифа.

— Национализм.

— Вы извините, я скажу! Драка на стадионе, драка в Гяндже, карабахские дела — всюду начинали армяне! Нац-нализм, да? Именно! Но только армянский! Из-за него все. Володя сказал, его уволили как армянина. Мы против! Но вы учтите — кто ходит по Баку, кто требует?

— Еразы, — говорит кто-то из гостей.

— Пускай еразы, мы говорим — беженцы. Почти двести тысяч азербайджанцев выгнали из Армении! Из Кафана, из Зангезура — они веками там жили, ни-че-го не требовали — крестьяне, да! Они на базары армянских городов овощи везли, продавали. Кому мешали? В чем виноваты? Их выгнали из домов, овец угоняли — давай иди в свой Азербайджан! Зима восем-сят восьмого — восем-сят девятого холодная, беженцы шли через перевалы, в горах снег, дети, старики замерзали, умирали! Это кому надо?

— Я не оправдываю армянские власти…

— Ни одного азербайджанца там не осталось! Представьте, какое у них озлобление! Без жилья, без работы… без земли! Вот они ходят, требуют, чтобы армян тоже выгнали!

— Ты все объяснил, Вагиф, — говорил Володя, положив вилку. — А вот мне — что посоветуешь делать? Моя армянская половина кричит от боли, когда ее режет в Сумгаите моя же азербайджанская половина. Моя азербайджанская половина вопит от обиды, когда ее выгоняет из домов армянская половина. Как мне жить, уважаемый член Народного фронта?

— Что тут скажешь? — Вагиф, высоко подняв густые брови, разводит руками. — Пускай твоя армянская половина откажется от притязаний на Карабах. Тогда азербайджанская половина вернется в свои дома и не будет требовать изгнания армян.

— И осудит тех, кто резал армян в Сумгаите, да? Ты просто забыл это добавить, да?

— Я не забыл! Мы все помним! Перед Сумгаитом был Аскеран — там убили двух азербайджанцев!

— Значит, за кровь двух азербайджанцев в Аскеране — кровь сотни армян в Сумгаите?

— Не сотня! Погибло тридцать два! Из них шесть азербайджанцев!

Я сжимаю виски ладонями. Невозможно это слушать… А Володя, всегда такой сдержанный, — в крик:

— Ты понимаешь, что произошло в Сумгаите? Врывались в квартиры, зверски убивали металлическими прутьями, сжигали людей, насиловали женщин! А милиция бездействовала! А в официальных сообщениях погром и резня названы бесчинством, нарушением порядка. А вместо серьезного судебного процесса — жалкая комедия суда над тремя. Ахмедов, Джафаров, Исмаилов — только трое убивали в Сумгаите? „Из хулиганских побуждений", как сказано в приговоре? Что это, как не поощрение — давайте громите, режьте армян еще, наказания не будет…

— Мы против резни!

— Если против, то почему промолчали? Азербайджанская интеллигенция, писатели — почему не осудили погром в Сумгаите? Не выразили сочувствия? Где знаменитая дружба народов?

— А почему в Ереване не осудили убийство в Аскеране?

— Почему в прошлом декабре факельное шествие устроили на площади Ленина, когда Армения корчилась от землетрясения?

— Эти факелы не наши! Мы призывали деньги собирать, одежду для пострадавших! А нашу помощь Армения отказалась принять.

— Вчера армянскую церковь возле Парапета сожгли!

— В Ереване еще раньше сожгли мечеть!

— Вагиф! — кричит Фарида, на ее бледном лице проступили красноватые пятна. — Прекрати сейчас же! Или я уйду!

— Хорошо! — Вагиф с неожиданной покорностью склоняет черноволосую голову. — Молчу. — И добавляет, глотая слова: — Конце Концов, почему я должен отвечать… Вот сидит Кязим-муэллим, работай ЦК, представит власти…

В возникшей тишине слышно, как темнолицый Кязим, не проронивший ни слова во время ожесточенного спора, обсасывает куриную косточку. Прожевав, он негромко говорит, обращаясь не столько к спорящим, сколько к Гюльзан-ханум, сгорбившейся у торца стола:

— Насчет беженцев. В ЦК не раз обсуждали вопрос. Совет министров в апреле принял постановление — выделить для заселения беженцами Алтыагач-Хызынскую зону на Апшероне. Но выполняется слабо. Место там пустынное. Большинство скопилось в Баку. Принимаются меры, чтобы расселить, но… — Кязим прикрывает глаза и медленно, словно ему больно смотреть, открывает. — Теперь насчет Карабаха. Ни одного дня Нагорный Карабах не входил ни в Эриванское ханство, ни в Эриванскую губернию. Но мы уже не первый раз имеем дело с армянскими территориальными претен… притязаниями. Первое было в девятнадцатом году, когда в Баку сидели мусаватисты. Дашнакское правительство Армении потребовало передачи ему Карабаха. В марте двадцатого дашнакские отряды вторглись в Карабах. Мусават, конечно, сопротивлялся. Пролилась кровь. Не знаю, как бы сложилось, но советизация Азербайджана, потом Армении — это сыграло положительное значение. То есть роль. В конце двадцатого Нариманов огласил декларацию, где сказано, что вековой вражде двух соседних народов пришел конец. И трудовому крестьянству Нагорного Карабаха дается право самоопределения. Между прочим. — Кязим опять прикрывает глаза. — Население Карабаха, в том числе и армянское, тяготело именно к Баку. Экономически. К промышленному Баку. Это учел в двадцать первом году пленум Кавбюро, когда принял решение оставить Нагорный Карабах в пределах Азербайджана. А седьмого июля двадцать третьего вышел декрет АзЦИКа об образовании автономной области. Все было по закону.

— Не думаю, — резко говорит Володя. — Не думаю, что решение пленума Кавбюро можно считать законом. Несколько партийных вождей во главе со Сталиным решили судьбу целого народа.

— Можешь думать, как хочешь, Володя. Я говорю, как было. На документах основано.

— Что документы? Часть народа искусственно отрезали от республики, населенной тем же народом.

— А что делать, если эта часть жила на территории Азербайджана? Дальше. После Великой Отечественной армянское руководство опять поставило перед Москвой вопрос о передаче НКАО Армении. То же самое писали: компактное проживание армян в Карабахе. Москва запросила мнение Баку. Баку ответил: если брать за основу компактность, то тогда пусть Армения передаст Азербайджану Зангезур и Гейчинскую зону, где компактно проживают азербайджанцы. И вопрос закрыли.

— Раньше было просто закрывать вопросы, — замечает Котик. — Звонок из ЦК — и все заткнулись.

— Ты, Володя, сказал иронически: „знаменитая дружба народов", — говорит один из гостей. Он, кажется, литературный критик, всегда бывает у Эльмиры и Котика по торжественным дням. У него бритый череп и унылый нос, нависающий на седые усы. — А ведь она была, дружба народов. Мы постоянно общались, мы уважали друг друга…

— Была, была! — горячо подтверждает Эльмира. У нее в глазах стоят слезы.

— Лет двадцать назад, — продолжает критик, — в Баку была встреча поэтов трех закавказских республик. Сколько вина выпили! Какие тосты! Кто-то из грузин предложил тост за Саят-Нова и армянскую землю, породившую этого замечательного ашуга, который складывал и пел песни на армянском, грузинском и азербайджанском языках. Потом встает азербайджанский поэт, кажется, Расул Рза, и говорит — давайте выпьем за грузинскую землю, где покоится прах нашего великого писателя Мирзы Фатали Ахундова. Встает грузин, предлагает выпить за азербайджанскую землю, в которой похоронен великий грузинский поэт Бараташвили. И тут Карло Каладзе, остроумный человек, громко говорит: „Дорогие друзья, приезжайте к нам в Тбилиси — всех похороним!" — И, выждав когда утихнет смех, критик заключает, подняв фужер с вином: — Предлагаю без иронии — за дружбу народов.

— Молодец, хорошо сказал, — раздается низкий хрипловатый голос Гюльзан-ханум. — Что за времена настали? Почему вдруг все стало плохо? Ну хорошо, Сталин плохой, Багиров плохой. А почему социализм — плохой?

— Нэнэ{2} — мягко говорит ей Володя. — Не в том дело, что он плохой. Просто он совсем не тот, о котором…

— Володя-джан, — клянусь тобой, социализм я сама знаю. Тебя плохой человек уволил — ничего, мама скажет кому надо, тебя опять возьмут на работу. Все будет хорошо. — Она подслеповато смотрит на дочь. — Зачем плачешь, Эльмира? Да перейдут на меня твои болячки…

— Я не плачу…

Но слезы текут и текут по круглым щекам Эльмиры, она вытирает их вышитым платочком. Володя проводит ладонью по ее медным от хны волосам.

— Успокойся, мама, — говорит он тихо. — Нэнэ права, все будет хорошо.

Глава шестнадцатая

БАЛТИЙСК. 1948–1950 ГОДЫ

Шел дождь, когда мы с Валей Сидельниковой приехали в Калининград, как с недавних пор стал называться Кенигсберг. Вокзал был разрушен, перрон изрыт воронками, залитыми водой. Таща свои чемоданы, мы прошли перрон из конца в конец и убедились, что, вопреки тому, что было обещано в Ленинграде, никто с метеостанции нас не встретил.

— Ну, ясно. — Валя поставила чемодан в лужу и принялась запихивать свои белокурые кудряшки под мокрый берет. — Так я и знала. Никому нельзя верить.

День был пасмурный и безрадостный, как и мое настроение. Вокруг громоздились горы камня, щебня, — разрушенный Кенигсберг пугал, наводил на мысль о невозможности жить.

Жизнь, однако, трепыхалась и в этом гиблом месте. Возле нас останавливались моряки, интересовались, зачем мы приехали, и вскоре мы узнали, что в Пиллау сегодня поезда уже не будет — надо искать попутную машину. Разбитной старшина какой-то статьи подхватил наши чемоданы и пустился в ущелье между развалин, явно устремляясь к уцелевшему строению с надписью на куске фанеры „Закусочная". Мы с Валей еле поспевали за разбитным малым. Черт его знает, куда он нас ведет…

— Товарищ! — крикнула Валя. — Эй, товарищ моряк! Отдай чемоданы! Сейчас же!

Он остановился, протянул нам чемоданы.

— Нате. Мне без них даже удобнее. А я так понял, вы в Пиллау хотите.

— Да, в Пиллау, — сказала языкастая Валя. — Но пешком туда не побежим.

— Да вот же машина, — кивнул старшина на грузовик, мокнувший возле закусочной. — Мой старлей сейчас заправится, и мы туда поедем.

Но поехали еще не скоро. Старший лейтенант, начальник разбитного старшины-шофера, выйдя из закусочной, сердечно нас приветствовал, сразу обнял меня за талию и пригласил сесть рядом с ним в кабину. Я, отведя его руку, отказалась, после чего старлей потерял к нам интерес. Мы с Валей вскарабкались в кузов и сели на какие-то ящики. Кроме нас, в кузов забрались еще трое — мичман с коричневой обожженной щекой и два матроса. Из их разговоров я уразумела, что приехали они из Пиллау в Калининград за какими-то запчастями. Обратный их путь в Пиллау был извилист. Я и не подозревала, что в разрушенном городе так много закусочных — и, по-моему, старлей не пропустил ни одной. Все они были сильно на взводе, — к счастью, кроме шофера, иначе мы никогда бы не добрались до Пиллау.

Дождь продолжал лить с тупым упорством. Мичман накрыл нас с Валей плащ-палаткой и сам поместился между нами, обняв обеих, ну и черт с ним, вскоре он заснул у меня на плече. Грузовик трясся на разбитом шоссе — и наконец мы въехали в Пиллау. На заставе проверили документы. Покатили по длинной улице, слева тянулась железная дорога, справа — серые скучные островерхие дома с черепичными крышами. Вот станция, черный пыхтящий паровоз, за станцией канал, что ли, там торчат мачты кораблей. Поворот направо. Протрезвевший старлей показал нам мрачное красно-серое здание — тут, мол, штаб флота, спросите, как пройти на метеостанцию, — а им нужно ехать дальше к себе.

Мокрые, голодные, безумно уставшие, мы добрались наконец до метеостанции, на которой ожидали нас не сегодня, а послезавтра: произошла путаница с датами в телеграмме.

Какое-то время мы жили в общежитии, в неуютной комнате, вместе с поварихой и парикмахершей. Обе они были из „перемещенных лиц“, то есть из тех, кто был угнан немцами в Германию, и, наслушавшись их рассказов, я поняла, что мои беды — это, как говорится, семечки по сравнению с тем, что они пережили.

И все же нет! Не семечки… Я без конца думала о Ванечке Мачихине, вспоминала его серые, в самую душу глядящие глаза, его негромкий, чуть заикающийся голос… За что его арестовали — самого лучшего, доброго, бескорыстного? Я плакала тайком, душа у меня изнывала…

По вечерам к поварихе и парикмахерше приходили кавалеры. Приносили выпивку — плохо очищенный спирт — и консервы. Мы с Валей отказывались пить и часа на три покидали комнату. Бродили по темнеющим улицам, по парку, примыкающему к песчаному пляжу. Валя немного прихрамывала — в блокадную зиму при бомбежке ей повредило голень обломком рухнувшей стены. Она ругательски ругала мужчин. Во всех мерзостях жизни, по ее твердому убеждению, были виноваты мужчины. Из-за них весь этот бардак — войны, нехватка жратвы, несправедливость, одиночество женщин. Бабы же, утверждала она, просто дуры.

— Не знаю, не знаю, — говорила я. — По-моему, не все мужчины мерзавцы.

— Не знаешь, потому что ты целочка.

— Глупости говоришь!

— Когда спишь с мужиком, он наглеет. Можешь мне поверить.

Я знала, что у Вали было несколько мучительных романов и неудачное замужество. О себе же я только рассказала, что любила хорошего парня, но он уехал в далекие края: помня о наставлениях Хаютина, я помалкивала о том, что произошло на самом деле. Уехал в дальние края — и все.

— Если б он любил тебя, не уехал бы, — заявила Валя. — Все они одинаковы… скоты такие…

Вскоре нам с Валей дали комнату в доме на улице Красной армии. В двух других комнатах этой бывшей немецкой квартиры жили две офицерские семьи. Жены офицеров, почти не бывавших дома, не ладили между собой: одна требовала ежедневной мокрой уборки, вторая считала, что достаточно раза в неделю. Каждая старалась привлечь нас на свою сторону, но мы уклонялись.

Начальник метеостанции, сутуловатый немолодой капитан, относился к нам с Валей по-отечески. Он определил нас на питание в штабную столовую. Свое дело мы делали исправно: запускали шарики, снимали показания с анемометров и прочих приборов, научились составлять синоптические карты. „Об одном только прошу, девочки, — говорил начальник со своей постоянной иронической ухмылкой, — замуж не торопитесь. Если будет невтерпеж, я уж сам поднатужусь, обслужу вас“. Я вспыхнула: „Пошлости говорите, Виктор Алексеич!“ Но потом поняла: дядя шутит. Ну, такая была у него манера шутить.

Тетя Лера переслала мне письмо от мамы из Баку. Мама тревожилась: почему я давно не пишу, почему вдруг уехала в какой-то Пи… Пи… город, о котором она никогда не слыхала. Еще писала, что Калмыков болеет, у него гипертонический криз, да и сама она плохо себя чувствует: нервы… Звала приехать…

Ну уж нет. Я ответила маме теплым письмом: не беспокойся, Пи-Пи не такой уж плохой город, на жизнь зарабатываю, на здоровье не жалуюсь, все в порядке, мамочка.

Тетя Лера, между прочим, писала со значением: „А так все спокойно. Считай, что тебе очень повезло. “ Это означало, что Ваня и его друзья не назвали на допросах мою фамилию, и органы меня не разыскивали… Наревелась я над этим письмом…

Понемногу я привыкла к Пиллау, переименованному, впрочем, в Балтийск. Полуостров, застроенный этим небольшим городом с прекрасными гаванями, нависал над проливом, за которым зеленела коса Фрише Нерунг. По рассказу нашего начальника, когда-то эта длиннющая песчаная коса соединялась с полуостровом, но в XVI веке шторм прорвал в ней проход в полупресноводный лиман, в Кенигсберг, а на берегу пролива возникло поселение, превратившееся впоследствии в крепость Пиллау. Старая крепость тут сохранилась. В ней в апреле 45-го, при взятии Пиллау, засела фанатичная эсэсовская часть, отказавшаяся капитулировать. Ее уничтожили гвардейцы 11-й армии. Виктор Алексеевич рассказывал, что над крепостью долго еще стоял трупный запах. Иногда мне приходилось по делам ходить в крепость, где располагались службы тыла флота. Каждый раз меня охватывало странное чувство — будто никогда не выбраться из этих кроваво-красных стен. Может, мое подсознание каким-то образом улавливало зов Вани Мачихина? Из-за каких стен он доносился?

Жизнь замкнулась в треугольнике: работа — столовая — комната. В Балтийске, где резко преобладало мужское население, мы с Валей были на виду. Беспрерывно возникали знакомства, мы почти не успевали запомнить лица офицеров, добивавшихся ответного внимания. Один командир тральщика-стотонника, вся грудь в орденах и медалях, посвятил мне стихи, весьма пылкие, но изобиловавшие смешными ошибками („скажу тебе, как другу, я чувствую недугу“ — писал он, например). Другой ухажер, лейтенант с крейсера, был мастер рассказывать анекдоты, не очень приличные, но смешные. Иногда после ужина, отбившись от желающих проводить, мы с Валей гуляли по набережным — мимо разрушенных и уцелевших домов, мимо белого штабного судна „Ангара". Дойдя до красной башни маяка, поворачивали. Маяк бросал в сумрак вечера проблески сильного желтого света. Валя учила меня уму-разуму. Я помалкивала, думала о своей нескладной жизни. Вспоминала Ванины рассказы о работе ума „над сырым материалом жизни"… о том, что „чудовище-повседневность унижает все, что стремится подняться выше"… Стремилась ли я подняться выше? Не знаю. Твердо знала одно: с Ваней я бы поднялась…

Однажды в апреле мы смотрели в Доме офицеров новый фильм „Глинка". Фильм был так себе. Когда он кончился, мы вышли из кинозала и услышали вальс. Наверху, в танцевальном зале гремела радиола. Я предложила подняться. Валя снизошла к моему легкомыслию:

— Ладно, заглянем. Только на минутку.

Мы вошли в зал и остановились у стены. Под вкрадчивые вздохи саксофона кружились пары — черные тужурки и цветастые платья. Валя держала меня за руку, чтобы я не сорвалась в круг с первым, кто пожелает пригласить.

Желающие не заставили себя ждать. Двое офицеров направились к нам. Один был высокий, с вьющимися волосами, с таким, знаете, победоносным разворотом плеч. Второй — ниже ростом, остроносенький блондин. Валя крепче сжала мою руку.

— Разрешите вас пригласить? — услышала я вежливый голос. Я качнула головой в знак отказа. Вдруг увидела его улыбку, в ней было удивление, что ли… может, восхищение… не знаю… В следующий миг я выдернула руку из Валиной осуждающей руки и шагнула к капитану — у него были капитанские погоны с голубым кантом. Плавная волна вальса подхватила нас и понесла…

— Меня зовут Сергей, — сказал он. — Сергей Беспалов.

— Юля, — сказала я.

— Вы давно в Балтийске?

Я пожала плечами. В большом зеркале, мимо которого мы скользили, увидела свое растерянное лицо. Надо бы остановиться, причесаться… прийти в себя… А вальс наплывал, наплывал, и не было спасения. Валя меня загрызет, замучает нравоучениями… Вдруг я увидела ее желтую мелкокудрявую голову, покачивающуюся над плечом партнера. Валя танцевала с остроносеньким блондином! Весь ее вид выражал отвращение к танцу, к партнеру, который был ниже ростом, — и тем не менее она танцевала!

— Почему вы улыбаетесь? — спросил Сергей Беспалов.

— Просто так, — сказала я.

Мы стали встречаться с „капитаном Сережей", как я вскоре его прозвала. Он служил в авиаполку на косе, жил в поселке рядом с аэродромом. По воскресеньям приезжал в Балтийск на рейсовом катере. Мы ходили в Дом офицеров — в кино и на танцы.

Валя предупреждала меня:

— Смотри, наплачешься со своим капитаном. Погуляет с тобой, а потом окажется, что он женатый.

— Он был женат давно, до войны еще, и развелся.

— Развелся! Ну, смотри, Юлька. Я тебя предупредила.

Сергей, что ж скрывать, нравился мне. Открытая натура — мне это всегда импонировало. Конечно, ему было далеко до Вани Мачихина с его умом… Но Вани нет… Что же, в монастырь теперь записаться?

Весна сокрушительно растапливала льды, загромоздившие мою душу. Во мне что-то менялось, требовало исхода. Ах, Боже мой, не моя ли прабабка, в конце-то концов, убежала с гусаром?

Сергей рассказывал о своей жизни — о юности в Серпухове, об отце-священнике, о брате, убитом вражескими элементами, о том, как из-за плохого соцпроисхождения не был принят в летное училище — и все же добился своего, стал младшим авиаспециалистом. Попыхивая трубкой, рассказал о кровавых боях в Моонзунде, об обороне Ханко… Я поражалась — через какие муки и смертный ужас прошел этот рослый капитан с лицом, может быть, простоватым, но открытым, мужественным. Мне нравилось, что он сдержан, не лезет целоваться. Но втайне ожидала неизбежной минуты объяснения — и боялась ее.

Как и все в жизни, она, эта минута, наступила неожиданно.

Был жаркий воскресный день в конце июля. Весь Балтийск высыпал на пляж. Сергей скинул одежду и остался в синих трусах. У него была хорошая фигура, крепкие ноги, рыжеватая растительность на груди. А я стеснялась своего старого купальника, выгоревшего еще на бакинском солнце. Но делать нечего, уж какой есть. Я устремилась в холодную воду и поплыла. Сергей нагнал меня, некоторое время мы молча плыли, потом я легла на спину отдохнуть — и вдруг услышала:

— Юля, вы хорошо плаваете. — И после паузы: — Юля, вы извините, если что не так… Хочу предложить… Выходите за меня…

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Что вы сказали?

— Замуж за меня идите, — повторил он упавшим голосом.

Я засмеялась и поплыла к берегу.

— Почему вам смешно? — спросил он, когда мы вышли из воды и бросились на теплый песок.

— Очень уж неожиданно, Сережа… В море…

— Могу повторить на суше. Юля, будьте моей женой.

В августе мы расписались. Я стала женой Сергея Беспалова и переехала в его комнату, в военный городок летчиков на косе. Валя напутствовала меня усмешкой, в которой была горечь, и блестящим обобщением:

— Все бабы дуры.

Мне было хорошо с капитаном Сережей. Он смотрел на меня сияющими глазами и повторял, что в его жизни, в которой были только казарма и служба, произошло чудо. Готовила я плохо, только училась, да и продукты были не Бог весть какие, но Сережа ел безропотно и похваливал мою стряпню.

— Сережа, как мне надо держаться? — спросила я.

— Ты самая красивая в полку, — сказал он. — Так и держись.

— Ничего не самая. Ты видел жену лейтенанта Сироткина? Вот это красотка!

— А ты еще красивее. — Сергей отложил газету. — Какие сволочи американцы, — сказал он. — Пытались линчевать Поля Робсона, представляешь? В городе Пикскиле.

— Робсона? Певца? А за что?

— Ну, за то, что он негр. Надо будет подготовить политинформацию. Об их нравах и вообще. — Он привлек меня к себе, стал целовать. — Юлечка, ты мое чудо…

Нам было хорошо. Сережа всегда меня желал, его пыл передавался и мне. Вот оно, значит, женское счастье…

В военторге удалось купить два отреза крепдешина — синий и цветастый, и одна из полковых дам, жена старшины-сверхсрочника, сшила мне красивые платья. Она была бойкая, болтливая, от нее я узнала, в частности, что моего Сережу подчиненные в батальоне аэродромного обслуживания побаиваются.

— Побаиваются? — удивилась я. — Почему?

— Больно строгий. Повернитесь. Так не очень длинно будет?

„Строгий". Ну и правильно, что строгий. С матросами нельзя иначе. Они, уйдя в увольнение, норовят выпить, особенно старослужащие — это я знала от Сергея. Как тут без строгости?

Однако история с Юркиным меня поразила.

Это был молоденький матрос из нового пополнения. Если не ошибаюсь, моторист. И, как рассказывал Сергей, старательный паренек, не замеченный ни в выпивках, ни в других нарушениях дисциплины. Сергей даже написал о нем во флотскую газету „Страж Балтики". Он вообще был писучий, ощущал, по его выражению, потребность описывать окружающую жизнь. Его заметки отличались некоторой торжественностью стиля. В его статье, озаглавленной „Пришла достойная смена", среди молодых бойцов, „воодушевленных примером старших братьев", упоминался и матрос Юркин. А через несколько дней кто-то доложил Сергею, что Юркин носит нательный крест.

— Представляешь, — рассказывал мне вечером Сергей. — Вызываю, спрашиваю: „Верно, что ты крест носишь?". „Верно", — говорит. „Придется, — говорю, — снять. Советскому военнослужащему не положено". А этот мальчишка, дохляк, знаешь, что ответил? „Не сниму, товарищ капитан. В уставе нету запрета крестик носить". Терпеливо объясняю: „В уставе нет, но есть обычай, традиция. Религия несовместима с коммунистическими идеями, а мы, Советская Армия, призваны их защищать". А он: „Что плохого, если я крест ношу? Я по службе все сполняю". „Да ты что — верующий?". „Верующий". „Как же тебе, — говорю, — не стыдно? Молодой парень, советскую школу кончил, а ведешь себя как старорежимная бабка, у которой вместо грамоты боженька". Ему бы помолчать, обдумать мои слова, а он, петушок, возражает: „Я школу не кончил, только шесть классов, потом работал, меня на молотилке обучили. А стыдиться, товарищ капитан, мне нечего, я всегда все, что велено, сполнял". „Ну, — говорю, — раз ты такой исполнительный, так давай-ка сними крестик. Нельзя в армии с крестом". Он стоит, моргает, и отвечает нахально: „Не серчайте, товарищ капитан, только я не сниму". Откуда берутся такие стервецы? И ведь не из Тьмутаракани какой — из Ленинградской области, Лужского района. Черт знает что.

— Сережа, — сказала я, наливая в чашки чай. — А верно, что плохого в том, что он носит крестик?

— Да ты что? — уставился он на меня. — Не должно быть в армии никакой поповщины. Это же реакционная штука — религия. Она только мозги затуманивает. Не понимаешь, какой от нее вред?

— В вопросах философии, может, она и вредная. Но служить разве мешает? Ты сам говорил, что этот Юркин исполнительный…

— Ну, говорил. — В тоне Сергея я впервые услышала раздраженные нотки. — Я не могу положиться на бойца, у которого в голове вместо сознательности поповские бредни.

Быстрыми глотками допил чай и перевернул чашку кверху дном.

Юркин крестик так и не снял. Что было делать? На комсомольское собрание для проработки не потащишь: Юркин был из несоюзной молодежи. Пошел Сергей к замполиту полка, спросил совета. А тот рассердился даже. Дескать, не первый год, Сергей Егорыч, служишь, сам должен соображать, что в таких случаях делают. Какой у нас принцип воспитания? Убеждение. А если убеждение не помогает, то? Вот и действуй.

Убеждению строптивец не поддавался. И тоща Сергей перешел ко второй части формулы воспитания.

Подробностей я не знаю. Знаю только, что крестик с Юркина сняли (или сорвали) двое старослужащих — по приказу Сергея.

Был зимний вечер, за окнами мела метель. Она выдувала тепло из нашего щитового дома, содрогавшегося от ударов ветра. В тот вечер я производила генеральный осмотр своего гардероба, чтобы отобрать тряпки, пригодные для пеленок. (Шел пятый месяц моей беременности.) Сергей что-то писал за столом.

В дверь постучали. Соседка, жена штабного офицера, сказала, что к нам пришел какой-то матрос. Он и стоял у входной двери, маленький, облепленный снегом. Я велела ему отряхнуться (он отряхнулся, как щенок, вылезший из воды) и впустила в комнату.

Юркин был щупленький и неказистый — типичное дитя голодного военного времени. Коротко стриженная голова сидела на неправдоподобно тонкой беззащитной шее, торчащей из шинели.

— Садись, Юркин, — сказал Сергей.

— Не, я постою. — У Юркина был голос, словно он подражал интонации старой женщины. Его бледно-зеленые глаза беспокойно бегали. — Товарищ капитан, вы крестик отдайте обратно.

— Ты сядь. — Сергей надавил на плечи матроса, заставил его сесть. — Послушай. Как ты думаешь, почему после революции церкви закрыли и кресты посбивали? Ну, почему?

Тот пожал плечами.

— А потому, Юркин, что революция освободила народ от угнетения. А кто был у угнетателей первый помощник? Церковь. Церковь, Юркин, очень вредная, коварная вещь. Она затуманивает мозги байками про Иисуса, про мучеников за веру. И следовательно? Отвлекает людей от борьбы за новую жизнь. Вместо нужной нам бодрости, активности — церковь призывает к покорности судьбе, обещая покорным блаженство в раю. Никакой загробной жизни нету, Юркин. Это выдумки поповские, обман сплошной. Ты понимаешь?

Юркин молчал. Сергей набил трубку, закурил. Я предложила чаю.

— Давай, — сказал Сергей. — Сними шинель, Юркин, мы чаю попьем.

— Не, — сказал Юркин своим старушечьим голосом. — Товарищ капитан, отдайте крестик. Очень прошу.

У Сергея лицо посуровело, одна бровь поднялась.

— Не понимаешь, когда с тобой по-товарищески говорят. Ну, нельзя на военной службе крест носить. Отслужишь — пожалуйста, отдадим. Хотя я все же надеюсь, что мы тебя перевоспитаем. Ну, иди, Юркин, раз чаю не хочешь. Иди в казарму, отдыхай.

Ночью, около четырех, нас разбудили. Сергей, в майке и трусах, вышел в коридор. Я услышала:

— Товарищ капитан, меня дежурный прислал. Матроса Юркина нет в части.

— Как это нет? — сказал Сергей незнакомым мне грозным голосом.

— Нету. Как вечером ушел из казармы, так и не вертался.

Сергей быстро оделся, сказал, чтобы я спала спокойно, и ушел. Конечно, я не спала остаток ночи. Стояла, запахнув халат, у окна, от которого несло холодом и неопределенной тревогой. Где-то вдали, за метелью, скользнул свет фар.

Юркина искали по всей территории части. Когда рассвело, один сержант-оружейник приметил полузанесенный снегом след — он вел от поселка через кустарник в поле. Где-то след терялся, возникал вновь — там, где ноги идущего глубоко проваливались в наст, — и привел этот след в лес.

Юркин не углубился в него, лежал на опушке под сосной — сугроб, а не человек. Когда его привезли на санях в санчасть, обнаружилось слабое-слабое дыхание, и была тоненькая ниточка пульса. Бедолаге впрыснули камфору и срочно переправили через пролив в Балтийск, в госпиталь. Сергей поехал с ним.

Возвратился домой к вечеру, вошел в комнату хмурый, не поспешил обнять меня, как всегда обнимал, воротясь со службы.

— Жив? — спросила я.

Сергей кивнул. Сев на стул у двери, снял ботинки, сунул ноги в тапки и остался сидеть, уронив руки между колен.

— Жив. Но обморозился сильно. Пальцы на ногах придется отнять… И, кажется, на руке… Иначе пойдет эта…

Невесело начинался Новый год. Мальчик с тонкой шеей — с шеей, с которой сорвали крестик, — незримо присутствовал в полковом клубе на концерте самодеятельности, а после концерта — на новогоднем вечере для офицеров и их семей.

Я видела, что и Сергей переживал. Он часто навещал Юркина в госпитале, отвозил ему яблоки, появившиеся в военторговском ларьке. А когда — где-то уже в феврале — Юркин, демобилизованный вчистую, уезжал, Сергей проводил его до Калининграда, там посадил на поезд.

Юркину ампутировали, кроме пальцев ног, кисть правой руки.

Крестик ему отдали.

В мае я родила девочку.

Сергей был неизменно внимателен и заботлив. Всегда я ощущала его твердую поддержку. А ведь это именно то, что нам, бабам, нужнее всего. И уж особенно в условиях послевоенного гарнизонного быта, когда было легче со спиртом, чем с молоком и сахаром, и негде купить те же пеленки, а соску для Ниночки мне прислала мама из Баку. Кстати: в 51-м, летом, Сережа взял отпуск, и мы съездили с годовалой дочкой в Баку. Незадолго до этого мама рассталась с Калмыковым — говорила, что прогнала его, но Галустянша рассказала по секрету, что Калмыков просто ушел к молоденькой.

Маме Сергей очень понравился, она мне так и сказала: „Рада за тебя. Твой Сергей хороший муж“.

И все шло у нас ладно, и уже Сергея представили к очередному званию майора, поскольку предполагалось повышение по службе, — как вдруг грянула резкая перемена в нашей жизни.

Было это в сентябре 1952 года. Сергей пришел со службы необычно рано. Я сразу увидела по его вымученной улыбке: что-то случилось.

В тот день выдали немного муки, я испекла блинчики и предвкушала, как Сережа станет есть и похваливать. Он ел блинчики один за другим, запивал чаем — и молчал.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего.

— Сережа, я ведь вижу. Господи, что еще?

— Да ерунда, — сказал он неохотно. — Чушь собачья. Я его последний раз в тридцать шестом году видел. Ему и полгода не было.

— О ком ты, Сережа?

— Да о Ваське… ну, о сыне… Разве я могу нести ответственность, если никакого не принимал участия…

— Что случилось? — закричала я. — Ты можешь сказать ясно?

— Пришла какая-то бумага. По линии органов. Васька арестован в Москве.

Я хлопала глазами. Он допил чай и перевернул чашку кверху дном.

— Завтра меня вызывают в Балтийск… к особистам…

Наш поселок стоял на узкой песчаной косе — можно сказать, на краю земли. Но мне даже нравилось это: тут у меня был, впервые в жизни, свой дом. Впервые я ощущала себя не квартиранткой, занимающей угол, а хозяйкой. И вот — оказалось, что дом-то мой построен на трясине… Опять стало неуютно, тревожно, как в Питере, когда арестовали Ваню Мачихина…

Из Балтийска Сергей вернулся приободрившийся. Обнял меня, подкинул Ниночку к потолку, она радостно верещала, — потом мы сели на тахту, и я навострила уши.

— Понимаешь, — сказал Сергей, — они получили бумагу. В какой-то московской школе несколько девятиклассников организовали группу изучения марксизма. Заводилой был Васька. Я и не знал, что они в Москву переселились. Лизин муж, Кузьмин, работал в наркомземе. Он Ваську усыновил, дал свою фамилию, а когда его арестовали, Кузьмина тоже взяли, и он заявил, что Васька не его сын, а мой. А я-то уехал, когда ему полгода было, и больше никогда не видел. А они говорят: „Мы понимаем, что вы касательства к воспитанию не имели. Но между вами и сыном могла быть переписка". Я говорю — честное партийное слово, не было никакой переписки, ни одного письма…

— Постой, Сережа. Что-то я не понимаю. Группа изучения марксизма — что в этом плохого?

— Ну… это они так себя назвали. А следствие определило по-другому: молодежная антисоветская организация.

У меня, наверное, был вид идиотки.

— Ну что ты не понимаешь? Лезут в Маркса, ищут… ну, несоответствия между тем, что написано, и тем, что получилось… Дурак Васька! Маркса ему, видите ли, надо читать. В „Кратком курсе" весь марксизм в сжатом виде — читай, изучай, как все люди. Нет. Первоисточники ему, видите ли, нужны.

— Ну и что? Парень хотел сам разобраться…

— То и плохо, что сам! Что может понять в философии безусый юнец? Ему и семнадцати еще нет. Дурак, вот и все!

Я вздохнула. Не знакомый мне дурак Васька арестован за чтение Маркса. Понять это трудно, но факт есть факт. Да мне-то что? Мне нужно, чтобы под ногами была не трясина, а твердь…

— Подполковник, который со мной беседовал, умный мужик. Понимает, что моей вины никакой. Он так и сказал: „Мы понимаем, что вы не виноваты. Мы, говорит, посоветуемся в политуправлении".

Еще прошла неделя, другая — вдруг Сергей мне заявляет:

— Юля, мой вопрос решен. Демобилизуюсь. Ухожу в запас.

— Тебя выгоняют с флота? — Я чуть не села мимо стула.

— Никто не выгоняет, — отрезал он. — Ухожу с правом ношения формы.

— Но ты же не виноват!

— Был бы виноват, другое было бы решение. А так… ну, арест сына тень на меня бросает. Неужели непонятно?

— Что я должна понять?

— Ты действительно наивна или разыгрываешь наивность? Ну, нельзя, нельзя с такой тенью на политработе! Да еще в ударном соединении!

— Не смей на меня кричать, — холодно сказала я.

Еще около двух недель заняло оформление бумаг. Перед тем, как начать укладывать вещи, я спросила:

— Так мы поедем жить в Баку?

— В Баку? — Сергей наморщил лоб.

— У тебя есть какое-нибудь другое место?

Он покачал головой. Не было у него никакого другого места.

Глава семнадцатая

БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Трамвай тронулся, а я не села, слишком много набилось народу. А мороз ужасный. Я бегу за трамваем, а из-за стекла задней площадки смотрит на меня человек, у него высокий белый лоб с косо упавшей черной прядью и серые глаза. Бегу, задыхаясь, кричу: „Ваня! Не уезжай, Ванечка!" Молча он смотрит, как я бегу, отставая все больше… Трамвай уходит в туманную перспективу Невского… растворяется в вечерней мгле… и только тусклые шары фонарей… только отчаяние одиночества…

Я проснулась в слезах.

Еще не рассвело. Похрапывал рядом Сергей. Я лежала без сна, старая женщина на исходе жизни, и душа у меня заходилась от печали.

Эти сны… Сереже часто снится, как идут по каменистому склону женщины с кувшинами. А мне — мне снится Ваня Мачихин.

Окно за шторой чуть просветлело. Начинается новый день, шестое января, суббота. Я не жду от него ничего хорошего. Такой разлад в душе, в семье, что не хочется и начинать новый день. Я чуть не застонала, вспомнив скандал, разразившийся у нас в новогоднюю ночь.

Я позвала ребят встретить вместе Новый год. Ничего особенного не готовила, да и что приготовишь, когда ни продуктов хороших, ни настроения. Все же сделала салат, лобио, соте из демьянок (так бакинцы называют баклажаны). Нашлась и бутылка водки, а ребята привезли полусладкое красное вино „Кемширин“. Проводили старый год, послушали обращение Горбачева и, когда кремлевские куранты начали державный звон, выпили за наступивший. Олежка, получивший в подарок заводной автомобильчик, лез ко всем целоваться. Начался „голубой огонек“, мы смотрели, расслабившись, как московские знаменитости пытались поднять настроение нам, советским людям.

Позвонил Котик, поздравил с Новым годом, потом Эльмира пропела добрые пожелания и под конец сообщила, что Володя решил уехать в Москву, поживет там у Палочки. (Лала, старшая их дочка, давно уже проживала со своей семьей в столице.) По голосу Эльмиры я поняла, что она рада такому повороту. Все ее попытки устроить Володю на работу не удались — не срабатывали даже ее высокие связи.

— Володя уезжает в Москву, — объявила я, положив трубку.

— Ну и правильно, — сказала Нина. — А мы получили вызов в Израиль. Завтра, то есть, послезавтра пойдем в ОВИР.

У меня сердце заколотилось, когда я услышала это. Ну прямо пустилось вскачь. Что-то моя аритмия расходилась.

У Сергея глаза стали тусклыми, оловянными.

— Ну и что вы там будете делать? — сказал он резковато. — Да тебя раввинат и еврейкой не признает. Какая ты еврейка?

— Ну и пускай. Это там не мешает никому.

— Павлика пошлют в Южный Ливан воевать с арабами.

— Папа пойдет воевать! — подхватил Олежка. — Ух! Папа, тебе дадут ружье?

— Олежка, спать!

Я поднялась и, преодолевая сопротивление и хныканье маленького моего паршивца, повела в „кабинет", постелила ему на раскладушке, уложила.

— Баба, а я тоже буду воевать?

— Нет, родной. Надеюсь, что никогда.

Поцеловала внука и, выйдя на кухню, приняла полтаблетки анаприлина. Потом вернулась к столу. С экрана телевизора веселил страну кто-то из записных юмористов. Но его не было слышно. Нина, раскрасневшаяся, со злющими глазами, кричала:

— Ну и что толку в вашем социализме? Право на труд? Скажи лучше — право на нищенскую зарплату! На вечные нехватки всего, что нужно для жизни! Вечные очереди!

— Перестань, — сказал Павлик. — Мы же договорились, что…

— Вот где ваше вранье! — Нина полоснула ребром ладони по горлу. — Ваш развитой социализм! Ваша дружба народов, стреляющих друг в друга!

Я видела: Сергей, побагровевший, сейчас взорвется. Я схватила его за руку:

— Успокойся! Не надо, Сережа! Криком ничего не докажешь.

— Да, — сказал он неожиданно тихо. — Если люди не понимают простых вещей… что стыдно бросать свою страну в трудное время… то и не буду уговаривать. — Медленно повел взгляд на Нину. — Я не дам разрешения на выезд.

— То есть как? — опешила она.

— От тебя потребуют согласие родителей. Я не дам.

— Прекрасно! — закричала Нина. — Ну хорошо, тебе наплевать на нашу жизнь. Но ты что же, хочешь сделать несчастным своего внука? Чтоб он всю жизнь мучился, как вы с мамой…

— Мы не мучились, — вставила я. — Мы жили жизнью страны…

— Чтобы ваш внук кончил так же страшно, как бабушка Надя?!

Это уже было слишком. Я сказала, что в кабинете на диване им постелено, и вышла в кухню. Накапала в рюмочку валокордин…

Вспомнив все это ранним утром, я поняла, что уже не усну. Ну и ладно. Дома всегда полно дел. Подъем!

После завтрака Сергей сказал, что хочет мне кое-что прочесть.

— Ты кончил свои мемуары? — спросила я.

— Да нет. Далеко еще не кончил. Просто хочу посоветоваться.

По правде, не очень хотелось слушать его писанину. Я собиралась в магазин сходить, вдруг привезли какие-никакие молочные продукты. Но Сергей обидится, надуется…

— Ладно, — сказала я.

Он начал читать — о своей юности в Серпухове, об отце священнике, о гибели старшего брата-комсомольца в классовой борьбе… Все это, в общем, я знала…

Зазвонил телефон. Я услышала бодрый голос Володи Авакова:

— Тетя Юля, извините за ранний звонок.

— Ничего, Володя.

— Помните, вы говорили, у вас есть финские глазные капли, „котах-ром“. Не могли бы одолжить один флакон? Для бабушки.

— Конечно. Приезжай.

— Я заеду ближе к вечеру. Спасибо.

Сергей снова поднес к глазам толстую тетрадь. Не нравилось мне, что он на лбу собирает тысячу морщин. Такой был когда-то чистый красивый лоб…

— „Сейчас в моду вошло во всем сомневаться, — продолжал он читать. — Но если бы мы в те годы сомневались, что бы с нами было? Сомнение в правильности избранного пути пагубно! Мы бы не смогли построить первое в мире социалистическое государство…“

— Сережа, прости. Ты действительно уверен в правильности избранного пути?

— Абсолютно. — Он посмотрел на меня поверх очков, как строгий экзаменатор на тупого студента. — А ты что — не уверена?

— Не знаю… То есть, конечно, великая идея всеобщего равенства и все такое… Но почему она требует столько жертв?

— Странные вещи говоришь, Юля. Это же закон истории, что старые классы сопротивляются, когда строится новая формация.

— Но ведь новая формация оказалась… Сережа, все оказалось не так, как мы представляли. Не так, как виделось в наших девичьих снах.

— Девичьи сны! — Он хмыкнул. — Нельзя развинчивать, вот что. Вот объявили этот… примат общечеловеческих ценностей. Вместо классовых. И пошло-поехало… развинтился механизм… Нет, Юля, без жестокости у нас нельзя. Если бы твердой рукой…

Телефон не дал ему договорить. Я взяла трубку.

— Мама, — услышала скороговорку Нины, — большая просьба. Мы с Павликом должны уйти, ты приезжай, побудь с Олежкой, а к двум часам мы вернемся. Ладно, мам?

— Вечно у вас как на пожаре. Завезите Олежку к родителям Павлика.

— Гольдберги тоже не будут дома. Мама, очень прошу!

— Хорошо, приеду.

А теперь будет буря. Но Сергей только пробормотал что-то себе под нос. Мне показалось — выматерился. Никогда прежде я не слыхала от него этой словесности, он ее не любил.

На остановке я долго ждала восьмерку на сильном ветру. Троллейбус в сторону улицы Бакиханова не шел и не шел. Я плюнула и села в восьмерку, идущую в обратную сторону. Этот путь — по проспекту Нариманова, мимо Баксовета и Азнефти, — займет немного больше времени, вот и все. Однако на набережной, не доезжая до поворота на проспект Кирова, моя восьмерка застряла. Перед нами стояла вереница троллейбусов. Пассажиры выходили, я тоже сошла и направилась вдоль бульвара к углу Кирова.

Со стороны площади Ленина несся громоподобный шум митинга. Кто-то кричал в микрофон, рев толпы то и дело покрывал его слова. Я вышла к площади и остановилась, пораженная. Она, сплошь запруженная черной людской массой, было как огромная грудная клетка, извергавшая рев неутоленной ярости. На трибуне у южного фасада Дома правительства я видела плотную группу людей, кто-то кричал в микрофон. Среди незнакомых флагов полоскалось на ветру зеленое знамя.

Неподалеку от меня подняли страшный крик женщины. Одна, пожилая, с неистовыми черными глазами, что-то выкрикивала, выбросив вверх руку, показывая четыре растопыренных пальца.

— Что она кричит? — спросила я у стоявшего рядом дородного человека в хорошем пальто и шляпе.

Он смерил меня холодным взглядом и нехотя ответил:

— У нее четыре сына. Кричит, что всех четверых отдаст.

— Как это — отдаст? — не поняла я, но человек отвернулся.

Продираясь сквозь густевшую толпу, я пошла обратно, к набережной. Меня трясло от холода, от ветра с дождем. Только ли от холода?

Троллейбусы наконец тронулись. Я села и доехала до кинотеатра Низами. Торопливо шла по улице Видади и еще издали увидела у подъезда нашего дома красную машину. Поднялась на площадку бельэтажа. Из-за дверей Галустянов неслись крики — ссорились они там, что ли? Я позвонила к своим. Нина отворила, воскликнула:

— Неужели нельзя было пораньше? Мы опаздываем!

— Во-первых, здравствуй, — сказала я, снимая пальто и шапку. — Плохо ходит транспорт. Куда вы спешите?

— Мы записались на языковые курсы, — сообщила Нина, натягивая сапоги, дергая молнию. — Сегодня первое занятие…

— Что за языковые курсы?

— По ивриту. Родители Павлика записались и нас записали. Ну, пока! В два — полтретьего вернемся.

Они открыли дверь, и тут раздался пронзительный визг Галустянши. Я вышла вслед за Павликом и Ниной на лестничную площадку. Дверь Галустянов стояла настежь. Несколько черноусых парней вынесли из их квартиры телевизор. Анаит Степановна цеплялась за полированный ящик и визжала, один из парней отшвырнул ее ударом в грудь. Он зыркнул злыми глазами по нам, оттолкнул Нину, она вскрикнула. Павлик шагнул, заслоняя ее, и тут парень нанес ему быстрый удар кулаком в зубы. Павлик взвыл, пятясь и падая. Нина кричала, я тоже кричала, Анаит Степановна с отчаянным воплем устремилась за похитителями. За ней ковылял полусогнутый Галустян. Парни погрузили телевизор в красную машину, мотор взревел, и машина скрылась за углом улицы Корганова. Галустян хрипло орал им вслед:

— Амшара! Амшара!

Анаит Степановна, плача и стеная, повела его в квартиру. Оба они были не в себе, и пришлось мне звонить в милицию. Тем временем Нина в банной промывала Павлику разбитые кровоточащие губы. Павлик плакал. Злые слезы текли, исчезая в его бакенбардах.

— К черту… к черту, — с шипением вырывалось из распухшего рта. — К чертовой матери…

Нина уложила Павлика на диван, стянула с его длинных ног кроссовки. И он притих.

— Можно здесь жить? — Нина обратила ко мне бледное лицо со страдальчески поднятыми бровями.

Примерно через час к Галустянам приехала милиция. Меня вызвали как свидетеля. Младший лейтенант, толстый и неторопливый, составил протокол. Анаит Степановна плакала, Галустян лающим голосом обличал нынешние порядки, не дающие житья порядочным людям, которые…

— Номер машины какой? — прервал его милиционер.

Выяснилось, что номера никто не запомнил. Помнили только, что машина была красная. Лейтенант поцокал языком, сказал:

— Совсем плохо, что номер не знаешь.

Закончив составлять протокол, он важно прошествовал к двери. Я подумала, что Галустяны больше не увидят свой телевизор.

Домой приехала в четвертом часу. Не было сил стряпать, готовить обед. Сергей принялся чистить картошку. Лицо его мрачнело все больше и больше, когда он слушал мой рассказ о событиях этого дня.

— Нет власти, — сказал он. — Нет твердой власти. Тут Джалалов звонил, говорит, перед зданием ЦК собралась толпа, требует, чтобы Везиров ушел в отставку. И правильно. Разве это руководитель? Беспомощный человек.

— Как это — беспомощный, Сережа? У первого секретаря всегда было много власти. У него в подчинении милиция, войска, КГБ.

— Похоже, что они выжидают. Может, надеются, что власть перейдет к Народному фронту… Они могли бы в два счета со всем этим покончить. Разогнать митинги. Прекратить безобразия на границе с Ираном. Но они, кажется, выжидают. Черт те что!

— Знаешь, — сказала я, сама еще не осознав внезапную мысль, — пусть они уезжают, наши ребята.

— Да ты что? — уставился он на меня. — С ума сошла, Юля?

— Может, и сошла, — пробормотала я. — А может, не только я…

Вечером, около шести, приехал Володя. Заявил, что только на минутку, только за глазными каплями для нэнэ, — но я настояла, чтобы он, редкий гость, попил с нами чаю.

— Как ты расстанешься со своей обожаемой нэнэ? — спросила я за чаем.

— Что делать, тетя Юля? — поднял Володя на меня пылкие карие глаза. — Если б можно было, я взял бы нэнэ с собой в Москву. И родителей тоже. В Баку скоро станет невозможно жить.

Невозможно жить. Только и слышишь теперь эти страшные слова.

Я рассказала Володе о том, что видела на митинге у Дома правительства, о происшествии у Галустянов.

— Вам непонятно, что кричала про сыновей женщина, поднявшая четыре пальца? Очень даже понятно, тятя Юля. Она кричала, что отдаст всех четверых, чтобы только перебить всех армян. Идет страшная эскалация ненависти. Панахов и другие крикуны взвинчивают толпу. Толпа доведена до истерии…

— Володя, — сказал Сергей, морща лоб. — Вот насчет эскалации ненависти. Как насчет крикунов в Ереване?

— К сожалению, и там так же, Сергей Егорович.

— Ага, так же. А разве не армяне начали выгонять? В Армении к началу прошлого года не осталось ни одной азербайджанской семьи. Двести тысяч беженцев! А из Азербайджана армян не гонят…

— Гонят! Из Шуши выгнали. Из Ханлара… Извините, что кричу, — спохватился Володя. — Но об этом нельзя спокойно… Под Новый год встретил в продмаге на Ольгинской одного врача, однокашника по мединституту. Спрашиваю: „Ты почему в Баку? Ты же после института уехал в район?" А он, Эдик Мирзоян, отвечает, что да, уехал к себе в Ханлар и прекрасно там жил…

— Где это — Ханлар? — спросила я.

— Это южнее Кировобада. До войны в Ханларе жили немцы, он раньше назывался Еленендорф.

— Еленендорф! Я же была там в детстве!

И — мгновенное воспоминание: ровные ряды виноградника, зеленое море без края… белые домики под красной черепицей в садах… дядя Руди со своей „Конкордией"…

— Так вот, — продолжал Володя, — в Ханларе веками жили армяне, их там тысяч десять. Эдик начал работать врачом, быстро продвинулся, парень толковый. Стал главврачом, дом себе построил — ну, полный порядок. А в восемьдесят восьмом, когда разразились карабахские события, армян в Ханларе стали притеснять. Начались увольнения — открыто по национальному признаку. Прогнали даже райкомовских работников-армян, закрыли армянскую газету. Сняли с работы и Эдика. И некому жаловаться. Потому что власти сами это организовали. Я думаю, по указанию республиканских властей.

— Ты что же, считаешь, что ЦК…

— У нас, Сергей Егорович, без указаний начальства ничего не делают.

— Так было, — согласился Сергей. — Но нынешняя ситуация вышла из-под контроля. Власти, по-моему, в растерянности.

— Везиров, может, и растерялся. А МВД и КГБ знают, что делают. И в Баку и в Москве.

— А в Ереване?

— Наверное, и в Ереване. Так вот, этот мой однокашник, Мирзоян, был вынужден бросить свой дом и перебраться в Чайкенд. Это большое село, армяне называют его Геташен. Из этого села вышли знаменитые люди — ученые, революционеры, три героя Советского Союза. Адмирал Исаков, например. В Чайкенде собрались беженцы армяне из Ханлара, из других сел. Теперь Чайкенд в осаде. Дороги перекрыты, телефонная связь отрезана, нет подвоза продовольствия. Жители с топорами и вилами охраняют подходы к селу. Это же война!

— Ну, какая война…

— Блокада, перестрелки — не война? Мирзояну удалось с семьей прорваться на машине. Я думаю, он просто дал огромную взятку, и его пропустили, он приехал в Баку. Еще летом это было. А теперь надо уматывать куда-то дальше. Армян из Баку будут выгонять, как из Ханлара. Он говорит, вражду подогревают не только криками и проклятиями, но и деньгами. Кто-то ведь кормит эти нескончаемые митинги. И будто бы особо платят за смерть армянина.

— Кто платит?

— Если бы знать! Ясно одно: не снизу пошла вражда. Кто-то направляет ее сверху.

— Но согласись, что десятилетиями жили мирно. Без крови.

— Мне ли возражать? — усмехнулся Володя. — Я — живое доказательство, что жили мирно. — Он поднялся. — Спасибо. Засиделся я, наговорил всяких ужасов…

— Володя, — сказала я, — ты мне все равно что родной человек, и я скажу прямо. Тебе давно надо было поменять национальность. Ты наполовину азербайджанец и имеешь право…

— Нет, тетя Юля, — покачал он головой. — Я бы предал отца. Невозможно.

Глава восемнадцатая

БАКУ. ПЯТИДЕСЯТЫЕ — ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Когда мы осенью 1952 года приехали в Баку, мне показалось, что мама не рада нашему приезду. Потухшие глаза, некрашеные седые волосы, мятый халат — это было на нее не похоже.

— Ты здорова, мамочка? — спросила я.

— Я здорова, — медленно ответила она. — Располагайтесь в той комнате. Ниночке можно кушать арбуз?

Потом я поняла, что мама все-таки больна, и болезнь ее называется депрессией. Наверное, ею мама была обязана Калмыкову, Гришеньке своему. От соседей я знала, что он года полтора назад ушел от мамы, в два дня оформил развод и женился на молоденькой дочке своего начальника.

Не прошло, однако, и двух недель, как я заметила: мамины глаза, останавливаясь на Ниночке, теплеют, и улыбка становится живой, не деревянной. Ничего удивительного. Наша дочка, которой шел третий год, была этаким ангелочком: пухленькая, розовощекая, в пышных белокурых кудрях. Сергей шутил, что бушевавшей в ней энергии хватило бы на освещение нашего дома. Не знаю, помогали ли маме таблетки-антидепрессанты, но Ниночка определенно помогла ей выкарабкаться из депрессии.

Осень стояла роскошная, с обилием солнца, винограда, разнообразной зелени на базаре — как же я по всему этому соскучилась! Я радовалась, когда со двора доносились выкрики старьевщиков, продавцов свежей рыбы и мацони. С удовольствием вслушивалась на улицах в певучую бакинскую речь.

А бульвар! Право, это лучшее место в мире! Под облетевшими акациями мы садились на скамейку, и морская прохлада обнимала нас.

По воскресеньям сюда приходила Эльмира со своей Лалой, которая была на год старше Нины, и наши дочки начинали возиться с куклами и тараторить без умолку. Мы с Эльмирой, впрочем, тоже не умолкали.

— Ну, как ты ходишь? — спрашивала я.

Эльмира была снова беременна, на четвертом месяце уже.

— Ничего хожу. — На ее круглом красивом лице появлялась хитрющая улыбка. — Отец каждый день повторяет: роди мне внука-а. Мама ему сына не родила, так теперь давай внука-а!

Под огромным секретом Эльмира рассказала, что отец за кого-то там посмел заступиться, Багиров жутко рассердился, обозвал Али Аббаса „старой жопой" и выгнал из руководства. Теперь отец директорствует на нефтеперерабатывающем заводе. Полтора года назад, когда Котик закончил АЗИИ, Али Аббас взял его к себе на завод в отдел главного конструктора.

Эльмира жаловалась на молодого мужа:

— Хочет все успеть сразу. Работы и семьи ему мало-о. То в шахматном турнире играет, то в яхтклубе пропада-ает…

Жили мы бедновато. Мама, продолжавшая работать в Каспийском пароходстве, присмотрела там, в профкоме, местечко для Сергея. По всем статьям он подходил — член партии, фронтовик, — да никто и не отказывал, но почему-то тянули и тянули. Мама объясняла волокиту тем, что председатель баскомфлота хочет взять на эту должность непременно азербайджанца.

— Вы не знаете местных условий, Сережа, — сказала мама. — Есть люди, которым наплевать на ваши заслуги. Им важно только одно — национальность.

Ох уж эти национальные дела. На днях газеты сообщили, что разоблачена группа врачей-отравителей — и где! В Кремле! Почти все фамилии были еврейские. Странным казалось: такие заслуженные люди — и вдруг отравители. Сергей объяснил, что ничего странного нет: врачи, работающие в кремлевском лечсанупре, безусловно привлекают внимание зарубежных секретных служб…

— Но ведь должны понимать, — недоумевала я, — что такое сообщение.; ну, оно вызовет вспышку антисемитизма…

И вызвало по всей стране. Но не в Баку. Вернее, реакция в Баку была не сильной. Старые врачи-евреи как лечили, так и продолжали лечить бакинцев. Наш сосед, банковский служащий дядя Алекпер, отец маленькой Зулейхи, сказал мне на кухне, когда мы коснулись этого вопроса:

— Юля, антисемитизм в Баку есть. Но не против евреев, а в отношении армян.

Я подумала, что он шутит, и залилась смехом.

Все-таки Сергея приняли на работу в баскомфлот Каспара. Но обязан этим он был не своим заслугам, а Эльмире. Молодец Эльмира, она хорошо продвигалась по ступенькам АСПС — Азербайджанского совета профсоюзов. И еще потому молодец Эльмира, что очень угодила Али Аббасу: родила ему внука. Это произошло как раз в день смерти Сталина. Потрясенный старик Али Аббас настаивал, чтобы новорожденного назвали Иосифом, но Котик решительно воспротивился.

Шли годы, и полнились они не только заботами о насущном хлебе, но и такими удивительными событиями, как XX съезд. Сергей, после того как на партсобрании прочитали закрытый доклад Хрущева, ходил молчаливый, озадаченный. Я тоже чувствовала себя необычно: оказывается, великий вождь совершал ошибки, нарушал законность. Это он-то, который все предвидел, всех врагов победил! Сережа, умевший все объяснить, сказал:

— Понимаешь, историю творят не отдельные личности, а массы. Если личность забывает об этом, то возможны ошибки. Только коллективное руководство может от них гарантировать…

Он готовил лекцию на тему „Народ — творец истории" и, видимо, проверял на мне ее тезисы. Но я не дослушала:

— Сережа, ты рассуждаешь теоретически, а я хочу знать конкретно: в начале войны выселили всех советских немцев — разве они виноваты, что Гитлер напал на нас?

— Допускаю, что среди них могли быть шпионы, но в массе…

— Если мог быть десяток шпионов, надо всю нацию ссылать к черту на кулички? Уж мой-то отец ни в чем не виноват. Он и мухи не обидел! За что же его погубили? Это называется ошибкой?

— Берия очень много натворил…

— Сам говоришь, что историю творят не отдельные личности, а массы! Какие массы в данном случае? Массы чекистов?

— У тебя язык без костей, — рассердился Сережа.

Кстати, насчет чекистов. Баку был взбудоражен багировским процессом. Кто бы мог подумать, что всесильный азербайджанский правитель, хозяин республики, окажется на скамье подсудимых? Поразительно переменились времена!

В списке подсудимых я не обнаружила фамилии Калмыкова — а ведь он занимал не последнее место в здешних органах. Я навела справки и узнала: еще год назад, когда началась реабилитация, Калмыков исчез. Уехал куда-то с молодой женой, и следы его затерялись. Как и в 18-м году, ему удалось сбежать с корабля.

Рассказывали, что Багиров на суде держался дерзко. Указав на своих подручных, бросил презрительно: „Что вы их судите? Они мои приказы выполняли. Меня расстреливайте…"

Мы с мамой добивались реабилитации отца. Куда только ни писали, включая ЦК КПСС. Ответы приходили всегда из районной прокуратуры.

Терпеливо и бесстрастно нам сообщали одно и то же: „Штайнер Генрих Густавович был выслан из Баку в 1941 году в числе лиц немецкой национальности и умер от болезни. Поскольку он не был судим и осужден, нет основания для реабилитации". Коротко, но неясно. Выходит, если бы отца осудили как врага народа, то было бы лучше: он подлежал реабилитации. А так — выслан, и все. Как говорится, общий привет.

Логика идиотов…

Мы сами реабилитировали отца. Из какого-то тайника мама извлекла желтую, с лохмотьями по краям, афишу. Я ахнула: „Разбойники" Ф. Шиллера в ТРАМе, режиссер Г. Штайнер! Я кинулась маме на шею, мы вместе поплакали. Афиша заняла почетное место рядом с фотопортретом отца, сделанным с любительского снимка, на стене большой комнаты.

Сергей, придя с работы и поев, обычно раскладывал на столе бумаги, газеты и принимался за писанину. Писал статьи для „Моряка Каспия", для городской газеты „Вышка" — в излюбленном приподнятом стиле повествовал о трудовых успехах каспийских моряков. Он был по природе деятель. Если Ниночкиной энергии хватило бы на освещение дома, то уж энергии Сергея достало бы на всю улицу Видади, бывшую Пролетарскую. Он придумывал новые формы соцсоревнования экипажей судов, затевал радиопереклички портовиков Каспия — и прочее, и прочее…

— Знаешь, как твоего Сергея называют у нас в Каспаре? — сказала однажды мама. — Дэвэ! Это значит — верблюд.

Я засмеялась, мне понравилась кличка.

Другим увлечением Сергея были лекции по международному положению. Он читал их на пароходах и в береговых учреждениях Каспара. Заделался членом общества „Знание". Я поражалась: события в мире он воспринимал с такой горячей заинтересованностью, словно они произошли на нашей лестничной клетке. Когда кубинские контрреволюционеры высадились в заливе Кочинос, Сережа потерял аппетит, два дня не ел, но вот Фидель разгромил их — и мой дэвэ ликует, и уплетает горячие котлеты, хватая их прямо со сковородки. События в Конго действовали на него как зубная боль. Он приготовил интересную лекцию об освобождении Африки от колониального ига и читал ее по всему городу. В том числе и у нас в институте…

Но сперва надо рассказать, как я попала в этот институт.

Собственно, все очень просто: были нужны деньги. Сергей получал всего тысячу сто (старыми), писаниной и лекциями прирабатывал еще пятьсот— шестьсот — этого было мало. Каждая покупка превращалась в проблему: пальто, тренировочный костюм, вещи для Ниночки, которая бурно росла.

Вот уже Нина пошла в школу, у меня высвободилось время, и я сказала: „Все, насиделась дома, иду работать". Это оказалось непросто. Эльмира сказала: „Иди к Котику в институт".

Котик работал в проектном институте. В то время у них крупная развернулась работа — проектировали насосные станции для Куринского водопровода. Несколько групп конструкторов корпели над этими станциями, в том числе и группа, где Котик был ГИПом — главным инженером проекта. Вот уж кто обладал несомненным конструкторским даром — живое воображение помогало увидеть механизм задолго до того, как на ватмане возникнут его очертания. Другой его сильной стороной было умение быстро „схватить" местность. Да и вообще… ну, Котик есть Котик.

Он устроил меня в свой отдел чертежником. Должность не Бог весть какая, зарплата низенькая, но все равно оказалось совсем не просто посадить на нее человека „не коренной национальности". Котику пришлось сходить к директору института Эйюбу Эйюбовичу — его звонок в кадры сразу все решил.

И заделалась я чертежницей. Выучилась не только делать светокопии, но и писать на машинке техническую документацию и заваривать крепкий чай. В отделе был культ чая. Какие бы ни происходили события в мире и институте, скажем, приезды гостей и комиссий из Москвы, — ничто не могло отменить чаепития.

Итак, Куринский магистральный водопровод. Несколько лет им занимался наш отдел — проектировал плавучие насосные станции, долженствующие забирать воду из Куры независимо от сезонных перепадов ее уровня. Котик часто мотался на левый берег Куры, где возводились головные сооружения. Стройка была интереснейшая. Сотни рабочих чертежей прошли через мои руки, и я была рада тому, что делаю настоящее дело.

Эти годы — первая половина шестидесятых — были, может, самыми счастливыми в моей жизни. Старость и болезни еще не подступили к нам. Мы дружили с Котиком и Эльмирой, вместе ходили в кино и филармонию, вместе проводили отпуск — обычно ездили, подобно всем уважающим себя бакинцам, в Кисловодск, там, на Ребровой балке, снимали комнаты по соседству. Много гуляли. Котик с Сережей сражались в шахматы или нарды, спорили о политике. Они расходились во взглядах на берлинскую стену, но сходились в оценке деколонизации Африки…

— Ой, ну хватит! — вмешивалась Эльмира. — Вашего совета все равно не спро-осят. Идемте на Хра-ам воздуха. Я голодная…

Счастливые годы!

Но осенью шестьдесят шестого все у нас пошло кувырком.

Сережина лекция об освобождении Африки от колониального ига пользовалась успехом. По путевкам общества „Знание" он читал ее в клубах и учреждениях города. Ничтоже сумняшеся, я предложила организовать лекцию и у нас в институте. Котик переговорил с начальством в парткоме, и вот в институтском холле появилось объявление о том, что лектор общества „Знание" С. Беспалов прочтет 23 октября — и так далее.

Конференц-зал у нас большой, но на лекциях народу бывает мало, человек двадцать. Мы с Котиком сидели в первом ряду, к нам подсел Сакит Мамедов, замзав нашего отдела. „Сакит" по-азербайджански „тихий", но Сакит Мамедов был ярко выраженным опровержением своему поэтическому имени. Прислонившись ко мне плечом, он пустился рассказывать, как ездил на столетие своего деда в город Геокчай. Я попросила: „Сакит Мамедович, давайте послушаем". Он надулся, заботливо поправил галстук. А вскоре ушел: сидеть молча было свыше его сил.

Сережа на трибуне выглядел импозантно — рослый, в парадном черном костюме с орденскими ленточками, с лицом, может быть, простоватым, но серьезным и, пожалуй, излишне насупленным. Его каштановые волосы поседели и поредели, лысина просвечивала, когда он наклонял голову к конспекту. Но заглядывал в свои бумаги редко и, в общем, говорил хорошо. Я бы предпочла, чтобы мой „дэвэ" держался более раскованно — ну да ладно.

Благополучно доведя лекцию до выводов, исполненных исторического оптимизма, Сергей ответил на два-три вопроса, кивком поблагодарил за жидкие аплодисменты и вышел из-за трибуны, направился к нам. Тут его остановил невысокий дядька с большой лысой головой. У него было одутловатое лицо с мешками под угрюмыми бледно-голубыми глазами. Одет был в мятый железного цвета костюм и желто-черную „ковбойку". Кажется, он работал у нас в планово-экономическом отделе. Ничем не был примечателен этот побитый жизнью человек.

— Беспалов, узнаете меня? — спросил он громко.

Сергей уставился на лысого, неуверенно сказал:

— Марлен, что ли?

— Он самый. Ты складно про Лумумбу рассказал, Беспалов. На комкора Глухова тоже складно написал донос!

— Ты что? — Голос у Сергея сорвался. — Ты что тут…

— Получи, Беспалов, за моего отца!

Я ахнуть не успела, как этот лысый черт влепил Сергею пощечину. Сергей бросился на лысого, но Котик оказался проворнее, он встал между ними и оттолкнул этого Марлена. Я подскочила к Сергею, схватила под руку, бормоча: „Успокойся… Сережа, успокойся…" Из сплошного ора доносились фразы:

—.. под суд пойдешь, сволочь!

—.. сексота пригрели!

— …морду расквашу…

Потом мы ехали в переполненном троллейбусе. Сергей был мрачен, избегал смотреть на меня и Котика. Котик возмущался: какое хулиганство! Этого Глухова в планово-экономическом не любят за сварливый характер, вечно права качает… в суд надо подать…

На углу проспекта Кирова и Телефонной мы с Сергеем сошли и направились к себе на Видади. Я спросила:

— Что он там кричал о каком-то доносе?

— Да ну, чушь! — отрезал Сергей.

В этот вечер он, вопреки обыкновению, не стал слушать по радио выпуск последних известий. Лег на нашу широкую тахту, отвернулся к стене. Я возилась, умывалась, крем на лицо накладывала, потом, погасив свет, улеглась.

— Ты спишь, Сережа?

— Нет.

— Все-таки объясни — о каком доносе кричал Глухов?

— Никаких доносов я не писал! И хватит!

На следующий день в институте, вскоре после перерыва, в комнату, где у кульманов работали чертежники, заглянул Котик. Поманил меня пальцем. Я отложила рейсфедер, вышла в коридор. Котик стоял у окна возле кадки с фикусом. Сказал, закурив:

— Юля, что ты думаешь о вчерашнем происшествии?

— Думаю, но понять ничего не могу. Сережа молчит.

— Юля, меня вызывали в партком. Поскольку я предложил эту лекцию. Утром к ним приходил Глухов. Хоть он и беспартийный. Пришел к Абдуллаеву и положил на стол заявление. Абдуллаев дал мне прочесть. Глухов пишет, что в тридцать седьмом его отец комкор Глухов был репрессирован. Он в Воронеже работал в авиапромышленности… Ты слушаешь, Юля? А то у тебя такой вид… Пишет, что в то время он, будучи курсантом летной школы, дружил с Сергеем. Его, Марлена Глухова, после ареста отца выгнали из училища. Он воевал, был в плену… но не в этом дело… Когда начался пересмотр дела, комкора Глухова посмертно реабилитировали. Этот Марлен поехал в Москву, добился в военной прокуратуре, или в КГБ, в общем, добился, что ему показали следственное дело отца. Ты слышишь, Юля?

Я все слышала. Но было ощущение уходящей из-под ног почвы.

— В деле были доносы на отца. Один был подписан Сергеем. Абдуллаев говорит: „Если это клевета, пусть Беспалов в суд подает, а мы поддержим". Вот так, Юля. Ты Сергею скажи…

Он ткнул окурок в кадку.

— Это правда — то, что написал Глухов? — спросила я вечером. — Это правда?

О, как я жаждала услышать, что глуховская писанина — подлая клевета! Но Сергей не ответил. Он сидел на своем краю тахты, обняв колено, и угрюмо молчал.

— Сережа, не молчи! — молила я. — Сережа! Ты же не мог предать человека…

— Никого я не предавал, — сказал он резко. — Комкор Глухов был враг. Вот и все.

— Как это враг? — Я растерялась. — Он же реабилитирован…

— Там аварии были на заводе! По его вине.

— Откуда ты знаешь, что по его вине?

— Знаю! Меня убедили. В НКВД были доказательства. Да я и сам от Глухова слышал… он боялся разоблачений…

— Значит, ты действительно написал донос на человека… на отца твоего друга?

— Что ты пристала? — взорвался он. — Я подтвердил то, что знал, вот и все! И прекрати этот допрос дурацкий!

— Не смей на меня кричать. — Я с трудом ворочала языком.

— А ты не смей допрашивать!

Я не спала всю ночь. Она тянулась бесконечно, эта жуткая ночь, но всему приходит конец — и когда за шторами просветлело, я сказала Сергею, что не смогу жить с ним дальше.

— То есть как? — вскинулся он, сев на постели. — Ты что, Юля? Что ты несешь?

— Не могу жить с доносчиком.

— Дура! — заорал он. — Из-за какого-то хмыря ломать жизнь?

Я влезла в халат и выскочила из нашей комнаты в смежную. Ниночка еще спала. Из-за ширмы раздался сонный мамин голос:

— Юля, что случилось? Что за крик?

Сергей, в трусах и майке, выбежал следом за мной, схватил за плечи, заговорил судорожно сжатым голосом:

— Не делай глупости… Остынь, опомнись… Юля, у нас дочь, семья, нельзя, нельзя ломать… Опомнись, прошу тебя!

Тяжело вспоминать эти дни…

Просьбы Сергея, уговоры мамы, недоумение в Нининых глазах — ничего не подействовало на меня. Я взбрыкнула. Пусть я набитая дура. Пусть. Но я не могла иначе.

Сергей собрал свои вещи, книги, бумаги. У него было мертвое лицо, когда он буркнул: „Прощайте" и пошел к двери. Дверь хлопнула так, что дом сотрясся. Тут-то я и дала волю слезам. Это был такой плач, такой вселенский плач…

В моей памяти та осень и зима слились в пустое время — словно простерлась серая стоячая вода. Эльмира и Котик опекали меня. То в кино мы ходили, то в филармонию на приезжего дирижера Рахлина. Котик был меломаном и не пропускал хорошие концерты. Вот человек, которого хватало на все.

Он поддерживал отношения с Сергеем. От него я знала, что Сергей живет в пустующей квартире своего сотрудника. Котик приносил от него деньги — полсотни новыми в месяц, хоть я не требовала никаких алиментов. Хотела ли я развода? Ах, сама не знаю. Эльмира советовала не торопиться, время, мол, покажет. А что покажет время, если я просто не могла жить с доносчиком, сексотом? Мама возмущалась:

— С чего ты взяла, что он сексот? В органах могли заставить подписать что угодно. Тем более — неопытного мальчишку. Просто ты взбалмошная, живешь будто в облаках. Твой Сергей хороший муж, не пьет, не гуляет. А ты вдруг разрушила семью!

Горько было это слушать. Разрушила семью! Да для меня именно семья на первом месте!

У мамы участились депрессии, и проходили они тяжело. Часами она лежала неподвижно у себя за ширмой, потом начинала всхлипывать, твердила о неудавшейся жизни, нередко это кончалось истерикой и приступом астмы. Она задыхалась, хрипела — я искала у нее на тумбочке эуфиллин, подносила стакан воды…

И эти участившиеся разговоры о том, что ей не хочется жить…

— Я отжила свой век. Мне уже ничего не надо… Только одно — чтобы ты не повторила мою судьбу… Нет ничего страшнее одиночества… В доме должен быть мужчина. Если хочешь, чтобы я умерла спокойно, помирись с Сергеем.

После Нового года время пустилось вскачь. Серая вода моего существования обнаружила опасные водовороты.

Замзав нашего отдела Сакит Мамедов возник передо мной — вежливый, прекрасно одетый, с благородной, в серебряных нитях, шевелюрой. Началось с того, что он подвез меня до дому на своей серой „Волге". Он повадился приходить к нам на чаепития, и каждый раз приносил вкусные восточные сладости, и рассказывал всякие истории из жизни бакинских знаменитостей — со всеми он, светский человек, был в приятельских отношениях. Из любопытства я поехала с ним на Студию „Азербайджанфильм" — в просмотровом зале смотрели чаплинского „Диктатора", а потом в кафе пили коньяк и кофе в компании двух молодых киношников, и разговор был не совсем понятный, как бы из другого мира. Один из киношников спросил:

— Вы никогда не снимались в кино, Юля-ханум? В вашей внешности есть что-то от Элизабет Тэйлор.

Чертово любопытство! Оно мчало меня в серой „Волге" то в Сураханы, где реставрировали храм огнепоклонников, то в Кобыстан, где нашли древние наскальные изображения.

И наконец я очутилась в квартире Сакита — он жил в респектабельном новом доме на углу улиц Самеда Вургуна и Низами. Сакит пригласил посмотреть коллекцию азербайджанских миниатюр. Но я знала, чувствовала, что услышу не только про миниатюры. Вековечная игра взаимных притяжений будоражила меня…

Прекрасные ковры ручной работы висели на стенах. Вдоль одной стены протянулась музейная витрина, под стеклом лежали листы с текстами, с арабской вязью, и рисунками. Изображения охотников, всадников, томных круглолицых дев поражали изяществом, и всюду — тончайший растительный орнамент.

— Тут гуашь, акварель, — пояснял Сакит Мамедов. — Шестнадцатый век, тебризская школа. Обратите внимание на эту миниатюру — женщина в саду, красные плоды, это гранаты. Очень редкая вещица. Исфаханская школа, семнадцатый век. Я считаю, ее нарисовал Реза Аббаси, знаменитый мастер при дворе шаха Аббаса…

Мы сели за низенький столик, накрытый со вкусом: на пестрых салфетках стояли коньяк „Гек-Гель", вазы с пахлавой и огромными гранатами. Я спросила, почему Сакит живет один.

— Не везет с женами, Юля-ханум… Разрешите выпить за ваше здоровье.

Слишком говорлив, думала я, слушая его нескончаемый монолог о случаях из жизни бакинских знаменитостей. Но коньяк приятно затуманивал голову, а пахлава была на редкость вкусная, и гранаты замечательные.

— Геокчайские гранаты самые лучшие, — говорил Сакит. — Ешьте, нет ничего полезнее гранатов. Они улучшают кровь. — Вдруг он пересел из кресла ко мне на диван. Я насторожилась. — Юля-ханум, я хочу вам сказать… Вы мне очень нравитесь. Я знаю, вы остались одна, я тоже один, видите, как я живу. Ни в чем не нуждаюсь. Юля-ханум, я делаю вам предложение.

Растерянная (хоть и ожидавшая признания), я поднялась. Тотчас Сакит встал передо мной, взял за плечи.

— Юлечка, давайте соединим наши одинокие жизни.

— Спасибо, Сакит Мамедович…

— Просто Сакит!

— Спасибо за предложение, но я…

— Юля, вы меня волнуете! Вы такая женщина, такая женщина…

Он стал меня целовать, норовя в губы, но я отворачивалась. Атака нарастала. Щеки у меня горели под пылкими поцелуями. Но когда его руки слишком уж осмелели, я вырвалась из объятий и устремилась к двери.

— Юля! — Он кинулся за мной в переднюю, где висели над зеркалом оленьи рога. — Почему уходишь? Чем я обидел?

— Вы очень нетерпеливы, Сакит Мамедович.

Я надела шапку, пальто, руки дрожали, пуговицы не попадали в петли. Сакит выглядел таким расстроенным, что я невольно смягчила тон:

— Надеюсь, наши отношения останутся хорошими. До свиданья.

И выскочила на улицу. Норд ударил в лицо холодным дождем.

Март наступил жутко ветреный. Стекла дрожали, дребезжали под порывами норда. В один из мартовских дней свалилась на мою голову история с Нининой беременностью. Я была вне себя от горя, от гнева на непутевую дочь. Мама твердила:

— А все потому, что ты разрушила семью… Сама виновата…

И я не выдержала. Попросила Котика передать Сергею, чтобы он вернулся.

Когда он вошел, мне показалось, что он стал меньше ростом. И седины прибавилось. Карие глаза смотрели настороженно. Я сразу выложила ему все про Нину. Сергей ошеломленно моргал. Сунул в рот сигарету не тем концом, фильтром наружу. Потом, обретя дар речи, высказался про отсутствие у Нины „задерживающего центра". Дельного совета от него ждать не приходилось. Но — пусть будет в доме мужчина. Мама права…

Недели две спустя, когда Нине сделали аборт и я перевела ее в другую школу, — Сергей счел нужным кое-что объяснить.

— Понимаешь, меня заставили, — сказал он. — Вызвали повесткой из Борисоглебска в Воронеж, в управление НКВД. Такой там был маленький, черненький, весь в ремнях… Спросил, комсомолец ли я… и, значит, мой долг помочь разоблачить… Я говорю, видел комкора всего несколько раз и почти не говорил с ним, только на вопросы отвечал. „Какие вопросы?" — „Ну, где работаю… и вообще…" — „Давай подробно, Беспалов. Каждое слово вспомни". А что каждое слово? Ничего серьезного, так, шуточки… Например, спрашивает комкор, водятся ли в речке Вороне щуки… и, мол, надо их ловить, не то они нас ущучат… „Ты, говорит, поймай мне щуку покрупнее". А чернявенький за эти слова ухватился. — Сергей помолчал. — Он меня огорошил. Сказал, что комкор Глухов имел задание от Тухачевского вредить в авиапромышленности. На заводе были аварии. И, хоть комкор ловко маскировался, есть точные сведения о вредительстве… Представляешь мое состояние?

— И что же ты написал? — спросила я.

— Он сам написал… Дескать, в словах Глухова, что надо ловить щук, не то они нас ущучат, просматривается явная боязнь разоблачения… „Поймай щуку покрупнее" — это попытка вовлечь меня в преступную авантюру с целью… ну, маскировки от карающих органов… Явный вражеский выпад…

— Чушь какая-то! — вырвалось у меня. — И ты подписал?

— Это теперь выглядит как чушь. Тогда это была — обостренная классовая борьба. Разве мог я не поверить органам?

— Да-а. Но теперь-то! Тухачевский реабилитирован. Значит, и Глухов невиновен. Или ты все еще думаешь, что он…

— Не знаю.

Сергей ссутулился, прикрыл глаза. Лоб избороздили мучительные морщины. Знаете, мне стало жалко — впервые в жизни стало жаль его — такого прежде победоносного… Я вздохнула.

В мае пала ранняя бакинская жара. Эльмира заторопила нас: хлопочите об отпуске, в июне едем в Кисловодск, а осенью будет турпоездка в Венгрию, готовьте деньгу… Но планам летнего отдыха не суждено было сбыться. Вдруг свалился с гипертоническим кризом Котик. А нас не отпустила из Баку мама.

После недолгой ремиссии мама снова свалилась. Этот приступ депрессии был особенно тяжелым. Больно было смотреть, как мама с выражением застывшего отчаяния на постаревшем лице, с руками, судорожно сцепленными на груди, бродила по комнате — не находила себе места. Уже самые сильные антидепрессанты не помогали. И опять начались разговоры о невозможности жить…

Ранним утром третьего августа меня словно в бок толкнуло беспокойство. Я выскочила в большую комнату, заглянула за ширму. У маминой кровати белели рассыпанные по полу таблетки. Мама была еще теплая. Но сердце не билось. Скорая помощь ничем помочь не могла.

Господи, — упокой эту мятущуюся душу…

Глава девятнадцатая

БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Около полудня в субботу 13 января в квартире Беспаловых зазвонил телефон. Юлия Генриховна взяла трубку.

— Привет, Юля, — услышала томный голос Эльмиры. — Как вы там? Ничего? Вам Володя не звонил? Не-ет? Понимаешь, он завтра летит в Москву, я для Лалочки готовлю посылку-у. Володя сказал, что заедет с утра, но что-то его нет…

— Приедет, — сказала Юлия Генриховна. — Куда он денется.

— В городе неспокойно, Юлечка. Котик расхандрился. Вот он хочет тебе что-то сказа-ать. Целую.

— Здравствуй, Юля, — зарокотал в трубке голос Котика Авакова. — Я хотел сказать, чтоб вы с Сергеем по городу не шастали. Я вчера ездил в поликлинику — это черт те что. Город как будто захвачен дикими кочевниками.

— Спасибо, Котик, за совет. А чего это ты хандришь?

— Ничего я не хандрю. А как Сергей?

— Пока отбрасывает тень на землю, как ты любишь говорить.

— Это хорошо, — одобрил Котик. — В этом вся штука жизни.

Юлия Генриховна вошла в маленькую комнату, „кабинет", где Беспалов сидел в своем крутящемся кресле и читал газету.

— Звонили Эльмира с Котиком. Они о Володе тревожатся. В городе, говорят, неспокойно.

— А где спокойно? — проворчал он, не отрываясь от чтения.

— Сережа, мне надо съездить к ребятам. Тихо, тихо, не вспыхивай. Нина купила сапоги, ей малы, а мне будут впору. Ты же знаешь, я без сапог осталась.

— Она что, не может матери привезти сапоги?

— Не может. Ты же знаешь, Павлик болеет, Олежку нельзя оставить на него.

— „Ты же знаешь…“ — Сергей Егорович хмуро смотрел на жену поверх очков. — Сама говоришь, в городе неспокойно. Не пущу.

— Ох, Сережа! Мы с тобой сорок лет женаты, а ты все еще не понял, что если мне что-нибудь надо…

— Давно понял. Тебя переспорить невозможно. Я поеду с тобой.

Володя Аваков эту ночь провел не дома. Почти не спали они с Наташей всю ночь.

— Господи, — шептала она, — неужели я все еще живая? Из какой сказки ты пришел?

— Из пятого „а“… Помнишь, — сказал Володя, поглаживая ее худенькое плечо, — я нарисовал у тебя в тетради по арифметике космонавта… А ты пожаловалась Софье Львовне…

Уткнувшись ему под мышку, Наташа счастливо улыбалась. Так и заснула в его объятии. Но около семи привычная забота подняла ее на ноги.

Наташа прошла в комнату матери. Вцепившись здоровой рукой в ее халат, волоча парализованную ногу, мать проковыляла в уборную. Что-то она пыталась сказать, и Наташа изощренным слухом поняла ее прерывистое мычание.

— Да-да, это доктор. Мы когда-то с ним учились в одном классе.

Вот — сказала и сама изумилась. Как же это произошло?

Учились вместе в младших классах в 23-й школе на Телефонной, и запомнился с той поры узколицый чернявый мальчик, задира и дразнилка — Вовка Аваков. В классе он сидел за ней, дергал ее за косу, а она замахивалась на него учебником и пищала: „Дурак!" Вечно он рисовал космонавтов в скафандрах.

Вот и все, что она о нем помнила, когда уезжала из Баку. Папу, инженера-нефтяника, Мустафаева, перевели в Тюмень, и он с семьей переехал во „Второе Баку". Только спустя шесть лет, в 69-м, возвратились они в Баку — потому вернулись, что отец на тамошних морозах обзавелся туберкулезом, и врачи сказали — надо обратно на юг.

О, как она, Наташа, обрадовалась родному городу! Солнцу и морю обрадовалась, горам фруктов на базаре. Она поступила на филфак университета, и это были счастливейшие ее годы — стихи, стихи, стихи… и студия в Доме культуры на Баилове… Там, в студии, Наташа познакомилась со смазливым лейтенантом-зенитчиком Димой Горбатенко. Он приходил — в штатском, конечно, — петь песни Высоцкого под гитару, приятный у него был басок. Наташа, окончив филфак, уже преподавала в школе русский язык и литературу, когда, вполне испытав лейтенантскую надежность, вышла замуж за Диму.

Молодые жили хорошо. И могли бы — при открытом, легком нраве Димы и природной веселости Наташи — жить долго и счастливо. Рокотали гитарные струны, и, влюбленно глядя на молодую жену, Дима пел: „Веселье горит в ней, как пламя", — а она подхватывала задорно: „И шутит она над нами…"

Спустя полгода у Наташи произошел выкидыш. А вскоре подтвердилось, что у отца в поджелудочной железе опухоль. Около года тянули отца, но болезнь шла быстро, и в августе 80-го отец умер. Не прошло и двух лет, как маму разбил инсульт…

Дима много помогал Наташе. Ворочал неподвижную тещу, мотался по врачам и аптекам. Но шли годы — и не выдержал он унылого однообразия будней, пропахших лекарствами. Не выдержал нарастающей Наташиной замкнутости, постоянной сосредоточенности на маминой болезни. Дима подал рапорт о переводе в действовавший в Афганистане „ограниченный контингент" — и уехал воевать. Спустя какое-то время Наташе сообщили, что капитан Горбатенко погиб в бою под Джелалабадом. Уже недолго оставалось до вывода „ограниченного контингента" из погибельной горной страны — а Дима не дожил.

Шли годы, однообразные, как диктант в середине учебного года. Утром в школу, из школы скорее домой, в магазины по дороге. Поднять маму, помыть, накормить… так и проходила жизнь. Иногда впадала в отчаяние — замордованная болезнями, тихо плакала, уткнувшись в подушку. Наревевшись, спешила в кухню…

Завуч однажды посоветовала — попробовать иглотерапию, есть такой доктор Аваков. Вот его телефон.

Так они и встретились, и не сразу опознали друг друга. Отношения поначалу были сдержанные — ну, учились когда-то в одном классе, подумаешь. Однако после третьего сеанса иглотерапии доктор Аваков стал засиживаться в квартире на Восьмой Завокзальной. За чаем с айвовым вареньем пошли разговоры неординарные. И две одинокие души рванулись друг к другу.

„Я деревянное чучело", — сказала она, когда он взял ее за плечи и притянул к себе. „Ты Натайка Мустафайка из пятого „а“, — вспомнил он ее школьное прозвище.

…Наташа, взбив подушки, уложила мать, напоила настоем шиповника. Под пристальным взглядом матери вдруг почувствовала странную неловкость — словно провинилась в чем-то. А, ерунда какая. Взять бы и сказать: „Я еще живая! Я провела ночь с любимым!“

Вернувшись в свою комнату, присела на краешек кровати, с улыбкой посмотрела на спящего Володю. Он ровно дышал. Ну вот, проснулся! Открыл глаза и потянулся к Наташе со словами:

— Ах ты, моя милая!

Она кинулась его целовать.

— Еще раз… еще раз скажи, что я твоя милая…

Потом лежали рядышком, тихо разговаривали.

— Я всю жизнь ищу тебя, Натайка Мустафайка.

— Ищи меня в сквозном весеннем свете. Я весь — как взмах неощутимых крыл, Я звук, я вздох, я зайчик на паркете, Я легче зайчика: он — вот, он есть, я был…

— Кто это?

— Ходасевич.

— Ты знаешь много стихов?

— Да.

— Будешь мне читать. Зимними вечерами. И летними вечерами.

— Буду. А ты надолго улетаешь в Москву?

— Думал, что надолго, но теперь… теперь все меняется… Натайка, я вот что подумал. В Москве устроиться трудно. Но в области… может, удастся в области, в маленьком тихом городке… А? Нужны же в области врачи. А я неплохой врач.

— Ты хороший врач.

— А ты зайчик на паркете. Ты приедешь ко мне в Подмосковье, мы поженимся и будем жить счастливо.

— Ох, фантазер! Кто даст тебе там квартиру?

— У меня есть деньги.

— Володя, — сказала она, помолчав. — А в Баку ты не хочешь…

— Не не хочу, а не могу. Ты же знаешь.

— Да… У нас в школе учительница биологии, армянка, пожилая, тридцать с лишним лет проработала. Теперь ее уволили. Она пришла на уроки, а ее не пускают в школу.

— Из Баку надо уезжать.

— Ты поспи, еще рано. А я покормлю маму.

Шел одиннадцатый час, когда он проснулся. Никогда с ним не бывало, чтобы так поздно начинать утро. И, только попив кофе, Володя вспомнил, что обещал с утра заехать к родителям. Он позвонил и сразу услышал чуть не плачущий голос матери:

— Ой, Вовонька, где ты пропада-аешь? В городе что-то ужасное…

— Не беспокойся, мама. Я у пациента, на Восьмой Завокзальной. Через полчаса буду у вас.

Наташа, накинув пальто, вышла проводить его. День был серый, ветреный. Во дворе полоскалось на веревках белье.

— Позвонишь перед отъездом? — спросила она.

— Конечно. Уж раз я тебя нашел, так теперь не отпущу.

— Буду тебя ждать. — Она поцеловала Володю. — Только не исчезай надолго. Не исчезай!

Он сел в свои белые „Жигули" и, выехав на улицу Чапаева, погнал вдоль трамвайной линии. По Кецховели выскочил на проспект Ленина и повернул налево, к Сабунчинскому вокзалу. Там густела черно-серая толпа. Володя притормозил и ехал на первой скорости, гудками прося толпу раздвинуться. На площади перед вокзалом как будто горел костер, Володя не успел разглядеть. Перед ним встали трое с красными повязками на лбах, с железными палками, заточенными наподобие пик. Что еще за новости? Приспустив стекла, Володя спросил по-азербайджански:

— Что случилось?

— Поворачивай обратно, — сказал один.

— Стой! — сказал другой, чернобородый, пронзительно вглядываясь в Володю. — Документы!

На площади высоко взметнулся желтый язык огня, оттуда неслись яростные крики, и показалось Володе — уголком глаза увидел — будто кого-то потащили к огню.

— Паспорта нет с собой, — сказал он и дал задний ход, одновременно выруливая вправо.

— Вадителски права давай! — по-русски заорал чернобородый, угрожающе замахиваясь пикой.

Володя, что было сил крутя баранку, бросил машину вперед и влево. В тот же миг удар пики обрушился на багажник. Володя выжал газ. Пикетчики сразу остались далеко позади, а люди на мостовой шарахались, уступая дорогу сумасшедшему автомобилю с воющим мотором.

Он гнал машину вверх по проспекту Ленина. Притормозил на трамвайной остановке. Может, не искушать судьбу — покатить обратно на Восьмую Завокзальную — там Наташа, вдруг вынырнувшая из пятого „а“… там тишина и радость…

В следующий миг, однако, он повернул на улицу Фабрициуса. Так, прямиком, он выедет на Инглаб. Дома надо быстренько собрать сумку с пожитками для Москвы, взять деньги, сберкнижки и пуститься к родителям на Телефонную. На машине не проехать — проверяют, увидят в правах армянскую фамилию, выволокут из машины, изобьют до смерти… придется поехать на метро до вокзала, а там пешком недалеко до Телефонной… Господи, этот костер у вокзала! Ну, не может быть, не может быть, чтобы волокли живых людей… Не средние же все-таки века…

На площади у Дома правительства гремел митинг. Ораторы — Панахов и другие руководители Народного фронта — сменяли друг друга у микрофона. Исполненные пафоса фразы, которые они беспрерывно кидали в толпу, были как поленья, бросаемые в гигантский костер. Ответный рев толпы волнами перекатывался по площади. -

— …В Топхане армяне вырубают заповедный лес…

—.. В Карабахе русские солдаты щупают азербайджанских девушек…

На трибуну взбежали молодые какие-то люди, один держал на весу перевязанную руку. Кинулись прямо к Ниймату Панахову, и тот, выслушав, вскинул вверх руку. И, как оркестр повинуется жесту дирижера, площадь сразу вняла команде. Рев оборвался, на площадь пала тишина.

— Братья! — выкрикнул Панахов. — Только что пришли люди! С утра они обходили квартиры армян, предупреждали — уезжайте из Баку. По-хорошему! На Баилове пришли к богатому армянину Ованесову. Когда сказали, чтобы он уехал, Ованесов убил одного из наших людей! Зарубил топором! А второго ранил в плечо, вот он стоит перед вами! Истекает кровью! Братья, армяне нас убивают!

Неистовый рев покрыл его слова. Десятки тысяч кулаков взметнулись в воздух, угрожая, ища выхода клокочущей ненависти…

Троллейбус полз медленно. При повороте на Самеда Вургуна он остановился, водитель крикнул, что дальше не поедет. Дальше стояла длинная синяя вереница троллейбусов.

Юлия Генриховна и Беспалов сошли недалеко от подъезда института, где раньше работала Юлия. Придется пешком спуститься по Самеда Вургуна.

Поравнялись с колхозным рынком. У ворот густела толпа, там шла драка, слышались выкрики, полные ярости и боли. Толпа выкатывалась на мостовую, откатывалась обратно к воротам рынка. Мелькали палки, занесенные для удара.

Беспаловы перешли на другую сторону улицы. Вдруг толпа у ворот стала быстро редеть, люди разбегались. Два тела остались неподвижно лежать в луже крови. Крики, свист, топот…

— Надо вызвать скорую, — сказал Беспалов.

Юлия Генриховна вскинула быстрый взгляд на его побледневшее лицо. Схватила под руку, потащила вниз по улице.

— Пойдем, пойдем, — бормотала она, — скорее отсюда…

Она только одного сейчас хотела: прижать к себе Олежку, защитить от опасности. От какой опасности? Господи! Родной город, столько раз снившийся ей в прежних, девичьих снах, сейчас стал чужим, враждебным.

Вот, не доходя до улицы Басина, дом с аптекой на углу, — она, Юлия, когда-то часто бывала тут у школьной подруги. Из-под арки этого дома неслись отчаянный женский вой, грубая ругань, детский, полный ужаса, визг…

Дошли до физкультинститута, повернули на Видади. В Багировском сквере, против обыкновения, было пусто, — куда подевались парни в широких кепках? Наверно, на митинге, подумала Юлия Генриховна. И вообще… при деле…

Павлик отворил дверь. Олежка выскочил в переднюю, и бабушка, нагнувшись, поцеловала своего любимца в теплую макушку. Нина, не прекращая телефонного разговора, кивнула родителям.

Павлик что-то отощал за последние дни. Он болел неопределенной болезнью, в которой нервное расстройство смешивалось с чем-то еще, с болями в животе. Володя считал, что надо проверить почки, но вытащить Павлика на анализы Нине не удавалось.

— Это родители пришли, — говорила Нина в трубку. — Тетя Эля, ну что же вы так… ну, где-то задержался… может, на заправку поехал, а там очередь…

— Ох! — выдохнула она, положив трубку. — Слава Богу, вы пришли… В городе погромы… Тетя Эля плачет: Володя исчез, должен был давно приехать — и нет его, телефон не отвечает…

— Что значит — погромы? — хмуро спросил Беспалов.

— А то и значит: громят армянские кварталы, убивают… как в Сумгаите… Дожили, будь оно проклято… Бежать, бежать отсюда, пока живы!

— Галустяны! — сказала Юлия Генриховна. — Галустяны живы?

— Не знаю… Погоди, куда ты?

Дрожь била Юлию Генриховну. Но, по крайней мере, она знала, что надо делать. Позвонила Галустянам. Не ответили. Застучала кулаком. Из-за двери раздался испуганный голос:

— Кто?

— Это я, я! Юлия Генриховна! Откройте!

— Юля-джан! — Анаит Степановна впустила ее в прихожую и, всхлипывая, затараторила: — Я как раз к вашим дочке хотела! Вот! — она схватила с тумбочки небольшую сумку, — много у нас нет, но немножко кольца, бусы, бриллианты от мамы оставался — спрячьте, Юля-джан! А то опять придут…

— Анаит Степановна, вам с мужем надо сейчас же пойти к нам. Где ваш муж?

— Я здесь! — Шаркая шлепанцами, вплыл в прихожую Галустян, согнутый пополам, перевязанный розовым платком. — Пускай придут! Вот! — Он взмахнул большим молотком. — Я этим ишаки покажу!

— Самвел Вартанович, в городе погром! Понимаете, погром…

Еще минута или две понадобились Юлии Генриховне, чтобы до Галустянов дошло, что оставаться в своей квартире смертельно опасно. Заперев дверь и захватив сумочку с драгоценностями, Галустяны пересекли лестничную площадку и вошли в квартиру напротив.

— Ой, Юля-ханум, не закрывайте! — Вошедшая в подъезд Зулейха быстро поднималась по лестнице. Хорошенькая, в каракулевой шубке и белой шапочке, она вслед за Юлией влетела в прихожую и заперла дверь. — Ой, правильно, правильно, — закивала она Галустянам, — вам лучше тут посидеть! Ой, что делается! Я была у подруги, она знаете, где живет? Напротив Дома правительства новые дома есть? — вот там. Ой, что было! С девятого этажа женщину выбросили! С балкона! Гамид! — Она устремилась на свою половину, оставив в прихожей тонкий запах духов. — Слышишь, что говорю?

Галустян, которого Юлия усадила в старое штайнеровское кресло, обвел немигающим взглядом семейство Беспаловых. Ему, привыкшему сидеть у себя в галерее перед раскрытыми нардами, было тут неуютно. Он сказал, обращаясь к молчаливому Беспалову:

— Я пятьдесят лет бурил! Суша бурил, море бурил!

— Знаю, Самвел Вартанович, — кивнул Беспалов.

— У меня в бригаде кому хочешь работали. Мы разве смотрели национальность? Смотрел — как работает. А теперь — Галустян, пошел вон из Баку? — И он плюнул, к ужасу Юлии, на паркет, но тут же, надо отдать ему должное, растер плевок ногой.

— Самвел, — укоризненно сказала Анаит Степановна, — ты не в своем галерее.

— Я извиняюсь, — прогромыхал Галустян. — У меня душа горит. Люди живут, работают своя работа. Потом придут агитаторы. Туда, сюда смотрят, говорят: это не ваш территория, это наш! Другие агитаторы придут, говорят: нет, это наш! Пускай агитаторы друг друга дерутся! Нет! Они заставляют люди друг друга бить, сами только кричат: давай, давай! — Галустян взмахнул кулаком. — Надо наоборот! Пускай агитаторы друг друга морду бьют, а люди пускай смотрят, говорят: давай, давай!

— Самвел, зачем так говоришь? — опять укорила мужа Галустянша.

— А по-моему, — заметила Юлия, — Самвел Вартанович совершенно прав. Нормальные люди не станут ни с того ни с сего убивать друг друга. Их всегда кто-то подзуживает.

Некоторое время сидели молча. Только Нина беспокойно ходила по комнате. Раздался Олежкин голос:

— Баба, а кто морду бьет?

Юлия не ответила. Прислушивалась к приближающемуся автомобильному мотору. Да, точно, к дому подъехала машина. Несколько мгновений тишины, а потом из парадного подъезда раздался стук. Колотили, без сомнения, в дверь Галустянов. Анаит Степановна запричитала, но Нина прикрикнула:

— Тихо! — И заметалась по комнате. — Сейчас сюда ворвутся!

Беспалов набрал 02. Спокойные гулки. Снова набрал. И снова. Гудки. Милиция не отвечала. А там, в подъезде, ломились, дверь трещала, она плохо поддавалась, старая дубовая дверь. Галустян при каждом ударе втягивал голову в плечи, словно били не по двери, а по голове…

Звонок. Звонок. Чей-то нетерпеливый палец жал на кнопку — звонки частые, нервные, как боевая тревога…

Без стука открылась дверь, в комнату заглянула Зулейха. Быстро-быстро закивала Галустянам, пальчиком показывая: идемте скорее… Анаит Степановна подскочила к мужу, вытащила из кресла и повела в коридор. Там стоял Гамид, муж Зулейхи, очень прямой и спокойный, в коричневом костюме. Галустяны, ведомые Зулейхой, прошаркали через кухню на их половину квартиры.

В дверь бухали кулаками, били ногами. Гамид неспешно прошел к двери и отпер. В переднюю слитной группой ворвались пятеро, молодые, в кепках, со злыми решительными лицами. Гамид сразу заговорил по-азербайджански, предводитель погромщиков резко ему ответил. Он был невысок, небрит, с угрями на щеках — Юлия узнала в нем того, кто неделю назад увез галустяновский телевизор и дал Павлику в зубы. Он сунул Гамиду под нос смятую бумажку, настойчиво тыкал в нее пальцем:

— Галустян! Бахырсан{3}? Галустян!

Потом устремился к Беспаловым, оглядел быстрым взглядом:

— Русски? Где эрмени прятал? Говори!

— Галустяны уехали, — поспешно сказал Павлик. Он понимал по-азербайджански, слышал, что сказал Гамид, и повторил его слова: — Совсем уехали из Баку.

Угрястый выругался и сказал что-то своим. Двое сунулись во вторую комнату, все осмотрели, даже дверцы шкафа распахнули. Олежка вдруг громко заплакал. Юлия гладила его дрожащей рукой по голове, вполголоса успокаивала. Беспалов оцепенело смотрел на погромщиков, на арматурные прутья в их руках.

А угрястый в коридоре говорил с Гамидом. Гамид так стоял, что загораживал проход на свою половину, и была в его тоне властность — и это, как видно, действовало на предводителя. Во всяком случае, он и попытки не сделал полезть обыскивать комнаты Гамида.

Как ворвались слитной группой, так и выкатились из квартиры. Гамид запер за ними дверь. Некоторое время прислушивались. Но вот заработал автомобильный мотор. И стал затихать.

— Какой же вы молодец, Гамид, — сказала Юлия, выйдя в кухню. — И ты, Зулечка! Спасибо вам.

— Ой, что вы, Юля-ханум! — воскликнула та. — Какое спасибо? Разве мы не соседи?

А Павлик в комнате сказал:

— Этот, их главный. Гамиду говорит — их выгнали из Армении… из Зангезура… дом сожгли… Они зимой шли через горы, его дед на перевале до смерти замерз…

Беспалов, сидевший у молчавшего телефона, повел на Павлика оловянный взор.

Володя Аваков гнал машину вверх по улице Фабрициуса. На углу Бакиханова был затор — стояли трамваи, трубили машины, толпились люди. Володя въехал на тротуар и медленно стал объезжать справа стоявшие машины. Ему кричали что-то, грозили кулаками, но он ехал, потом, нажав на газ, проскочил перекресток.

Он был не то чтобы спокоен, но уверен в себе. Он подобрался. Город, в котором он родился и жил, грозил ему опасностью, тем большей, что ехал он через самый опасный теперь район — Арменикенд. Он видел: группки взбудораженных людей врывались во дворы. Слышал крики. Чутьем преследуемого зверя чуял, где нельзя проехать. Впереди был пикет, рядом с ним остановился автобус, из которого выпрыгивали вооруженные чем попало люди. Володя свернул в боковую улочку, потом опять повернул и выехал на Ереванский проспект. Ха, Ереванский! Уж наверно его переименовали. Все армянское переименовывают. Улица Шаумяна — теперь проспект Азербайджан… Безумие обуяло Баку… Нострадамус, что ли, предсказал, что конец XX века будет страшным… Ни черта, выберемся! Только бы доехать до дома, забрать вещички и деньги — и к родителям… А завтра — прощай, Баку!

Возле метро „Гянджлик" шел митинг не митинг, кричали в мегафон, бегали какие-то люди, — во всем этом было нечто от игры — если бы не веяло от такой игры смертельным, — холодом.

Вот и улица Инглаб. Поворот налево, еще с полкилометра — и Володя въехал во двор дома, растянувшегося на целый квартал. Возле второго подъезда, как обычно, тусовалась группка парней. Когда Володя медленно проезжал мимо, они приумолкли. Один нагнулся, с улыбочкой посмотрел на Володю. Это был юнец с красивыми, но диковатыми чертами лица, с презрительно прищуренными черными глазами, с огромной черной шапкой волос. На нем была желтая нейлоновая куртка. Володя знал, что этот парень уже отсидел в тюрьме за ограбление магазина, вышел досрочно на свободу и жил тут у родственников, тоже темных людей. В доме немало было жильцов, неприязненно косившихся на Володю — удачливого, богатого, да еще армянина. А этот, в желтой куртке, всегда ему улыбался. Но именно его Володя подозревал в прокалывании покрышек. Вот и теперь этот красавчик нагнулся и заглянул в машину с ласковой улыбочкой.

Володя поставил машину на обычном месте, за котельной. Осмотрел крышку багажника. Да, скверно: вмятина, краска содрана, под дождями тут ржавчина пойдет. Ну, что поделаешь…

Взбежал к себе на третий этаж. Вот оно, его убежище, однокомнатная квартира, обставленная югославской мебелью цвета слоновой кости. Гарнитур — будь здоров, приобретен за две цены, — зато и красиво! Позвонил родителям — занято. Ладно, надо побыстрее собраться. Вытащил с антресолей большую синюю сумку, принялся ее набивать.

Теплый свитер, водолазки шерстяные. В Москве холодно. Как там Лалка живет в снегах?.. Перезимую, устроюсь где-нибудь в Подмосковье — прилечу весной в Баку, заберу Наташу… Натайка Мустафайка, милая ты моя! С мамой, разумеется, заберу. Тяжелый, конечно, случай, но что поделаешь…

Телефонный звонок прервал спешные сборы.

— Ой, Вовонька! — услышал плачущий голос матери. — Ты дома? Слава Богу! Я все телефоны оборвала! Вовонька, почему не еде-ешь? Мы с папой безумно…

— Скоро приеду! — закричал он в трубку. — Невозможно было проехать, поэтому я… Скоро приеду! На метро! Сейчас кончу укладываться и выйду. Мама, не волнуйся!

Где теплые ботинки? Ага, вот, в стенном шкафу. Черт, огромные какие, не лезут в сумку. Ладно, мы их наденем, а туфли — в сумку. Так. Коробку с иглами не забыть. Деньги, сберкнижки, паспорт, билет. Так. Кажется, ничего не забыл…

Звонок у двери.

Прошел в переднюю, посмотрел в глазок — никого.

— Кто там?

Молчание. Глубокая, какая бывает во сне, тишина.

Стало страшно. От мертвой тишины. От того, что за дверью кто-то притаился, — Володя знал, что интуиция его не обманывает. Неприятной расслабляющей волной страх прокатился через мозг. В следующую секунду, однако, Володя взял себя в руки, он умел это делать. Затянул молнию на туго набитой сумке. А может, за дверью никого нет? Может, позвонил и тут же убежал какой-нибудь малолетний озорник, как не раз бывало?..

Иду! — решил Володя. Не боюсь! В крайнем случае применю прием вьетнамской борьбы… вьет-во-дау… правда, сумка тяжелая в руке… Ну, вперед!

Откинул цепочку, повернул ключ…

Резкий удар снаружи распахнул дверь. Ворвались слитной группой, сбили Володю с ног… Только успел он услышать азербайджанское ругательство… только успел увидеть, как мелькнула над ним дурацкая желтая куртка…

Маленькая, высохшая, как сухарик, Гюльзан-ханум приковыляла из своей комнаты в гостиную.

— Нашли! — крикнула ей Эльмира, сидевшая в цветастом своем халате у телефона. — только что с ним говорила-а. Он дома. Сейчас уложится и приедет на метро…

— Что? — Старуха приставила к уху ладонь.

— Приедет на метро!

Гюльзан-ханум мелко закивала и поплелась к себе, бормоча:

— На метро… метро приедет… чох яхшы{4}…

Константин Ашотович, сидевший в кресле по другую сторону столика, посмотрел поверх очков на жену, сказал:.

— Позвоню все-таки Кязиму. '

— Все равно ничего он тебе не скажет. Что-то ты красный очень. Котик, как ты себя чувствуе-ешь?

— Как индюк, который узнал, что хозяин собирается его зарезать.

— Ой, что ты болта-аешь?

— Это не я сказал. Это Сэм Уэллер. Он еще добавил, что у него есть утешение — то, что он жилистый… Позвоню все-таки. Знают ли власти, что в городе погром? — Он принялся крутить телефонный диск. — Кюбра? Здравствуй, Кюбра! — закричал он в трубку. — А Кязим дома? А где он? A-а… Я как раз хотел спросить… В городе идет армянский погром! Что?.. Пока они заседают — убивают людей!.. Что?.. Ну ладно… Пока… — Положив трубку, сказал негромко: Кязим в ЦК. Там заседают, совещаются. Должно прилететь какое-то московское начальство.

— А! — Эльмира состроила презрительную гримасу. — Только и знают заседать. И ждут указаний, шагу без Москвы не сделают.

— Не понимаю, не понимаю. — Котик нервно тер лоб. — В городе полно милиции, войск… училища военные…

Зазвонил телефон. Эльмира схватила трубку. Передала мужу:

— Тебя Илгар.

Илгар Фаталиев был старейшим другом Котика.

— Да ты что? — удивился Котик, выслушав взволнованную тираду Илгара. — Куда я поеду? Да брось, к нам не придут. Вот сидим, Вовку дожидаемся… Где? — Некоторое время он слушал, мрачнея. — Так и сказали — не вмешиваться?.. Остались без власти, без закона… Это же возврат к дикости… Спасибо, Илгар, я понимаю, но никуда не собираюсь… Ну, пусть меня убьют здесь, в родном городе…

Эльмира испуганно посмотрела на него. Котик сказал:

— Илгар уговаривает срочно уехать из Баку.

— Котик, может, тебе действительно… завтра вместе с Вовой улететь в Москву?

— Никуда я не улечу, и хватит об этом. Послушай, что произошло у Илгара в доме. Помнишь, где он живет? У них же во дворе клуб, и там размещена какая-то воинская часть. Пришли погромщики, стали ломиться в армянские квартиры, жильцы бросились к военным — помогите! А они в ответ: „Нам приказано не вмешиваться"… Представляешь? В городе погром, а тем, кто может остановить кровопролитие, приказано не вмешиваться!

— Котик, прими клофелин. Посмотри, какой ты красный, наверно, давление подскочило-о.

— Ну, хорошо, приму полтаблетки.

А время шло. В старинных часах деловито постукивал маятник.

— Ой, ну что Вовонька не едет? — У Эльмиры слезы текли по круглым щекам. — Ой, я не могу-у…

— Приедет, приедет, — твердил Константин Ашотович.

Он стоял у окна, смотрел на улицу. Его слуха достигал нескончаемый гул, шедший со стороны площади Ленина.

— Приедет, приедет, — бормотал он, как заклинание.

Позвонила Фарида.

— Нет, не приехал. — Эльмира всхлипнула. — Уже больше часа прошло, он сказал — выхожу-у… А ты разыскала Вагифа? Он за тобой заедет? Ой, Фарида, миленькая, поскорей… Я просто не могу-у… — Вытерла слезы, сказала Котику: — Фарида с Вагифом за нами заедут. Поедем искать Вовоньку…

Фарида нервничала. Ей и вообще-то бывало достаточно пустяка, чтобы разнервничаться. А тут…

Вчера разругались на факультете с коллегами-преподавателями: звали идти на митинг, а она отказалась — „мое дело учить игре на фортепиано". Взывали к ее национальному чувству — она вспылила: „Любить свой народ не значит изрыгать проклятия на голову армян". Консерватория бурлила, занятия срывались, студенты и часть преподавателей ушли митинговать.

Сегодня утром позвонила подруга, работавшая на телевидении. Возбужденно закричала в трубку:

— Фарида, у тебя есть Пушкин? Умоляю, посмотри, у него есть такая строчка: „Ты трус, ты раб, ты армянин"? Я говорю — не может быть такое у Пушкина, а они написали на плакате…

— Постой, Рена, какой плакат? Причем тут Пушкин?

— Ну, у нас целая колонна отправляется на митинг, и эту цитату из Пушкина написали на огромном плакате и пошли, а я идти под таким лозунгом отказалась… Фарида, посмотри, умоляю! Они говорят — в поэме „Тацит". Я перезвоню скоро…

Фарида быстро нашла — вот она, поэма, в четвертом томе, только не „Тацит", а „Тазит". Раньше она не читала… Да, вот эти строки: „Ты не чеченец, ты старуха. Ты трус, ты раб, ты армянин". Это не Пушкин от себя, конечно, это старик-чеченец Гасуб гневно упрекает сына за то, что тот не напал на тифлисского армянина, едущего с товаром…

Ждала, ждала, Рена не звонит. Ну, ладно. Чтобы унять расходившиеся нервы, Фарида села за пианино. На пюпитре стояли „Лирические пьесы" Грига — она собиралась их разучить со своими студентами. Коротенькая „Ариетта". Теперь „Вальс"…

В консерватории появились деятели, которым не по вкусу „все эти Моцарты, Чайковские, Бахи — как будто нет у нас своей национальной музыки". Требуют пересмотреть учебные программы. Напыщенные говоруны!.. Вот прелестный „Танец эльфов" — ну, можно ли стать музыкантом, вычеркнув из программы, скажем, Грига? Разве можно разрезать по живому, растащить по национальным пещерам мировую музыку?

Опять телефон. Эльмира плачет в трубку: Володя давно должен был приехать, а не едет, а в городе, говорят, погром…

— Погром? — переспросила Фарида. — В Баку погром?

— Громят армянские квартиры! А все — этот Народный фронт…

Положив трубку, Фарида постояла в задумчивости у столика под торшером, Народный фронт! Вагиф с такой пылкостью убеждал ее, что Народный фронт — политическое движение с благородной целью добиться суверенитета Азербайджана…

Она решительно набрала домашний номер Вагифа. Его мать ответила, что Вагиф как уехал с утра, так и нет его, а куда уехал — не сказал. Ласково разговаривала с будущей невесткой, пустилась расспрашивать, как здоровье, — Фарида извинилась и дала отбой. Позвонила в редакцию журнала, где работал Вагиф, может, он там, хоть и суббота сегодня. Никто в редакций не ответил. Ну, значит, заседает в своем Народном фронте — а как туда звонить, Фарида не знала. Сколько просила Вагифа — не связывайся с политикой, твое дело писать стихи… ведь он такой способный лирик… Нет, занесло его… Проклятый национальный вопрос, никогда раньше так много о нем не говорили… Да и если бы только говорили — так ведь убивают!

Позвонила Рена:

— Меня заставили идти на митинг, представляешь? А я сбежала по дороге! Фарида, ну ты посмотрела у Пушкина?

— Да. — Фарида коротко рассказала о „Тазите". — Рена, ты слышала, что начались погромы?

— Я знаешь, что слышала? У вокзала сожгли четверых армян!

Фарида упала в кресло, некоторое время сидела, закрыв лицо руками. Она чувствовала зуд за ушами, так у нее бывало, когда начиналась депрессия. Ее била дрожь, и было холодно…

Писатели, телевизионщики, интеллигенты! Что же вы делаете? Хотелось докричаться до них, неистово орущих на митингах в Баку и Ереване, — крикнуть им: перестаньте! Перестаньте возбуждать ненависть!

Достала из шкафа и надела теплую вязаную кофту. С тайным страхом прислушивалась к себе: неужели опять депрессия зажмет ее в тиски?.. Уехать куда-нибудь! Срочно уехать! Были путевки в Болгарию, висело объявление в консерватории… Хотя, в Болгарии тоже неспокойно, прогнали этого… как его…

Хоть бы не сорваться. Хоть бы не сорваться.

Звонок! Она кинулась к телефону, как к спасательному кругу.

— Здравствуй, Фарида.

— Вагиф! Где ты пропадаешь? Я ищу тебя по всему…

— Я был на митинге, — заговорил он в своей быстрой манере, — потом у нас было заседание, потом…

— Потом начался погром! — Она выкрикнула это слово по-русски. — Ты знаешь, что в Баку погром?

— Знаю. Мы делаем все, что возможно, чтобы остановить…

— Вагиф, ты на машине? Приезжай!

— Фарида, ты понимаешь, сейчас не могу, мы должны…

— Нет, сейчас же! Сейчас или никогда!

— Хорошо, еду.

Она места себе не находила, ожидая Вагифа. Растирала захолодавшие пальцы. Опять позвонила Эльмире — Володи все нет, Эльмира плачет… Фарида сказала, что скоро приедет с Вагифом и они вместе отправятся на поиски Володи.

Вагиф заявился полчаса спустя. Его темные глаза были выпучены сверх обычной меры. Грива черных волос стояла дыбом.

— Ваш Народный фронт громит армян! — напустилась на него Фарида. — Убивают, как в Сумгаите!

— Это не Народный фронт! Мы не допускали! Но в Ереване принимают такие решения, что мы не можем спокойно… А наши власти бездействуют! Наш Цэка-Бэка умеет только языком махать! Народ устал, он не хочет их слушать…

— Не народ, а толпа! Этот Панахов разжигает ненависть! И не только Панахов — ваши писатели и историки сеют…

— Фарида, помолчи, да! Люди устали! Беженцы! Они только тех слушают, кто им дома обещает, землю… Ты думаешь, Народный фронт однородный? Ошибаешься! Есть такие радикалы — нас не слушают! Считают, армяне должны из Баку уехать, их квартиры — беженцам… Ты умная, скажи: что делать, если власть бездействует?

— Не знаю… Одно знаю, нельзя убивать!

— Нельзя! — кивнул Вагиф. — Мы пытаемся остановить, звоним в милицию, в Цэка… Пока ничего не можем… Даже если каждый член правления встанет перед домом — сколько домов в Баку… разве знаем, куда придут громить…

Сели в машину Вагифа, поехали. На углу Коммунистической, возле Дома печати, пришлось переждать колонну автобусов, ехавших вверх — к Баксовету, а может, к ЦК. Сквозь окна автобусов чернела человеческая масса.

— Кого едут громить? — спросила Фарида. — Ты знаешь, что у вокзала сожгли четверых армян?

— Не знаю. — Вагиф уставился на нее. — Откуда известно?

Гудки стоявших сзади машин подстегнули его. Он повернул налево, потом, не доезжая до ворот крепости, съехал по крутому спуску на улицу Зевина, повернул на Фиолетова.

— Я знаю другое, — сказал Вагиф. — Ты слышала про Гугарк? Гугаргский район в Армении. Там были азербайджанские села, стали выгонять, в одном селе сожгли двенадцать азербайджанцев.

— Это правда, Вагиф? Это не вранье?

— Поговори с беженцами! Для них „Гугарк“ значит то же, что для армян „Сумгаит".

— Как будто страшный сон снится. — Фарида помотала головой.

На углу проспекта Кирова их остановил пикет. Носатый человек с портативным радиопередатчиком, висящим на груди, потребовал документы. Его глаза сильно косили.

— Это ваши люди? — спросила Фарида, когда поехали дальше.

— Не знаю! — Вагифу, как видно, не нравились самозваные проверяльщики. — Говорю ж тебе, в Народном фронте разные люди. Мы всюду твердим — только политическая борьба. А другие — зовут на улицы…

Как только подъехали к дому на углу Телефонной и Лейтенанта Шмидта, Фарида выскочила из машины и побежала вверх по лестнице. Эльмира открыла, по ее зареванному лицу Фарида поняла, что Володя так и не приехал.

— Ну что, едем? Вы готовы?

— Да, — Эльмира уже надевала шапку. — Котик, — сказала она, — ты оставайся. Мне не нравится, какой ты красный.

— Нет, я поеду. — Котик присел на табуретку, взялся за ботинки. Вдруг замер, прислушиваясь. — Шаги на лестнице!

Но это был Вагиф. Он вошел, поздоровался.

— Я поднялся, чтобы вам сказать, Константин Ашотович. Вы лучше не езжайте.

— Да вы что, сговорились, что ли? Поехали!

Гюльзан-ханум, приковылявшая в переднюю, напутствовала их:

— Хошбехт йол{5}. Привезите мне моего внука.

Не доезжая до Сабунчинского вокзала, попали в пробку. Тут опять потребовали документы.

— Кто тебя здесь поставил? — спросил Вагиф проверяльщика, черноусого юнца, протянув водительские права.

— А тебе что за дело? Чего надо?

— Я член правления Народного фронта.

— У нас свое начальство, — отрезал тот. — Проезжай!

Дальнейший путь по проспекту Ленина проделали без помех. Тут и там видели группы возбужденных людей. Повернули на Инглаб и вскоре въехали в просторный двор длинного, в целый квартал, дома. Тут было странно тихо, не бегали дети, не гоняли мяч.

— Володина машина на месте, — сказал Константин Ашотович.

И в подъезде было тихо. Поднялись на третий этаж. Володина дверь была полуоткрыта. И мертвая стояла тишина.

В передней навзничь лежал Володя, весь в крови, уже переставшей течь из десятка ножевых ран.

Страшно закричав, Эльмира бросилась на колени и, обхватив голову сына, прижала к груди.

Константин Ашотович вдруг захрипел, закрыв глаза, и стал падать. Вагиф подхватил его.

Глава двадцатая

БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Володю хоронили в понедельник На кладбище, которое раньше называли армянским, а потом стали считать интернациональным, — на Монтина. Он лежал в гробу, с головой накрытый простыней, — чтобы не видели, как зверски он изрезан. Нужно было обладать связями Эльмиры, чтобы устроить похороны — с оркестром, с массой цветов — в эти жуткие, ужаснувшие бакинцев дни.

Эльмира, в черном платке, накинутом на седую голову, поблекшая, неузнаваемо постаревшая, держалась неплохо. Но, когда настало время накрыть гроб крышкой, Эльмира пала на гроб и забилась в истерике, завыла — и так страшен был этот вой, что даже ко всему привычные музыканты умолкли, не доиграли очередное колено шопенова марша.

С другой стороны гроба — стоя на коленях, хрипло крича, била себя по голове Гюльзан-ханум — осиротевшая нэнэ.

Плакала всегда замкнутая Кюбра. А Фарида стояла с мертвым лицом, погасшими неподвижными глазами.

Котика на кладбище не было. Кровоизлияние сразило его в тот момент, когда он увидел убитого сына. Вагиф хотел везти его в больницу, но Эльмира велела — домой. Нельзя везти в бакинскую больницу армянина — его просто не приняли бы…

Как удалось Вагифу провезти сквозь пикеты разбитого инсультом Котика и мертвого Володю? Не знаю. Эльмира немедленно вызвала врача из своей поликлиники. У Котика парализовало правую половину тела, отнялась речь. Над ним поставили капельницу. Прибежал кто-то из друзей Володи — врач. Пока что Котика удавалось держать в полуразрушенном, но живом виде. Лала звонила из Москвы, чтобы мама срочно вылетела с отцом, она уже застолбила место в московской больнице нефтяников. „Кто убил Володю?! — кричала она сквозь плач. — Невозможно поверить!!"

Кто убил Володю? А кто убивает по всему городу людей только за то, что они армяне? Безликая, слитная черная толпа… Поймали хоть одного? Где ж поймать, если милиции в городе не видно, а 02 бездействует? А погромщики действуют быстро — у них машины, автобусы- „алабаши“, они приезжают по адресам, полученным в Народном фронте…

— Народный фронт не виноват в погромах!

Я слышала, как Вагиф Гаджиев, выпучив глаза, кричал это. А кто виноват? Не знаю, не знаю… То есть, конечно, знаю, что лично Вагиф не виновен. Но…

Сергей звонил своему другу-товарищу по обществу „Знание", они долго говорили — потом Сергей пересказал мне: власть в городе парализована, на митингах требуют отставки Везирова. Народный фронт явно делает попытку захватить власть. Они начали блокировать военные городки и казармы внутренних войск. Мы и сами видели из окна нашей кухни, как перед КПП Сальянских казарм выросла баррикада — грузовики и самосвалы, поставленные вплотную друг к другу, — она препятствовала выезду боевой техники. А во дворе Сальянских казарм стояли зачехленные танки.

— Смотри! — злился Сергей, тыча пальцем в сторону казарм. — Стоят себе и в ус не дуют! А в городе погромы!

И он матерился, чего прежде никогда себе не позволял.

— Схватили бы два-три десятка погромщиков, расстреляли на площади, чтоб все видели, — сразу угомонились бы… — Он метался по квартире, бегал на кухню смотреть, не выходят ли из Сальянских казарм танки. — Не понимаю, почему ЦК бездействует! Почему не объявляют комендантский час, не вводят войска?

Да уж. Мы так верили во всемогущество ЦК. Ведь достаточно бывало одного слова, шевеления густой бровью, чтоб любым нежелательным явлениям положить конец. Твердая, как скала, хорошо вооруженная власть — куда она подевалась?

В нашем доме разграбили две армянские квартиры, оставленные бежавшими владельцами. Бежали они на морвокзал — там, как говорили, под охраной военных скопилось множество бакинских армян, и их на паромах переправляли в Красноводск.

Позвонила Нина:

— Мама, у вас есть хлеб? Мы второй день сидим без хлеба, в магазинах нет завоза, а если привозят, сразу расхватывают.

— У нас полбуханки черного. И есть мука, можно печь оладьи. Пусть Павлик приедет, я дам.

— Павлик сегодня не сможет. Уезжает его друг, Алеша Диланян. Павлик пойдет на морвокзал проводить. Что делается! Между прочим, Галустяны тоже сегодня уезжают.

И тут мне, как выразился Сергей, ударила моча в голову. Я заявила, что хочу проводить Галустянов. Сергей, конечно, взвился, обозвал меня сумасбродкой.

— В городе погромы! Безвластие! Убийства! Дома надо сидеть, а не…,

— Вот и сиди дома, а я поеду на морвокзал!

Конечно, он не отпустил меня одну. Мы долго ждали троллейбуса, долго ехали — я уже боялась, что опоздаем к отплытию парома. Моросил холодный дождь, когда мы наконец добрались до морвокзала. У причала паромной переправы скопилось множество автобусов, набитых людьми. Между автобусами сидели на чемоданах, на тюках сотни беженцев, ожидая посадки. Чернели зонтики. Вход на причал охраняли солдаты.

— Мы — проводить друзей, — сказал Сергей.

Нас пристально оглядели и пропустили.

Над этим печальным скопищем, над гулом голосов и причитаний, над детским плачем нависло безнадежно серое небо. Моросящим дождем оплакивал Баку бегство своих жителей.

Белые теплоходы-паромы, набитые тысячами беженцев-армян, в эти дни гоняли без передышки в Красноводск. Сейчас стоял у причала один из них, „Советская Грузия", потемневший от дождя, а может, от возраста и усталости. У его трапа, кроме вахтенных матросов, стояли солдаты.

Мы долго ходили по причалу между группками беженцев, заглядывая под зонтики и накидки. Вдруг услышали громыхающее:

— Пятьдесят лет бурил! У меня в бригаде работали кому хочешь! Армяне работали, азербайджанцы работали, русские…

Вот они, Галустяны. Анаит Степановна, в рыжей меховой шапке и черном пальто из синтетики, подняла рыхлое лицо.

— Вай, Юля-джан! — Она грузно поднялась с чемодана и чмокнула меня влажными губами. — Здрасьте, Сергей-джан!

А Галустян, прервав разговор с соседом, уставил на нас свои окуляры. Одетый в темно-зеленое пальто и шляпу с неровными, загнутыми кверху краями, он сидел, сутулясь, на большом узле.

— Проводить, да, пришли? — Анаит Степановна повысила голос, обращаясь, как видно, к окружающим. — Хорошие соседи! Дай Бог здоровья! Они нам спасли!

— Да будет вам, Анаит Степановна, — сказала я. — Куда вы решили ехать из Красноводска? К брату в Ереван?

— В Ереван самолет не летает, — веско сказал Галустян. — Раньше поезд ходил, самолет летал. Теперь советская власть кончился. Я при Багирове бурил, при Ахундове бурил, при Гейдар Алиеве бурил. У них всех столько волосы нет, сколько скважин я бурил. — Он грозно усилил голос: — Галустян всю жизнь работал! Суша и море бурил! Много нефти Азербайджану давал! Теперь эти ишаки Галустян убивать хочут. У них такой спасибо! Тьфу! — Он ловко плюнул в узкое пространство между супругой и мной. — Ты старый человек, — воззрился он на Сергея. — Ты воевал за советская власть. Скажи, зачем такая власть, если одна национальность хочет убивать другой, а власть сидит свой кабинет и кушает персик?

— Советская власть не виновата в погромах, — хмуро сказал Сергей.

— А кто виновата? Кто такая граница проводил, что один народ как пила распилил? Газеты всегда писали — дружба народов! Где дружба? В моем бригаде дружба! Мы национальность не смотрел, только как работал, смотрел! А в кабинете начальники сначала национальность смотрел…

К его хриплым выкрикам прислушивались люди. Даже проходивший мимо старший лейтенант — может, командир подразделения, охранявшего пристань, — остановился и вперил в Галустяна по-мальчишески строгий взгляд.

— Самвел, зачем так говоришь? — Анаит Степановна пыталась угомонить мужа.

Но того несло страстное желание выговориться напоследок.

— Кабинет большой, они зовут агитаторы. Дают цэ-у! Агитаторы едут, открывают такой рот! — Галустян показал широким жестом. — Это наша территория, пускай не наши тут не живут! Люди слушают, мозги поворачиваются. Потом придут другой агитатор, тоже рот открывал: нет, это не ваша территория! Люди опять слушают. Мозги туда-сюда. Вчера гости друг друга ходил, вино пил, зелень кушал. Сегодня вспомнил — ты христианец! А ты — мусульман! Моя земля — ты уходи! Нет, моя земля — ты уходи! Агитатор спина толкает — иди, бей его! Умный человек не пойдет. Амшара пойдет! Разве мало амшара, мало ишаки?

— Вы говорите о националистах, — сказал Сергей. — А советская власть всегда с национализмом боролась.

— Очень боролась! Калмык с его земли прогнала, чеченец — прогнала, крымский татар — прогнала! Советская власть если никого не прогнала, ему скучно!

— Самвел, зачем говоришь? — всхлипнула Анаит Степановна. — Нам разве советская власть из Баку прогонял?

— А кто? — Свирепо выкрикнул Галустян. — У нас другая власть нету!

— Вас гонит из Баку Народный фронт, — сухо заметил Сергей.

— Народный фронт у кому учился? У советская власть учился! Ты думал, армян гнали, теперь Баку хорошо будет? Не будет! Эти ишаки теперь русских прогонять будет! Евреев! Лезгин!

Анаит Степановна обратилась к старшему лейтенанту:

— Вы ему не слушайте. Он оч-чень переживает, мы без дом остался. Он советская власть любит.

— Он правильно говорит, — негромко ответил тот. — Скоро тут за нас возьмутся. Мне на квартиру звонили, угрожали жене.

И пошел к трапу „Советской Грузии".

Анаит Степановна, плача, рассказывала, как разграбили их квартиру — шубу котиковую унесли, костюм Самвела, радио японское. Хорошо хоть, сумочку с мамиными бриллиантами и орденом Ленина с собой взяли, когда вы нас спрятали… Все, что нажили за целую жизнь, все бросили… как будто война… К брату в Ереван? Самвел не хочет… брат его обидел, сказал, что Самвел плохо по-армянски говорит… Сыновья в Краснодаре?.. Самвел с ними поссорился… у старшего сына жена грубая, непочтительная… а младший всегда делал не так, как Самвел говорил… Но теперь — куда же еще? От младшего сына была телеграмма, звал срочно приехать… беспокоится…

Я слушала, и в то же время не шла из головы фраза молодого русского офицера: „Скоро за нас возьмутся".

Объявили посадку. С крыла мостика „Грузии" человек в морской фуражке прокричал в мегафон, чтобы шли к трапу организованно, не торопились, мест на пароме всем хватит. Но люди все же заспешили. Говорили, что вовсе не всем хватает мест в каютах, размещают в столовой, кинозале и чуть ли не трюме. Солдаты, образовав живой коридор, пытались держать порядок.

И потянулась по трапу вверх понурая человеческая река.

Это был исход.

Мы помогли Галустянам, поднесли до трапа их вещи. Расцеловались с Анаит Степановной. Мы обе плакали. Галустян, согнутый, с нардами, обернутыми полиэтиленом, под мышкой, с видимым трудом поднялся по трапу. Наверху он остановился, распрямился, насколько позволял злой его радикулит, и из-под немыслимой своей шляпы долгим взглядом оглядел Баку — родной город, покидаемый навеки. Сверкнули и погасли линзы его очков.

При выходе из порта встретила Павлика. Он провожал семью школьного друга, блестящего, по его словам, архитектора.

— Почему ты без шапки? — спросила я. — Ведь дождь.

Он пожал плечами: дескать, а когда я носил шапку? В его глазах, вобравших, казалось, в себя тысячелетия грусти иудейской, стояли слезы. Я придвинулась к нему, укрыла зонтиком.

Долго ждали троллейбуса. И не дождались. Транспорт, как видно, не ходил. На метро к нам на проспект Строителей не подъедешь. И Павлик сказал:

— Идемте к нам.

От морвокзала до улицы Видади, вообще-то, не длинная дорога, за полчаса дойдешь. Но что-то я еле передвигала ноги. И одышка… Мы шли по Видади, по бывшей Пролетарской, тут каждый дом был мне знаком, но что-то сегодня я и родную улицу не узнавала. Дождь и сумерки размыли ее черты. Из двора, мимо которого мы проходили, несся напористый, усиленный техникой голос. Я спросила Павлика, что он орет?

— Если тут есть мужчины, — перевел Павлик, — пусть не прячутся за спины женщин, а идут с нами.

— Куда?

— Не знаю. Не уточняют.

Наконец дотащились. Олежка повис на мне, но я сказала:

— Пусти, родной. Бабушка очень устала.

Я легла на тахту. Сергей подсел, спросил:

— Сердце? Прими нитроглицерин.

Пришла, стуча каблуками, Зулейха. На ней был жакет, словно сшитый из тигровой шкуры.

— Можно к вам? Ой, Юля-ханум, вы спите? Не-ет? Я на минутку! Вы Галустянов провожали, да? Ой, бедные, мне так жалко! Анаит Степановна, знаете, что сказала? Самвел не сможет без Баку жить! Так сказала и заплакала…

Желтые и черные полоски на ее жакете странно плыли у меня перед глазами.

— …Въехала семья! — продолжала тараторить Зулейха. — Азербайджанцы! Гамид вышел, видит, стоит какой-то, да, и вставляет в дверь замок. Вместо выломанного! Что такое, почему? Человек говорит, у него ордер. Кто дал? Гамид так не оставит! У Галустянов отдельная квартира, почему ее дали кому-то?

— Может, не дали, а захватили, — сказала Нина. — Давайте чай пить.

Зулейха, извинившись, упорхнула: скоро Гамид придет.

Я от чая отказалась и попросила принести мне телефон, набрала номер Эльмиры. Ответила Кюбра. В своем суховатом стиле сообщила, что Эля сейчас подойти не может: у Котика врач. Котик? Все так же. Нет, речь не восстанавливается. На послезавтра достали билеты на самолет — Эльмира повезет Котика в Москву…

Я очнулась от резкого запаха нашатыря, увидела над собой озабоченное лицо Нины. Отвела ее руку с флаконом. Все семейство словно выстроилось по росту возле тахты.

— Обморок, — сказала Нина. — Ты говорила по телефону и вдруг отключилась, трубка упала на пол. Мама, что у тебя болит? Не вызвать скорую?

— Не надо. Ничего не болит.

Ничего у меня не болело. Только душа.

Я плохо спала эту ночь. Раза два вскрикивал во сне Олежка. Что ему снилось? Белый пароход, отходящий от пристани? А может, злые дяденьки, ворвавшиеся в квартиру…

Под утро я немножко подремала. Меня разбудило бормотание радио в соседней комнате. Потом, когда все встали, я спросила Павлика: какие новости?

— Бакинское радио объявило, что вчера Везиров, Примаков и какой-то секретарь ЦК, Гиренко, что ли, имели встречу с правоохранительными органами Баку и поставили задачу навести порядок… ну, общие слова, как всегда… А Москва передала, что вчера выявлено шестьдесят четыре погрома квартир армян и есть жертвы… Весело у нас. Не соскучишься.

Нина сказала, накрывая на стол:

— На завтрак только винегрет и чай. Хлеба нет, масла нет. — И потом, когда мы сели за стол: — Здесь жить невозможно. Сегодня громят армян, завтра вспомнят нас. Вам, дорогие родители, тоже пора подумать об отъезде.

— Куда? — спросила я. — Нам некуда ехать.

— Мы устроимся в Израиле и пришлем вам вызов.

— Кто нас туда пустит? Мы же не евреи.

— Даже если бы и пустили, мы туда не поедем, — сказал Сергей.

— Ну, как хотите. А мы собираемся в ОВИР. Нам нужна бумага, что вы не возражаете. Напишите и заверьте подписи в нотариате.

Я поежилась, ожидая, что вот сейчас Сергей отрежет, что не даст согласия, и разразится очередной скандал. Но Сергей промолчал. Крупными глотками допил чай и перевернул чашку кверху дном. Поднялся, заявил, что мы едем домой.

У меня, однако, были другие намерения. Ночью, лежа без сна, я подумала, что должна заехать к Эльмире — надо попрощаться с ней и Котиком, они ведь улетают в Москву.

Сергей, конечно, не отпустил меня одну. И мы пошли на Телефонную. Дождь перестал, но тротуары были еще мокрые, черные и слегка дымились. Телефонная, обычно оживленная, выглядела малолюдной и словно притихшей… перед чем? Что еще обрушится на наш несчастный, любимый, проклятый город?

Открыла Кюбра. На ней был халат, Эльмирин, конечно, — впервые я видела ее не в костюме строгого начальственного покроя.

Оказалось, Эльмира с Гюльзан-ханум уехали на кладбище. За ними заехал шофер с Элиной работы, он же привезет их обратно. Кюбра посмотрела на старинные часы с маятником, исправно отсчитывающие время с начала века. Да, уже скоро привезет.

Мы прошли в спальню. Котик лежал с закрытыми глазами. Трудно было его узнать: щеки запали, заросли седой щетиной, пепельно-седая грива раскинулась по подушке. От капельницы тянулась к нему под пижаму, к ключице, трубка. Вдруг он открыл глаза и посмотрел на нас. Я через силу улыбнулась ему.

— Здравствуй, Котик.

Он еле слышно что-то промычал. Он смотрел на. меня отрешенным взглядом из какого-то недоступного мне далека. Господи, да что же это творится на белом свете?

Кюбра предложила чаю. Мы сели в кухне, и она поставила грушевидные стаканчики-армуды с крепко заваренным чаем и вазочку с кизиловым вареньем. Сергей спросил, где Кязим и что делается в ЦК — думают ли они навести в городе порядок?

— Кязим звонил недавно, — сдержанно сказала Кюбра. — Перед ЦК митинг. Пытались прорваться в здание, но не вышло.

— Что же это, Кюбра-ханум? Так же нельзя. В городе полно войск — почему они сидят в казармах?

Кюбра промолчала. Да и что тут скажешь? Пей чай с кизилом, Сережа. Кизил — он очень полезный…

Приехали Эльмира и Гюльзан-ханум.

— Ой, здрасьте… Юлечка… — Эльмира, седая, поблекшая, шагнула ко мне. Мы обнялись и несколько секунд стояли, плача. Потом, вытерев глаза платочком, Эльмира позвала по-азербайджански: — Мама! Чай будешь пить?

— Нет, — ответила из глубины квартиры Гюльзан-ханум.

— Прямо не знаю, что дела-ать, — сказала Эльмира. — Она просто себя убивает. Не ест, не пьет… Легла на цветы, на венки, говорит — не уйду с могилы… Мы с шофером еле ее подняли-и…

— Так вы с Котиком летите в Москву? — спросила я. — А мама как же?

— Маму заберет к себе Кюбра. Да, в Москву-у. Лалочка договорилась в клинике. В Домодедове будет ждать санитарная машина-а, так что… надеюсь… — Она отпила из стаканчика чаю. — Знаешь, там была девушка. Они с Вовонькой учились в младших класса-ах. Наташа. Я даже не знала, что они встречались. Она позвонила вчера — беспокоилась, как Вова до Москвы долетел… А когда узнала-а… Мы встретились на кладбище… Ужас, как она рыдала… Ты звонила Фариде? — спросила она сестру.

— Да. — Кюбра налила всем еще чаю и сама села пить. — У нее Вагиф. Говорит, Фарида лежит лицом к стене и молчит. Вскакивает, походит по комнате и опять ложится…

Под строгим взглядом Али Аббаса Керимова, пристально смотрящего на нас с фотопортрета, мы простились с Эльмирой и Кюброй и с тяжелым сердцем вышли из этого еще недавно такого благополучного, а теперь словно разбомбленного дома.

Долго, трудно добирались домой. Трамвай по улице Басина довез только до Шемахинки. Дальше мы поперли по улице Джабарлы пешком. Медленно поднимались в гору до проспекта Строителей. Я запыхалась и была вся мокрая, когда, наконец, мы вошли в квартиру. Я направилась в ванную, но, увы, вода не шла. Без сил повалилась на тахту. Попросила Сергея найти в аптечке и принести сустак.

— Легче тебе? — спросил он, сидя рядом на тахте.

— Легче, — успокоила я его. — Сережа, вот ты пережил блокаду. Вот так и было — хлеба нет, воды нет?

— Ну, не совсем так. — Он невесело усмехнулся. — Совсем не так. То, что происходит в Баку, вообще ни на что не похоже.

— Да… Все оказалось не так, как виделось в наших девичьих снах. Ты очень голоден? Сварить кашу?

— Лежи, лежи. Распустили народ, вот и результат… У нас нельзя без твердой власти.

Я слышала, как Сергей в „кабинете" говорил по телефону со своим приятелем из общества „Знание" — таким же великим знатоком как международного, так и внутреннего положения, который утром, прежде чем взяться за зубную щетку, хватает газету. Этот приятель, не то Джалилов, не то Джалалов, занимает в „Знании" какой-то пост и даже вхож в ЦК. Сергей очень к нему прислушивается.

А я прислушивалась к своему сердцу. Нет, оно не болело. Оно словно потяжелело, я чувствовала его вес. Только бы не свалиться с инфарктом, подумала я. Володю попросить приехать… Господи! Володя! С ума сойти…

Сергей вошел, стал пересказывать свой разговор с Джалаловым. Перед зданием ЦК партии с утра гремит митинг, ораторы неистово орут о суверенитете, требуют отставки Везирова, и толпа, разгоряченная крикунами, бьет стекла и дважды пыталась прорваться в здание ЦК, но была отброшена охраной, — там-то охраны достаточно. А погромы, вроде, сегодня прекратились. Паромы снуют по Каспию, вывозят армянские семьи в Красноводск.

На ночь я приняла снотворное и заснула. Но среди ночи проснулась от пронзительной тоски. Меня будто мама позвала — так явственно я услыхала ее высокий звонкий голос. Сразу вспомнилось: детство, ТРАМ, и мама, молодая, пышноволосая, стоит в ряду синеблузников и выкрикивает: „Эй вы, небо! Снимите шляпу!"… А вот и отец — стоит в сторонке, поблескивает пенсне… Бедные мои, вы еще не знаете, что произойдет с вами… И я еще не знаю… О Господи, какая тоска! Я задыхалась от слез, от горького предчувствия новой беды…

Вдруг Сергей болезненно застонал. Я тронула его за плечо.

— Что с тобой, Сережа?

Он открыл глаза. В слабом предутреннем свете его лицо казалось плоским, даже бесплотным.

— Опять этот сон. — Он прокашлялся. — Эти женщины с горшками. В длинных платьях. Идут и плачут… как будто кто-то умер…

— Принести воды?

— Да что ж такое — всю жизнь этот сон. Охренеть можно…

День наступил пасмурный и ветреный. Дважды Сергей ходил в магазин, там толпа ожидала привоза хлеба, но хлеб все не везли: и Сергей, угрюмый и ссутулившийся, возвращался ни с чем. И без газет: почтовый ящик был пуст.

Когда принялась готовить обед, позвала Сергея в кухню.

— Смотри, это делается просто. Вермишель варится в воде, пока не разварится, потом воду сливаешь. Теперь — открыть мясные консервы и согреть на сковородке, на маленьком огне…

Он уставился на меня:

— Зачем ты все это говоришь? Юля! — Взял меня за плечи и развернул к окну, всмотрелся. — Ну-ка говори, что у тебя на уме?

— Ничего нет на уме… Мало ли… вдруг заболею… Пусти, Сережа.

Нет, у меня ничего не болело. Просто устала жить.

— Юля, — сказал он с необычной мягкостью, — мы прожили долгую жизнь. Сколько передряг вместе выпало — мы пережили… Так? Надо выдержать и сейчас. Не падай духом, Юля. Слышишь?

— Я не смогу жить без Олежки, — сказала я.

— Да не уедут они! Мы имеем право не отпустить.

— Нет, Сережа. Придется отпустить. В Баку происходит такое, что… нельзя удерживать.

— Ну, посмотрим, — проворчал он. — Видно будет.

Подойдя к окну, он смотрел на Сальянские казармы, перед которыми громоздилась баррикада, составленная из грузовиков, и толпились люди — ни днем, ни ночью не убывали тут пикеты.

Я поговорила по телефону с Ниной. Они с Павликом сидели дома, на службу не ходили, какая там служба… Погромы вроде бы кончились — некого громить, армяне покидают Баку… Сколько, сколько? Я даже не знала, что их так много — около двухсот тысяч… Павлик говорит, что и русских примерно столько же… Никогда я раньше не задумывалась о национальном составе населения Баку. Бакинцы — они и были бакинцами, это — как бы сказать — особая общность. Надэтническая.

Я спросила, как Олежка себя чувствует?

— Да так ничего, — сказала Нина. — Хнычет. На улицу хочет. На бульвар. Вы написали бумагу для нас?

— Нет. Все равно, нотариат, наверно, закрыт.

— Напишите, чтоб было готово. Мы намерены умотать как можно скорее.

Она так и сказала — „умотать“. Что-то было в этом словечке бесстыдное, безнадежное. Я положила трубку.

Утром следующего дня, девятнадцатого, я не смогла встать — такая слабость навалилась. Сергей испугался. Несмотря на мои протесты, вызвал скорую помощь.

Она приехала часа через полтора. Молодой врач-азербайджанец измерил мне давление (оно оказалось очень низким), наскоро выслушал сердце, определил сердечную недостаточность и выписал кордиамин. Посоветовал пить кофе, есть больше фруктов и зелени — и, сопровождаемый молчаливой медсестрой, ушел.

— Такой диагноз и я мог бы поставить, — проворчал Сергей.

— Кажется, вода пошла, — сказала я. — Слышишь? Налей в ванну и набери во все кастрюли.

И тут зазвонил телефон. Я взяла трубку. Напористый голос с легким акцентом быстро произнес:

— Русские? Уезжайте из Баку! А то армян у нас уже не осталось!

И сразу — гудки отбоя, я и ахнуть не успела.

— Юля! Что случилось? — Сергей подсел ко мне на тахту. — Юля, почему ты так побледнела? Кто звонил?

— Русские, уезжайте из Баку, — повторила я. — А то армян уже не *осталось.

— Да ну, Юля… Хулиганская выходка… Пустая угроза… — Он говорил нарочито бодрым тоном, но я за этой нарочитостью различала тревогу. — Не придавай значения, Юля.

Сергей пошел набирать воду. А когда вернулся, я спросила:

— Сережа, а у тебя в Серпухове совсем никого не осталось? К кому бы ты мог поехать?

— Прекрасно знаешь, что никого нет. И почему так странно спрашиваешь: „ты“, а не „мы“?

Я промолчала. Я чувствовала себя загнанной в тупик. Не могла же я сказать Сергею о своем предчувствии — о том, что вряд ли переживу отъезд Нины и Олежки… Мне идет шестьдесят пятый год — что ж, это немало, в сущности жизнь прожита — и, если учесть, что я не убита на войне и не сидела в тюрьме, — прожита неплохо… Были, были веселые молодые годы… Счастье? Ну, не знаю. А возможно ли счастье в нашем сумасшедшем веке? Живем, как живется, несемся в мощном потоке жизни, — ну, а если вознамеришься постичь умом и овладеть „сырым материалом жизни", то не взыщи — вот судьба Ванечки Мачихина… судьба Котика Авакова…

Сергей пошел на кухню чистить картошку. Что-то там опрокинул — я слышала, как он ругался сквозь зубы. Нервничает. Да, дорогой мой капитан Сережа, жизнь оказалась куда сложнее партийных директив.

Звонок. Я нерешительно протянула руку к трубке. Боялась услышать опять… Но это был Джалилов или Джалалов, и я позвала Сергея. Поговорив со своим приятелем, он подсел ко мне.

— Не спишь, Юля? Представляешь, убито не меньше шестидесяти армян, разгромлено больше двух тысяч квартир. Пять изнасилований! И опять, как в Сумгаите, бандитизм остается безнаказанным. Ты слышишь?

Лучше бы не слышать… не видеть… не жить…

Что-то еще он говорил о положении в городе, об остановленных заводах, о захватах армянских квартир. Потом пошел дочищать картошку, порезал палец, стал искать йод в аптечке.

Я заставила себя встать. Мне просто необходимо было сделать это. И я, найдя у Сергея на столе чистый лист бумаги, написала отчетливым почерком: „Заявление. Настоящим подтверждаем, что не имеем возражений против отъезда нашей дочери Беспаловой Нины Сергеевны с семьей на постоянное жительство в государство Израиль. Беспалов Сергей Егорович. Беспалова Юлия Генриховна". Вот и все. Подписаться надо будет в присутствии нотариуса — таков порядок.

Сергей вошел в „кабинет" с обмотанным пальцем. Я протянула ему заявление. Он прочел, собрал тысячи морщин на лбу.

— Ты уверена, что это правильно?

— Да. Здесь жить больше нельзя.

— Они могли бы переехать в другой город. В Россию. Архитекторы, наверное, всюду нужны.

— О чем ты говоришь? Не хуже меня знаешь, что их нигде не пропишут. А без прописки не примут на работу.

Он помолчал. Я понимала, как мучительна для него сама мысль о том, что он выпроваживает свою дочь из любимого отечества. Но, конечно, он сознавал и неотвратимость этого отъезда. О, как я понимала Сергея Беспалова, храброго солдата войны и верного „солдата партии"…

— Ты представляешь, что с ними там будет? — сказал он с горечью. — Работу не найдут, пособия еле хватит на пропитание, это же капиталистическая страна, там главное — деньги. А где их взять? Олег вырастет, забудет русский язык, сунут ему в руки автомат — иди убивай арабов…

— Перестань! Талдычишь пропагандистские штампы!

— Я не талдычу, я дело говорю. Это сионистское государство.

— А у нас какое? Интернациональное? Сколько, ты сказал, убили армян?

— Это вспышка старой вражды, она не характерна для нашей…

— А что характерно? Лозунги, в которые давно никто не верит? Сережа, протри глаза!

Он смотрел на меня оловянным взглядом. Упрямо повторил:

— Все эти вспышки произошли только потому, что ослаблено…

— Люди плохо живут — вот почему! Живут бедно, вечно нехватки, осточертевшие очереди… Хорошие вещи — втридорога у спекулянтов. Нервы у всех — ни к черту… Если бы не это, не бедность, не вспыхнула бы ненависть, не пошли бы за крикунами…

— Юля, успокойся. Не надо нам ссориться.

— Да… не надо… Скоро мы останемся одни… Картошка, наверное, сварилась? Открой банку тушенки, будем обедать.

После обеда я прилегла отдохнуть, задремала. Вдруг проснулась: было ощущение, что сердце останавливается — так редко оно билось. Надо что-то принять — кордиамин, анаприлин… Шаркая домашними туфлями, я пошла в кухню, мои лекарства были там, на столике.

Сергей, сильно сутулясь, стоял у темного окна. Раньше от письменного стола было не оторвать его — лекции писал, мемуары — работал! А последние две ночи торчит у окна, выходящего на Сальянские казармы. Смотрит, смотрит…

Я зажгла свет. Сергей обернулся. В который уже раз- я внутренне ужаснулась: как он постарел! Сколько морщин прорезало время на красивом когда-то лбу… и этот угрюмый взгляд…

— Большая толпа у ворот казарм, — сказал он. — Кричат что-то.

Я приняла лекарства. Мое усталое сердце потихоньку „набирало обороты“ — пусть еще поколотится, потрепыхается.

Сидели перед телевизором. Шла передача на азербайджанском, дородный мужчина в косо повязанном галстуке призывал, насколько я понимала, к спокойствию. Заиграл оркестр народных инструментов — зурна, кеманча, барабан. Наконец — последние известия из Москвы. „В Баку перед зданием ЦК КП Азербайджана продолжается митинг, участники которого протестуют против введения чрезвычайного положения… Предпринимаются попытки нападений на склады воинских частей с целью захвата оружия… Военные проявляют выдержку, терпение"…

Вдруг экран полыхнул белым светом и погас. Чертыхнувшись, Сергей принялся крутить ручки, отвинтил заднюю стенку, вынул трубочку предохранителя.

— Нет, не перегорел. Может, на студии что-то? Позвони Нине — у них работает?

Оказалось, и у Нины не работал телевизор. И у Джалилова. Значит, что-то случилось на телестанции. Джалилов сказал, между прочим, что возле военных городков, на крышах домов, устанавливают пулеметы.

— Кто устанавливает? — недоверчиво спросил Сергей.

Тот ответил: активисты Народного фронта, экстремисты.

— Экстремисты! — Сергей заходил по комнате. — Не понимаю! Ведь они все должны быть на учете у органов безопасности. За час, ну за два органы могли бы их всех арестовать…

В начале двенадцатою легли спать. Я приняла снотворное и довольно быстро заснула.

Ненадолго…

Нас разбудила стрельба. Отчетливо стучали пулеметы или автоматы, а может, и те и другие. Потом взревели моторы.

Надев халаты, мы сунулись к кухонному окну. Светящимися трассами было исполосовано темное небо. Трассы шли снизу, со двора Сальянских казарм, и сверху — с верхних этажей высотного здания института. По территории казарм скользили, перемещались огоньки фар.

— Кажется, танки двинулись, — сказал Сергей. — Похоже, они проломили стену и выходят. Ну, дела!

Телефонный звонок испугал меня. Что еще?.. Я сорвала трубку.

— Это Джалалов. Извините. Сергея можно?

С напряженным вниманием Сергей слушал его. Потом пересказал мне: Джалалов живет на улице Хулуфлу, выходящей на Московский проспект. Со стороны аэропорта по Московскому проспекту в город входят войска. Идут батареи, идут боевые машины пехоты. Там поперек шоссе — баррикада, грузовики. Бронетехника пошла по насыпи. Офицер кричал в мегафон: „Расступитесь, мы все равно пройдем!“ Боевики скосили его автоматной очередью. В ответ — бешеная стрельба. По окнам, по балконам, без разбору, по всему, что движется… А по Тбилисскому проспекту тоже входит в город колонна…

Я зажгла свет — посмотреть, который час.

— Потуши! — страшным голосом крикнул Сергей.

Но я не успела даже руку поднести к выключателю. Внизу возобновилась стрельба. Свирепый стук автомата, звон разбитого стекла — и, пятясь и опрокидывая в падении табуретку, Сергей тяжело рухнул на пол.

Не слыша собственного крика, я бросилась к нему. Он хрипло стонал, зажимая ладонью рану на голове, над правым ухом. Меж пальцев текла кровь, заливала лицо. Я метнулась к шкафчику, сорвала с крючка полотенце и, пав на колени, стала перевязывать Сергею голову, а он хрипел, затихая…

Скорую! Я набрала 03. Занято! Руки у меня тряслись, палец срывался с телефонного диска, снова и снова я набирала 03… взывала о помощи…

1990–1993 гг.

Николай Мясников

МОИ СОСЕДИ ЗНАЮТ О ПАРИЖЕ

ОДИНОКИЙ Я

I

Я сидит. Я стоит. Я бегает.

Потом Я достает рогатку и стреляет — конечно же, в самого себя, и быстро уворачивается от пульки, очень довольный своей ловкостью.

Я играет в прятки. Он прячется под стол, под кровать, за портьерой, и сам себя разыскивает. Потом он прячется в самого себя, долго и обреченно ищет, но не может себя найти. И очень огорчается.

Я готовит себе обед — варит одну тарелочку супа. Обедает, моет посуду, и садится писать книжку. Я давно не читал хорошей книжки, и если получится сегодня ее написать, то завтра с утра можно приняться за чтение.

Я старательно трудится, склонившись над тетрадкой, и заканчивает так поздно, что решает не ужинать; разбирает постель и ложится спать.

Лежа в постели, он думает о своей книжке, о том, как он завтра будет ее читать, и может быть, если захочет, нарисует для нее картинки.

Я спит крепким сном здорового человека. Он не знает о своем одиночестве.

II

…пытался выдернуть струйку из крана. Ничего не получилось. Совершенно не за что ухватиться. Придумать бы какое-нибудь приспособление

Сегодня играл в школу. Сперва приседал и разводил руки в стороны, потом маршировал и пел строевую песню. Далее:

— Африка впадает в Аральское море. Париж находится в самом центре Лондона и занимает огромную площадь. Именно поэтому на карте его располагают отдельно, в некотором отдалении, ибо в противном случае он закрыл бы собой весь город Лондон, и люди не смогли бы узнать о существовании этого прекрасного английского города, принимая его по неведению за Париж.

Шестью один — двадцать один,

шестью два — двадцать два,

шестью три — двадцать три, и так далее.

Девятью четыре — сорок шесть.

Потом с удовольствием поставил себе двойки по всем предметам.

Интересно, что в выражении „противный случай" вовсе не подразумевается, что случай — противный.

Сделал замечательный фокус: выпихнул изображение из зеркала, и влез туда вместо него. Ох, оно и попрыгало! А я стою, плоский, блестящий, и его передразниваю.

Чуть не лопнул от смеха!

Рецепт. Кофейный напиток под вентилятором.

Сварить кофейный напиток, два раза перелить из стакана в стакан, потом поставить под включенный вентилятор. Когда остынет, слегка подогреть, и с брезгливостью выпить.

Решил научиться играть в карты. Раскладывал карты на две кучки, в одной с красными значками, в другой — с черными. Весь фокус в том, что карты кладутся поочередно в разные кучки, и если карта по цвету не подходит, а такое встречается довольно часто, тогда пропускаешь ход, и в наказание щелкаешь себя по носу.

Играл очень долго и с большим удовольствием. Расщелкал нос докрасна, даже глаза слезятся. Вот только не знаю — выиграл я или проиграл?

Похоже, что это просто насморк, и значит в карты я играл неправильно.

Люди произошли от разных животных. Именно поэтому у разных людей лицом являются разные части тела.

Самый простой способ разозлить человека — это сообщить ему что-нибудь совершенно непривычное.

Играл в замок с привидениями. Ночью. Сначала сидел на стуле, потом почувствовал, что сейчас стул сломается, и пересел на пол. Такой у меня был тяжелый фундамент.

Потом у меня появились стены, башни, и даже крыша. И весь я превратился в замок. Между башнями стояла пушка. Внутри замка началось движение, тихое-тихое, даже страшно. Дул сквознячок, кто-то бегал по ступенькам, потом что-то лопнуло внизу. И еще раз лопнуло, и затихло.

Потом что-то захлопало в башне, часто-часто, наверное кто-то вспугнул стаи летучих мышей. Аж мурашки по коже. И вдруг шевельнулась пушка.

Сама!

И сразу снизу вверх по чугунным ступеням: бум… бум… бум… какие-то тяжеленные шаги… Я испугался так, что сердце дернулось!

Очнулся — сижу голый на полу, и отражаюсь в зеркале — бледный-бледный. И уже утро.

Лег спать и не мог заснуть со страху. А когда заснул, то увидел во сне: башню, пять бойниц и два потайных хода.

Сегодня назначил себя старухой, и делал все, как старуха, с совершенно серьезным видом. Надо сказать, что всё у меня прекрасно получилось. Даже ноги болели по-настоящему. Сидела и растирала колени. Потом догадалась снять резинки с чулков, и сразу стало легче. Только чулки стали сползать.

Вечером вспомнила, что не полила цветы. Пошла за ковшиком, и по дорожке немножко описалась. Очень неприятно ходить мокрой.

Руки плохо гнутся. Ложилась спать и не могла расстегнуть лифчик. Так и легла.

Очень дует из окна.

Какой странный сон! Будто вяжу чулок, очень широкий, и приговариваю:

— Семь километров, семь километров, семь километров…

Затем якобы задремала, и связала по-ошибке восьмой километр. Хотела примерить, но от усталости не смогла дойти до начала чулка. Запуталась в чулке и упала. Оттого и проснулась.

Суп диетический.

Вскипятила воды и ничего туда не положила. Невкусно, зато абсолютно ничего вредного. Правда, и очень мало полезного.

Очень хочется, чтобы меня кто-нибудь увековечил. Жизнь бы отдала! А с другой стороны, люблю суп. И когда кран исправно работает, и из него не каплет.

Сегодня снова снился сон.

Я была совсем голая и в каком-то саду, только очень хорошем. И вдруг вползла змея. Я испугалась и сказала ей:

— Ты что здесь делаешь? Уходи!

А она сказала:

— Я — змей.

И тогда я поняла, что я — Ева. Но сделала вид, что ничего не понимаю, и спросила:

— Ну и что?

— А я фаллической формы, — сказал змей.

Смутилась, и от смущения проснулась.

Дура!

Заболела и вызвала доктора.

Доктор пришел и сказал:

— Меня вызывали к пожилой женщине. А вы, если не ошибаюсь, мальчик.

Пришлось поставить его на место. Я ответила:

— Доктор! Если у вас совсем нет фантазии, как вы ухитряетесь лечить людей?

Доктор смутился, и поставил мне диагноз: давление.

Я спросила:

— Доктор, а где меня должно давить?

Доктор выругался и ушел.

Вспомнила нашего учителя, как он объяснял нашим девочкам, влюбленным в офицеров:

— Милые! Фуражка — это просто элемент одежды, ну, как бы трусики, только для головы. Разве можно придавать этому такое значение?

Прелесть.

А мне все равно нравятся офицеры. Они хорошо бреются и чистенькие.

Вчера страшно болели ноги: целый день танцевала. Совершенно без всякого повода, просто захотелось потанцевать. Из-за этого устала и плохо спала.

Ночью приснилось, что меня взяли в армию. Всю ночь целовалась с полковым знаменем. Утром дали тревогу, и оно ушло в бой.

Боже, как я рыдала!

Мужчины — крупные домашние животные.

Прочитала в книжке, что есть такая еврейская кухня. Очень захотелось попробовать. Пришлось самой придумывать рецепты.

Рецепт первый. Сделать кислое тесто и изжарить маленькие лепешечки, размером не больше пуговицы. Смешать творог со сметаной, сахаром и ванилью. Дно чайной ложечки намазать получившейся смесью, сверху накрыть лепешечкой. На нее капнуть медом и положить изюминку. Все это делать, держа ложку в руке, иначе изюминка может скатиться на пол.

Посыпать сахарной пудрой, корицей и тертым орехом.

Подержать во рту, прикрыв глаза, проглотить и сказать:

— М-мм… Прелесть!

Рецепт второй. Изжарить яичницу с луком, перевернуть и обжарить с другой стороны. Разрезать вдоль и поперек, и обжарить разрезанные места. Посыпать перцем, солью, сахаром и залить сметаной. Сверху присыпать сушеной морковью с укропом, порошком какао, и накрыть ломтиками груши, вымоченной в лимонной кислоте.

Все это можно украсить взбитыми сливками.

Подавать к столу каждую неделю вместо торта.

Рецепт третий. Купить полкило леденцов и просверлить в каждом отверстие. Отобрать райские яблочки с длинными хвостиками, промыть и просушить. Нанизать на хвостики леденцы, перемежая их изюмом без косточек. Разложить на тарелке, полить медом, и накрыть каждую изюминку кристалликом лимонной кислоты.

Подают к чаю и едят как шашлык.

Решила нарисовать картину и целый день рисовала. Получился мужчина с черными усами и очень кудрявый. Он был во фраке, толстый, и почему-то со шпагой.

Очень хотела нарисовать его с открытым ртом, как будто он говорит мне что-то ласковое. Оказывается, это очень трудно. Получился не рот, а какая-то крысиная нора.

Так и стоит полоротый. Тьфу.

В другой раз дорисую. Пусть уж лучше молчит.

Играла в охотника. Выследила слона, но никак не могла подстрелить — забыла патроны дома. Пришлось идти домой.

А когда пришла домой, выяснилось, что забыла в лесу ружье. Неужели я так состарилась? От расстройства заболела, и видимо от большой температуры помутилось сознание. Разговаривала сама с собой.

— А что вы собственно почему? — спросила я.

— Ничего такого, — ответила я.

И тут еще кто-то сказал:

— Ничего, ничего…

И я заснула.

Почему доктор пьет из ковшика? Раньше были доктора, а теперь врачи. Некому лечить.

Не помню, была ли я замужем? Неужели была? Помню только, что в детстве я была мальчиком.

Но ведь этого не может быть?-

Что только не доставляет человеку удовольствие! Встала на пороге, и, раскорячившись, чесалась спиной об косяк. Аж лифчик лопнул! А еще считала себя интеллигентной старухой.

Кажется, можно быть самим собой!

Сегодня 16 сентября. Исполняется ровно пять лет с того дня, когда я объявил себя отдельным независимым государством, состоящим из одного человека и временно не имеющим своей территории.

Должен сознаться, что все эти годы мне хотелось устроить государственный переворот, объявить себя империей, и стать в этой империи императором — за неимением другой кандидатуры. Это было бы немножко старомодно, и поэтому очень красиво.

Пришлось проявить большое гражданское мужество.

Последовательно провожу политику мира. Поэтому приходится все время прятаться от людей.

Оборудовал комнату специальной подставкой для глядения в пространство. Решил назвать ее „стул“. Сидел на стуле и глядел в пространство.

Интересно.

Вычитал в книжке интересное выражение: допился до чертиков. Так понравилось, — что решил попробовать сам. Сел около крана и выпил сто двадцать семь стаканов воды.

Никаких чертиков. Вечно у меня ничего не получается. Наверное, надо было думать о чертях, а я опять думал про струйку. Как она помещается в кране?

Человек, как химический элемент, состоит преимущественно из конфет, чаю и супа. Как химический элемент, он непрерывно взаимодействует с другими окружающими его химическими элементами — стульями, тарелками, вилками и так далее.

Все химические элементы состоят из различных материалов.

Некоторые химические элементы обладают магическими свойствами. Например, стул — самый магический элемент в доме. Иначе как объяснить, что это место так притягивает?

Внимательно изучил два стула. Ничего не обнаружил, кроме надписи на самом старом: „Инв. N 70013“.

Рассказ про Сахару.

Однажды курица сидела посреди Сахары и пела песенку про бригантину. И в тот момент, когда она спела:

Бригантина поднимает паруса! — вдруг внезапно снесла яйцо! И при этом страшно испугалась.

Когда страх прошел, у нее задрожали колени. Потом она почувствовала, что невероятно проголодалась.

Надо поискать зернышек, подумала курица, и стала ходить по песку. Она обошла всю Сахару, заглянула под каждую песчинку, но нигде не нашла ни одного зернышка.

Господи! Воскликнула курица. Прямо пустыня какая-то!

И тут она увидела куриные следы.

Раз тут живут курицы, подумала курица, значит эти курицы чем-то питаются. И она пошла по следу.

Она шла по следу, выбиваясь из сил. И вдруг она увидела мираж! На горизонте валялось огромное зерно!

Это мираж! Возмутилась курица. Его нельзя есть! Зерно не бывает такое большое!

Но следы вели прямо к миражу. И курица послушно пошла дальше. Чем ближе она подходила к миражу, тем он становился все меньше, меньше, меньше, и, наконец, оказался обыкновенным куриным яйцом.

Яйцо! — подумала курица.

Она поклевала его — яйцо оказалось печеным.

Прекрасное печеное яйцо! — подумала курица и быстро его склевала. И села отдыхать.

Она снова запела песенку про бригантину.

И вдруг внезапно снесла яйцо! Но уже ни капельки не испугалась.

Теперь она могла преодолеть любые трудности!

Я!

Плохо, что я забросил государственные дела.

УКАЗ

об отделении совести от государства.

Руководствуясь заботой о государственном строительстве и исторически сложившимися традициями, постановляю:

Отделить совесть от государства Я, как внегосударственное понятие, принадлежащее жизни индивида, и противоречащее государственной практике.

Такого вот числа

Такого вот месяца

Я.

УКАЗ

об отделении страха от государства.

Выполняя государственные функции, и утратив в связи с этим некоторые человеческие качества, считаю необходимым закрепить это законодательным актом.

Постановляю: и так далее.

Женщины не верят в загробную жизнь и требуют денег.

1. Выпустить ассигнации достоинством в 37 рублей 48 копеек и 56 рублей 34 копейки для развития математических способностей населения.

2. На случай войны ввести левостороннее движение для армии, с тем, чтобы случайно не разминуться с неприятелем и не пропустить какое-нибудь решающее сражение.

Биологические наблюдения.

Клоп гораздо больше, чем вошь.

Попугай — зеленожопое животное.

Опять сидел в зеркале. Теперь три дня буду плоский, как бумага.

Если уж думать о государственном устройстве, то хорошо бы сначала отделить все от всего, чтобы потом долго и с любовью присоединять,

Когда я был старухой, я заболела, и пришлось вызывать доктора. Он начал меня осматривать, и я у него спросила:

— Доктор, я уже умерла?

— Пока это несущественно, — строго ответил доктор.

Ученый, который не стремится к искреннему заблуждению, вовсе не ученый, а дилетант и мошенник.

Когда начинают выпадать зубы, человек особенно начинает ценить свою голову. Объясняется очень просто: голова человека состоит из двух челюстей, верхнюю из которых для благородства именуют „лоб“, а нижнюю скромно называют „подбородок".

Верхняя челюсть — орган воображения.

С внешней стороны обе челюсти покрыты волосами. Чтобы их не путать, нижнюю бреют. Лысые, наоборот, отращивают бороду.

Вот уже несколько дней, как собрался писать трактат „О рукосуйстве“. Размышляю все время, и не решаюсь начать. Все дело в том, что любая человеческая деятельность либо целиком чистое рукосуйство, либо содержит его в себе, как необходимый элемент. Значит, писать историю рукосуйства — это то же самое, что переписывать учебник истории.

Чистейшее рукосуйство.

Как поставить памятник самому себе.

Например: я делюсь на три равные части. Одну из них я превращаю в дерево — бревно. Аккуратно распиливаю бревно на доски, и делаю из них опалубку. После этого две оставшиеся части (или две оставшиеся части меня?) превращаются, соответственно, в песок и цемент, и аккуратно перемешиваются. Затем смесь разбавляется водой. Воду надо приготовить заранее. Получившимся раствором заполняем опалубку. Это очень важный и знаменательный момент — все три части меня опять соединяются воедино. Теперь я осторожно высвобождаюсь из получившегося сооружения, материализуюсь в своем собственном виде, стараясь при этом ничего не нарушить в своем произведении. Если это у меня получается, я устраиваю себе небольшой отдых — пока не схватится бетон. После чего снимаю опалубку, и с зубилом в руках, быстрыми ударами молотка заканчиваю скульптуру, придавая ей черты изящества, глубины и выразительности.

Аккуратно себя шпаклюю и крашу бронзовой краской.

Два с половиной месяца — ни на что не отвлекаясь! — пытался вырастить веник из огуречного семечка. Получилось что-то вроде осьминога. Пол подметать нельзя, а на вкус — ну чисто веник!

Иногда у меня возникают удивительно глупые мысли.

Вопрос о струе продолжает меня волновать. Сегодня лазил на дерево, чтобы ее измерить. Похоже, она гораздо длиннее дерева. Как же она помещается в человеке? Неужели смотана?

Жаль, что нет раздвижных деревьев…

III

Я спит.

Ему снится волшебный сон. В этом сне он совсем маленький, в крошечных красных сапожках и какой-то расшитой курточке, играет в крепостном дворе. Двор вымощен булыжным камнем; на крыльце дома сидит старуха в темной одежде, подвязанная грязным передником, и смотрит, как он играет.

От ее взгляда исходит какое-то неуловимое тепло, и он рад тому, что она здесь.

Между домом и крепостной стеной после дождя осталась лужа. Когда солнце выплывает из облаков, солнечные лучи дробятся в чистой воде, и лужа сияет. Блестят и мокрые камни вокруг нее.

Потом лужа взлетает, и мягко переливающимся блином медленно ложится на крышу, растекается по ней, и начинает сползать вниз, к карнизу. Внезапная мысль поражает его; он быстро вбегает в дом и ныряет в каморку портного. Обшаривая ее взглядом, он успевает увидеть свое отражение в зеркале — он почти взрослый, с заметным пушком на верхней губе; он не удивляется такой перемене. Выхватывает из-под груды тканей деревянный аршин, и выбегает во двор.

Лужа доползла до угла карниза, и тонкой струйкой тянется к земле. Он ловит конец струйки, прикладывает к аршину, и начинает мерять. Намотав двадцать аршин, он сбрасывает их с линейки, и продолжает мотать дальше — следующий отрезок.

Когда вся струя оказывается измерянной, он оборачивается и испускает победный вопль. Позади него стоит пожилой мужчина, выцветшие слезящиеся глаза внимательно смотрят из-под мохнатой шапки.

— Учитель! Удалось! — Восклицает Я. — Я ее все-таки измерил!

Учитель кивает головой, глаза его становятся веселыми и чуть-чуть насмешливыми. Потом он поднимает голову к небу.

По небу плывут облака, сияющие пышной белизной. В разрывах облаков — глубокие синие провалы.

— А эти? — Спрашивает учитель. — Эти тоже измеришь? Скоро они тоже станут лужами.

И помолчав, учитель добавляет:

— Да и небо неплохо бы измерить…

Они долго смотрят на плывущие облака, и Я вдруг неожиданно вспоминает, как хорошо лежать на верхней площадке крепостной башни, и глядеть в небо под тонкое посвистывание ветра в каменных зубцах стен.

1987–1995

УЧИТЕЛЬ

Одну из своих бесед Учитель посвятил теории Дарвина.

— Допустим, — сказал Учитель, — что Бога нет и никогда не было, мир полон обезьян, и обезьяны наполняют его смыслом и оправдывают его существование. Однако наступает такой день, когда одна из обезьян меняет некоторое свое качество и переходит в иное состояние: прыгала по деревьям, упала, и приобрела увечье, некоторую особенность, которая послужила толчком к дальнейшему ее изменению в потомстве, вплоть до того момента, когда она становится человеком, и — как частный случай, например, Чарлзом Дарвиным.

Ровно ничего не меняется, если мы представим себе ту же ситуацию несколько по-другому: мир полон увечных обезьян, они прыгают по деревьям, но одна из них срывается, падает, и в результате удара избавляется от врожденной ущербности, и в дальнем потомстве превращается в человека, который, в частности, мог бы носить английское имя Дарвин.

По некотором размышлении мы будем вынуждены внести уточнения в наши рассуждения, ибо нам трудно представить, чтобы молодая, здоровая, полноценная обезьяна вдруг грохнулась с дерева, и тем самым приобрела новые ценные качества.

Даже если всё происходило именно так, мы вынуждены предположить, что приблизительно в одно время две обезьяны разного пола и способные к деторождению, рухнули вниз, пусть даже с разных деревьев, утратив при этом какое-то прежнее качество, либо приобретя совершенно новое, и составили пару, которая произвела потомство, унаследовавшее приобретенные признаки родителей, что привело в дальнейших поколениях к возникновению человека, который, в принципе, мог оказаться Дарвиным.

Но при таком рассуждении в наших допущениях будет содержаться изъян, ибо в описанной ситуации род человеческий закончился бы на втором или третьем поколении увечных обезьян, что делает необъяснимым факт существования известного английского ученого.

Даже для того, чтобы возникло третье поколение увечных обезьян, нам потребуется дождаться, чтобы с дерева грохнулась хотя бы еще одна пара — дабы не допустить кровосмешения, что, конечно, несколько продлит наш эксперимент. Поэтому было бы разумно, не теряя времени, предположить массовое падение обезьян разного пола, увечья, размножение и так далее, вплоть до рождения в Англии прелестного мальчика по имени Чарли, что будет означать конец нашего эксперимента.

Должен сказать, что какое-то смутное ощущение, а, может быть, просто опыт, присущий людям моего возраста, подталкивает меня к изменению условий эксперимента. Я представляю себе девственный лес, мощные деревья с крепкими растопыренными сучьями. Я представляю себе интеллигентных людей, группами и по одиночке сидящих на этих сучьях. Они едят бутерброды, пьют кофе и разговаривают по-английски. Через некоторое время часть из них, прыгая с ветки на ветку, скрывается в чаще, и без особого труда можно предположить их дальнейшую судьбу: они постепенно изорвут об сучья свои фраки и галстуки, одичают, пристрастятся к бананам и утратят привычку изъясняться хорошим английским языком. Пройдут годы и годы, они превратятся в обыкновенных обезьян.

Что касается остальных, то за них я спокоен: они спустятся вниз, вернутся в свои дома, и заживут по-прежнему, своими привычными делами и заботами. И через некоторое время никто из них не вспомнит об этой странной привычке влезать на деревья и жить на ветвях. А через много лет у кого-то из них родится отдаленный потомок, мальчик Чарли, будущий великий Дарвин.

Однако, если вы были достаточно внимательны, у вас должен был возникнуть вопрос, который легко устранить, если ввести в наш эксперимент дополнительное условие. Ибо независимо от того, имеем ли мы мы дело с обезьянами, которые падают с веток, или с интеллигентными людьми, прыгающими по деревьям, для того, чтобы всё это могло произойти, нам не обойтись без Божьей воли, а следовательно, и без Бога.

Один из учеников сказал Учителю:

— Я читал в разных книгах о существовании закона единства и борьбы противоположностей. Следуя вашему правилу, я пытался зрительно представить себе действие этого закона в жизни, однако все мои попытки закончились ничем.

— О, это очень просто, — сказал Учитель. — Представь себе пожилую женщину в виде молодого мужчины, тело, душа и помыслы которых не просто тождественны, но являют абсолютное целое, и будучи неразделимы, они постоянно наскакивают друг на друга, обмениваясь плевками и ударами в знак беспредельной любви. Как только ты сумеешь это представить, вопрос теряет смысл.

— Время от времени в мир, — сказал Учитель, — приходят такие люди, появление которых приводит народы в движение. Не случайно люди знают имена Цезаря, Македонского, Наполеона и многих других. Никогда движение народов, кем бы оно ни направлялось, не обходилось без жертв, и реками крови отмечены эти эпохи. Но и те, кто направляет народы, никогда еще не кончали благополучно. Смерть торопится избавить мир от таких вождей, и земля не всегда принимает их кости.

Люди воспринимают такие события в жизни народов как грандиозные, исторические, и испытывают перед ними благоговейный ужас, не будучи склонны вникать в их причины. Если же найдется человек, который сможет не торопясь и спокойно рассмотреть эти явления и этих героев, он увидит, что люди, неспособные распорядиться собой, всегда стремятся распорядиться другими. Но не умея распорядиться копейкой, можно ли с толком истратить миллион?

Были, впрочем, и дни, когда Учитель проявлял невероятное упорство в нежелании понимать вещи для всех вполне очевидные. Так однажды он резко высказался против существования закона, согласно которому количество переходит в качество.

Объяснил же свое несогласие он следующим образом:

— В свое время я хорошо знал нищего, который в удачные для него дни покупал стаканчик-другой семечек. Жил он довольно долго, и после его смерти у него в каморке обнаружили более десяти мешков этого продукта. Но видит Бог, сколько бы он их ни накапливал, они так и не превратились ни в ветчину, ни в черную икру.

— Нет никакого сомнения, — сказал Учитель, — что иногда бывает очень приятно выкурить сигарету. Однако курить сырые сигареты, какие у нас обычно бывают в продаже, да еще и в закупоренной комнате не слишком-то приятно. Не намного приятнее курить сухие сигареты в тесной и душной, как у нас обычно случается, квартире. Даже если вы выйдете на свежий воздух, и у вас в руках окажется сырая сигарета, в этом тоже будет не много радости, и это тоже чревато раздражением. Поэтому человек собранный, желая получить удовольствие, должен высушить сигареты, выйти на улицу в то время суток, когда еще не давит городской смог, и спокойно, не торопясь, получить удовольствие. Поскольку это требует некоторых усилий, человек несобранный бывает вынужден бросить курить.

Гуляя по городу с учениками, Учитель прервал прогулку, чтобы зайти в аптеку. Он предъявил рецепт, узнал цены, и выстоял очередь в кассу. Когда он уже протягивал деньги кассиру, аптекарь вдруг крикнул ему из-за прилавка, что лекарство, так необходимое Учителю, и которое он безуспешно разыскивал более двух месяцев, кончилось.

Учитель спрятал деньги и вышел на улицу. Улыбнулся поджидавшим его ученикам, и весело сказал:

— Не очень долго и совершенно бесплатно!

КОГДА ВСЕ СПРОСОНЬЯ, ЭТО ОЧЕНЬ ОПАСНО

Он спит, и видит сон: он очутился в библиотеке, в которой всё есть, и есть даже то, чего нет нигде. Есть все, что можно, и есть все, что нельзя. Он изумляется, приходит в восторг, накидывается на стеллажи, выхватывает с них книги, о которых боялся мечтать, оглядывается — никто не видит? — никто! — и читает, читает, читает, пока глаза не перестают различать буквы.

Потом долго сидит, выронив из рук какую-то книгу, смотрит в одну точку, раздавленный тем, что узнал и испуганный своей смелостью. Но — чья-то рука успокаивающе опускается на его плечо, кто-то хвалит его за начитанность, говорит о погоде, интересуется здоровьем жены и дочери. И, совершенно неожиданно, назначает его заведывать всеми этими прекрасными книгами.

Он горд, и приступает заведывать.

Он заведует, время идет, он заведует. Наконец-то у него есть возможность неторопливо читать в тиши кабинета, думать о прочитанном, покуривая папиросу, и сравнивать разные, иногда противоположные точки зрения. Но уже какое-то смутное ощущение начинает отравлять его жизнь. Постепенно чувство ответственности начинает давить его, и давит все сильней и сильней. Страх все чаще посещает его, он боится, что кто-то проникнет в библиотеку и прочитает все книги. А может быть украдет? Но ведь это нельзя — нельзя! — он всю жизнь знает, что — нельзя!

Ужас нападет на него, покрывая холодным потом. Он колотится во сне и кричит:

— Ну зачем столько некастрированных книг?! Хирурги! Хирурги где? Кастрировать…

И жена его просыпается, слыша это горячечное бормотание, спросонья послушно бредет к телефону, вызывает врача.

И врач приезжает спросонья, и видит, что больной без сознания, в бреду, и слышит призывный шепот:

— Кастрировать, кастрировать…

И врач послушно достает ланцет.

ЗАГАДОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ

Меня часто обвиняют, что пишу я черт-те какие выдуманные истории, да еще вставляю туда неприличные буквы. В частности, букву „у“.

Нет никакого смысла отвечать на весь этот вздор. Но — вот вам, для сравнения — случай из жизни.

Спорят два мужика в гараже. На работе.

Один другому говорит: вот если засунешь лампочку в рот, а потом вытащишь, так ты мне десять тысяч даешь.

Другой говорит:

— Ладно.

Лампочку в рот засунул, и вошла она нормально. А обратно почему-то не вышла. Пришлось мужику идти в больницу. Врачиха очень удивилась, но отнеслась заинтересованно к такому необычному случаю. Что-то такое она ему сделала с нижней челюстью, и лампочку ухитрилась вытащить.

— На, — говорит, — забирай свою лампочку, и больше в рот ее не заталкивай.

Приходит мужик домой. Вот, говорит жене, проспорил десять тысяч. И все ей рассказал.

— А какая лампочка-то? — спрашивает жена.

— Да вот эта.

— А входила-то хорошо?

— Да входит нормально. Только вытащить трудно.

— Раз нормально входит, должна выйти, — говорит жена.

И так немножко поспорив, решили они снова попробовать. Еще раз засунул мужик лампочку в рот, и засунулась она нормально.

— Теперь вытаскивай, — говорит жена.

А лампочка не вытаскивается.

— Дай, я вытащу, — говорит жена.

Но и у нее ничего не получилось. Пришлось им снова к врачихе идти.

Врачиха страшно изумилась.

— Тебе что, жрать больше нечего? — говорит она. Но лампочку все-таки вытащила. Завернула ее в тряпку, шваркнула об угол стола и осколки отдала мужику.

— Это чтобы ты снова не засунул. На, забирай.

А потом вдруг спросила:

— А входит-то она хорошо?

— Да входит нормально.

— Надо же… — говорит врачиха.

Ну, приходят они домой. Расстроились.

— Как же так? — говорит жена. — Ничего не понимаю. Если уж входит, так должна же выйти?

И крепко задумалась. А потом принесла лампочку, точно такую же, и засунула ее в рот.

Лампочка вошла нормально…

Я долго думал, прежде, чем решился написать эту правдивую историю. Ведь наверняка найдется такой любознательный читатель, который захочет все проверить. И может быть, не один.

Но, с другой стороны… Входит-то она нормально…

1.2.95

СКУЧНО ИМ БЫЛО

1

Стояла избушка.

В избушке печка.

На печке старушка лежала.

По полу курица ходила.

Ходила, ходила, и яичко снесла.

Старушка на печи лежала. А курице скучно было. Курица еще яичко снесла. Стало на полу два яичка.

Старушка вздыхала на печке.

Старушке тоже скучно было. Курица под столом бродила, и под столом яичко снесла.

На печи старушка ворочалась, вздыхала старушка.

Слушала, как курица по полу ходит. Дремала… Скучно на печке лежать, скучно.

Курица еще яичко снесла.

Тихо-тихо время идет. Тихо зевает старушка. Тихо курица ходит. Зевает старушка. Яички на полу лежат. Им тоже скучно.

Старушка на печи лежит, старика ждет. Старик на пьянку ушел. Медленно время идет.

Курица по полу ходит…

Слезла старушка с печки, на пол поглядела, под стол заглянула, села на скамеечку и запела шепотом:

— Шарики, шарики кругом…

2

Старушка на печи лежала.

Скучала старушка, вздыхала. Под печкой курица ходила. Курица яйца несла. На старушку желтым взглядом косила.

Старушка с печки на курицу глядела.

На шкаф глядела, на фотокарточку на стене. На пол глядела. На полу стол стоял. Скамеечки. Яички под столом лежали. Скучно было.

Курица под печкой ходила.

Слезла старушка с печки, валенки надела. На курицу поглядела.

— Что, — говорит, — на печку хочешь?

Ноги курице веревочкой связала, крылья — ленточкой. Клюв ниточкой замотала. На печку положила, телогреечкой набросила.

Села на скамеечку и зевнула:

— Сама яйца нести буду.

3

Старик с пьянки вернулся.

Дернул гармошку, рявкнул:

— Отвечай, хто дома живой, хозяин пришел!

Не отвечает никто.

— Сдохли, ли что?

Никто не отвечает старику.

Старушка на скамеечке сидит, к стене привалилась. Глаза остановились у старушки.

Холодно в избе. Печка холодная. Старушка холодная сидит. На печи курица холодная лежит, ленточкой повязана, телогреечкой накинута. Под пьяными ногами холодные яйца по полу катаются.

Замерзли яйца.

Сел старик и заплакал:

— Сволочь ты, сволочь! Пошто ж ты яйцы-то раскидала…

РЕДКАЯ РАДОСТЬ

А к Марфе Савне сынишка приехал.

— Ну что, мамашка, дрябнем-старимся? — кричит.

— Да уж не молодеем, — говорит Савна, — уж не молодеем.

Сел сыночек на стул, а стул и хрустнул. Он на диван пересел. И диван хрустнул.

— Мебелишка-то старая у тебя, — кричит. — Куда ни сядь, всё хрустит.

— Где же ей новой быть, — говорит Савна.

— А что, мамашка, — кричит, — пожрать-то есть у тебя?

— И то хотела спросить, — говорит Савна, — есть-то будешь ли?

— Буду, — кричит, — есть я всегда буду.

Согрела супу Савна.

Съел он супу кастрюльку, съел и захохотал:

— А суп-то жидкий у тебя, мамашка! Ни хрена не наелся!

— Так вон яйцы есть, — говорит Савна. — Давай яишню сжарю.

— Были б яйцы, яишню я и сам сжарю! Ты, мамашка, сделаешь, мне мало будет.

Масла набухал, все яйцы разбил, жарил, жарил, недожарил, все почти сырое съел.

— А что, мамашка, — кричит, — у тебя, поди, компот есть.

— Есть, — говорит Савна.

И еще три банки компоту съел.

Покушал и ржет, как конь.

— Вот, мамашка, и покушал, — кричит, — вот и покушал, мамашка!

— Покушал и покушал, — говорит Савна. — Не ори!

А он орет и вокруг приплясывает. Плясал, плясал, покуда половицу не проломил.

— А вот скажи, мамашка, копеечку-то скопила? — кричит.

Хвать Савну за ноги, да как тряхнет. У ней косынка свалилась и откуда-то из-под головы кошелек выпал.

— Скопила копеечку, скопила!

Бросил Савну и хохочет, да так хохочет, что шкаф упал.

— Ладно, — кричит, — я поехал!

Встал в дверях и кричит:

— А Лукерьевна-то ходит к тебе?

— Ходит, — говорит Савна. — Одна Лукерьевна и ходит.

— Ишь ты, — кричит. — Значит, живая еще.

И дверью хлопнул.

А тут и Лукерьевна пришла.

— Ох, — говорит, — никак Вовка был?

— Так, зашел, побыл маленько, — говорит Савна.

Ну, прибрались немного, шкаф поставили, сели чай пить.

— Он у меня ласковый, — сказала Савна. — До седьмого класса всё, бывало, у меня на коленках сидел. Сидит и ласкается. А потом уж стесняться стал.

И обе отхлебнули чаю.

— А сейчас вырос, так редко бывает… Да и девки, видно, сбивают.

— Девки сбивают, — подтвердила Лукерьевна. И обе надолго замолчали.

— Хоть когда заедет, и то ладно…

— Конешно, — подтвердила Лукерьевна.

— Да и не пьет совсем…

МОИ СОСЕДИ ЗНАЮТ О ПАРИЖЕ

Я страшно не люблю скандалов и имею для этого все основания.

Когда мой сосед бьет свою жену, он имеет обыкновение сердиться, и при этом кричит страшным голосом:

— Вот впишу, полетишь, как фанера над Парижем!

И она тоже кричит — вторым голосом.

В таких случаях я быстро закрываю двери, окна и форточки, потом ложусь на диван — в дальней комнате! — и закрываю голову одеялом. Некоторое время я продолжаю слышать крики, вопли и грохот от падающей посуды. Потом голоса стихают.

Я вижу черное глубокое небо над Парижем, в нем медленно, по отдельности и целыми стопками летают листы фанеры. Некоторые листы цепляются за Эйфелеву башню и прилипают к ней, как будто она наэлектризована. Затем прилипают другие, еще и еще, пока она вся не скрывается из виду.

Поднимается предрассветный ветерок, часть фанерной горы рушится вниз, слышится треск, глухие удары и звон стекла… Утреннее солнце освещает проломленные крыши, рваные провода, битые машины и обломки фанеры на асфальте.

Как из-под земли, на ролс-ройсах и континенталях появляется частный капитал. Напряженные переговоры с правительством заканчиваются в десять минут. Эйфелева башня куплена на корню вместе со всей фанерой.

К обеду Париж блестит новыми стеклами, провода восстановлены, Эйфелева башня покрашена, аккуратно упакованная фанера штабелями лежит на складах…

…Это значит, что соседи перестали ругаться.

Душно.

Я стягиваю одеяло с головы, прислушиваюсь, потом открываю окно и, подкравшись на цыпочках, снимаю цепочку с двери.

1988

Александр Етоев

ПЕЩНОЕ ДЕЙСТВО

Ствол потел, и дерево было пьяное, и никто из пятерых не заметил, как из рыхлой зеленой тени вышел на свет Кишкан. Во лбу его горела звезда — круглая шляпка гвоздя, вбитого за мусульманскую дерзость правоверным господарем Владом. Он вышел, посмотрел на прикуривающего от газовой зажигалки Зискинда, обвел взглядом замершую на дороге компанию, похмурел и выставил палец.

Все помнить забыли про мелочь утренних дел. Снятое колесо „самоедки" лежало, сжавшись до высосанного кружка лимона, и механик-водитель Пучков, задрав наморщенный лоб, шарил промасленной пятерней в пустоте между коленями и покрышкой. Цепочка из картофельной кожуры упала с ножа Анны Павловны и обвила ее божественную ступню. Анна Павловна даже не ахнула. Жданов как сидел, скрюченный, возле капота, чеша накусанный бок, так и сидел, чеша.

Кишкан выставил палец, прикрыл восковые веки. От деревьев ударило ветерком. Все ожили, одурь сдуло.

— Клоун. — Жданов повернул голову к Анне Павловне. Та сбросила со ступни очистки и вытерла о штанину нож. Пучков уже держал колесо между ног, ковыряя во втулке отверткой.

— Да-а… — Зискинд пожал плечами.

— А что? Мне это нравится. — Анна Павловна улыбнулась.

— Тогда попробуй его соблазнить. У тебя хорошо получится. — Жданов зевнул.

— Скажите, к замку Цепеша мы по этой дороге проедем? — спросил Капитан.

Кишкан молчал, лишь шелестели, переливаясь алым, складки его шаровар да огромный бронзовокрылый жук, запутавшись в нечесанных прядях, жужжа пытался освободиться.

Солнце выскочило из-за облака, и пепельно-золотой луч, отыскав в кроне лазейку, упал на плечо Кишкана. Потом скользнул по руке, добрался до торчащего пальца, и воск, из которого он был сделан, из желтого стал малиновым. Луч пропал, а палец продолжал огневеть, и жук, выпутавшись из волосяной сети, вдруг слетел на этот огонь и вспыхнул, будто головка спички.

— Мамочки! — Анна Павловна всплеснула руками.

Жданов вяло похлопал в ладоши:

— Браво, маэстро. А что шаровары сгорят, не страшно? — Он посмотрел на часы. — Пучков, ехать пора. Долго тебе еще с колесом копаться?

— Порядок. — Механик даром времени не терял, он как раз закручивал последнюю гайку.

— Мы в замок Цепеша. Можем подбросить. — Капитан показал на сиденье. — Все быстрей, чем ногами.

— Выпить не предлагаем. Я правильно говорю, Капитан? — Жданов выставил напоказ все зубы.

— С нами, с нами! — Анна Павловна жонглировала картофелинами и штука за штукой бросала их в куб радиатора.

— С нами, да не с тобой, козочка. — Жданов хотел ущипнуть ее за лопатку, но тут Кишкан открыл рот.

— Киралейса! — голос был как у сварливой бабы.

— Говорящий. — Жданов прочистил ухо. — Всех нас переговорит.

Но его никто не слушал.

Кишкан медленно, шаг за шагом, отступал в темноту ветвей. Спина его коснулась ствола, но он не остановился. Все видели, как потрескавшаяся кора с болотной прозеленью и радужными смоляными подтеками словно кольчугой охватывает его тело. Он врастал в кряжистый ствол, дерево впускало его в себя, замыкая от чужих глаз, разговоров, запахов и движений. Исчезло тело, исчезли мусульманские шаровары, все исчезло, кроме лица. Размытое пятно на стволе, словно наспех прилепленная картинка: брови сдвинуты, в морщинах прячется ночь. Но настолько стыл был взгляд и древесно неподвижны черты, что Жданов подхватил из-под ног камень и по-стрелковски метко запустил им прямо в десятку. Ни кровинки не вытекло, и сразу сделалось ясно — это зрение было в обмане: то не Кишкан, то обычная проплешина на коре. И бисерины столетней смолы, и засмоленные в бисерины пауки, казавшиеся поначалу зрачками.

— А старик он мстительный, Жданов, — сказал Зискинд, закуривая новую сигарету. — С таким-то голосом.

— Месть не красит человека. Посмотри на меня, я добрый, отходчивый, за это меня Анна Павловна любит.

— Жданов, — сказала Анна Павловна, — если сейчас с этого дерева попадают скорпионы…

Она не договорила. Ветка, что одеревеневшей змеей протянулась над кузовом „самоедки", сделала шумный взмах и с нее полетели листья. Их было ровно пять, круглых сердцевидных листков. По одному на каждого в экипаже. Сначала плавно, потом наливаясь тяжестью, они упали на раскрывшиеся ладони, ладони дрогнули под неожиданным весом, и каждый — Анна Павловна, Капитан, Жданов, Пучков и Зискинд с сигаретой во рту — увидел насупленный череп на мутном круге монеты. И у каждого из пяти черепов пиратской меткой во лбу чернела дырка из-под гвоздя.

Пучков, механик и нумизмат, уже скоблил клыкастым зубищем неподатливый рубчатый ободок. Жданов дотянулся до ветки, тряхнул ее изо всех сил, но больше монет не упало. Он почесал за воротом:

— Забыл, Анна Павловна… Как скупого рыцаря звали?

Подставив монету солнцу, Анна Павловна делала солнечное затмение.

— Барон… А в ней дырочка, солнце видно…

— Козочка, ты ребенок. Дай-ка я посмотрю. — Жданов протянул руку, но Анна Павловна ее оттолкнула.

— Через свою смотри.

— Это мысль. — Жданов приставил монету к глазу и стал медленно отводить от себя: — Нет, нет, ага, вот она, появилась. Сквозное прободение.

Ловко это они мне гвоздь в лобешник вогнали. — Он кашлем прочистил горло. — Господа, теперь, когда каждый из нас имеет у себя на ладони свой собственный посмертный портрет, следует подумать о будущем.

— Поехали, — Анна Павловна заглянула в куб, — а то картошка до ночи не закипит.

— Ангел, — сказал Жданов, переваливаясь через борт. — Шлю тебе пламенный поцелуй.

Машина перевалила бугор, еще один, и еще, и скоро кипение пыли слилось с кипением пара над радиатором, из пара выглядывала картошка, и Капитан опять задремал, потому что ночью ему снились кошмары, а тут, под дорожную качку, примерещилось что-то счастливое и спокойное, чего в жизни никогда не бывает, а если бывает, то не у тебя, а у кого-нибудь, где-то, и то навряд ли. Потом сквозь покой и счастье прорвался обрывок спора: „Порождение филоло…“ Капитан узнал голос Зискинда, тут же съеденный ждановским глумом: „Мамы он своей порождение посредством папы.“ Капитан вздохнул, жалея об упущенном счастье, и, почувствовав в горле ржавчину, нашел губами патрубок. Патрубок был где был. Пересохший со сна язык коснулся солоноватого окоема. Вдох. В сердце кольнуло. Обожгла мысль: нету? Тянуть, втягивать глубже. Пальцы надавили на резиновый пояс, помогая. Капитан, как младенец тычась в титьку мамки, шлепал брылой по патрубку — и зря, зря. Нательный спиртопровод дал сбой. Тромб, пробка вонючая! Он указательным и большим промял бастующую резину. Вот оно! Он, поддавливая, стал прогонять пробку — пошла. Зубами подхватил ее край, выдернул, хотел сплюнуть, передумал, взял на ладонь. Тонкий бумажный пыж. Чей? Приливная волна желания накатила: потом! Капитан всосал полной грудью, отпрянул, перевел дух. „Спирток, спиртяшечка, полугар-чик!“ Надсердная скорлупа дала трещину, сердце выклюнулось на волю, дыхание сделалось как у юноши. Теперь он ехал вприсоску, с юношеской душой, улыбаясь, и разворачивал на ладони пыж. „Билет. — Ему стало смешно. — Мой. Фамилия, имя. Мои. Почему здесь? Не помню." Капитан разутюжил билет ладонями, прочитал где цена: „год“. Это значило: если жизнь, двигаясь от рожденья к смерти, достигнет последней цифры, к примеру, шестидесяти лет, то некто, чье имя тайно, набрав на счетах шестьдесят костяных кружков, отщелкнет от них один, а остаток вернет владельцу. Такова плата за проезд. У них у всех были такие билеты. У всех, кроме Жданова. Жданов путешествовал зайцем.

Путешествуя зайцем, Жданов думал примерно следующее. „Все видел, все понимаю, неинтересно. Пресно — как блин без соли и сахара." — „А Кишкан? Пресен? А штучки?" — „Люблю балаган, цирк, народные заседания, пивные драки. Но не шутов же?" — „Себя?" — „Себя." — „Анну Павловну?" — „Может быть. Местами." — „Смерти-то ты боишься, билет покупать не стал, сэкономил." — „Скупой рыцарь барон Филипп. Как там? Ключи мои, ключи… Забыл. Черт с ним, с рыцарем." — „Зачем ты едешь?" — „За компанию с дураками." — „А они зачем?" — „Тут просто. Помани дурака счастьем, да заломи за него цену (будто они знают свой срок!) — дурак, он на костях мамы станцует." — „Жданов, ты такой же нищий, как и они." — „Маленькое отличие: у меня в заначке есть год."

— У кого карта, Зискинд? У тебя карта? Здесь развилка. — Пучков остановил „самоедку". — Не понимаю, как она работает без бензина. Двигатель вроде как двигатель.

— Едет и едет, тебе-то что? — невесело сказал Жданов.

Зискинд вытащил из-под сиденья портфель, отколупнул замок и выволок на свет карту.

— Так. — С минуту он вострил палец, наскабливая ноготь о зуб. Ткнул им в бледную зелень карты. — Так. — Подумал, двинул палец вперед, в сторону, отбил им барабанную дробь. Сказал: — Так.

— Ну и? — Пучков ждал ответа.

— В этом месте на карте дырка.

— Дай сюда. Не было дырки. Почему дырка?

Зискинд передал карту Пучкову. Жданов равнодушно зевнул. Анна Павловна протирала стаканы, готовясь к близкому чаепитию. Капитан улыбался.

Теперь водил пальцем Пучков. Вперед, в сторону, молчание, барабанная дробь.

— Не понимаю. Погоди-ка. Точно — края горелые. Зискинд, твоя работа. Ты ж сигаретой и прожег. — Пучков достал штангенциркуль и сделал замер дыры. — Ноль восемь, все правильно. С учетом обгорелых краев.

Зискинд наморщил лоб:

— Я вспомнил, надо направо.

— Послушайте: налево, направо — мы что, спешим? — Жданов перегнулся через борт и сорвал с земли одуванчик. Десница его с одуванчиком сотворила перед Пучковым крест, перед Зискиндом звезду Давидову. Белые, цвета Преображения, пушинки улеглись перед Пучковым крестом, перед Зискиндом звездою Давидовой. В воздухе загрохотало. Шла туча. Ворочались в животе у тучи голодные агнцы-ангелы. Ветер дунул — смел крест и звезду. Анна Павловна зябко поежилась. Жданов дал ей пиджак. Он был еще горячий. Капитан глубже уткнулся в рукав и сопел, как телка. Зискинд посмотрел на Пучкова. Пучков думал: „Одиноко, когда ночь, когда не в дороге, когда небо с тучей, как ночь. А Анна стала другая, совсем другая, и не узнать. Я сзади к капоту трубку из дюраля ей привернул полотенце сушить — спасибо сказала. Нет, как же она работает без бензина… болотная вода, болотный газ, зажигание…"

— Налево нельзя — „кирпич", — сказал Зискинд, — а на карте был восклицательный знак.

— К черту „нельзя"! Сейчас хлынет, сворачивай по дороге в лес! — Жданов замахал руками. — Сволочи! Хоть бы тент какой выдали, чертова бюрократия!

Он зачем-то выскочил из машины и вприпрыжку через предгрозовые сумерки настиг столб с „кирпичом", уперся в него с разбегу и повалил на землю.

— Свободно! Давай, Пучков.

Он стал пятиться в чащу, расплывался, делался дымом, от него остался лишь голос, обезьяной мечущийся в стволах. Скоро не стало и голоса.

„Самоедка", как перегруженная шаланда, медленно повернула в лес. Он был тих и огромен, больше тучи и выше неба. Ровными прореженными рядами здесь рос корабельный дуб. На многих деревьях лыко было содрано дочиста, и когда Зискинд бросил в одно такое спичечный коробок, могучий лесной басилевс ответил тонким сопрано, словно где-то глубоко в сердцевине под ребрами годичных кругов тосковало сердце дриады.

— Жданов! — закричал Пучков в рупор, который свернул из ладоней. Зискинд зашептал на него: „Да тише же". Он слушал дерево.

— Красиво, — сказала Анна Павловна. Зискинда обожгло. Он представил себя с Анной Павловной, как они сидят в Большом зале на Михайловской площади, четвертый ряд, правая сторона, места крайние от прохода, огни приглушены, публика полудышит, он держит ее руку в своей, чтобы она не взлетела на воздушном шарике Шумана, и буря от плещущих рук, которая вот-вот грянет, не унесла ее в заоблачье, далеко, где вороны похотливые рыщут, навроде безбилетного Жданова.

Кончилась музыка. „Самоедка" ворочалась на корнях. Скрипели пружинные рессоры. Дорога сползала в низину, косила на одну сторону. Пучков сплюнул: „Валахия!" — и вывернув к обочине, встал.

То ли туча клочьями грязной ваты залепила в кронах прорехи, то ли сами кроны сплотились вверху, чтобы выдержать грозовую брань, — но схмурилось в одночасье.

— Репино? — почувствовав, что машина остановилась, вскинулся Капитан. Анна Павловна погладила ему лоб рукой, и он жалобно зачмокал губами. Успокоился.

— Жданов! — орал Пучков и давил на резиновую пищалку. Жданов не отзывался. — Хватит уже, выходи! Знаем, ты за дерево спрятался.

— Вон, — сказал Зискинд, — там.

Неподалеку в промежутке между дубовыми башнями что-то тускло отсвечивало. Зискинд первым соскочил на обочину и подал Анне Павловне руку. За ними вылез Пучков, а четвертым, пошатываясь спросонья, Капитан. Пучков поставил пищалку на автомат, чтобы ее позывные заменяли ариаднину нить.

Это был никакой не Жданов. Это был высокий железный ящик, вроде тех, что на городских улицах торгуют шипучей водой. Пучков оценил его профессиональным прищуром, поскреб кожух и успокоился. Он всегда успокаивался, когда рядом имелась техника.

Сверху на аппарате стояла механическая птица, которую Зискинд после короткого совещания с Пучковым определил как кукушку.

— Так-с, — Пучков почесывал руки, — что тут у нас?.. „Опустите монету в щель…“ Понятно… „Нажмите…“

Пальцы механика уже примеривали монету Кишкана к щели над черной кнопкой. Зискинд сделался очень бледный. Волнуясь, он оттирал Пучкова от аппарата.

— Кто его первый нашел? Ты?

— Ты, — соглашался Пучков, но место не уступал.

Зискинд стал наседать, в его фосфорных пальцах, словно бритва, была зажата монета; чья — чью? — две их монеты танцевали смертельный танец; щель была равнодушна к обеим; монеты терлись, разлетались и сталкивались, череп бился о череп, и в глазницах бурлила ночь.

Капитан, улыбаясь, смотрел на механическую кукушку. Анна Павловна стояла, смотрела, потом сказала:

— Послушайте, джентльмены, я не знаю, чего вы стараетесь, но дамам обычно принято уступать.

— Эта мертвая птица, Анечка, она умеет гадать, — сказал Капитан. — Я видел таких в Уэльсе, тамошние валлийские шарлатаны…

— Ну мальчики, ну пожалуйста.

— Анна Павловна, какие могут быть возражения, — сказал Зискинд.

— И я говорю. — Пучков освободил ей дорогу.

Монета Анны Павловны провалилась в щель.

— Кнопку, — напомнил Пучков и показал на кнопку.

Где-то над головами плыла ворчливая туча. Автомат молчал. Капитан отыскал в темноте обросший мохом бугор и сел, вытянув ноги. От него осталась одна улыбка и тихое телячье причмокивание.

Анна Павловна стукнула по кожуху кулаком, по лбу ее проползла морщина. Пучков со знанием дела давил на кнопку возврата. Зискинд тихо переживал.

И тут выкрашенная в серебро кукушка, приподняв раздвоенный хвост и низко опустив крылья, задергала головой и выдавила хриплое „ху“ — одно-единственное.

— Год, — едва слышно прошептал Зискинд.

— Да уж, — Пучков надул небритые щеки.

Анна Павловна посмотрела на одного, на другого, потом на птицу, потом себе под ноги.

— Зискинд, теперь ты, — сказал Пучков.

— Я уступаю.

— Была не была, — Пучков опустил монету.

И снова — хриплое „ху“, одно-единственное. Пучков пожал плечами и отошел. Зискинд медленно заносил руку над щелью, долго держал ее в воздухе — примеривался, потом так же медленно провалил кружок в аппарат. И замер, уставившись на кукушку. Та выхрипела свое „ху“ и безжизненно свесила голову.

Капитан засмеялся. Зискинд с обидой посмотрел в его сторону.

— Я вспомнил… — начал Капитан, но Зискинд его оборвал:

— Твоя очередь.

— Мне не на что, я свою потерял.

— Так несправедливо. Мы знаем, а у тебя, может быть…

— Здесь твоя. — Пучков достал кошелек. — Случайно нашел, на.

— Пучков, чтобы мне не вставать, брось за меня, пожалуйста.

— Нет, все слышали?

— Я брошу, — сказала Анна Павловна и опустила монету.

Кукушка продолжала молчать.

— Наелась, — сказал Капитан.

— Господа, — взял слово Зискинд, — что же это такое? — Он оглядел всех нехорошим взглядом. — А тот год, который мы заплатили?.. Если из этого, — он показал на кукушку, — вычесть этот, — он помахал билетом, — получается…

— Ноль получается, — сосчитал за него Пучков.

— Ноль. — Зискинд стал тревожно оглядываться, словно решал из-за какого ствола ждать постука старухи с клюкой.

— А вот мы ее… — Пучков нырнул за стволы и через минуту вернулся, неся в руке саквояж с инструментами. Он быстренько расправился с задней крышкой и стал копаться во внутренностях. Зискинд подсвечивал ему зажигалкой.

— Ржавые, — раздался из глубины голос Пучкова. — И пружина, и кривошип.

— Ржавые? — переспросил Зискинд.

— Все штыри сточены, кроме первого. С ней все ясно. Поэтому и кричит только раз. — Он вылез, поставил крышку на место и стал отряхиваться от ржавчины. Птица подняла голову, Опустила хвост и крикнула. После этого раздался щелчок, будто с дорожки соскочила игла, и птица крикнула снова. И пошло. Она хрипела и щелкала, щелкала и давилась звуками. Она сыпала год за годом, но никто уже не считал, всем уже расхотелось. Зискинд, тот вообще вставил в уши пальцы, а Пучков поднял саквояж и отправился к „самоедке".

Через час в лесу просветлело и объявился Жданов. За каким-то из поворотов начиналась древняя вырубка, и на ней меж оплывших пней сидели двое.

— Пучков, у тебя болотной воды не осталось? — спросил Жданов, вытирая рукавом рот, когда „самоедка" поравнялась с сидящими.

— С галлон, — ответил Пучков.

— Налей. — Жданов протянул кружку. Руку его вело. — *Пьем мертвую. — Он толкнул в бок сидящего на соседнем пне Кишкана. — Мертвую пьем? — Тот качнулся, но не упал, мотнул опущенной головой и, не разлепляя век, вытащил из-за спины нож. Сделав им вялый взмах, он вернул нож на место. Жданов посмотрел на Анну Павловну и повторил, уронив голову: — Мертвую.

— Приехали! Пьяный Жданов!.. — Анна Павловна всплеснула руками. — А этого ты где подцепил?

— Вот. — Жданов поднялся и откуда-то из-за пня достал холщовый мешок. Только сейчас все заметили, что на нем Кишкановы шаровары. — Спокойствие, смотреть никому не советую, особенно, козочка, тебе. — Он приподнял мешок — весу в нем было не много. Что-то выпуклое и круглое проступило сквозь натянувшуюся холстину. Он тряхнул. Резкий, сухой стук. — Зискинд, ты слово „ксениласия" знаешь?

— Ксениласия — гостогонство, один из законов Ликурга для очистки государства от иностранцев.

— А „людодерство“? Можешь не отвечать. Знаю, что знаешь. Так вот, господа, мне тут путем обмена штанов кое-что удалось выяснить. В мешке, как вы уже догадались, обыкновенные человеческие черепа…

— Значит, этот его мешок…

— Кладовая для ваших голов, — закончил за него Жданов. И усмехнувшись, поправился: — Наших.

— Послушай, а как же ты? И штаны? — Пучков кивнул на ждановскую тонзурку и безразмерные Кишкановы шаровары.

— А что — я? Простая житейская наблюдательность. Нос у него какой? Сизый. От этого я и плясал. Тебе, Зискинд, как любителю исторической точности скажу вот что. Кишкан работал в замке Цепеша пивничером — завом винными погребами. А вино из погребов графа считается лучшим в Европе. И это странно, потому что виноград на его земле, я извиняюсь, говенный. Способ приготовления, естественно, хранился в великой тайне, а наемные мастера-виноделы загадочным образом исчезали.

— О… — открыл рот Пучков.

— Откуда я это знаю? Он, — Жданов показал на Кишкана, — как всякий приличный пьяница считает себя писателем. Сочинение, которое он кропает последние десять лет, называется „Вехи жизненного пути“. Я нашел рукопись в шароварах, когда мы поменялись штанами. Почерк такой, что текст почти не читается, но кое-что я разобрал. Например, секрет Цепешева вина. Оказывается, делать его так просто, что узнай об этом Европа, Цепеш быстренько бы пошел по миру. Всего-то умения — добавляй к мере вина четверть меры человеческой крови.

Кишкан зашевелился во сне и нервно передернул плечами.

— Минуточку, — Жданов запустил руку под шаровары и достал стеклянную трубку, по виду схожую с градусником. На одном из ее концов была навернута резиновая присоска. Размахнувшись, он пришлепнул прибор к багровой полосе кожи между воротом и заросшей скулой Кишкана.

— Илла лахо, — пробормотал Кишкан, а Жданов уже вертел стекло перед носом.

— Остается десять минут, — сказал он, изучив показания. — Пучков, ты спрашивал про шаровары. Их я не то что бы обменял, просто убедил его спьяну, что в Европе, куда он собрался драпать, мода на шаровары прошла.

— Зачем это тебе, Жданов?

— Не знаю, вдруг захотелось. А почему нет? Удобно, не тесно, отличная защита от мух. И потом — не обменяйся я с ним штанами, как бы мы получили рукопись? Вот ты, Анютка… Постойте, а где Анютка?

Анны Павловны нигде не было. Ни за машиной, ни под машиной, ни на дороге.

— Может, она дело справляет? Пойду посмотрю в кустах. — Жданов обшарил кусты, покричал, поаукал и ни с чем вернулся к машине. — Чертова баба. Леший ее что ли унес?

— Слишком он был красивый, леший, — улыбнулся Капитан.

— Не понял. Ты про кого? — Жданов подозрительно на него посмотрел.

— Про того, к кому она побежала, когда ты ставил Кишкану градусник. Он стоял вон за тем дубом.

— Слушай, ты, пьяная кочерыжка. Значит, все видел, дал ей спокойно уйти и думаешь, так и надо?

— Жданов, Жданов… Знал бы ты, Жданов, как у нее светилось лицо, когда она его увидала. Я с детства не помню такого счастливого света. Если бы женщина когда-нибудь вот так на меня посмотрела, я… — Улыбка его стала печальной, а голос тихим. — Я не то что год, я бы всю жизнь отдал за такой взгляд.

— Дурак, — безнадежно махнул рукой Жданов.

— Сам ты дурак, — сказал молчавший до того Зискинд. — И души у тебя ни на грош.

— Ну и этого понесло — „души". Что такое душа, я, может быть, побольше вашего знаю. И злой я потому, может быть, что не на меня она посмотрела. Обидно, просто сдохнуть хочется, так обидно.

— И мне, — тихо сказал Пучков.

— Тьфу! Как в обмороке — взгляд, свет… — Жданов яростно натирал виски. — Этот через минуту проснется, а мы тут сопли пускаем. Уходить надо. Забыли? — Он с размаху поддал мешок. — И вообще, все, что есть на свете, все это плотский обман и прельщение. Чьи это слова, Зискинд?

— Апостола Иоанна.

— Вот видишь. Соблазн для глаз — тело красивое. Заводи, Пучков, сматываемся.

— Я пробую. Не хочет она заводиться. — Он слез, зашел к „самоедке** сбоку и покачал пристяжной бак. — Пусто. Испарилась она что ли? Пробоин нет. — Он достал из-под сиденья канистру. — Пустая. Был же целый галлон. Что за дела, товарищи?

— Черт с ней, уходим так. A-а, поздно. Давайте все в дерево.

Зискинд быстро, Пучков медленно, еще медленней Капитан — отправились вслед широкой спине Жданова к ближайшему дубу-великану.

— За дерево? — не расслышал Зискинд.

— На дерево? — переспросил Пучков.

— Он сказал — в дерево, — ответил им Капитан.

— Этот лес, — сказал Жданов, — появился на свет не так, как другие леса. Его посадили свиньи. Те самые, которыми Иисус пленил бесов и сбросил их с кручи в море. На самом деле свиньи не утонули. Буря их выбросила на берег, и они, гонимые страхом, долго бежали по миру и, пробегая Валахией, выбросили из себя те желуди, которыми кормились в земле Гадаринской. И там, где упали желуди, выросли эти деревья. Те из них, что стоят бескорые, — самые высокие среди всех — они-то и есть свидетели времен Иисусовой славы. Внутри они пустые, как выпитая бутылка, и причина этого — штопорный червь, который подкапывается из-под корней и выедает ствол до самой вершины. Помните, фокус Кишкана? Дерево еще не успело сбросить кору, червь его только что пробуравил и… Скорее, доскажу после. — Он схватил за руку Зискинда, тот Пучкова, Пучков послушного Капитана, и вот они очутились в высоченной дубовой башне, в темноте, и у всех, кроме, может быть, Жданова, жизни оставалось час, полчаса, минута, или и того меньше.

— Очень похоже на ловушку, — сказал Зискинд, ощупывая глазами темноту.

— Спросонья он вряд ли сообразит, что мы спрятались в дубе.

— А следы? — веско спросил Пучков.

— Ерунда. После болотной воды, после наших с ним давешних танцев…

— Ох. — Пучков ударился в темноте головой о что-то тяжелое и большое. — Ох, — повторил он через пару секунд, потому что ударился о что-то тяжелое и большое опять. Когда его зренье понемногу стало привыкать к темноте, он увидел подвешенную на цепь бадью или, скорее, необычайно больших размеров шайку, наподобие банной. Приглядевшись внимательно, Пучков обнаружил, что цепь наворачивается на блок и два конца ее, один параллельно другому, уходят вверх, к маленькому пятнышку света, едва видному, словно первая звездочка в умирающем свете зари.

— А ну-ка. — Он забрался в шайку и обнаружил железную рукоятку, торчащую из зубчатой шестерни. — Подъемник, — прошептал он радостно и принялся накручивать рукоятку.

— А мы? А нас? — закричали Жданов и Зискинд, один Капитан просто стоял и ждал.

— Ах да. — Пучков опустил таз пониже, и вот они на ручной тяге уже поднимались вверх, и с каждым скрипом подъемника вокруг становилось светлее. Когда звездочка света сделалась величиной с блюдце, а кожу у Пучкова на лбу стал разъедать трудовой пот, внизу послышался шум. Жданов свесил вниз ухо, прислушался и сказал Пучкову: „Поднавались!“ Тот только помотал головой, было видно, что он устал.

— Жданов! — раздалось снизу. Все узнали голос Кишкана. — Где баба, которую ты мне за штаны обещал? Ясак-харача, илла лахо, бакшиш давал? Брудершафт-воду пил? Где баба Анютка-джан?

— Вот турок! Крути, Пучков, а то всем нам в дубе кранты!

Когда они поднялись наверх и закрепились железной лапой за срез ствола, Жданов первый спрыгнул в широкий желоб, неизвестно кем проделанный в торце кольцевой стены. Верхушки у дуба не было, а когда они посмотрели вокруг на море блестящих листьев, то увидели, что дерево, на котором они стояли, в этом лесу не единственное. Словно башни, поднимались среди листвы ровно спиленные вершины дубов. Некоторые были с зубцами, в других они разглядели маленькие квадраты бойниц.

— Лес-крепость, вот что это такое. Сколько сторожевых башен! — Пучков на пальцах стал пересчитывать выступающие спиленные вершины, но сбился и перестал.

— Больше похоже на укрепленные острова на зеленом море, — ответил на это Зискинд.

— Н-да, — Жданов почесал подбородок, потом уперся руками в борт.

Капитан, прикрывая глаза от света сложенной козырьком ладонью, смотрел в зеленую даль.

— Что видно? — спросил его Жданов.

— Солнце, листья, дорогу, — сказал Капитан. — Пыль на дороге.

— Пыль?

— Анна Павловна обнимает за плечи человека на велосипеде. На спицах радуга. Они приближаются к высокому дому… Нет, не к дому, для дома он слишком тяжел… Вокруг ров, моста через ров не видно. Не доехали. Остановились. Бросили велосипед у обочины. Она смеется. Он срывает виноградную гроздь. Дает ей. Она вплетает ее себе в волосы. Он падает перед ней на колени. Она тоже. Он… Она… Солнце. Слишком слепит. Какие-то темные тени.

— Это он?

— Да.

— И лицо у него такое худое, нос острый и усы кольцами?

— Да, красивое.

— Цепеш, так я и знал.

Зискинд вдруг засмеялся, сначала тихо, будто подслушал внутри себя какую-то веселую мысль, потом громче, и смех его покатился по кипящему серебру листвы — туда, где кончался лес, туда, где продолжалась дорога, туда, где брошенный на дороге велосипед затягивала теплая пыль. Смех кончился как и начался — вдруг. Зискинд сказал:

— Пир нищих. Вход по билетам. Капитан, у тебя зренье чайки, посмотри, только очень внимательно, какого цвета виноград в ее волосах? Не красного?

— Солнце, — сказал Капитан. — Оно здесь рано садится.

— Солнце? — переспросил Жданов и нервным движением руки выдернул из-под пояса рукопись. — Солнце, солнце… — Он отбрасывал за листом лист, и они, словно бумажные птицы, летели на солнечный свет. — Вот! — Он наконец нашел, что искал и стал читать сбивчиво и неровно:

— Валахия! Ты лежишь между землей Палестины и дыханием индийских слонов, между плеском варяжских весел… Так, так, это скучно. Ага, вот… Небо твое твердо, как кость, и солнце твое быстро, как пуля. И любовь, сжигающая дотла виноградники и убивающая в богах богов, царей в царях, нищих в нищих, и оставляющая в живых лишь губы, кожу, воспаленные от горячки веки, ходит, прислушиваясь к сердцам и разделяя на сильных и слабых, живых и мертвых. Валахия! Есть ли ты на земле, или имя твое лишь вышитый на саване знак, к которому стремятся… Ну и так далее.

— Я думаю, — сказал Зискинд, — ключевые слова в этом тексте — кость, пуля и саван. Это сочинил Кишкан?

— Вряд ли. — Жданов тряхнул мешком, который неизвестно зачем таскал с собой. — Наверно, украл у кого-нибудь из этих.

— А, может, это как в лотерее? — Пучков держал перед глазами билет. — Кому повезет? Анне Павловне повезло, у нее счастливый.

— А кукушка? — завертел головой Зискинд. — Ей она что, не куковала?

— Ну, кукушка, — сказал Капитан. — Ржавая бесчувственная механика.

— Все равно, — не сдавался Зискинд, — какое счастье, когда знаешь, что за пазухой у любовника нож? Красивый, усы кольцами… — Зискинд хмыкнул. — Это же профессиональный убийца, соблазнитель, Синяя Борода. Он же ее загипнотизировал, неужели не ясно?

— Не знаю, — сказал Капитан. Потом снова посмотрел вдаль. — Велосипеда нет. Дорога пустая. Мост через ров опущен.

— Они в замке, мы еще можем успеть. — Зискинд поднял кулак и погрозил точке у горизонта. — Вперед! — Он занес ногу над выступом желоба и посмотрел на стоящих рядом.

— Ну что же ты, — сказал Жданов. — Сигай вперед! — Он выхватил из серебрящейся зелени похожий на череп желудь и подбросил его на ладони. — Ты еще можешь успеть.

Зискинд убрал ногу с выступа.

— Действительно, не подумал. — Зискинд потянул носом воздух. — Где-то горит. — Он потянул еще. — Показалось. Да, Жданов, все забываю спросить. Ты что, в обмен на штаны предложил Анну Павловну?

Жданов пожал плечами.

— Разве это важно? Сейчас самое главное — как нам отсюда слезть. В принципе, можно и не слезать, а переходить от дерева к дереву по ветвям. У кого-нибудь есть опыт ходьбы по канату?

— Я моряк, — сказал Капитан, — я умею.

— Я тоже, — сказал Пучков. — Пять лет стажа, ремонтник, высоковольтные линии. Урал, Сибирь, Дальний Восток.

— Добровольно или статья?

— По путевке, — сказал Пучков.

— Похвально, — кивнул Жданов. — А ты?

Все посмотрели на Зискинда.

— Не знаю, — он елозил ребром каблука по желобу, — я не пробовал.

— Да-а! — Жданов набрал полный рот слюны и сплюнул за деревянный борт. — Придется тебя оставить.

— Я… — Зискинд отчаянно тряхнул головой и в такт притопнул ботинком. — Я пойду.

И тут все четверо одновременно, как по команде, принюхались.

— Горим? — В рыжих зрачках Зискинда запрыгали безумные искры какого-то будущего пожара.

Над широким открытым жерлом, над проваливающейся в глубину темнотой тонкими прозрачными завитками тянулся дым. Воздух над срезом дрожал. Белые молекулы пыли, караморы, воздушные паучки, перепуганные летучие мыши, листы Кишкановой рукописи, ночные бабочки, моли, в каплях смолы паутина — все это взлетало над деревом и пряталось под пологом леса.

— Интересный состав. — Пучков небольшими вдохами изучал дымовую структуру. — Древесина, немного эфирных масел, жженая кость, порох…

— Чертов турок! — Жданов перекрестился и, заглянув в сочащуюся дымком темноту, прокричал: — Эй, хаси! Что новенького на птичьем рынке? Почем нынче почтовые голубки?

Дым повалил гуще.

— Все. Медлить больше нельзя, уходим. — И Жданов, подавая пример — по веткам, по веткам — с гремучим мешком на плече уже скользил, яко посуху, по зеленым колышущимся волнам, все дальше отдаляясь от края.

Капитан ступил на край осторожно, покачался на пружинящей ветви, задумался. Не о смерти он думал. Смерть была для него всего лишь мелкой чернильной помаркой, застывшей каплей свинца в месте, где сходились дороги. Как этот тяжелый дом в сторожевом кольце виноградников, что питается пылью дорожной и одинокими путниками, бредущими и едущими в пыли. Думал Капитан о дорогах, которые ведут к смерти и которые по-старинке кое-кто еще называет „жизнь". Потом он посмотрел поверх леса на волнистые пряди неба и запутавшихся в них птиц. Он сделал глоток из трубки. Сладко и горячо. Вокруг говорили листья. Кора под подошвами была теплой. Тело — легким. Он увидел большую плоскую равнину земли, замкнутую петлей горизонта. Высокие пенные буруны поднимались от китовых хвостов. Пена таяла на стеклянной сфере и гасила мелкие звезды. Он закрыл глаза. Стало темно и тихо. В темноте никого не было.

В спину ему, нервничая и хрипя, дышал Пучков. Капитан сделал рукой отмашку, перешел на соседнюю ветку и пропустил Пучкова вперед. Тот бросился догонять Жданова.

— Правее, — крикнул ему Капитан, — под листьями обломана ветка.

Жданов был уже далеко. Он, как океанский пловец, то проваливался с головой в бездну, и тогда в бурлящем водовороте ворочался лишь пузырь мешка, то взлетал на гребешках волн — опеленутый в свет заката дельфин, играющий с блуждающей миной. Он далеко обходил зубчатые фигуры башен и делался меньше и меньше, из человека превращаясь в сверчка.

Пучков бежал не так шибко. Он то и дело медлил, вставал на четвереньки и останавливался. Пять лет стажа за Уральским хребтом — невеликий срок, чтобы так, как Жданов, играючи, скакать по паутине ветвей.

Капитан обернулся и увидел, как плачет Зискинд. Он стоял на краю башни, дым ел глаза, руки, как крылья, — раскинуты летучим крестом, но налитое страхом тело было якорем и не давало взлететь.

— Не могу. — Лицо его стало черным от копоти и в профиль походило на лицо воина-эфиопа, оплакивающего гибель вождя.

— Мне тоже было сначала страшно, — сказал Капитан. — Это проходит, когда делаешь первый шаг. Главное — первый шаг, а после нога сама знает, куда ступить.

— Дай руку, — попросил Зискинд.

— Знаю, — сказал Капитан весело. — Я понесу тебя на себе. Дело знакомое. Однажды я вплавь волок нашего замполита Лещенко от банки Сторожевой до Адмиральской косы. Два часа волок. Чуть сам раз пять не утоп. Но самое смешное не в этом. Самое смешное — когда я вытащил его на косу, он был уже час как мертвый.

— Да? — Зискинд качнулся, тело его неловко накренилось, но широкая спина Капитана была уже перед ним.

— Курс норд-норд-ост, Зискинд. А ты ничего, не такой свинцовый, как замполит. Дойдем.

Когда они обошли стороной с полдесятка сторожевых башен, за спинами их послышался свист. Он вырос, как звуковая гора, он с яростью проламывал уши, сминал внутренности, вспять направлял кровь. Зискинд раскрошил себе клык, зубное крошево покрыло голову Капитана, и он стал как седой.

— Что там? — Капитан оглянулся. Зискинд, утопив голову в капитанской спине, так ее и не оторвал.

А там, над верхушкой дуба, потонувшей в пороховом дыму, над площадкой кругового обзора ослепительной косморамы мира в небо вытянулась огненная стрела, исперченная червоточиной копоти. На острие стрелы, как на умный палец жонглера, был посажен воздушный шарик, и с его чугунного бока, проливая из глазниц пустоту, им слала свой поцелуй смерть. Шарик был уже маленький, не больше детского кулачка, и чем выше его уносила стрела, тем становился меньше, и где-то в молочной тиши, там, где кончается ветер и начинаются первые звезды, красное древко переломилось и стрела повернула вниз.

— Дальнобойная артиллерия, — ветром принесло голос Жданова. — Если бы мы сейчас были там, кое-кому из нас посчастливилось бы говорить с ангелами.

Голос его замолк и вдруг раздался опять вместе с сигналами грохочущего мешка:

— Небо!

Стрела сгорела на повороте, а грязное облако пепла развеяли крыльями птицы. Чугунный пушечный шар, погостевав на небе, быстро возвращался к земле. Наливаясь силой и чернотой, казалось он метит в каждого, и каждый из четверых беглецов перебирал в памяти прошлые и будущие грехи, за которые ему придется ответить.

— На, жри, — первым закричал Жданов, свободной левой рукой раздирая на животе рубаху. — Слышишь, дед? Принимаю главный грех на себя. Сам знаешь какой. Ты там над всеми главный, скажи своим крылатым уродам, чтобы не написали лишнего.

— Изменил, раз только, в командировке. — Пучков поднял к небу голову, и радуга смертных грехов осветила его лицо.

— Прости меня, что мало любил, — тихо сказал Капитан.

— Люблю, — еще тише прошептал Зискинд, и хватка его ослабла.

Шар раздулся в полнеба. Беременный черной злобой, он весь клокотал изнутри. Уже были ясно видны налипшие на бока куски обожженного воздуха, раздавленные тела птиц, слюда облаков и намертво завязшие в чугуне горошины небесных камней. Ниже, ниже. Волна горячего ветра накатила сверху на лес. Ветви спружинили, взлетели навстречу, но не достали — до шара им не хватило длины.

Капитан чувствовал, как уходит из-под ступни ветка, он с трудом держал равновесие, хотел идти, но не получалось. И когда огромная тень сделала мир пещерой, и зрачок не видел перед собой даже слез у корней ресниц, и казалось: свету конец — небо вдруг сбросило с себя темноту, шар смерти сделался воспоминанием о шаре смерти, провалившись в породившее его жерло грозной древесной пушки. Внутри дерева еще грохало и рвалось, и желтые блики от пламени бегали по внутренней стенке, а было уже не страшно, и даже весело, и даже деревья, хотя и подрагивали, но уже не от страха — от смеха. Стало легко-легко, Капитан расправил свободные плечи и вдруг понял: на плечах не было Зискинда. И вокруг его нигде не было. Тогда он лежа вытянулся на ветке и стал всматриваться в зеленую глубину, еще на что-то надеясь. И увидел на суковатой ветви много ниже себя чуть заметную печальную веху — зацепившийся за сучок галстук, с которым Зискинд не расставался даже во сне. Капитан лежал с полминуты молча, потом поднялся и, не чувствуя ни себя, ни неба, быстро пошел вперед.

В виноградниках было прохладно, но серая пыль дороги еще берегла тепло. По дороге шли трое. Один сказал:

— В нем всегда было что-то печальное. Помните, как он слушал дерево? Он ему тогда подпевал. Ей Богу, я видел губы, сейчас мелодию вспомню.

— Молчи, Пучков, не говори ничего, — сказал тот, что шел позади всех. И росту он был всех ниже. Он шел и оглядывался, словно ждал, что от черной повязки леса, полумесяцем охватывающей горизонт, раздастся знакомый оклик, напугает уснувших птиц, и пыль дорожная задымит и ляжет на круглые виноградины.

Заговорил третий, подтягивая сползшие шаровары:

— Ну, галстук! Ну, видел ты его на суку! Люди, вон, с самолета падают и ничего. Здесь лес, амортизация, это — как с парашюта, ветками немного похлещет, а внизу мох. Ты его скинул? — Он повернулся, насколько пускал мешок.

Шедший последним остановился и выдернул отросток лозы. Согнул его, бросил в пыль и не отрываясь смотрел, как темное тело ветки оживает и делается прямым.

— Я? — спросил он. И повторил: — Я?

— Ты? Нет. Сам он упал. Еще спасибо скажи, что тебя за собой не уволок. Он бы за милую душу. Умирать так с музыкой, правильно говорит Пучков.

— Жданов, — тихо сказал последний.

— Темно совсем. — Человек в шароварах уже на него не смотрел, он смотрел на полосу неба и на толстую вертикаль впереди, которой заканчивалась дорога. Дорога была как плеть, подхлестывающая медлительных путников, а дом, куда они шли, был рукоятью плети.

— Тихо! Я слышу. — Пучков повел головой, потом лег ухом на пыль и пальцем приказал всем молчать.

— Скачет, — сказал он чуть погодя. — Один. Стоп! Слышу колеса.

— Телега? Кибитка? — спросил Жданов. — Лучше уйти с дороги — кого там еще несет?

— Теперь ближе. Слышите? Пахнет пылью.

— Пахнет вонью, — принюхался Жданов,’— не лошадью, непонятно чем.

Пучков, лежа, задумался.

— Для лошади слишком легкий звук. Может, жеребчик?

— Бы да кабы, — сказал Жданов. — Сейчас хлопнут вас из ружья да по костям переедут. Прячемся в виноградники.

Они засели среди виноградной лозы, тремя парами глаз как разбухшими перезрелыми виноградинами обыскивая петлю дороги.

Звук сделался близким. В нем четко выделялись копыта, и размытый шелест сношенной колесной резины вплетался в их глуховатое буханье. И все это, звучащее вразнобой, было спрятано в пыльный саван.

Теплый ветер слетел ниоткуда, перепрыгнул через виноградники на дорогу и, сорвав с мимоезжих пыль, понес ее вперед по равнине.

И тогда они все увидели.

Первой бежала свинья, большая, в седой щетине и с рыжими подпалинами на боках. Жирные складки кожи волочились, бороня пыль. Верхом на свинье сидел Кишкан. Руками сграбастав свиные уши, он правил невиданной лошадью.

Жирная туша свиньи была накрест перехвачена поясом, от пояса тянулись ремни, привязанные к бамперу „самоедки".

Машина на свиной тяге ехала неходко и вяло. Колеса ее вихляли, а на стекло на оконцах фар словно выплеснули из поганых ведер. Пучков вскинулся, хотел закричать, но Жданов успел залепить ему рот ладонью. Глаза его зло сверкнули, а тяжелый, потный кулак закачался возле носа Пучкова.

В „самоедке" на заднем сиденье, связанный, сидел Зискинд. Голова его свесилась на сторону, но был он не мертвый, а слабый. Когда машина оказалась напротив них, прячущиеся в виноградниках услышали тихий голос.

— …Ты, товарищ мой… — услышал Жданов, и ржавая иголка тоски кольнула его в край сердца.

— …Не припомни зла… — донеслось до опечалившегося Пучкова.

— …Схорони… — послышалось Капитану, и когда слова оборвались, съеденные дорожной тьмой, он первый выбежал на дорогу.

От проехавших, кроме запаха пыли, не осталось никаких следов. Пыль еще висела с минуту, потом свернулась в маленький завиток, но скоро пропал и он, затянутый в черную тень дома в конце дороги.

— Уехал. — Капитан нагнулся, взял щепоть пыли и втянул в себя ее горький дух.

Пучков, разламывая виноградную стену — шумно, яростно, не таясь, — смотрел то на дом, то на лес, они были одинаково черные, одинаково тянули к себе и равно сулили смерть.

— То едем, то крадемся. — Он засопел как маленький, обдумывая какую-то мысль.

— Хочешь, чтобы тебя, как Зискинда? На свинье? — с ухмылкой спросил Жданов. Он сидел на своем мешке, невидимый среди спутавшейся лозы.

— Свинобес, — сказал Капитан.

— Вот-вот, — кивнул из темноты Жданов.

— А ну все в задницу! — Пучков развернулся к лесу. — Как хотите, а я туда.

— Куда?

Они посмотрели на лес. Размытая, черная, словно горелая головня, тревожная, насупленная, осторожная, страшная, голодная, с крокодильим оскалом, раздувшаяся, как недельный утопленник, тяжелым натруженным жерновом перетирающая жизнь в смерть — от них на расстоянии вскрика стояла лесная сила. Сотни маленьких огоньков шевелились возле подножия тьмы. Они визжали и всхрапывали, раздавался электрический треск, когда щетина скреблась о щетину, и спирали гаснущих искр выхватывали из темноты деревья.

— Иди, — сказал Жданов, — а я еще поживу. Вон, возьми с собой Капитана. Ему все равно, кто его будет жрать.

— Пойду, — упрямо сказал Пучков и сделал шаг к лесу.

— А она? — сказал Капитан и опустил голову.

В горле у Пучкова заклокотало, он с силой ударил о воздух и прокричал: — Она! Вот именно — она!

Он зашагал по дороге, не оборачиваясь, и скоро его фигура пропала.

Капитан молча проводил его взглядом, а когда смотреть стало не на кого, сказал: ^

— Вернется.

— Знаю, — угрюмо ответил Жданов.

— Владик, Владинька, ты и я…

— А здесь, Аня, в подвале у меня лифт. Кнопка вот.

— Да Бог с ней, с кнопкой, расскажи еще, как ты меня увидел в лесу.

— Анечка, давай после. Я двадцать раз тебе уже говорил.

— Ну хочу. Какие кругом были деревья, как солнце в верхушках светило, как у меня играла щека.

— Вот и сама все рассказала.

— Хочу, чтобы ты.

— Потом, попозже. Кнопка, посмотри. Под фальшивым камнем, это чтобы никто чужой не узнал. Вот я ее нажимаю. Нажал. Стальная стена отходит, кирпичи на ней только для видимости…

— Владик, ты меня сильно любишь?

Цепеш легко улыбнулся, потом засмеялся, откинув голову и топорща бронзовые усы, схватил Анну в охапку и закружил — быстро-быстро и целуя, целуя — в губы, в руки, в мягкие завитки волос, в глаза.

— Умру, отпусти, люблю. Какие у тебя руки сильные.

Цепеш стал кружить ее медленно, и небо над их головами стало кружиться медленно и скоро замерло, вонзив якоря облаков в неровные зубья стен. Он осторожно поставил ее с собой рядом. Анна Павловна стояла, глаза зажмурены, губы полуоткрыты, на губах блестка улыбки. Влад взял ее руку в свою и вжался горячей щекой в горячую подушку ладони.

— Любишь, — тихо сказала она. — Люблю, — повторила она еще тише.

— Люблю, — громко сказал Влад, и Анна Павловна открыла глаза. — Пойдем, я тебе еще не все показал. Там у меня столько всякого хлама. Вообще-то все это очень интересные вещи, и ценные, но для меня они — так, игрушки. Нет, я их очень люблю.

— У вас так рано темнеет, как у нас — в августе. Солнце почти село. — Анна Павловна посмотрела на западную стену двора, хотела увидеть солнце, но не увидела, вместо солнца, словно хребет разлегшегося по верху стены дракона, тянулись сточенные зубцы.

— Валахия — сумеречная страна, солнце обходит нас стороной, а если бы я не нашел тебя, солнце вообще бы погасло. Анечка, ты сама — солнце. Солнышко. Хочешь, я тебе покажу мое ртутное озеро? Когда над ним зажигаешь свечу, так красиво. Не знаю, что и сказать, так красиво. Хочешь?

— Хочу.

Лифт был простенький, как в ее старом доме на Моховой, зеркало в деревянной раме, тусклое и в морщинах трещин. Лампочка в стеклянном чехле. Чехол — мутный и красный, и лица их сделались красными, так что смотреть страшно. Кнопок с цифрами этажей не было, и когда лифт мягко пошел, она так и не поняла, куда они едут — вниз или вверх. В зеркале отразился их поцелуй — долгий? короткий? — он длился, пока дверцы не разошлись, и Цепеш, обняв ее за плечи, не вывел наружу.

— Ты веришь в счастье? — спросила Анна Павловна, разглядывая ракушечный грот, в котором они оказались. — Я раньше в него верила иногда, только оно всегда было какое-то маленькое, как брошка или натертый пятак. А сейчас знаю, что оно есть. Есть и все.

— Пятак — смешно.

— Правда? Это память о моем первом муже. Однажды он поехал на теплоходе в Швецию, или в Данию — куда-то туда. Так он там натирал пятаки, чтобы они блестели, и на каждый пятак выменивал себе крону. Он тогда „форд“ себе оттуда привез, и всем рассказывал, что тот ему в шестнадцать рублей обошелся.

— Ловко. Расскажи мне о нем.

— Влад, я уже не помню. Про пятаки помню, а про мужа — нет. Я сейчас думаю, что у меня его вообще не было. Был, и не было.

— Он любил тебя?

— Наверное, и сейчас любит. Какое красивое зеркало!

— Оно из Венеции, очень старое. Значит, любит?

— Из Венеции? Ой, на нем трещины.

— Это пуля.

— Ой.

— Смешная история, как-нибудь расскажу. Здесь моя домовая церковь.

— Здесь, в гроте? А я не крещеная. Я всегда думала, Бог — что-то такое далекое, страшное. Далекое и холодное. Как смерть. — Она вдруг остановилась и засмеялась, смехом прикрывая испуг.

— Бог — это огонь, — сказал Цепеш. — Я верю в огонь. Есть редкое старое слово, которое я очень люблю. Огнепоклонник. Я — огнепоклонник.

— Здесь так холодно.

— Ну, это пока, скоро здесь будет жарко. И будет много огня, ведь ты тоже любишь его больше всего на свете.

Анна кивнула, потому что знала, потому что любила, потому что горела в любви, и пламя было выше звездного света.

Влад заглянул ей в глаза и, увидев это, сказал:

— У тебя странная несовместимость с мужьями. Как будто ты их сжигала заживо.

— Что ты, Влад, я всех их очень любила.

Он кивнул:

— Да, как любит огонь — сжигая.

И подумал: „Теперь твой огонь я“.

— Я всех их любила, но чем больше я их любила, тем они делались почему-то меньше и меньше. А потом наступал момент — кажется, вот человек, близко, а рукой потянешься — нет его. Наверно, все эти годы я прождала тебя. Так долго.

— Все проще. Такая у тебя кровь — кровь королев,

Анна Павловна рассмеялась:

— Если так, то ты говоришь мне об этом первый.

— Потому и с мужьями у тебя выходило плохо. Я знаю. Кровь, она как огонь — очень много значит в судьбе. Хочешь, я открою тебе одну свою тайну? Здесь, в доме, у меня лучшая коллекция образцов человеческой крови. Другой такой ни у кого нет.

Сколько сил, денег, веков он потратил, пока ее собирал. В ней тысячелетия, в ней вожжи, которые правили временем. В ней — все, и это все — здесь, у него в доме. Кровь великих фамилий — Цезари, а до них — Македонец, по капле — ото всех есть. Европа, Восток, Россия — есть, есть, и ваши цари, и те, кто после царей. И люди — великие из великих, назови кого вспомнишь — есть, капля, одна лишь капля, запертая в драгоценном стекле, — но каждая такая капля стоит потоков, морей, океанов крови всех их. — Цепеш отбросил руку туда; где под плоской небесной крышей, под рвущимися на ветру облаками, за призрачной толщиной стен смеялись и слезы лили, и стрелялись, и стреляли в других, любили и не любили, и предавали тысячу раз на дню, чтобы громче скулила совесть, чтобы исповедью заткнуть ей пасть, чтобы, рожая детей, не родить крысоголовых уродов, которые только и ищут, как бы пожрать отцов, — бесчисленное число песчинок, таких мелких, что глаз уставал различать их среди зыби земли.

Анна Павловна слушала его и не слышала. Она помнила лишь глаза между тяжелых стволов, да пыль под велосипедными шинами, и как у нее голова шла кругом — от счастья, от дороги, от солнца, что вспыхивало на виноградных шарах. И снова — мягкую пыль, ладонь его, слова его — слова? — слов не было, было счастье, было забытое прошлое, которого уже никогда не будет, были губы, и было больно, а потом мост опустился и открылись ворота в дом, и вот он с ней, а она с ним, он — ее, а она — его, уже навсегда его. Только что-то до смешного странное он ей говорит, или не странное — страшное? Нет, она его любит, с ним нет страха, с ним как ни с кем, Бог мой, так она его любит. Бог мой, Влад…

— А Бога кровь у тебя есть? — спросили невзначай губы.

Влад вздрогнул, вдруг подавившись словом, потом ответил:

— Зевса, Диониса, Аполлона…

— И Иисуса есть?

— Апостолов, учеников…

— Владинька, это я просто спросила, сама не знаю зачем.

Он кивнул, он знал, что просто ничего не бывает.

— Ты на меня обиделся? Прости.

Он поцеловал ее в щеку, тепла в его губах не было, но она не поняла от любви и, поймав его помертвевшие губы, грела теплом своих, пока он мягко не оттолкнул ее от себя.

Откуда у них это? „Бог“. Как недержание — Бог, Бог, а ведь ни одна не верит. И все-все-все-все такие. И ни одна не знает, не видит, не нюхала его запаха. Или нюхали, и на него у них аллергия?

Он оставил ее у мертвого озерца ртути отдохнуть в висячей беседке. Спит, сразу уснула. Смотрела, смотрела, как плавает отражение свечки, как тень от склонившейся головы тихо превращается в сон, сон зовет, и она пошла, ей слышится голос Влада. Она видит его, он въезжает на велосипеде на облако, он смеется, в облаке кто-то есть, кто-то прячется под облачной плащаницей, слышны лишь неясные звуки, похожие на осенний дождь. Потом становится холодно и, правда, начинает накрапывать, она ждет, она боится промокнуть. Влад! Влад! Она вздрагивает, слышит: „Анна!“ Влад у нее за спиной. Он смеется, он говорит: „Вот она, ты про нее спрашивала". И протягивает ладонь. Она красная.

Цепеш сместил окуляр космовизора. Ртуть погасла, и локон ее погас, а вместо покоев дома показалось свиное рыло. Он раздвинул угол обзора и пальцами свободной руки одновременно вдавил две клавиши: „Звук" и „Запах".

Скрипела цепь, мост опускался. Гремели во рву хвосты механических крокодилов и поднимали муть. Кишкан, ерзая по седлу, прилаживал к голове свою красную служебную феску со свалявшейся золотой кистью. Зискинд как будто дремал. Свинья рыла пыль копытами, искала колорадских жуков. Солнце село почти. Тени строений, людей, деревьев, скота бессловесного соединились в одну, сбратались. Влад нажал клавишу „Вижу ночью", и стало светло-светло, как при солнце. Только свет был с красноватым отливом.

Мост опустился. Кишкан помахал кнутом и сонно сказал: „Ец“. Свиномобиль запылил, дернулся и подкатил под ворота. Цепеш взял крупным планом лицо пленного пассажира и нажал клавишу „Мысль"

…Какие ломкие ветки. Уже скоро. Лучше закрыть глаза. Я с детства боюсь высоты. Колокольня, церковь, крыша, чердак — ЧЕРДАК! Отец рассказывал, когда у деда по вечерам собирались гости, то каждый раз для гостей устраивалась охота на голубей. Попозже, когда темнело и в окна стучались первые звезды, а в комнате били старинные купеческие часы, дед вел гостей на чердак. Там все было уже приготовлено. Наглухо заставлены окна, белье снято, пыль выбрана. По команде кто-нибудь из домашних пускал из клетки пойманного загодя голубка. Света на чердаке не было, гость шел со свечой в руке, в другой он держал наган. Голубь метался под балками, на полную ревел граммофон. Наконец какой-нибудь из гостей делал счастливый выстрел, и птица валилась в пыль. Страшный рассказ. Зачем он так? И зачем — мне? Я боюсь темноты, встреч на пустых улицах, спусков к воде, подворотен, расклеенных на стенах газет…

„Голубок. — Чтобы не отравиться смехом, Цепеш раздавил на зубах стеклянную пулю ампулы и запил миндальную горечь соленой струей вина. — Ну, Кишкан-голодранец, голубки — это по твоей части. Голубки — это тебе. Это для твоей голубятни."

Он еще отхлебнул вина, перевел окуляр на Анну и увидел ртутные отблески, перебегающие с века на веко.

Она красива, как страшно она красива! Сто тысяч прежних любовей вылепили ее красоту. Тело ее белело, омытое в волнах ртути. Спит. Мраморно-белая. Афродита-Морфо. Не просыпайся. Люблю тебя такую, не просыпайся. Это не смерть, это — выше. Вечность, покой, мрамор.

Не было под рукой клавиши „Вечность", была клавиша „Смерть", но он ее не нажал, с каждым разом ему все труднее давалось прикосновение к этому плоскому холодному зубу, отливающему снеговой белизной.

Жучьи волосы, закинутые за плечи, лениво дергались в такт ленивым движениям рук. Кишкан неспешно и важно распрягал на дворе скотину. Свинья зло трепетала тушей, норовя вытопорщенными округ себя иглами уничтожить все двуногое и живое.

— Ец! — крикнул он на нее. — Илла лахо!

— Эй! — Он сделал рукой знак пленнику.

Зискинд с бледно-желтым лицом молчал. Он думал, что уже умер, и место вокруг него — круглый двор, выложенный булыжником, запекшаяся во вмятинах стен чернильная темнота ночи, зубцы на стенах — все это след тяжелой печати ангела, которой тот опечатывает ворота Ада.

Изнутри к горлу поползла едкая горячая лава. Его тошнило. Он пробовал сдерживать тошноту, вспоминал холодный лед, коньки, Юсуповский сад, летящие на фонари хлопья. Но лед плавился, сад сжигала война, фонари… Его вырвало на железный пол „самоедки". Сердцу стало не легче, но голове — чище.

— Эй! — услышал он вблизи себя голос. И увидел большие твердые пальцы, плывущие отдельно от рук. Пальцы коснулись его висков — одного, другого. Потом твердым стежком прошлись по коже щеки. Подержались за подбородок. Уплыли.

— Не сдох, илла лахо. — Кишкан улыбался. Острый кривой клинок уже рассекал на части тугие витки веревки, стягивающей ‘тело пленника.

— Пучков, Жданов — здесь? Капитан? Анна Павловна? — Зискинд тихо спрашивал имена, боясь спугнуть имя голосом.

— Все здесь, почему не здесь, сегодня не здесь — завтра здесь, никто мимо не ездит.

— Там, в лесу… Я падал, меня спасли, я…

— Падал, а кто не падал? Я не падал? Все падали, илла лахо, в дом, в дом, айда, кому говорят!

Кишкан приподнял Зискинда за подмышки и поставил на землю. Потом легонько подтолкнул в спину. Земля под ногами дрогнула и подалась им навстречу. Булыжники, словно болотные пузыри, важно текли у ног, из каждого изнутри глядел на Зискинда мутный каменный огонек, который называется „душа камня2. Но Зискинд не видел, не понимал, не чувствовал земного течения. Немые ноги ворочались где-то внизу, стены слева и справа касались его плеч — и он уже совсем заплутал в мыслях, напрасно тужась понять, где он, что он, и пройдены уже или нет в этой смуте ворота Ада.

— Темно, ничего не видно. И Пучков ушел.

— Придет твой Пучков, никуда не денется. Выпить бы. Сегодня уже какое? Или еще? Постой… — Жданов остановился как шел: правую руку вытянув ладонью вперед, левой, потной и скользкой, держась за руку Капитана. — Что-то руке холодно. — Он подал руку назад, на себя. — Сейчас снова тепло. — Вытянул. — Холодно. Гольфстрим какой-то…

— Гольфстрим теплый, я плавал.

— Неважно: теплый, холодный. Вообще все неважно.

— Дай, я попробую. — Капитан встал рядом со Ждановым и вытянул перед собой руку. — Это от камня. Камень близко.

— Понятно. Пришли. Теперь, значит, придется нам лезть через эту стену. Нет, я понимаю — я без билета, а у тебя-то, у вас — у вас же за это годом жизни заплачено. Какого, спрашивается, рожна? — Он вынул из шаровар кисть взятого про запас винограда, одну ягоду бросил в рот, другую, помельче, — в опоясанную холодом темноту. В темноте послышался слабый всплеск и одновременно бухающий металлический звук, а следом — скрип, скрежет, словно в глубине что-то пилили, и взрывы лопающихся на воде пузырей. Через минуту все стихло.

— Внизу ров — это понятно, раз там вода. Но гремело-то что? Непохоже, чтобы какое животное. Больно много металла. Может, подводная лодка?

— Вряд ли лодка. Грохоту много. Подводная лодка тоже гремит, но не так. У лодки грохот особый. Знаю, сам плавал.

— Пучкова нет, черт. Он бы сказал. Он все про железо знает. — Жданов вздохнул. — Выпить бы. Не воду же эту пить. Капитан, эй!?

— Я здесь.

— Что делать будем?

— Можно обойти ров по берегу.

— Отпадает, слишком темно — вниз загреметь хочешь?

— Можно подождать света.

— Можно… Только так вот сидеть и ждать? Знал бы, что будет такая темень, пересидел бы ночь в виноградниках. Хоть выспался бы. — Он оторвал от грозди новую ягоду, хотел бросить в воду, но передумал и бросил в рот. — Ладно, пошли в обход. Авось, нога в обиду не даст — не оступимся.

Они осторожно двинулись вдоль холодной воздушной границы влево. Шли тихо, не говорили долго, не о чем было вслух говорить. Каждый говорил про себя.

„Дождь все льет и льет, — молча говорил Капитан, хотя дождя не было, было сухо, и даже из глубины рва не поднимала над водой голову ядовитая змея испарений, — и капли его висят на кустах… — И капель не было, зачем он придумал капли? — Капли, капли, — упрямо повторял Капитан и облизывал сухую корочку губ, будто слизывал эти самые капли. И вдруг перестал, потому что увидел где-то за темнотой белое горячее солнце, и сразу родились другие слова, вот эти: — Как капли дождя высыхают, когда встает полдень, так злые и короткие дни мои исчезают уже, Анна Павловна…“

Рядом, на шаг впереди, говорил про себя Жданов:

„Ну, Анька! Ну, сволочь! Пучков прав, хоть и дурак, — решился: плюнул, ушел. А ты? Сколько раз себе говорил: не лезь на небо, не надо. А туда же — начал лестницу строить. Иаков, тоже мне. Вроде этих. Надеются — счастье им подавай. Жизни за него, видите ли, не жалко. А счастье-то — баба! Красивая, не дура — но баба! Да их где хочешь возьмешь. Сюда-то зачем было переться? Свистнешь — из любого куста задницами из-под юбки подмигивают. Нет, я ей все скажу, что о ней думаю. И за этих придурков тоже скажу. Сами-то они не могут, не видят, идиоты слепые. Черт! Что-то я сам дураком делаюсь. Чувствую, как дурею. За этих решил вступиться. Дожили! Нет уж. Сами. И вообще все это бред — Цепеш, Кишкан, Валахия, шаровары… Нету этого ничего, посадили тебя дурака на иглу, гонят глюки, а ты и рад — попал в бесплатное приключение. Все, хватит. Больше не верю. Отныне начинаю считать, что все, что я вижу, не существует. Всерьез, во всяком случае, принимать это нельзя. С ума ж ведь сойдешь!“

Справа во рву плеснуло, и в сердце зашевелился страх. Жданов замер на месте, смещая центр тяжести влево.

„Земля осыпается. Сыграешь еще, не дай Бог. Если я сам все это придумал, то получилось крепко. Натурально, прямо Шарль де Костер. — Жданов прислушался ко рву. — С выводами пока повременим. Рано. Глюки глюками, а туда свалиться тоже не хочется.14

— Капитан, ты живой? — Жданов поводил рукой в темноте, потрогал. — А то идешь, даже не дышишь. Послушай, тебе все это ничего не напоминает? Темнота эта — ни света, ни звука?

— Море напоминает, океан, экватор. Когда стоишь, куришь на палубе, а ни ветра, и вода — тихая, будто ее и нету совсем.

— То корабль, там хоть борта есть — не свалишься. А я вот вспомнил, как в театре одно время работал, рабочим сцены. После спектакля за кулисы, бывало, зайдешь, когда нет никого, — там у нас щиты были с рубильниками, я последний всегда свет выключал. Ну так вот, свет в театре погасишь, стоишь — и страшно тебе вдруг делается. Непонятный какой-то страх. Ниоткуда. И враз отшибало всякое чувство времени, места, ориентации. То есть, пока свет не выключил, знаешь — тут вот ступеньки, тут яма с пандусом, по нему декорации на сцену закатывали. А только за рубильник потянешь, только из руки его выпустил — как мгновенно все забываешь: где, что, кто ты такой, зачем? И, главное, — тихо, а словно кто-то в темноте есть; шаг сделаешь, замрешь и чувствуешь — кто-то другой шаг сделал. Ты задышал — и он. А еще эта яма. Холодом из нее тоже, между прочим, несло будь здоров. Не таким, правда, но несло. И кулисы — не дай Бог в темноте в кулису, не разобравшись, ткнешься. Она такая, как бы это тебе сказать, — ну скользкая что ли, липкая, будто она сама по себе течет и не отпускает. Я неделю тогда проработал — ушел. Нет, думаю, хватит с меня — на кладбище сторожить и то спокойнее. „Эдипа" при мне, помню, ставили.

Жданов замедлил шаг — вроде в темноте что-то мелькнуло. Свет? Нет, померещилось.

— Вот и теперь со мной что-то похожее. Только пьесу другую играют. Капитан, а сам-то ты во все это веришь?

— Во что — во все?

— Во всю эту местную чертовщину? Тебе не кажется, что все это не на самом деле? Нигде же такого нет. Вот ты полмира видел, везде был, а скажи, есть еще где такое? Ведь нет? Нет? Молчишь! Я так думаю: мы как дети, которым купили билет на елку. Смотрим, переживаем, верим во все. В то, что куклы — живые, звери и птицы — разговаривают, добро побеждает зло, дурак — он самый умный, а счастье — это когда тебе под конец выдают кулек с леденцами.

— Стоп! — Жданов остановился и поднял невидимую в темноте ладонь. — Стоим! Вижу свет!

— Я давно вижу.

— Раз видел, чего ж молчал?

Капитан помялся, поскреб щетину, потом сказал:

— Плохой он какой-то, мне не нравится. Как этот воздух от камня.

— Плохой — не плохой, нам выбирать не из чего. Какой есть. Пошли.

Идти пришлось с километр, не меньше, огибая ров по дуге. Световое пятно скорее напоминало блик, нарисованный на уснувшем облаке, или мертвую рыбу, отсвечивающую фосфорной чешуей. Холодное, безжизненное — плохое, как сказал Капитан. Оно не удалялось, не становилось ближе, а зацепившись на небольшой высоте, терпеливо поджидало гостей.

Но вот к этому свету добавился еще один — новый. Белая слюдяная сыпь на масляной полосе рва.

— Окно, я так и думал… — Жданов обернулся, хотел что-то добавить и замер с полураскрытым ртом.

Впервые за долгие часы слепоты он увидел лицо Капитана.

Жданов его не узнал. Это была даже не маска, это было что-то вывернутое изнанкой к нему, лицо навыворот, все в белой слюдяной сыпи — мертвая рыба, отсвечивающая фосфорной чешуей.

— Ты кто? — спросил Жданов это лицо, но лицо молчало. Непонятно было, видело оно Жданова или нет: вместо глаз чернели выдавленные в мягком воске ямы. В них проваливался его вопрос, и неизвестно было, когда он с эхом выберется обратно.

Жданов медленно-медленно, не видя куда идет, стал отступать назад.

Потерявший лицо Капитан качнулся, пошел на Жданова — плавно, нехотя, как во сне. И все в нем было как мертвое, только руки оставались живые. Одна сжимала серый конус бумаги, острые пальцы другой бережно, как-то по-детски охраняли его открытый широкий край.

Жданов понял, что у Капитана в руке. Трудно было не догадаться. „Счастье — это когда тебе под конец выдают кулек с леденцами" — он же сам придумал эти слова. Или не он? Кто-то другой сказал их тогда за него? Другой, которого он не знал, — невидимый режиссер всего этого безумного карнавала?

Жданов пятился. Капитан, баюкая на руках бумажную птицу-счастье, шел на него. Жданов сделал шаг в сторону. Капитан шел не сворачивая. Жданов сделал еще шаг. Капитан продолжал идти. Жданова для него не существовало. Вот ноги его плавно сошли с откоса, ступни коснулись воды, и он спокойно, как водомерка, поскользил к противоположному берегу.

Тут Жданова наконец прорвало. Смотреть на все это было скучно и тошно. Жалкий, пошлый спектакль, заигранный дальше некуда за две тысячи лет, прошедших с его премьеры. А он-то вдруг посчитал, что режиссер — гений. Гений? Ничтожество он, штукарь! Жданов вспомнил ходячий лозунг из прошлого: „Осторожно: пошлость!" Вот именно — осторожно.

Капитан уже добрался до середины рва. Берег на другой стороне был выше — из воды, в том месте, откуда начиналась световая дорожка, вели наверх узкие каменные ступени. Лестница кончалась площадкой. Часть ее занимал механизм подъемника — кожухи двух лебедок и что-то большое, круглое, напоминающее тележное колесо. Сам мост, притянутый цепями к стене, сливался с каменной кладкой. Еще здесь стояла маленькая, раздувшаяся, на кривых ножках, похожая на лягушку пушечка. Один бок ее был освещен, и к боку кругленькими бочками приткнулись горошины-ядра.

Жданов набрал в рот воздуха:

— Стой! Куда? Капитан! Да остановись, ты, придурок.

Фигура на воде вздрогнула, неловко замахала руками. Лицо ее сделало поворот, по лицу — привычному, такому знакомому, с траурным венчиком возле век и какой-то жалкой, детской, вечно виноватой улыбкой — побежали рябые тени. Ров снова стал рвом, тело — телом. Хождение по водам кончилось. Без всплеска, без кругов по воде Капитан провалился вниз.

Жданов зачем-то стал шарить глазами по сторонам — ища спасательный круг, потом опомнился и бестолково, не в лад начал стаскивать с себя шаровары.

И тут тишина взорвалась. Ров наполнился звуками. Вскипающие буруны рассекали смолу воды, и какие-то продолговатые тени торпедами торопились к цели. Цель была видна ясно. Сначала рука со сложенными лодочкой пальцами, потом голова и плечи — Капитан вынырнул на поверхность и, загребая правой, поплыл к гранитным ступеням.

Жданов все никак не мог справиться с шароварами. Одна нога уже готова была лететь на помощь, другая запуталась в складках — в матерчатом восточном силке — и чем больше он ее дергал, чем больше сыпал проклятий, тем безнадежней она оплеталась коварной смирительной пеленой.

Все это сильно напоминало заговор, но Жданов в заговоры не верил.

Тем временем трагедия на воде стремительно шла к развязке. Спасти могло только чудо. Капитан делал резкие короткие взмахи, но берег не приближался. Казалось, сама вода — вязкая смоляная патока — смеется над простодушным пловцом. Зато она откровенно играла на руку тем стремительным тварям, которые здесь были хозяева.

Чуда! Чуда! Жданов потерял равновесие и боком повалился на землю. Рука его схватилась за что-то шаткое, выпуклое, обтянутое сухой мешковиной. Мешок с черепами! Не понимая зачем, он выдернул из мешка завязку — рука нащупала круглую лобовину черепа, пальцы, провалившись в глазницы, кольцом сжались на переносице.

Он привстал на коленях, замахнулся в бессильной ярости и что есть силы швырнул череп в воду. Потом еще один, и еще. Как сумасшедший, он бросал черепа в ров. Отчаянно, без всякой надежды, как будто эта мертвая костяная армия могла помочь Капитану.

Черепа, словно бутоны нераскрывшихся лилий, череп за черепом, за цветком цветок, тихо, неумолимо тихо, в открытую, не таясь, шли в атаку по мертвой воде.

Наступал их последний бой.

Бой страшный — так всегда бывает, когда смерть, помноженная на смерть, встречается с другой смертью и бьется с ней смертным боем. Без крови, без пленных, без раненых, без хвастливых радиосводок. С холодным равнодушием Вечности на прекрасных выпуклых лбах.

Без генералов, без рядовых — все равны, все — белая кость, все — пустые немигающие глазницы, в которых заночевало время.

Мертвые спасали живых.

Поначалу ничего не менялось. Остроносые хищники как шли наперехват человеку, так и продолжали идти. Но вдруг одна из торпед сделала разворот и, не сбавляя скорости, устремилась к передовому отряду.

За ней развернулась другая, третья — и вот уже вся эскадра, перекраивая на ходу строй, кинулась в лобовую атаку.

Затрещала белая кость, черепа лопались и взрывались, летела костяная мука.

Туши механических крокодилов наваливались на белые поплавки, коверкали их, топили, визжали пилы зубов, гребные винты на подхвостьях лупили воздух и воду, ров превратился в ад.

Бой кончился как и начался — тишиной. Жданов, как расстроенный механизм, тянул руку к пустому мешку, выхватывал из него пустоту и швырял пустотой по призракам. Лицо его было похоже на череп — с ввалившимися глазами, с голодным оскалом рта, с темными ложбинами на висках. И не было рядом друга, который похлопал бы его по плечу и сказал: „Хватит, мы победили".

Капитан, снимая с глаз липкую холодную пелену, стоял на мокром граните. Он так ни разу и не оглянулся, так и не понял, на какой истонченной проволоке висел все эти минуты.

Уши залепило водой — когда глухота отпустила, ров был уже пустыней. О битве напоминали лишь мучное золотистое крошево да масляные разводы на полинялой коже воды.

Он дошел до лягушки-пушечки, осторожно тронул ногой крайнее из игрушечных ядер. Потом посмотрел на белый призрак окна с впечатанной в него кладбищенской крестовиной.

Голова закружилась. Оконный крест сорвался с белого полотна и вороном полетел вниз.

Капитан пригнулся, прикрывая руками голову, потом отнял руки, пробуя стряхнуть с себя усталую дурь. Посмотрел вверх. Верха не было. Ни верха, ни Великой Цепешевой стены, ни рва за спиной — ничего. Все съела тьма: и свет, который во тьме светит, и Жданова, и его самого — оставив лишь ночь и слова, которые пристали к губам: „Как капли дождя высыхают… так и дни мои исчезают уже…"

Капель не было, зачем он придумал капли?

— …Помню, в Эдессе. Какие там были птичьи рынки! Ах какие! Вот у тебя тоже лицо птичье — ты кого больше любишь? Канареек? Скворчиков? Я — голубей. По мне — лучше голубка птицы нету. Голубок, он свой, он родной, гу-гу-гу-гу — голос какой, а? От него домом пахнет. Я же все так — там, здесь, Тигр, Хоросан, Басра. Перекати-камень как говорится. Или у вас не камень?

— Перекати-поле.

— Заговорил, заговорил, родной. А то все молчит, молчит. Ожил, значит. Это хорошо. Так поле, говоришь? Вот-вот, поле. Но камень лучше. Перекати-камень мохом не обрастает. Вот вы, Александр Михайлович, родом из иудеев? Это хорошо. Это значит — хорошая кровь, крепкая. А к голубкам вы относитесь, извиняюсь, как?

— …Вон тот, с венчиком, это Шакар. А здесь у меня Дервиш. А этот — Амор Фати. Смотри — открываю клетку. Эй, Аморка, лети! Не летит. Не хочет лететь Аморка. Что толку лететь? Это все равно как бежать от смерти. Беги, не беги, все равно догонит…

— …А вот мы сейчас винца. Утро уже. Утром винца — для души полезно. А то какой-то вы не веселый, Александр Михайлович. Вы что пить будете? Кларету хотите? Хересу? Ай, какой у нас херес! Илла лахо, какой херес. Пойдемте…

— …В погреба! В погреба! Погреба мои покажу. Вы таких погребов еще не видели. Ручку извольте. Слабы вы еще, слабы. Вот я вас под ручку и поведу. Праздник сегодня, Александр Михайлович. Гости будут. Стол будет. Сынок мой сегодня женится. Владик мой…

— …Стойте! Тихо! Вроде, зовут. Александр Михайлович, вы меня тут пока подождите. Я скоро. А потом — погреба. Кларет. А вы тут пока с голубками…

Зискинд медленно приходил в себя. Голова уже ясная, только в ноги словно свинца налили.

Кишкан ушел. Дверь осталась полуоткрытой. Зискинд пожал плечами. „Беги, не беги…" Закудахтал в клетке шелковый Амор Фати. Зискинд подошел к клетке, тронул медную нить, и та запела на поднебесной ноте. Голубок повернул голову и доверчиво посмотрел на Зискинда. Красная точка крови застыла на его плоском зрачке.

Зискинду стало не по себе. От птичьего взгляда и от чего-то еще, что волнами накатывало на сердце. Словно он забыл что-то важное, важнее чего не бывает. Он стал перебирать в памяти слежавшиеся мертвые зерна. Книги? Не то. Дом? Нет его, теперь уже нет. Жизнь? Смерть? Может быть. Нет, вряд ли. Тогда что?

Зискинд отвернулся от клетки.

Зачем они здесь? ОНИ? Кто — ОНИ? Этот человек, который меняется, как полосы на раскаленном металле? Который легко, как щепки, перебрасывает мостки от настоящего к прошлому? Кишкан?

Он обвел глазами странную, неправильной формы, комнату, которую трудно было назвать жильем. Скорее уж какая-то голубятня, хотя и на голубятню она была не похожа. Птичья тюрьма с одиночными клетками-камерами. С птицами, которые не хотят улетать. Amor fati!

Зискинд сделал шаг к двери, прислушался. Никого не слышно. Свинца в ногах он больше не чувствовал. Он подошел к двери, не раздумывая, открыл и увидел захламленную, с кисловатым запахом сырости ротонду со стекающими из-под грязного стеклянного колпака тонкими ручейками света. От ротонды лучами расходились три коридора. Над арками, которыми они начинались, виднелись три одинаковых картуша, с которых из-под вековой пыли проступали силуэты гербов.

Зискинд замер, не зная, в какой коридор сворачивать. Потом подумал, а не все ли равно, и решил повернуть налево.

Его остановила скрипучая песня крыльев. Волна упругого воздуха окатила шею, потом лицо. По полу замелькала. тень, он посмотрел вверх и увидел над головой птицу. Голубь уже не метался, справившись с первой робостью, а летел прямо и ровно, за кругом делая круг и по неторопливой спирали опускаясь ниже и ниже.

И от легких этих кругов, и от света, который делал белыми и прозрачными крылья, Зискинд внезапно почувствовал, как тело его наполняется легкой силой, и в сердце нет больше ни холода ни тепла, есть только легкий жар, и сам он знает, что ему надо делать.

Голубь сделал последний круг и пропал под аркой, которая уводила вправо. Зискинд двинулся следом. Стены, мимо которых он проходил, были наглухо затянуты тяжелыми прямоугольниками шпалер. Было темно, но краски на ткани, словно чувствуя его приближение, начинали медленно тлеть, наполнялись фосфорным светом, картины на глазах оживали, заманивая, затягивая в свою опасную, призрачную и одновременно настоящую жизнь.

Рваные морщины холмов, налезающих один на другой. Простой стол среди поля, к краю поля подходит лес, вдали башенки, башни, покосившаяся голова храма.

За столом человек, одетый дорого и нелепо. Капли масла в усах, пальцы зацепились за блюдо с истерзанной бараньей ногой. На добром лице улыбка. Глаза смотрят на Зискинда.

Зискинд его не знает. Лицо худое, нос острый, усы кольцами…

Зискинд вздрагивает, он узнал. И человек его тоже знает. Он кивает Зискинду по-приятельски, он его приглашает за стол — вот и место рядом пустое, и вино налито, и чем закусить Бог послал. Ждут гостя, давно заждались, подсаживайся, жалеть не будешь, веселье-то у нас какое, смотри.

Но Зискинд видит не стол, он смотрит на близкий лес, он видит, какими плодами украшены голые пики деревьев, он видит белые лица, выпученные от страха глаза, обвисшие плети рук.

Колья, мертвый лес кольев и на каждом по мертвому человеку.

Он смотрит на этот праздник, уходит, закрывает глаза, слышит вдогонку хохот, бежит…

Другая картина. Человек на коленях, плечи сгорблены, лица нет, перед ним женщина, она спит. Тень от облака закрывает ее лицо.

Зискинд проходит мимо, он слово дал — не смотреть. Слово дал.

Человек поднимает плечи, спина натянута, словно чувствует занесенный нож. Голова поворачивается. Профиль льва. Еще поворот. Гордость, ярость, притворство, хитрость, яд, неправда, смирение, любовь… Радуга. Человек на ногах, смотрит прямо: лицо у него лисье. Худое, острый нос, усы кольцами. И облака больше нет, не было никакого облака. Была тень от этого человека, растекшаяся свинцовой лужей.

Он слово дал… Он не может… Она… Нет! Тканный холст врет. Это только мертвые погасшие нити, мертвый станок ткача, время мертвое…

Он бежит. Он не хочет смеха, бьющего ножом по спине. Коридор бесконечен, мало воздуха, он бежит, а слева, справа, везде — этот человек, этот смех, этот праздник любви и смерти.

Капитан разглядывал укрепленный на подставке корабль. Он был совсем как живой, только маленький. Таких он еще не видел. Длинный корпус из дерева, небольшой киль, форштевень, круто уходящий под углом вверх, высокий косоугольный парус. Корма пестра от резьбы и ярких восточных красок. Таких игрушек-суденышек в комнате было много.

Капитан потрогал корпус модели: тик или акация — из чего там строили на Востоке? — и резко отдернул руку.

— Интересуетесь? Морского человека узнаешь по одному взгляду. Я ведь тоже моряк. Был, конечно. Жизнь списала на берег. Годы, события. Да и кое-кто из человечьего стада посодействовал, илла лахо…

— …Как вы насчет винца? Если с утра не выпьешь, весь день пропал. И для здоровья полезно. Помню, однажды в Каире сподобил меня Аллах заболеть „темной водой". Чем я только тогда не лечился. Все перепробовал. Мозги летучих мышей с медом, лал, коралловые опилки. К самому Синану в Багдад ездил. В лучшем госпитале лежал. Динаров отдал столько, скажу — не поверите. И ничего. Как ходил в сортир вдоль по стенке, когда в первый раз прихватило, так и после всех этих эскулапов ходил. А один муэдзинишка, что вечно возле Сирийских ворот толокся, мне и посоветовал: а ты, говорит, вином лечись. По секрету, конечно, посоветовал. Тогда с этим было строго. Сами понимаете, Пророк не велел. Ну, я как бы подкрашенную водичку, вроде как по-нынешнему чаек. Кружечку, другую. И через месяц — глаза как стеклышки, от болезни только воспоминания.

— …Вы что больше уважаете? Херес? Кларет? Между нами — рекомендую херес. Вы такого хереса нигде не попробуете. Аллахом клянусь. Осталась еще пара бочонков. Идемте. И погреба наши заодно посмотрите. Вас как по батюшке? Федорович? Значит, Иваном Федоровичем будете?

— …Радость у нас сегодня большая, Иван Федорович. Праздник сегодня у нас. Владика, сынка моего женю. Приглашаю вас как дорогого гостя.

— …Ой, тихо! Никак зовут. Ну нигде без меня не могут. Ничего, Иван Федорович, я скоро. А вы тут пока отдохните, с дороги-то устали, небось. На кораблики вот пока посмотрите. Морскому человеку на корабль смотреть первое удовольствие. Глаз лечит.

Кишкан, шаркая, вышел вон. Дверь он за собой не закрыл. Толстая дубовая створка походила на толстых петлях и успокоилась. Капитан потер больное плечо. Ссадина на виске уже не болела, временами поламывало в затылке, но не смертельно, можно было терпеть.

Он вспомнил, как, ослепленный тьмой, шарил впотьмах руками. Потом пытался согреться — тело остыло после ночной воды, от камня тянуло холодом, сырой воздух ледяными колючками облепил кожу. Но главное — темнота вокруг. Она мешала дышать, задерживала взмахи рук, и почему-то, упрямо, будто пружина, выталкивала вперед, к стене. Говоря честно, ему было все равно, куда. Хотелось тепла и света. Кажется, он закрыл глаза, чтобы вспомнить голое небо тропиков, но вместо белой бесконечной холстины увидел другое небо — под узким прямоугольником потолка, с люстрой на три плафона с вечно перегоревшей лампочкой, с чайником, ругающимся на кухне соседом, и с вырванным из календаря листком, на котором наискось, перечеркивая какую-то праздничную муру, шла надпись ЕЕ рукой. „Я не могу больше. Не ищи. Прости."

Он простил, он ей всегда прощал, у нее были такие глаза, что одного их света хватало, чтобы все ей простить.

Когда подушечки пальцев приросли к холодной стене, он попробовал по выбоинам и стыкам, как по буквам в грамоте для слепых, прочитать на камне слова, которые бы подсказали дорогу. Стена молчала. Он медленно, считая шаги и обдирая о камень кожу, двигался вдоль стены. Уже потеряв смысл — просто перебирая ногами и слизывая с пальцев соль…

Влад улыбнулся, ему нравилась эта упрямая косточка в человеке. Ему нравилось, как она хрустит и ломается, а человек все верит, все силится и никак не хочет понять, что он всего лишь вылепленный из глины комок с проросшими корешками нервов, слепок с идеи Бога, который и сам был вылеплен когда-то из глины, а до него — другой, и так в бесконечную тьму.

Он любил людей, любил за безнадежную, невозможную веру, он жалел их, он нажал на клавишу „Грузовой пневмопровод. Внешний канал. Всос.“

Придите все страждущие и обремененные, и я успокою вас.

Водоворот воздуха втянул Капитана в стену. Словно спящий каменный зверь сделал спросонья вдох, забирая в себя темноту и копошащихся в темноте мошек.

Потом Влад еще улыбнулся, поймав внезапную мысль, нажал желтую клавишу и зажег в небе Луну.

Жданов спал на краю рва, завернувшись от холода в мешковину. Ему снилось, как большая Луна гладит его, спящего, по лицу — медленно, осторожно, как женщина. Он узнал эти руки, он почувствовал нитку боли, которую как он ни выдирал, как ни выжигал из сердца холодным огнем равнодушия, а узелок остался, жил, продолжал пугать кровь и память, сильного его делал слабее придорожной травы.

Он потянулся к этим рукам губами, как когда-то давно в перечеркнутом накрест прошлом, когда она тайком сбегала к нему от своих постылых, постных мужей. Он улыбался во сне, он хотел, чтобы этот сон не кончался, он как младенец тыкался в эти коричневые соски, пальцы его скользили по ее коже, перебирали ребра, расправляли мягкие волоски, раздвигали влажную мякоть.

Луна стояла на небе, она делала свое привычное дело — утешала приговоренного человека последним счастливым сном.

— Экономишь, каждую копейку считаешь, а тут ртуть зря выдыхается, илла лахо! У него, видите ли, любовь. — Кишкан вздохнул и утопил на щите рубильник.

Лужа ртути, растекшаяся по залу, встрепенулась и вздыбилась пузырем, словно огромная серебряная медуза. Края ее стали стягиваться к середине, и вдруг в секунду пузырь превратился в шар. Пол дал крен, и шар укатился в лузу, открывшуюся в дальней стене.

— Экономишь, экономишь… — Он втиснулся в темный лифт и, не зажигая света, спустился в подвальный этаж. Пол здесь был земляной, присыпанный кирпичной мукой и шлаком. Кишкан вытащил из-за пояса мягкие тапки на коже, стащил с ног сапоги и засунул их в щель за лифтом. Ключик он держал на груди, на ленте. Он дошел до сливающейся со стеной дверцы, вставил ключ и осторожно его повернул. Войдя, он плотно закрыл дверь, спрятал ключ и вытащил из кармана проволочку.

Стена перед ним была сплошь в неглубоких гнездах, и в каждом рубиновым пламенем горел кристаллик стекла. Кишкан пошел вдоль стены, молча перебирая губами. Остановился. Выбрал одно из гнезд. Накинул проволочку на два медных контакта. Вынул из ниши кристалл. Оглянулся. Нет никого, никогда здесь никого не бывает. Подержал стекло на ладони. Тяжелая, Хорошо. Чем кровь тяжелее, тем упрямей ее вязкая сила. Тем слаще сердцу и печени.

Он облизнул губы. Ладонь дрожала. Он вспомнил жаркий Алжир и пленного солдата-испанца по имени Сааведра, бравого бойцового петушка, по которому вечно плакали кол и плеть, да так ни с чем и остались.

Сильная кровь — крепкая кровь — великая — Кишкан, причмокивая от нетерпения, разъял стекло надвое, краешком языка успокоил спящую ампулку и — в мгновенье срезав зубом верхушку, — высосал драгоценную каплю.

Белая роговица неба плавится от сверлящего вихря и нитями стекает за горизонт. Он — гора, неповоротливая слоновья туша, выше которой только две точки над головой, две звезды, а может быть, отраженья его влажных от нетерпенья глаз.

Он — любовник всех во вселенной женщин, вечная сладость сводит ему низ живота, молочная река его семени втекает в их раскрытые лона, и сила его не кончается, я всех вас люблю, ласковые мои, всех…

То, что стало на месте неба, — темное, как желание, ничто — заполняет его целиком, он становится легче пара: кожа, нервы, изъеденный солью остов, разноцветные пятна памяти — весь этот клейкий пот уходит грязными струями в пузырящуюся под ним трясину.

Две звезды уже не горят — то, что льется от них, не свет, здесь нет света, нет языка, нет „да“ и „нет“. Ни правды, ни ненависти, ни порока…

— …Евнух поганый, если ты еще хоть раз назовешь меня своим сыном!..

Цепеш выплюнул папиросу.

— Папочку решил из себя корчить, марушник?

— Влад, ну сказал, ну сорвалось — ты же знаешь, язык у меня без костей. Бей, казни — все готов от тебя принять. Да — евнух, все правильно…

— Слушай, ты, Шахерезада. Еще слово…

— Молчу, повелитель, уже молчу. —

— Сволочь ты, Кишкан, и почему я до сих пор тебя не зарезал?

— Сам не пойму. Хотя гвоздик вбивали, было такое дело.

— Врешь, ты все понимаешь. А с гвоздем тогда просто случайно вышло. Кто ж знал, что гвоздь между лобных долей войдет? На этом „чуде“ ты тогда и сыграл — святого из тебя это дурачье сделало. И как такого, как ты, слизняка Бог терпит?

— Боги, Владушка, они разные.

— Один, разные… Я в Бога давно не верю. Поэтому и живу дольше всех.

— Ну уж и дольше.

— Молчать! Принеси вина, в буфете, в черной бутылке, стой, сначала скажи: что украл?

— Я? Да чтоб я… Это что ж… Это ж верой и правдой… Влад, ну как это ты… Да вот же я перед тобой весь… как голый. Кого хочешь спроси. Сам же знаешь, насчет этого я… На, отрубай руку! Не веришь? Отрубай руку… Обе руби, сейчас принесу топор…

— Неси.

— Иду. Но ты потом пожалеешь. Мучаться будешь. Эх, скажешь, такому честному человеку ни за что ни про что — и руку. Владик, да ты сам-то подумай…

— Хватит. Чью выпил кровь?

— Не пил я.

— Пил.

— Ну пил, пил. Испанца одного. Так ведь случайно ж вышло. Веник я там прошлый раз забыл. Пошел, значит, за веником, иду, повернулся как-то не так, ну флакон и слетел. Чего, думаю, добру пропадать— я его и того. Да и кровь-то — разве ж то была кровь? Название одно. Испанская — сам знаешь.

Плоский зрачок Кишкана виновато ушел под веко. Второй глаз был в тени. Цепеш мял мундштук папиросы, струйка табачной пыли рисовала на колене звезду.

— Сволочь ты, Кишкан, сволочь. Таких сволочей еще поискать. Жалко, что тебя однажды уже кастрировали.

— Старый я, Влад. Молодость-то прошла. Мне что осталось — смотреть на вас, молодых, лысину на солнышке греть, на тебя глядючи любоваться. Вон ты какой красивый. Я ведь тоже был ничего. Эх, помню, в Багдаде…

— Ну, понесло. Про багдадского вора мне еще расскажи. Кажется, я велел принести вина.

— Простил? Правда, простил? Дай я тебя расцелую.

— Иди за вином, скотина. Слюней тут еще твоих не хватало. Черная бутылка, запомнил? А то мочи какой-нибудь из погреба принесешь…

„Из-за девки, — думал Кишкан, выходя, — доброго из себя строит. Любовь у них, илла лахо. Люби-люби, прощелыга, знаю я эту твою любовь, насмотрелся. “

В буфетной он подмигнул своему зеркальному двойнику на стене:

„А вот возьму отобью у него девку.“

Ее поднял шорох утра. Кольнуло в сердце, потом прошло, розы на столике у стены лежали рыхлой горой, бумажные лепестки свернулись, цветы умерли или спали, жалко было смотреть.

Она вылила на них остатки вина из бутылки, подышала на гладкий шелк, цветы начали оживать, узкий черный жучок карабкался на колючий шип.

В окне было пусто. Небо было светлым и мутным, она хотела открыть окно, чтобы потрогать воздух руками, но рама оказалась глухой. Тогда она провела по стеклу пальцем две сходящиеся внизу стрелы. Пыль хлопьями слетела на подоконник. Углом халата она смахнула ватные хлопья, вернулась к розам, вынула из горы цветок, укололась, лизнула ранку и положила розу на подоконник под прозрачное латинское,V“.

— Это Владику. — Она засмеялась и скинула с себя мятый халат.

Они стояли друг перед другом в зеркале — два лица, взбитые со сна волосы, запутавшийся в волосах свет.

— Какая я белая. — Она щипнула себя за кожу и показала отраженью язык. — Хочу к солнцу, хочу на юг, хочу стать негритянкой.

— Дура. — Она вплотную подошла к зеркалу. — И за что он тебя, дуру, любит?

Почему-то заглянув за плечо — не прячется ли кто за спиной, — она поцеловала ту себя в губы, кончиком языка тронула гладь стекла и' быстренько отвела лицо.

— Никому не говори, поняла? — и почувствовала на спине его взгляд.

— Здравствуй, что ли. — Кишкан стоял на пороге со связкой ключей в руке.

Жданов хмуро, одним глазом — второй был затянут лиловым пузырем синяка — посмотрел на Кишкана, молча сплюнул и опустил голову.

Кишкан присвистнул:

— Где это тебя так? На грабли наступил, или жена с бабой застукала?

— На грабли, на грабли, отстань. С этим своим шути, не знаю уж каким местом он тебе родней приходится.

— Ладно, Жданов, ты прав. Пора говорить серьезно. Утро уже. — Кишкан задумчиво посмотрел на Жданова. — Водки хочешь?

Жданов усмехнулся:

— Опять будешь на брудершафт пить?

— Нет, Жданов, никакого брудершафта не будет. Кончились брудершафты. Я же тебе сказал: уже утро.

— Может, и утро. В этом мешке окон нет. А если утро, так что?

— Утро, Жданов, это такое время, когда человеку приходится выбирать.

— Вот я себе и выбрал, — Жданов обвел рукой темную убогую конуру с обмазанными известкой стенами.

— Жданов, думаешь, я не знаю, почему ты с этой компанией увязался?

— Хорошо тебе — знаешь. Мне бы про себя знать. А то только одно и знаю: как был дурак, так дураком и помру.

— Нет, Жданов, ты не дурак. Дурак так про себя не думает. И потом — это же все слова. Дураком ты себя не считаешь, их считаешь, меня считаешь, а себя — нет. И насчет помру. Для тебя ж это так, фигура речи. Ты ж ведь не собираешься помирать. Всех думаешь пережить, на всех похоронах покойникам рожи строить.

Кишкан стоял на пороге — без лица, просто вырезанная из черного картона фигура, которая не пропускает свет.

— Я знаю, чего ты хочешь — ты хочешь всем отомстить. Ей, им — каждому, но главное — ей. И все у тебя наверняка — тонкий расчет, так сказать.

— Похоронить, отомстить… Кишкан, а не слишком ли большого злодея ты хочешь из меня сделать? Тебя послушать, так твой Влад-Дракула по сравнению со мной прямо святой Франциск. И вообще, то, что ты мне сейчас говоришь, — просто бессмысленные, ничего не значащие слова. Все только и делают, что говорят бессмысленные, ничего не значащие слова. Я сам всю жизнь говорю бессмысленные, ничего не значащие слова.

— Ты других слов не слушаешь.

— Других нет, все пустота и бессмыслица.

— Вот-вот, уже близко. Пустота и бессмыслица. А нищие — это кто?

— Какие нищие?

— Нищие, побирушки. Которые все чего-то хотят. У которых вечно вот здесь гложет. — Рука из траурного картона переломилась надвое, угол локтя отошел в сторону, и невидимая на черном ладонь пропала где-то на черноте слева под черным скосом плеча.

— Я тебя понял, Кишкан. Тот счастливый, у кого нет никаких желаний, да? Мысль старая и не твоя. И такая же бессмысленная, как все остальное.

— Твои попутчики так не думают — несчастные люди, правда? Помнишь, что ты мне про Анну Павловну говорил там на поляне, на пне?

— Не помню, врал чего-нибудь как всегда. Ей, между прочим, тоже в рай дорога не светит.

— Ты ж тогда на поляне думал, что я, кроме как поминать имя Аллаха всуе, и слов-то других не знаю. А говорил ты вот что. Как она тебя домогалась. А ты все ждал, чтобы она сама под тебя легла, нарочно неприступную крепость изображал, нарочно про супружескую верность все уши ей прогудел — изменять грех, святое писание в пример приводил, а сам, как увидишь ее колено… Говорил ведь, говорил?.. Что она пьет из других их любовь, говорил, и когда ничего в них больше не остается, кроме сморщенной пустой оболочки, выбрасывает и ищет новых. Паучиха — так ты ее называл. А еще меня с ней предлагал познакомить, Цену даже назначил — что, и про это врал?

— Давай, Кишкан, говори. Ты еще не все про меня рассказал. Как я писался до шести лет по ночам — про это скажи, не забудь; как деньги украл у матери из копилки, чтобы одна знакомая школьница аборт себе могла сделать. Давай, Кишкан, у тебя хорошо получается. В пасторы бы тебе, а не в эти, как его, гостогоны. Ты же евнух, Кишкан, сам ничего не можешь, только слюну пускать. Это же не ты, это зависть твоя в тебе говорит. Что, не так?

— Ну понесло, обиделся. Жданов, я же тебя ни в чем не обвиняю. Просто зашел сказать, что уже утро, вставать пора. Дверь я не закрываю, туалет — налево по коридору, последняя дверь. Воду только осторожно спускай — цепочка может порваться. Ну все, вроде. На обед тебя позовут.

Жданов чесался. Чем яростней ногти его скребли усталую, давно не мытую кожу, тем злее делался зуд и чернее мысли.

Он стянул с себя Кишкановы шаровары, смял и забросил в угол. Ноги были все в бороздах от расчесов, желваки вен чуть не лопались, кровь болела.

„Нищий. — Он прошлепал босиком к двери. — Увидела б меня сейчас Анна.“

Коридор был короткий, шагов на двадцать. Лампа в проволочном чехле висела над головой — бледный полудохлый светляк, намертво запутавшийся в паутине.

Он прошел в коридор, остановился у первой двери, толкнул ее и заглянул внутрь. Что-то вроде кладовки. Пыль, вонь. Какая-то дрянь на полках. От дальней стены у пола, от мутных, свалявшихся клубков темноты до слуха долетел шорох и мягкие неразборчивые перебеги в пыли.

— Эй! — крикнул Жданов.

Звуки стихли. Медленный коридорный свет потихоньку затекал за порог, тишина молчала, нестерпимо начал одолевать зуд. Уже ни о чем не думая, только бы успокоить кожу-, сосредоточенно, как заведенный он принялся скоблить себя пальцами, кровь вперемешку с грязью больно набивалась под ногти, легче не становилось.

— Что, дядя, чешется? — Жданов вздрогнул, услышав бледный голос из глубины-. Свет уже расползся плоской электрической лужей, достигнув нешироких пределов мира, на пороге которого мучался от чесотки Жданов. На краю светового пятна у дальней стены под полками сидело на корточках маленькое угловатое существо из плоти. Ребенок. Мальчик, судя по медному перебою в голосе.

— Я, когда сильно чешется, на сосновую серу поплюю и мажусь. Еще…

— Ты что здесь делаешь? Ты кто?

— Еще волчец помогает…

— Какой волчец? Погоди, мальчик, ты чей?

Жданов переступил порог. Босые ноги утонули в пыли. Он хотел подойти к мальчику, но детский голос сказал:

— Эй, дядя, сюда нельзя. Здесь я живу, а не ты.

Жданову стало смешно, он даже про зуд забыл:

— Прописан, значит? Хорошо тебе, жилплощадь имеешь. Один живешь? — А ты что, не один?

— Я? — Смешливость его как рукой сняло. — Паренек, послушай, я тут человек новый, недавно сюда приехал, ты мне лучше скажи: может, тебя обижает кто? Взаперти держат? Скажи — я помогу. У тебя родители есть? Зовут-то хоть тебя как?

— Покурить дай.

— Слушай, — Жданов начинал злиться, — нет у меня покурить. Не курю я, и тебе не советую.

— Ну и иди, мне некогда. — У мальчика на коленях уже лежит раскрытая книга. Он слюнявит огрызок карандаша и старательно мажет грифелем, по странице.

Жданов молча смотрел, как бережен его карандаш, как беспокойно липнет к губе комок языка…

Дрожь началась из сердца. По нервам, по ломким трубкам артерий она выстрелила по памяти, большой белый шар разорвался в его мозгу, он вспомнил: была книга, были точки, буквы, слова — пустой звук, ни эха, все белое, без следа, пустое снежное поле, зевота, смерзшиеся от скуки глаза. Палец сонно перелистывает страницу. И вдруг — где кончается снежный берег — огонь, обвал. Глаз горит, зрачок на полмира. В нем сад, дерево, женщина, тело женщины, стыдно, надо бежать, убежать, куда-нибудь, а куда? двор? улица? спуск за Английским мостом? надо, чтобы никто не увидел, стыдно, надо, чтобы поменьше света, кладовка? тише! запереться, замок не работает, вставить в дверь швабру, если увидят — умрешь.

Он целует сточенный карандаш, он дает свои губы ей, грифель тянется к ее телу и, не дойдя, плавится от стыда, прячется в мелких завитках листьев. Дерево обвивает змея. Он раскрашивает змею в зеленый, чтобы спрятать ее в листве, чтобы она не видела белых точек стыда, вспыхивающих в его зрачках…

Слева должны быть старые лыжи.

Он не хочет туда смотреть, он знает, что там увидит. Он делает шаг в коридор и, уже закрывая дверь, замечает, как рука мальчика гладит в полутьме крысу.

Червь и бог, руки его дрожали, он мял скомканный воротник, пылающий угль языка жег иссохшие губы, грудь ломило, в сердце били барабаны войны.

— Убить! Убью! Только смерть! Проснись, рыцарь, путь далек… Сволочь! Ужо тебе, Синяя Борода!.. Ты родился из чьей-то лжи, как Калибан…

— Зискинд, это я — Капитан. Зискинд, ты что? Не узнаешь? Это я.

— С отвагой на челе и с пламенем в крови… Да, пламя! Я тем же пламенем, как Чингисхан, горю… Пламя, пламя! И бледной смерти пламя лизнуло мне лицо и скрылось без следа…

Капитан тряс Зискинда за плечо. Тот стоял на коленях, упершись головой в стену, ничего не видя, не слыша, не слушая, чувствуя только, как сгорают на языке слова и пальцы наполняются болью, царапая мертвую стену.

— Воды тебе принести? У тебя температура, голова горячая, да встань же ты, идем, тебе надо лечь, дурень.

— От страха сгорела рубаха… Как моль над огнем, на теле моем… Нет! — Кулак Зискинда с силой вонзился в стену, под желтой кожей кипело черное море вен. — Пусть загремят войны перуны! Пусть бога-мстителя могучая рука… — Он вскинул голову. — Меч! Где мой меч? Где мои пистолеты? Выстрел за мною… Готов ли ты? — Пальцы его шарили по стене. — Есть еще время… откажись… и я тебе прощу все… Стреляйте… Я себя презираю, а вас ненавижу… Нам на земле вдвоем нет места… Я выстрелил… — : Голова его замерла, он будто прислушивался к чему-то, к какому-то дальнему эху, выстрелу или голосу, слышному ему одному, ладони оставили стену, руки были уже на груди, ища спрятанное под кожей сердце.

Лицо его стало ясным, улыбка — грустная, но улыбка — затеплилась на углах рта. „Слава Богу, — подумал Капитан, — сейчас это кончится. Все от нервов, слишком у него много нервов. Душа такая."

Зискинд поднялся на ноги. Качнувшись, ухватился за стену. Медленно, неуверенно, будто после больницы, пошел вдоль стены.

— Тебя, последняя надежда, утешенье, последний сердца друг… — Он дошел до двери и обернулся. — И если ты боишься, то отъезжай в сторону и помолись, а я тем временем вступлю с ним в жестокий и неравный бой.

Зискинд толкнул дверь и вышел. Голова его была вскинута, в пальцах зажата погнутая английская булавка.

„Люблю, потому что иначе не может быть“. — Она поцеловала его в ямочку под ключицей. Он улыбнулся, не открывая глаз, потянулся губами к ней, она ответила ему своими губами, и все повторилось снова.

Потом они лежали, молчали, она слушала умирающий запах роз, слова куда-то ушли, большая теплая пустота наполнила всю ее изнутри, потом кольнул страх, она посмотрела на Влада, „дура“, сказала сама себе, „он твой, чего тебе еще надо?“

Влад встал, смешно растопырив веки, будто не узнавая, приложил палец к губам, на цыпочках, тихо-тихо, под тихий взгляд ее глаз подошел к розам и вдруг сильно и высоко подбросил их к потолку в ее сторону.

Розы были холодные, как из снега, с ледяными иголочками шипов, она вскрикнула, уколовшись, цветы легли на постель, усыпав ее облетевшими лепестками, раскрасили пол вокруг, она лежала и мерзла, покрытая с головы до ног мертвым покрывалом цветов.

Влад смеялся. Она тоже попробовала улыбнуться, не получилось. „Как в гробу", — мелькнула мысль, но она прогнала ее, не дав испугаться сердцу.

— Как ты думаешь, — спросил Влад сквозь смех, — можно булавкой убить дракона?

— Маленького? — спросила Анна, не понимая.

— Маленького? — переспросил Влад. Пузыри смеха лопнули на его губах. Он отломил от ветки бутон, зажег спичку, поднес ее к лепесткам, сухое пламя цветка смешалось с жарким — огня. — Вот такого? А ты таких драконов видала? — Смеясь, он взял огонь в рот и выдохнул его вместе со смехом. — Маленький огнедышащий пресмыкающийся червяк по имени Цепеш Четвертый. Почему ты такая серьезная? Не смешно? Я губы обжег, иди, поцелуй.

Она прошла по цветам, давя подошвами рассыпанные на полу бутоны, он обнял ее за голые плечи, она вжалась в него, сердце ее стучало о его твердую грудь, ей не хватало дыхания, она хотела глотнуть воздуха, но он держал ее губы в своих, она почувствовала, что задыхается, что в глазах ее пепел и дым, и обугленные лепестки роз, и уходит пол под ногами, и она уже не стоит, а стремглав несется в открывшуюся под ней пустоту, а там, внизу, в бесконечном запутанном лабиринте — идут четыре одинокие тени, четыре ее навсегда утраченных мужа, и нить любви, которая им помогала отыскать выход, уже обрублена тупым ударом судьбы, а маленький огнедышащий зверь тянет каплю за каплей краденую чужую кровь и растет, наливаясь силой, и глаза его, каждый глаз, как блюдо с Иродова стола, и он ждет, когда четыре человеческие фигурки сойдутся у его отверстой норы, и тугая струя огня смоет с них все живое, и останется лишь слепая кость, острая и холодная, как шипы этих мертвых роз, которыми была выстлана ее короткая дорога любви.

„Любишь?" — спросили его глаза.

„Любишь?" — спросили руки.

— Там… — сказала она, продираясь сквозь боль и холод. — Там…

— Что там, Анечка? Я здесь, посмотри на меня. Твой Влад здесь. А там никого нет, там — это тебе приснилось. Успокойся, дай я тебя поцелую. В сны только школьницы верят, школьницы да рыцари с булавкой вместо копья. Ну вот, как баба — уже расплакалась. Аня, красавица моя, что с тобой?

Она молчала, она вдруг сделалась маленькая, как трехлетняя девочка, большие все куда-то ушли, а про нее забыли — оставили в чужом доме одну, и она забилась в какой-то тесный колючий угол и боится выйти, и страшно стоять, и страшно кричать от страха, потому что в комнате кто-то есть, и он только того и ждет, когда она закричит от страха, чтобы медленно идти на ее крик, тянуться к ней своими руками, дышать хрипло и тяжело, душить…

— Влад, я не плачу, это я тебя так люблю… Я лягу, хорошо? Что-то болит, вот здесь… Наверно, это цветы, они так тяжело пахнут.

„Сны — не видеть их, не хочу, тогда все исчезнет. Все."

Жданова он нашел случайно. Шел, запутался в переходах, наугад вышел к какой-то лестнице, неизвестно зачем полез и выбрался на плоскую крышу.

Крыша была как поле — широкое смоляное поле — высохшая корка смолы, в трещинах, в мелких кратерах от упавших замертво птиц, в окаменевшем голубином помете, в пожухлых пучках травы, прилепившихся к черно-голой горизонтали.

Сразу от краев поля начинались дуги стены и сходились, замыкаясь кольцом, вокруг колодца двора. Отсюда, сверху, стена не казалась страшной, не то что из глубины снизу. Если зубы ее и были зубы дракона, то такие древние, ископаемые, что годились разве что под вороньи насесты.

Капитан зажмурился от белого света, постоял пока не привык, и сразу увидел Жданова. Тот сидел, как глиняный бог, лицо серое, от пояса до ступней — запеленутый в горбатое рубище, из прорехи торчит колено, на скулах синие желваки, страшный, глаза голодные, в глазах сера и смоляная пыль.

— Вот плыву, Капитан. Сядь, посидим на палубе. Как в трюме? Рабы на веслах? Не все еще передохли? — Он просунул руку в прореху и вытащил оттуда бутылку. — Пей, — и отпив первый, протянул ее Капитану. — Знаешь, за что я пью? Как думаешь, Капитан, за что может пить человек, которому пересадили сердце? — Он похлопал себя по груди. — Капитан, я знаю, ты никогда не врешь. Скажи, ты сильно меня не любишь?

— Странно, Жданов, — ответил ему Капитан, всматриваясь в белую даль, — в этом доме я не видел ни одной кошки. — Он медленно потянул из бутылки. — Я знаю, почему ты так спрашиваешь. Посмотри туда, там что-нибудь есть? — Он показал рукой на молочную пену у горизонта, туда, откуда брала начало их трудная дорога сюда.

Жданов смотреть не стал.

— Капитан, — сказал он, задумчиво поглаживая колено. Голос его был трезв. — Ты мне нравишься, Капитан. Я тебя люблю. Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? Чтобы где-нибудь здесь, хоть вон на тот зубец, сел ангел. Я бы тогда в него запустил вот этой бутылкой. — Он надолго прирос к горлышку. — Блевотина. — Жданова передернуло. — Капитан, а у нее ты был до Зискинда или после?

Он вдруг затрясся от смеха, бутылка вырвалась из руки и покатилась по крыше, оставляя на пыльном глянце влажный багровый след.

— А лицо-то у ангела будет твое, Капитан.

Он встал, его повело, он нагнулся к бутылке, хотел поднять, но пьяная пружина в ногах не дала ему устоять на месте. Смеясь и размахивая руками, Жданов дошел до самого края крыши, нога зависла над пустотой, он качнулся вперед, но удержался — то ли ветер подул в его сторону, то ли заступилась судьба.

— Эй, Капитан, раз все мы сыны Божии, значит, если я сейчас спрыгну, то меня, как Зискинда, — на чьих-то крылышках, да? А внизу подстелят перинку? — Он заглянул в пропасть. — Лучшее лекарство от акрофобии — плевать на всех с высоты. А еще лучше вот так. — Он завернул на живот полу своей дерюги и выпустил вниз струю. — Анна Павловна, где вы там? Извините, что слегка выпивши, но с вами сейчас будет говорить Господь Бог. Слушай, Анька, ты такого еще никогда не слышала. И гусару своему передай, когда спать с ним будешь ложиться. Не прелюбы сотвори — заповедь по счету… А, черт с ним, с номером, все равно не помню. И еще — это… Не пожелай жены искреннего твоего… Нет, постой, к тебе это не относится, жаль… — Он сел, свесил ноги вниз, потом откинулся на спину и задрал вверх подбородок.

Все это время Капитан смотрел куда-то вперед, поверх гарцующего над краем пропасти Жданова, словно видел там, вдалеке, тихий свет, и сад, весь светлый пекле прошедшего ливня, и капли, высыхающие на полдневных кустах. Лицо его было тихое.

— Капитан, — позвал его Жданов. — Утро уже, а мы с тобой еще живы. Странно. Сегодня я видел ее. У дерева. Еще там была змея. Я ее закрасив в зеленый цвет. Ты в детстве когда-нибудь приручал крыс?

Капитан поднял лежащую на боку бутылку, посмотрел на свет, там еще оставался глоток.

— Жданов, — сказал он, глядя сквозь дымчатую призму стекла, — у нее никогда не было детей, и мы ее дети. Это она сделала нас такими, какими мы стали.

— И поэтому…

— И поэтому мы все здесь. Мы ехали сюда не за ней, мы ехали для нее.

— Ее надо спасать?

— Не знаю, это не важно. И поздно. Да и к чему?

— А Дракула? Он что, по-твоему, ей Льва Толстого читает? Нет, Капитан, раз мы ехали для нее, то тут и говорить нечего. Идем. — Он поднялся и твердым шагом направился к лестничному колодцу.

Пожав плечами, Капитан посмотрел на каменные зубья стены, размахнулся, швырнул бутылку и двинулся за ним следом.

Пластинка кончилась, отпел итальянский бас, и сразу же заиграла другая.

Зискинд вздрогнул, из электрической полутьмы выпорхнула белая бабочка, протянула к нему свои легкие слюдяные крылья, обняла и тихонько потянула к себе.

Он обмер. Лицо Анны Павловны то уплывало далеко-далеко, то губы ее задевали своим дыханием его ледяную кожу, и домашнее, легкое, давно потерянное тепло грело сердце надеждой.

— Анна Павловна…

Он никогда не называл ее по другому — ни Аней, ни Анной, ни даже Анечкой, он и „ты“ говорил ей всегда с сердечной заминкой, словно бы извиняясь, и вкладывал в него столько себя, что „ты“ каждый раз звучало больше, чем „вы“.

— Я все помню, сверчок. Не говори ничего, молчи.

Два года они промучились вместе, два года он строил храм для своей богини, два года она называла его сверчком, когда была добрая, и молчала, когда была злая, два года она терпела пурпур царских одежд, стирала тряпочкой пыль с километров библиотечных полок, пугалась долговязого Мефистофеля, который корчился гипсовым иероглифом со своей подставки в углу, два года она любила, терпела и ровно через два года сказала: „Сверчок, я тебя очень люблю, но лучше я буду жить на земле". Храм рухнул, белый античный камень растворился, как соль в воде.

Он молчал, ловя слюду ее рук, она кружилась вокруг него, и он неловко перебирал ногами, сбивался с такта, ступни прирастали к полу, он старался за ней успеть, не получалось, они были в разных мирах, и время в них было разное: одно — тяжелое, как больная кровь, другое — легкое, летучее, как воздух в апреле.

Он любил, она улетала, он топтался на одном месте, не говорил ничего, молчал. Он был счастлив.

— Бедный, пьяненький, все такой же. Помнишь Калинкин мост?

Капитан помнил.

Они медленно плыли в тяжелой от музыки полутьме, ее пальцы водили по его небритой щеке, по синему выцветшему якорьку на запястье, она дышала на его волосы, хотела сдуть серебряный налет времени, которое разделяло их, как серебряная океанская пыль разделяет тех, кто уходит, и тех, кто остался ждать.

— А помнишь…

Он поцеловал ее в подбородок.

Она закрыла глаза.

— Все такой же. Все ищешь остров…

— Потерял.

— Нет. Поцелуй еще. Я хочу запомнить.

— Это было давно.

— Это будет всегда.

— Не знаю, — сказал он и пожал плечами.

— Наверно, — сказал он, заглядывая в ее глаза и видя в них свое отражение.

Жданов нервно перебирал ногами, стараясь вырваться из гибельной паутины танца.

— Аня, все я. Я один во всем виноват. И путешествие это из-за меня. И то, что они поехали. Но еще можно закрыть на это глаза, еще можно…

— Я зажмурюсь. — Она ткнулась глазами в его плечо, плечу стало тепло и мокро.

— Мы уйдем, Анечка, я знаю, как отсюда уйти, я… я люблю тебя, нет, можешь меня не слушать, это я для себя говорю, но ты должна все забыть, я не со зла, просто было обидно, просто хотелось хоть так, хоть через это — вернуть тебя… Нет, вернуть уже поздно, но хоть увидеть в твоих глазах — помнишь, как ты на меня смотрела когда-то, помнишь — ночь, твоя Моховая, Фонтанка, огни на воде… Это же было. Или не было? Аня, скажи, ведь было?

— Жданов, Жданов, как много ты говоришь. Всегда много…

— Мы же любили друг друга, скажи, ведь любили, да?

— Тебе нравится эта музыка?

— Ну при чем тут… Ты же знаешь.

— Ничего я не знаю, Жданов. Дай мне помолчать.

— Аня… — Он с силой сдавил ей плечи. Черный тяжелый костюм был тесен, как смирительная рубашка. Галстук мешал дышать. Лакированные ботинки жали.

Музыка стала вязче. Он потянул ее к тусклому пятну выхода. Медленно плыли скрытые под ракушечными пластинами пригашенные электрические светильники. Верх грота и стены скрывал туман, в тумане плавали остроклювые большеглазые рыбы, они двигались, повинуясь звукам, свет дробился на их лоснящейся чешуе и ложился на плечи, волосы, лицо Анны Павловны маленькими живыми блестками.

— Чертово место. — Жданов упорно вел свою Анну к выходу. Она не сопротивлялась. Рука ее была безвольной и мягкой. Музыка не стихала. Тусклое пятно, к которому они шли, то делалось совсем узким, как лезвие отточенного ножа, то росло в ширину, края его закруглялись, пятно наливалось светом, лопалось, превращалось в точку, точка начинала расти, росла, а Жданов все шел и шел, ведя за собой тихую, словно тень, Анну Павловну.

Он уже чувствовал холодок воздуха, когда музыка, сделав плавный изгиб, вдруг сорвалась в какую-то пропасть — гулко забили дикие африканские барабаны, закипела медь боевых труб, голос татарских степей смешался с топотом янычарской конницы. Пятно на стене сделалось четким и ярким — в нем проступили черты человеческого лица.

Влад Цепеш стоял в проеме, покачивая в руке высокий стеклянный кубок.

— Господа мужья и любовники. Бал не кончен, главное — впереди. Эй, человек, огня!

Черная запятая в небе, как ресница в божьем глазу, сначала лежала мертво на холодном утреннем воздухе — не приближаясь, не падая, не убегая вверх от острых зазубрин леса. Потом появился звук — застучал слабенький молоточек, потом звук сделался громче, и из-под стены с воротами, где сгорбился над пушкой Кишкан, можно было уже различить, какая птица царапает кожу неба.

Самолетик был мал и легок, и высокая голова летчика горела в утреннем свете, как веселое пасхальное яйцо.'

Кишкан заправил ядро и, усевшись по-турецки у пушки, принялся ждать.

Мотор тявкал, как дурная собака, Пучков скрипел рычагами, золотые плоскости крыльев ловили солнечный свет и дрожали под переливами ветра.

Игрушечный замок Цепеша лежал на земле подковой, пепельные волны холмов обтекали его с востока, к западу умирали и переходили в поля, луга, в зеленые гурты виноградников, в туман, который охватывал безвидную и пустую землю, холодный север и юг, оставляя взгляду лишь небо с застывшим призраком солнца.

Пучков подал самолет вниз, и замок Цепеша стал вырастать, блестя на солнце плоской смоляной крышей и скалясь зубьями стен.

— А ну, птица, поклюй наших зернышек. — Кишкан поджег короткий фитиль, пушка ухнула и вместе с завитком дыма выбросила в небо огонь.

Пучков видел, как из-под низкой стены, оплетенной проволокой воды, вылетело огненное колечко, ветер принес запах пороха, и облако, висевшее на хвосте машины, окрасилось в бурый цвет.

Пучков помахал рукой невидимому с высоты стрелку.

Второе ядро окатило теплой волной правую щеку летчика, самолет легонько тряхнуло, и, не став дожидаться третьего, летчик резко направил машину вниз.

— Вот и воюй с такой артиллерией, илла лахо! — Кишкан плюнул на горячий чугун. — Ладно, летун, лети. Дальше смерти не улетишь. — Потом задрал голову вверх и крикнул железной птице: — Добро пожаловать к нашему костерку! Не стесняйтесь, присаживайтесь, всем места хватит.

— Какой валютой платили за аэроплан? Как всегда натертыми пятаками? — Кишкан, посмеиваясь, смотрел на летчика, как тот заякоривает машину за ближний к краю крыши зубец.

— Сейчас. — Пучков вытер о штаны руки и стал сосредоточенно рыться в своем видавшем виды саквояжике с инструментом.

— Ну-ну. — Кишкан подошел ближе.

— Маслопровод течет, — не вынимая из саквояжа рук Пучков кивнул куда-то под брюхо машины, — у тебя ключа на двенадцать нет?

Кишкан, почесывая в затылке, подошел к крылу самолета, втянул носом теплый масляный дух, нагнул голову, почмокал губами. Головка гаечного ключа вошла ему точно в макушку, Кишкан даже не вскрикнул, просто мягко завалился на грудь и замер в тени машины.

Пучков сунул в саквояж ключ, аккуратно защелкнул замок и спрятал саквояж под сиденье. Молча приподнял тело за плечи, подтащил к краю крыши и сильным толчком ноги сбросил Кишкана вниз.

С минуту от оттирал ладони от клейких вишневых пятен, потом, ни слова не говоря, направился к тому месту, откуда из-под широкой решетки поднимался и стелился по крыше легкий кисловатый дымок.

Отверткой, как рычагом, он приподнял решетку за край, подсунув под металл пальцы, выдернул ее из пазов.

Огонь золотыми ящерками перескальзывал со стены на стену, тени сделались резче, искусственный свет померк и скоро исчез совсем, заступив место трепетному живому огню, растекавшемуся по стенам грота.

— Бал продолжается, господа мужья и любовники. Выбирает царица бала. Вы, Анечка, выбор ваш. Кто здесь у вас единственный, самый верный, самый любимый, за кого вам жизни отдать не жалко — ну же, ваше величество, огонь уже разгорается, выбирайте.

Анна Павловна стояла не двигаясь, только тень ее под всполохами огня металась от фигуры к фигуре. То тянулась губами к Зискинду, и он вздрагивал, обожженный током, то льнула к неподвижному Капитану, то в каком-то сумасшедшем порыве обнимала за плечи Жданова.

Дракула отпил из кубка и поднял его высоко вверх. Маленькая искра огня выстрелила из раскаленной стены, прочертила в воздухе след и упала в поднятый кубок. Над блестящим срезом стекла взметнулось красное пламя.

— Выпейте, ваше величество, от вас одной зависит счастье этих людей. А вы, праведники, — ты, Анания, ты, Азария, ты, Мисаил, — благословите свою царицу, пусть выбор ее будет правдив.

Он поднес огненный кубок к самым ее губам, она дрогнула, подалась назад, но сильная рука Влада удержала ее на месте.

— Не бойся, душенька, пей.

— Да. — Анна Павловна потянулась губами к огню.

— Нет. — Голос из-под дымного свода отразился тысячеустым эхом.

— Нет. — Ангел Господень сошел в горящую пещь. Он был похож на дьявола, злой, с обожженным лицом, в дымящейся истлевшей одежде.

— Коленька, — Анна Павловна протянула Пучкову руки.

Дракула громко смеялся, кубок с красным огнем прыгал перед его глазами.

— И от рук ваших избавит нас, — сказал он, давясь от смеха, и выплеснул огонь вверх.

Огненная река вавилонская накрыла всех с головой.

„И аз упокою вы“, — написано на последней странице книги со счастливым концом.

Роман Солнцев

ДВОРЕЦ РАДОСТИ

Мы оказались в одной палате: он — после инфаркта, я — с пробитой в автомобильной аварии головой. Кроме нас тут валялись еще двое, но их койки поодаль — и за книжкой не дотянуться, и не услышишь, о чем говорят. Ходить же мне первое время категорически запретили (хотя я, конечно, как только очнулся и понял: живой, стал по ночам подниматься). Впрочем, когда врачи разрешили покидать постель, мне уже было ни к чему налаживать тесное знакомство с лежавшими вдали — я подружился с моим соседом, привык к его тихому голосу, тем более, что моего соседа, как и меня, одолевал один проклятый вопрос: зачем живет человек? Вы наверняка замечали, что в обыденной суматохе как-то редко задумываешься „зачем" да „почему"? Живешь — и слава Богу. Но если вы побывали на краю, если вам привелось заглянуть в бездну, то, отойдя от этой бездны, вы норовите уже сами, по своей воле, вытянув шею, всмотреться в далекий пламенный мрак. И неизбежно становитесь философом, беря в ожившие руки чашку с горячим чаем или уловив помимо мерзко-сладкого эфирного духа в воздухе еще и тонкий запах женских духов: „Ах, как хороша жизнь! И проста, проста в своих загадках!.." И в голове начинают сверкать огненные слова: „Зачем тогда всё это: муки совести, поиски истины? Может быть, стоит просто жить — есть, пить, спать? А каких нас больше любят женщины? Да и любят ли они? Может, они как кошки — великодушно делают вид, что любят, а им наши прикосновения, наши ласки нужны только для того, чтобы вырабатывалось электричество, от которого их глаза ярче, а кожа нежнее?.." Я попал в автокатастрофу из-за того, что торопился к своей красавице… Не могла она в новой шубе приехать ко мне автобусом… А водитель из меня плохой. Я не успел увернуться — какой-то пьяный на МАЗе поддел и откинул мою машинешку на тротуар, аж под окна магазина… Женщина не дождалась, наверняка обиделась и вряд ли знает, где я. Но я и не просил никого позвонить ей: когда она узнает, пусть у нее будет побольше чувства вины. „Ах, я представления не имела, где ты! Бедненький, в больнице!.."

Но повторяю, мне повезло — у меня интересный сосед. Остролицый, худенький человек в мешковатой лиловой пижаме, был, можно сказать, знаменитый местный писатель. Правда, я давно ничего нового у него не читал. Но, еще до того, как я понял, с кем рядом лежу, он обратил на себя внимание тем, что упорно нарушал грозное предписание врачей: не шевелиться. Он как будто искушал судьбу, вставал и, белый от боли, ходил взад-вперед, как, наверное ходят в зоне, руки за спину, от стены по дуге до стены, наклоняясь ко мне, рассуждая вслух о мучительных материях бытия. Если сказать коротко: он вслух каялся. И Дворец радости, про который он поведал, как бы собрал вокруг себя все его мысли… и я постараюсь передать его рассказ, как человек науки, максимально точно.

— Ну, кто мене, скажите, знает? — Он слегка „упрощал" свою речь, он как бы привык стесняться того, что он писатель, и всю жизнь доказывал словечками „чё“, „тады“, серой одежонкой, что тоже всякое повидал, от земли человек. — Только красноярцы и знают. Вот мне стукнуло шестой десяток. Если по правде, жизнь кончена. Хотя говорят: для писателя — самое начало зрелости, и на Льва Николаевича ссылаются. Ну, куды там, я не Лев Толстой, у нас имений не было… рос в холоде, ел, что попало… а самое главное — был атеист. Мы же все коммунистами были, писатели. Даже если не член, на собрание все равно должон прийти. И еще так на тебя смотрят: небось, что-то неправильное задумал писать… это ежели до сих пор заявление не подал… А вступил — взносы, собрания каждую неделю… Ты свой, ты тут… Так варились, как грибы в черной воде, все как бы одинаковые, все тупые… Хотя каждый про себя-то знал, чего он стоит. И посылал, посылал в скромной бумажной папочке свои произведения в Москву — авось, умному человеку на глаза попадутся… И уж если вдруг твоя книга выходила в Москве, здесь на тебя начинали коситься… ишь, вырывается из круга… для наших кураторов из КГБ дополнительная забота: переписка, телефонные звонки… Но что наши страсти в сравнении со столичными?! Как-нибудь подкопишь деньжат, соберешься с духом и прилетишь в Москву — там игры пострашнее: во-первых, нашего брата, писателей, не двадцать человек, и не двести, а может, вся тыща! И все разделились на шайки-лейки, и у каждой шайки свой журнал… И стукачи ходят из компании в компанию, звезды на погоны набирают… А где-нибудь в бане или на рыбалке решается, кому нынче премию дать… Мне Коля Доризо рассказывал (он сам из добрых мужиков): лет на пять вперед расписано, кому собрание сочинений издать, кому однотомник. Конечно, на провинцию им плевать. Но если ты прорвался с книгой под светлые очи всесоюзного читателя, то тебя тут же запишут к тем или этим. И бывает, на какой-нибудь писательский сабантуй издалека выдернут: вот, и о русской глубинке печемся… только тут, брат, голосуй за наших… Я-то лечу в столицу, робея, предполагая умные разговоры о вечности, о метафоре, о парадоксах истории, а там пьянка на три дня да хвастливый мат секретарей союза писателей… И когда вернешься домой, рассказать-то нечего. Коллеги подозревают, что там что-то особенное тебе рассказали, а поскольку ты молчишь, начинают злобиться: утаиваешь! Стал вхож к литературному начальству, нос задрал. Поганое время!.. Сейчас только от тебя зависит, что ты напишешь… Другое дело, частные издательства могут на хрен послать: им нужны „дефективы", но могут и издать… из тщеславия… или морда твоя понравится… Но уж курочить книги не будут, указывать на намеки, на пессимизм героев… Хотя бы из лени. Но я сейчас о другом.

Бывали и счастливые поездки, когда судьбу благодаришь, что ты сюда попал. Ну, например, делегация русских писателей ездила поздравлять Расула Гамзатова в Дагестан. Конечно, и там без водки не обошлось. Но какие мудрые речи! Страстные стихи среди отдающих эхом гор! Какое уважение к старикам! Или, помню, был один раз в Доме творчества в Пицунде… живого Косыгина видел — оказывается, там рядом санаторий ЦК, что-ли… Шел грустный такой старик с бритым помятым лицом. А вокруг божественная тишина. Белый гладкий песок, море на закате — как отвернувшийся подол неба, где край воды — не разберешь… Сосны, до корней раздетые ветром… Я тогда целую повесть разом отмахал, о своей целинной молодости… Как поехал за девчонкой одной на комбайне средь ночи и попал хедером прямо меж двух деревьев… ни вперед, ни назад… Ну, влюбленный был, страдал… В село заходить — стыдно… обсмеют, а то и под суд отдадут… До утра разбирал, отвинчивал… И освободившись от деревьев, снова собирал свой железный транспорт… И как раз на заре, под крик петухов, вернулся в поле, где наши спали… Обидно, в книгу эта глава не попала — редакторша из „Молодой гвардии", строгая дама с голубыми волосами, вынула сорок страниц и — в корзину. Когда книга- вышла, я и копию тех страниц выкинул — мне показалось: и вправду ерунда. „Мельчит" тему, как сказала московская редакторша. А сейчас-то думаю: если и было что доброго в той повести… Ну да ладно. Сам виноват. Вон, говорят, Астафьев все варианты хранит… Молодец мужик. Это ж труд! Но я сейчас о другом. Я про Дворец радости.

Случались в те годы особо торжественные праздники литературы и искусства, которые проводились на государственном уровне, где выступали секретари ЦК КПСС, а то и сам генеральный… Мне не привелось бывать на этих сборищах (может, и слава Богу), но вот в одну дальнюю поездку я был неожиданно включен. Это был выездной секретариат СП СССР, что-ли?.. В южных республиках нашего тогдашнего огромного государства. Я уж теперь не упомню, и не по причине старости (просто нас как начали поить, начиная с города Самарканда, где самолет встретили золотозубые молодые девушки и парни с длинными трубами, вскинутыми в небо), то ли мы с начала в Таджикистан заехали, а потом в Азербайджан, то ли наоборот. Но Дворец радости — он точно в Азербайджане, в Баку. Называется Гюлистан, что-то вроде страны цветов, или дворца цветов. Но нам перевели: Дворец радости. И вот, о том, что я там увидел и что испытал, до последнего часа не забуду.

Но прежде — что уж лукавить! — о том, в каком я тогда находился состоянии. Я пил. Жена, отчаявшись, уехала к своей матери под Кемерово, дочка проходила практику в лагере биофизиков на Ангаре. А я, редко заводившийся до той поры, вдруг в очередной раз заглянул в свою душу и понял: трус! И все, что я написал, — шелуха. Никому не нужно. И если меня тут немного знают — из какого-то квасного патриотизма. Лучше бы они Платонова читали, а не мои книжонки. А то еще на встрече в библиотеке подходят пионеры, честь отдают, как генералу, и хором цитируют страницу про глухариный ток из какого-то моего рассказика. Стараются, глаза возводят горе. А я уж и не знаю, куда от срама деться. Пукнуть, что-ли, чтобы вернуть их к жизни?.. Да боюсь травмировать детей, потеряют уважение ко всей советской литературе… Ну, ладно, больше не будем шутить.

Итак, допился я до того, что на почту не ходил дня три, газет не брал. Мне, правда, послышалось однажды: в дверь звонят. Но вставать неохота. А это, как раз, как я потом узнал, телеграмму приносили: „Согласны ли принять участие… в том и том-то… ' Пом. ню только: гостиница „Россия", отлет такого-то. Я забежал к соседям, спросил, какое нынче число, запер квартиру — ив аэропорт: ежели самолет во время полетит, успею.

Продолжаю. Почему я прежде всего золотозубых девиц упомянул? — меня поразило, что такие свежие, молоденькие, смуглые, и у всех зубы золотые. Неужто сахаром испортили? А потом понял: для красоты. Как знак изобилия. Эти же не просто девицы встречали нас в аэропорту — так сказать, символ южной республики! А уж парни с хоркающими и завывающими трубами, воткнутыми концом в алый бархат заката (мы прилетели как раз перед обвалом черной звездной ночи юга) как бы оглашали на весь мир: смотрите, какие гости к нам пожаловали… Восток есть восток, руководителя нашей делегации, известного партийного писателя, старичка с красным бабьим лицом, заставили выпить рог с вином — и он выпил, хотя говорили: недавно перенес инсульт (а сейчас думаю — не могли не знать о болезни, наверняка рог был не полон…) — и, рассадив начальство в черные лимузины, нас — в автобусы, повезли в гостиницу. Я оказался на седьмом или восьмом этаже в огромном номере один, на столе стояла ваза с яблоками, бутылка вина и бутылка нарзана. И терзаемый муками совести и неким страхом (зачем я сюда поехал? В ногах слабость, в голове гул после двух самолетов…), я выпил сладкого вина и тут же опьянел. И как всегда исполнившись дерзости, побрел поискать соседей — где-то должен быть хороший мужичок Михаил, писатель из Мурманска, лысый, скуластый, с походкой вперевалку, бывший моряк — мы рядом летели. И еще одна дама была — вроде переводчица, которая мне сказала: какой вы милый, какой смешной. На моем этаже все оказались из Прибалтики, этажом ниже — из Армении и Ленинграда, наконец, я нашел мурманчанина — он шел по коридору, сам узрел меня, затащил к себе: „Давай вмажем по маленькой!“ На столе у него, в отличие от моего стола, чернел коньяк, в тарелке светился розовый крупный виноград (как мраморный) и стояли три бутылки „боржоми". Я в шутку, как бы обижаясь, указал на явную несправедливость в распределении благ, на что бывший моряк смущенно ответил:

— Видишь, тут все по рангу… А я член правления… Ты бы посмотрел, что у генералов…

— Много? — залился я смехом, чтобы он не подумал, что завидую.

— „Не выдоишь за день — устанет рука“.

Но вот уже по всем номерам-трезвонили телефоны — народ сзывали на ужин. Мы с Михаилом причесались и пошли по лестничным пролетам вниз — лифты вмиг стали заняты. На первом этаже, в пустынном ресторане, ярко горели все люстры, хотя было накрыто всего два-три стола. Мы, стесняясь, подождали в стороне, пока сядут „генералы", но те вообще не появились. Мы поняли — они там, в своих номерах, с хозяевами, а может, еще в каком-нибудь особом зале… Один из встречавших, с усами, но маленький, поднял тост за великую многоцветную советскую литературу, и сразу около нас появились радостно улыбающиеся девушки с желтыми зубами — под бряцание бубна закружились в танце. Мы ужинали. Знакомой русской дамы не было. За столами сидели неизвестные мне писатели из разных республик.

На следующее утро нас всех — на черных машинах и в автобусах, в сопровождении милиции с „мигалками" и сиренами — повезли в некий прославленный совхоз, где выращивают виноград. Нас встретили уже иные золотозубые девушки, погрубее (эти, видимо, еще и работают) и руководитель хозяйства, тучный пожилой мужчина при орденах, в соломенной шляпе.

— Ассаалям алейкум…

— Алейкум ассалям… — он, обнявшись с приезжим начальством и поклонившись гостям, тут же — верх восточной лести — попросил „ахтуг-раф" у нашего краснолицего классика. У того не оказалось в кармане авторучки — ему тут же была выдана авторучка с золотым пером, и хозяин в шляпе (уж не было ли все это разыграно, и не в десятый ли раз?) сказал:

— От имени тружеников я жилаю: пуст наш великий писател напишит самый хоруший книга нашим скромним золотым рущкой.

И приезжих повели по дороге. Я в жизни не видел такой дороги: справа и слева — стена черного и золотого винограда, а над нами — с разрывами для солнца — переброшены арки, с них тоже свисают тяжелые гроздья с крупным, дымчатым, светящимся виноградом.

— Кушийте!.. — говорили нам, и мы деликатно ели. Хозяин вел нас вдаль, где на пологом холме стояли под белыми скатертями длинные столы… А пока он милостиво обнимал то нашего первого секретаря, то его замов, а то и просто русских писателей. Причем, я заметил — он не обнял писателей из соседних республик…

— Вят, — говорил он с грустной улыбкой, как бы осознавая, что не очень правильно произносит русские слова. — Тут нидавно мой друг был, Вилли Брант, знаишь, да?.. Типер ты тут, мой друг… как тиба зовут? Саша теба зовут?.. Кюшай виноград, для сирдца полизно. Вилли мне так и писал потом: данке шен, зер гут…

Ну, можно много чего вспомнить, но вы, конечно, ждете, когда про Дворец радости? Не думайте, не забыл. То, что я рассказал, это подступы к заявленной теме. Вот слушал я этих щедрых людей, обнимался с золотозубыми девицами и парнями (тоже золотозубыми), потрясенный их жизнью, которая как бы сплошной праздник, и все думал: а где же изнанка? Ведь не может быть, чтобы так они радостно жили? Я внимательно вглядывался в лица виноградарей, механизаторов, пожилых женщин, которые встречали нас, выстроясь у дороги, и не видел угрюмых лиц, не слышал злых окриков, не видел пьяных… Может, правда, все они счастливы, зарабатывая в поте лица своего хлеб свой, как написано в Книге всех времен? Или перед нами — результат жесточайшей восточной дисциплины: улыбайтесь, приехали гости? Я попытался было с каким-то простоватым дядькой переговорить, он, кажется, механик (судя по черным рукам, по измазанной машинным маслом одежке), но, увы, на все мои вопросы южный человек радостно отвечал: „Спасибо! Приезжайте еще!“ Я уж не хотел упоминать, но упомяну совершенно невероятную встречу в каком-то хозяйстве: к нам подошли наши читатели. В частности, местная учительница русского языка протянула мне мою самую первую „московскую" книжку:

— Пожалуйста, если вам не трудно, подпишите ее для моих учеников, для нашей сельской школы.

Книжка выглядела если не читанной, то хотя бы пролистанной. Я расписался на титульной странице, а учительница сказала:

— Мне очень понравился образ комбайнера, который влюбился в девушку из соседнего аула. Когда ему кажется, что в поле ржи… так, да?., ходит ее маленький жеребенок, и она его ловит… а он боится их задеть комбайном…

Читала! (Готовилась! Но все равно приятно.) И точно такие же разговоры ожидали всех писателей, приехавших в гости к виноградарям глубинки.

— Слушай, — совершенно очумел от радости Михаил из Мурманска. — Да они тут, бля, лучше знают мои книги, чем мои земляки! Два партработника даже поспорили, как понимать образ мичмана, героя одного моего романа.

— Да, — вырвалось и у меня. — Сказочная, неправдоподобная поездка. Начинаешь верить не только в официальное, так сказать, братство народов, но и в интерес друг к другу… А мы-то — лопухи! Никто не вспомнил стихов Рудаки или Омара Хайяма.

— Не подготовились, — хмуро кивнул Михаил. — Ты не помнишь?

— Про вино помню, а удобно?

— Их великий поэт! Чего же неудобно?

Неловко лыбясь, как деревенский дурачок, я подошел к одному из секретарей СП с более или менее еще незакаменевшим лицом, пробормотал, что вот помню стихи Хайяма, не прочесть ли? Тот шепотом спросил разрешения у „классика", но, к моему удивлению, „классик" еле заметно покачал головой: не надо. Вот те раз! А хозяева, принимавшие нас, продолжали хвалить наши книги, цитировали Пушкина и Маяковского, и наливали, наливали… В ответ наш краснолицый писатель сказал:

— Мы любим вашего замечательного народного героя, остроумного и мудрого Ходжу Насреддина. Однажды, говорят, Ходжа Насреддин пошел на базар и увидел, как один жадный торгаш обманывает бедняка… — Краснолицый литературный вождь, наиздававший, как я немного позже узнал, в СССР и в странах соцлагеря столько своих книг, что вышел на второе место после Ленина, но внешне очень скромный, с тихим голоском, довольно гладко пересказал одну из многочисленных баек про Ходжу и заключил: — Я поднимаю этот тост за мудрость вашего народа, за юмор вашего народа, за счастье вашего народа!

Переглядываясь, восторженно (мол, какой молодец большой русский гость!) ему аплодировали все, в радиусе пяти-шести километров. А я, сокрушенно утирая лоб платком, осознавал: вот, значит, как! Из всех нас он подготовился. И этого было достаточно. А я со своей самодеятельностью мог спутать годами налаженный ритуал торжественной встречи. Но это я позже понял. А тогда подумал: ничего, как-нибудь в другом месте отблагодарю стихами Омара. Мы, русские провинциальные писатели, тоже не лыком шиты.

И вот — Дворец радости. О, мой сосед по палате, досточтимый господин с пробитой головой, лежите и не двигайтесь — я вам изображу, как в телевизоре, то, что я видел, в лицах. Ну, прежде всего, конечно, я никак не похож на цветок розу… и не похож на мальву… или еще на какой огненный восточный цветок… Но представьте — цветы, цветы, цветы. Я уж не говорю: фонтаны, фонтаны… И чекисты, чекисты… И золотозубые, золотозубые… И все ждут, когда приедет сам. Мы товарища Гейдара Алиева еще не видели, но сегодня увидим. Это он принимает нас во Дворце радости. Мы стоим в холле под белой лестницей, напротив дверей, выстроясь в линейку. Здесь писатели пятнадцати республик, в большинстве своем люди пожилые, много фронтовиков. Наш руководитель волнуется, достал листочек, шевелит губами. И почему-то невероятно душно. То ли вентиляторы не справляются (на улице жара, бродят грозы, но дождя все нет и нет), то ли сказываются три или четыре дня (я уже путаюсь) наших экскурсий по виноградным полям, где стоят белые столы и течет шампанское рекой. Сердце почему-то гулко колотится в грудной клетке, и время от времени поворачивается, как боксерская перчатка, чтобы ударить как-то иначе… Господи, лишь бы сознание не потерять, вот будет стыд.

Наконец, некое дуновение прошло по Дворцу радости — подъехали машины, и — шагает впереди свиты, победительно улыбаясь всеми зубами, высокий, совершенно лучезарный восточный человек. Почти без акцента обращается к нашему „классику", что-то говорит о значении письменного слова в деле воспитания человека будущего и показывает рукой вверх. И сразу туда устремляются молодые смуглые с небольшими усами мальчики в штатском, а золотозубые девушки устраивают живой коридор, кланяясь и роняя на ковры лепестки белых роз. И Хозяин рядом с нашим Первым идут, скромно потупясь, на второй этаж, и мы, естественно, следом. Где-то на середине лестницы у меня темнеет в глазах, закружилась голова. Я хотел было приостановиться и опереться о гладкие мраморные перила, но словно наткнулся вдруг на железный борт грузовика — с улыбкой меня подвинул прочь один из малозаметных людей. Я не понял, почему это он сделал, но машинально пошел вместе со всеми, надеясь, что до стола дойду, а там коньячок мне поможет… Нас предупредили, что садиться нужно только на свое место: „Ищите карточку с вашей фамилией". Столы стояли буквой „П“, и стулья были поставлены только с внешней стороны столов. На вершине „П“, прямо посредине, уже восседал, осклабясь, но глазами как бы уйдя в глубокие раздумья, Гейдар Алиевич, справа от него шмыгал носом наш багроволицый „классик", слева прикипел к стулу массивный человек серого цвета, с седыми усами, со стальными глазами. Он ни разу не улыбнулся, и я до сих пор не знаю, были ли у него зубы золотые, как у большинства, или обыкновенные. Он на протяжении всего вечера угрюмо сопел, разглядывая гостей одного за другим. Я, шатаясь, тащился мимо стульев и никак не мог найти свою карточку. Я уже обогнул угол и пошел к „президиумному" столу, как меня снова кто-то остановил незаметным движением — мне почудилось, я наткнулся на невидимый сейф. Кажется, это сделал улыбающийся официант.

— Извините, — пробормотал я. — Не могу найти своего места. Моя фамилия такая-то…

— Спасибо, что обратились ко мне, — отвечал человек в белом костюме. И показал рукой в дальний конец. — Там ваше место. Приятного аппетита!

И точно — вернувшись туда, откуда я начал свое унизительное путешествие, я понял, что проглядел свое место по той простой причине, что моя карточка упала „лицом" вниз. И почему-то это обстоятельство ввергло меня в тоскливые размышления о своей никчемности на пиру жизни, о том, какой же я бестолковый, и не лучше ли попросить начальство отправить меня срочно домой, в Сибирь. (Предполагалось, что мы поедем еще в Душанбе… или в Ташкент, не помню…) Но, добравшись до места и увидев, что моя рюмка наполовину заполнена коньяком, я тут же выпил. И заозирался, ища бутылку, чтобы налить еще, но оказалось — этим занимаются официанты. А в данную минуту все замерли — и официанты, и гости: поднявшись над сказочным столом, негромко, очень негромко говорил Хозяин республики… Мне издалека трудно было услыхать, о чем он говорит, но я тоже напрягся, так как на меня несколько раз оглянулись. Может быть, я звякнул рюмкой о вилку, ставя на место… Наконец, я понял — тост произнесен, все за вставали — и я тоже вскочил с пустой рюмкой, но мне тут же в нее весьма ловко из-за правого моего плеча официант что-то налил, но очень немного. Я выпил, и в небесах заиграла зурна, зазвенели бубны, и в осветившемся волшебным светом зале перед нашим столом появились феи в дымчатых платьях. Изгибая руки, они закружились, томно и сладострастно улыбаясь запрокинутыми лицами. И возник, как джин из сосуда, золотозубый пожилой человек. Он запел:

— Воды из арыка бегут, как живые… переливаясь, журча и звеня… — И дальше припев. — В небе светят звезды золотые…

Господи, сколько же лет назад я слышал эту песню? Ее пел Рашид Бейбутов, был на юге СССР такой певец, маме моей нравился. Она любила всех цыган, и этого Рашида любила.

Я хлопнул по плечу Михаила из Мурманска и сказал ему об этом, он ухмыльнулся.

— Так это и есть Рашид Бейбутов!

— Он что, не умер? Может, сын?

— Нет, говорят, сам.

— Какой молодец! — Я смотрел, как движется этот старый человек в прекрасном серебряном, как паутина, костюме, как блестят его глаза, как свеж голос, и подумал: наверное, это оттого, что здешние люди ценят жизнь, как праздник. А мы, русские, татары и прочие, себя как будто на помойке нашли. Все перезабыли: песни, игры, старые имена…

— Друг!.. — обратился я, поймав секунду тишины, к далекому Рашиду Бейбутову. — Спой: „Ох, спасибо Сулейману…“

На меня несколько человек оглянулись и зашикали. Знакомая дама покачала головой. Все, разлюбила. И я решил пойти покурить — все равно покуда больше не наливали. Спустился по мягкому, как трава, ковру, уложенному на ступени белой лестницы, заранее вынул сигарету и показывал ее по дороге всем смуглым усатым парням, которые стояли справа и слева, как оловянные солдатики, глядя на меня:

— Где у вас можно огня добыть? — Они встревоженно нахмурились. — Ну, покурить, покурить?..

Переглянувшись, помедлив, мне показали на открытую дверь, я зашел в беломраморные покои, где также торчали, отражаясь в зеркалах, несколько усатых молодых чекистов. Я вежливо поздоровался, закурил. И мне стало дурно. Выронив сигарету на сверкающий пол, я оперся ладонью о теплую стену, которая кренилась. Усатые хмуро и неодобрительно разглядывали меня. „Нализался, русский товарищ!" — прочел я в их глазах.

— Я… трезвый, — попытался я объяснить, но слова застряли в горле, мне захотелось на воздух, под открытое небо, иначе я умру. Как лунатик, вытянув руки, я вышел в холл и направился к выходу, к высокими дубовым резным дверям со стеклянными окошками разного цвета. Сейчас… Но на моем пути встали плечом к плечу парни с усиками.

— Нельзя.

— Как?.. Почему?.. — промычал я. Перед глазами все плыло.

— Нельзя, — тихо и жестко отвечали мне.

„В не-ебе… светят звезды золотые…" — пел наверху на бис нестареющий певец.

— Мне… мне туда… — Я царапал ногтями сердце и валился им на руки. — Дышать…

— Не положено.

— Как? — я не понимал. И уже теряя сознание, чтобы как-то их умилостивить, прошептал строки Омара Хайяма. Кажется:

„Мы — цель и высшая вершина всей вселенной, Мы — наилучшая краса юдоли бренной. Коль мирозданья круг есть некое кольцо, В нем, без сомнения, мы — камень драгоценный! “

— Отойдите! — меня оттолкнули.

Я упал на колени.

— Вста-ать!.. — шепотом завопили на меня.

Кто-то обхватил меня сзади за плечи. Я завернул голову — Михаил. При нем я уж один раз загибался в автобусе. Он сразу все понял.

— Парни, вы что, обалдели?! У человека приступ! Откройте. Пусть на скамейке в саду посидит.

— Здесь хороший воздух, цветы.

Я свалился на пол. Михаил, шепотом матерясь, взяв меня подмышки, оттащил в сторону, к одной из запертых дверей. Тут в щель между синим стеклышком и черной рамой немного шел воздух с улицы, но мне не хватало. Я онемевшими руками шарил по карманам и никак не мог нащупать баночку с валидолом. Наконец, под носовым платком, в левом кармане брюк нашел — в алюминиевой трубочке оставалось еще полторы почерневших таблетки. Одну сунул под язык. Слюны не было…

— Парни, да вы что? Я офицер советской армии, я вас прошу!

— Не положено, — как заведенный, тихо отвечал смуглый с усами. Другой такой же добавил. — Приказ.

— Едриттвою-в бога-душу-мать! — Михаил озадаченно смотрит в их восточные масляные глаза. — Вы что, боитесь, что он сбежит в ваш райский сад, какую-нибудь птичку съест? Или чего вы боитесь?

Молодые охранники молчали. Наконец, один сказал:

— Вот уедет товарищ Алиев… всех выпустим.

— Что? Значит, пока он тут… никому нельзя?.. — Михаил закрыл ладонью захрипевший от злобного смеха рот. — Вы что же, боитесь: он тут мину оставил? Мы что же, тут все как бы заложники? Да пошли вы все на хрен!.. — Он опомнился, и несколько секунд стояла напряженная тишина.

— Миша, — пробормотал я, пытаясь размочить пуговку валидола. — Мне уже лучше. — Я обманывал. — Как-нибудь… — Я кое-как поднялся, прилип лицом к разноцветному стеклу двери. Здесь был и кусочек простого стекла, и я увидел: во дворе, шатая кусты с мелкими белыми и розовыми цветами, движется ветер. Кажется, гроза начинается. Может, локтем выбить? Ну, заплачу потом… Но ведь напишут… такое понапишут — из Союза писателей выгонят… позору не оберешься… И я тут совсем выключился.

Пришел в себя, когда уже открыли все пять дверей. Я сидел на скамейке у фонтана, перед входом. Рядом курил Михаил. Товарищ Алиев уехал. Неподалеку, на каменной площадке, урча двигателями, нас ожидали легковые машины и автобусы. В небе грохотало. Когда мы покатили вниз, в город, в гостиницу, грянул темный плотный ливень, окна автобуса были подняты, понесло сладким ветром. Я, кажется, снова жил дальше.

В этот день, кроме Михаила и какого-то эстонца, со мной никто не разговаривал. Я был провинившийся, почти прокаженный. И когда попросил Михаила узнать, не могу ли улететь домой, мне тут же принесли длинный билет на самолет (через Москву), и я, рассовав по карманам сердечные таблетки, был отправлен прочь. Меня не провожали ни девушки с золотыми зубами, ни парни с длинными трубами, но корзину с дарами юга все же сунули на колени — я был гость, мне заранее выделили подарок. И уже в дороге, над облаками, слегка ожив, я развернул синюю, как бы звездную бумагу: в корзине лежали два граната, кисть красно-черного винограда, яблоко, подвялая груша и бутылка розового вина. Поклявшись больше не пить, я это вино привез домой. А дома меня ждала жена, все-таки вернулась, пожалела дурака… Вы ее видели — смирная, добрая, с такими круглыми синими глазками. И обнялись мы с ней, поцеловались… зажгли, как в юности, свечку, выпили этого привезенного с юга пахнущего цветами вина… и я свалился замертво… Это был мой первый инфаркт. Очнулся в больнице через неделю. О, сосед мой, господин с пробитой головой! Вы спросите: а зачем я рассказал вам эту длинную историю? Не для того же, чтобы похвастаться: вот в каких дворцах сиживал… Нет, милый, вся беда в том, что, когда я пришел в сознание, я жить не хотел. Не поверите? Отрезвев, я вдруг увидел всю свою жизнь в таком безжалостном, таком опаляющем свете! И прежде всего перед моими глазами встали те высокие дубовые двери Дворца радости. Какой же я был и есть раб! И еще русский писатель, и не самый бесталанный! Размышлял годами о свободе духа, о выживаемости русского народа… и не мог заорать на весь Дворец: выпустите русского писателя! Ну, что, убили бы? Был бы шум? Наверняка, с ослепительными улыбками замяли бы шум… Чего боялся? Что отныне не станут печатать? Ну, не печатали бы… год, два, три… Время в России идет винтом… пришло бы и твое время… Больше не пригласят на всесоюзные попойки? Ты уже и сам догадался: с твоим сердцем там делать нечего. В этом кругу выдерживают особые люди, которые выйдут в начальство… так сказать, селекция… А ты перед запертыми дверями умирал! И даже стекло выбить не решился… Во имя чего?! Что за страшная сила стояла перед тобой?! Если ты, даже понимая, что вот-вот умрешь, не можешь взбунтоваться… как же ты взбунтуешься при ясном сознании, за письменным столом? Какие повести-рассказы ты бы ни сочинил с намеками, с историческими параллелями, какие дерзкие монологи ни дал свои героям, все равно это ущербная, робкая, искусственная литература, выросшая под ножницами цензуры, под прожекторами родного соцлагеря! И ты уже никогда не переменишься — в твоих костях особый советский кальций, в твоих жилах вода… Вот сегодня, когда КПСС нет у власти и можно говорить, писать все, что хочешь, ничего не пишется. Потому что поносить и без того тяжелую жизнь нет смысла, а звать… куда звать? Что мы знаем? Наверное, эстонцы знают… может, еще кто… которые уже тогда с таинственной улыбкой разглядывали наших вождей, по ночам читая иные книги и сочиняя иные тексты, нежели оглашавшиеся на собраниях… А мы, в России, наивные простодушные ваньки… пообещал нам оболдуй в картузе, что водка будет дешевая, хлеб дешевый, граница России отодвинется аж к Индийскому океану — полстраны проголосовало! Нет, ничего в нас не изменилось: завтра новый болтун пообещает — новому поверим! Лишь бы слаще, наглее, громче пообещал! Я, милостивый государь, за эти десять с лишним лет (после того стояния у дверей Дворца) исписал горы бумаги и все до строчки сжег у тещи в деревне, в овраге. Вы видели, как горит бумага? Такой черной сажи не бывает ни от каких дров. Будто черные вороны кружатся взлетевшие квадраты сажи… И это все, что осталось от моих бессонных дней и ночей… от мучительных поисков истины… На старости лет читаю запрещенных прежде философов… хожу, езжу, как могу, по России, вслушиваюсь в сегодняшнюю речь, вглядываюсь в сегодняшние глаза… понимаю — люди жаждут правды, прозрения… помоги им!.. Но словно некое проклятие лежит на мне… будто все краски убиты, слова заражены… Нашему поколению, наверное, нужно уйти, смиренно умереть. Это раньше меня понял Михаил, писатель из Мурманска… Да, да, долбанулся из ружья. Не веселиться же, когда Родина горит… не сочинять глумливые байки… не высмеивать наши собственные вчерашние книги… Я хочу сказать, уважаемый сосед, я признателен судьбе, что однажды оказался во Дворце Гюлистан. Вдруг понял цену всем нам… И вот сейчас как бы испытываю судьбу. Хожу и хожу по палате… Выживу — выживу. Нет — нет.

— Но знаете ли, — сказал я ему тихо, — есть такая методика выхода из инфаркта. Применяют в США. Движение и еще раз движение. Так что вы не так уж и рискуете… — Я, конечно, лукавил — мне было жаль видеть его искаженное страданиями желтое лицо. Лучше бы он лег.

— Да?.. — он, кажется, толком не слышал меня. — Ну, пусть. Останусь живым — значит, имей мужество и дальше стаканами пить этот срам. Я имею в виду впустую прожитую жизнь. А писать больше ничего не буду. Никогда. Мне пенсию дали. Хочу вот съездить в Мурманск, цветы возложить к изголовью Михаила… И если выпадет такое счастье, дождаться правнука… вроде внучка замуж собралась… Может, устрою пир. Последний… — Он рассмеялся сухим смешком. — Кстати, нам никогда не научиться готовить общественные праздники так, как их готовят люди востока. Обязательно что-нибудь напутаем… в последнюю минуту постараемся переделать, чтобы получше… а там и гостям надерзим, чтобы не считали нас холуями… Но как были рабы, так и останемся рабы, пусть даже на сей день взбунтовавшиеся! Посмотрите, с каким умилением, еще вчера несшие трехцветное знамя, смотрим старые фильмы, где нас учат жить комиссары! Это как у наркоманов… мы уже не можем… только-только начнет выходить из организма красная ложь, так больно и страшно! И смотрим, и смотрим. А то, что на стенах писали: даешь свободу… Как малое дитя, сделав лужу на полу, ждет отцова ремня, так и мы ждем диктатора. Вот тогда и успокоимся опять. Вот тогда и сочинять начнем. Конечно, помня о недавней воле, для начала что-нибудь смелое — в стол. А там опять беззубое — жить-то надо… А вот когда придет настоящая свобода… брезгующая ложью и кровью… нас уже не будет — и слава Богу!.. К этому времени явятся новые писатели русской земли…

Мой сосед по палате замолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре — не врач ли грозный движется… а то ведь опять влупит снотворного в ягодицу — и уснешь на сутки… но нет, кажется, каблучки… женщина прошла… Пользуясь паузой, я осторожно возразил писателю:

— Ну, а если все же доживете до нового… третьего поворота в истории России… вы многое могли бы рассказать…

— Я не Лев Николаевич, столько не протяну.

— Но десять-то лет… как-нибудь?

— Вы думаете, за десять лет Русь-матушка выпрямится? Не сон ли это очередной, который снится Иванушке, замерзающему на печи? Если уж мы семнадцать лет терпели Брежнева… — Он вдруг пригнулся и юркнул под одеяло.

Вошел толстый, лысый, в сверкающих очках доктор, распространяя запах эфира и хорошего табака, а с ним носатая старшая медсестра со стопкой „Историй болезни".

Мы притворились спящими.

— Так, — пробормотал врач. — Ну, пусть спят. Завтра.

И работники медицины ушли.

Мы полежали, полежали — ив самом деле уснули. Проснемся ли?

Январь 1995 г.

„И разве не заслужили они бессмертия?"

Читающей Сибири представлять Николая Самохина не надо. Знают, помнят, перечитывают.

Написала — и засомневалась.

Не за горами — десятилетие выхода в свет его последней книжки.

Владельцы первых прижизненных изданий, ставшие затем стойкими читателями и почитателями его таланта, перебираются потихоньку в тот мир, где не пишут, не читают, книжками не обмениваются.

А новая Сибирь поновела так, что уж не возьмешь на себя смелость сказать о ней — читающая Самохина Сибирь…

Стало быть, надо представлять?!

И тем, кто еще помнит. И тем, кто уже не знает.

Лредставлять-то надо раннюю повесть Николая Самохина, бог весть по какой причине не опуб. ликованную тридцать с лишним лет назад и отыскавшуюся недавно в домашнем архиве.

Повесть — завязь будущего Самохина, зрелого мастера прозы, сколь веселой, столь и грустной, и автобиографичной и типажной, и публицистически меткой и лирически пронзительной.

Писалась повесть в пору, когда инженер Самохин, простившись с дипломированной специальностью (закончил Новосибирский водный институт), утверждается как одаренный газетчик, способный и на статью и на фельетон, но предпочитающий „сатиру и юмор" всем прочим формам существования в журналистике.

По происхождению — самый что ни на есть „люмпен": сын коно-возчика и бывшей батрачки, выходец с окраинной улицы Новокузнецка, где и прошел свои первые жестокие житейские „университеты".

По проявлению — самый что ни на есть интеллигент, если понимать под этим способность к нравственной умственной деятельности и полное отсутствие „шкурных“ рефлексов.

По природным данным — то, что называется „свморрозд": к недюжинному таланту впридачу еще и силы для его реализации — вопреки предлагаемым обстоятельствам.

А обстоятельства предлагались суровые — сочно живописует их Николай Самохин в повестях „Рассказы о прежней жизни", „Где-то в городе на окраине", „Сходить на войну", „Наследство"…

Одна из них кончается трагическими строчками:

„…Где-то милиционеры гнали Ваньку, не сумевшего прорваться сквозь наше детство".

Самохин прорвался — чтобы Рассказать.

Он много расскажет о себе и своих родных, близких и далеких, оставив в литературе поистине эпические характеры Отца-солдата и Матери-крестоносицы, признав за ними безоговорочное право на жизнь после смерти по одному только нехитрому прозрению:

„И разве не заслужили они бессмертия? Разве не заслужил его каждый человек, честно переживший свою жизнь, честно выполнивший свой долг перед нею? Перед нами?“

Так и сам он переживал свою жизнь — честно смеялся, честно печалился, честно страдал и от личных нескладух и от глобальных несуразиц „особого“ нашего исторического пути, все норовящего свернуть в глубокие овраги гражданской войны…

Более четверти века проработал в журналистике и литературе. Был ответственным секретарем журнала „Сибирские Огни“. Собкором „Литературной Газеты “ по Сибири. Долгие годы успешно сочетал редакционную службу с творчеством. Одна за другой выходили книги — сборники юмористических рассказов, повести, где юмор — в самой ткани повествования о событиях и переживаниях далеко не веселого свойства.

Но вот неиссякаемое, казалось, чувство юмора все-таки изменило ему — на исходе четвертого года „перестройки“ Николай Самохин потерял способность смеяться…

Ушел из жизни в пятьдесят четыре года с небольшим, в январе 1989-го. В атмосфере резко поляризующегося общества. Не смог принять ни огульного охаивания прошлого, в котором ему, публицисту и сатирику, вовсе не было сахарно, ни оголтелого поворота к „собственности", до которой никогда не был охоч. (Приговаривал, бывало: „мой шкаф меня найдет“, посмеиваясь над маниями приобретательства. И над собой, дачевладельцем, посмеиваясь: „Моя дача. В настоящем и будущем — моя. А сладостное самочувствие хозяина, землевладельца так и не посетило меня“. — Из иронической повести „Так близко, так далеко".)

Книги, книги состоялись. И — остались. Маленькие и большие, тонкие и толстые — целая библиотека Николая Самохина, унаследовавшего от бессребренницы-Матери простое и высокое руководство: „надо честно сеять — каждому свою полоску".

Чем и занимался Николай Яковлевич всю свою не такую уж и длинную творческую жизнь — честно сеял, а для себя собрал с этой полоски любовь читателей-современников и настороженность властей к „очернителю", репутацию коего начал зарабатывать с первых же фельетонов и насмешливых рассказов. Да вот и имя в литературе обеспечил себе — имя, которое будут и будут открывать поколения подрастающих, да еще и нерожденных читателей.

Повесть, прежде не публиковавшаяся, — не литературный шедевр, но дорога нам и как строчка, из песни выпавшая, и как юношеская фотография Мастера, про которого важно и нужно знать больше.

К тому же, утренняя повесть по-самохински обаятельна. И автобиографична, и автопортретна, что и побуждает редакцию нашего журнала кого-то познакомить с чистейшим человеком, кому-то напомнить о светлом „шестидесятнике" Николае Самохине.

Здравствуй, молодой, совсем молодой Коля…

Замира Ибрагимова.

P.S. Благодарим Владимира Скальницкого, сохранившего пожелтевший экземпляр повести, отпечатанной на давно забытой портативной машинке „Москва". Пятьдесят четыре странички — столько и прожил Николай Самохин…

Николай Самохин

ЛЮБОВЬ БЕЗ МЯГКОГО ЗНАКА

(маленькая повесть)

Клавдия Федоровна достает из портфеля стопку синих тетрадей и низко склоняется над ними.

— Митя Агарков!

Я встаю.

— Я поставила тебе четверку, Митя, — говорит Клавдия Федоровна. — Ты опять написал слово „любовь" без мягкого знака.

I

Вагон наш был уже полный под завязку, а в дверь все лезли и лезли с чемоданами, с мешками, с орущими ребятишками.

— Что за проклятый вагон! — сказал Женька. — Прямо как в разруху.

— Тринадцатый, — ответил Алексеич. — Дополнительный.

Объявили, что до отхода поезда остается две минуты. Я опустил оконное стекло и, обдирая локти, полез наружу.

— Решит брючишки, вражий сын! — ахнула мама.

Они с Кручинихой стояли на перроне, в одинаково подвязанных платочках, и щурили глаза, стараясь разглядеть нас за мутным стеклом.

Настасья Филипповна сразу же вцепилась в мой рукав и запричитала:

— Митенька, уж вы там вместе, родной. Доглядывай за ней, ради христа. Только с тобой и отпускаю.

Во мне вдруг шевельнулась досада на эту женщину, всегда испуганную и глуповатую, но я сдержался и бойко сказал:

— Есть, тетя Настя! Глаз сводить не буду.

И смутился, представив, что мать и Кручиниха подумали о втором смысле этих нечаянных слов.

Полинка протиснулась в тамбур и махала мне рукой: трогаемся. Я подставил матери щеку и, на ходу ловя ее: „Пиши, вражий сын!“ — схватился за поручни.

Тамбур скоро очистился, и мы с Полинкой остались одни.

Тогда она хитро посмотрела на меня.

— А раньше сводил?

— Чего?

— Глаза.

Ага. Запомнила.

— Вот что, Кручинина, — пробормотал я, — слышала материнский наказ? Допустим, мне чихать на тебя, но с меня спросят.

— Митенька, — дурашливо пропела она. — Ты — надежда, ты — опора, ты — скала…

— Поля! — сказал я.

— Ох, Митенька, я серьезно.

Выглянул Алексеич и скомандовал:

— Дети, в купе!

Женька разложил уже на второй полке хлеб, колбасу, откупорил две бутылки пива.

— Будем обмывать товарищество, — сказал Алексеич.

Ужасно он предупредительный. Подсадил Полинку на полку, подвинул бутерброд, разостлал газету. Потом налил всем пива и провозгласил первый тост:

— Чтобы поезд не свалился под откос.

Женька усмехнулся, сощурив свои красивые, серые глаза. Снизу на нас неодобрительно поглядывали взрослые: разгулялась молодежь. Мы с Полинкой засмущались. Женьке и Алексеичу хоть бы что. Они люди бывалые — „шарамыжники“: из школы рабочей молодежи. Я знаю, что у них спрятана бутылка напитка покрепче, но они щадят нашу единственную даму. А может быть, и меня.

Вот наше товарищество. Самый старший Алексеич. Бывший черноморский моряк, бывший шахтер. Удивительно добродушный. Наверное, это от силы! Меня он поднимает одной рукой. Когда Алексеичу вручали аттестат зрелости, он вздохнул:

— Ну вот и документальное подтверждение.

Его я узнал через Женьку. А с Женькой встретился весной, на тренировке. Тренер наш всех новичков испытывал на испуг.

— Два раунда по две минуты! — сказал он и подмигнул мне.

Я добросовестно избил Женьку. Он снял перчатки, промакнул рассеченную бровь и усмехнулся. Потом мы сдружились.

Четвертый член товарищества — Полинка. Парни с нею познакомились только сегодня, на вокзале. Когда она отошла к матери, всегда хладнокровный Женька сдвинул кепку на затылок и негромко присвистнул. А Алексеич весело сказал:

— Так вот она какая, Полинка!

И взъерошил мне волосы.

Какая она? Кто она? Что она такое для меня? Вот ребятам все ясно: Полинка — моя девочка. И матери хорошо. Она твердо уверена: Полинка — моя невеста. Наверняка они с Кручинихой по дороге с вокзала обсудят нашу жизнь лет на десять вперед.

Только все не так просто. Товариществу, например, не объяснишь. Разве расскажешь им про то, как я впервые увидел ее. На школьном крыльце стояла незнакомая девчонка, и солнце горело в ее волосах. И солнце тонуло в неправдоподобно зеленых глазах, и дробилось в улыбке. С этого дня время мое поделилось на неровные отрезки: с ней, и без нее. Я ложился и торопил сон. Вставал и улыбался: я ее увижу. Мы вместе ходили в школу, вместе возвращались обратно. И даже если я встречал ее четвертый раз в один и тот же день, сердце мое все равно радостно вздрагивало.

В седьмом классе я не сказал ей только два слова: „Давай дружить". Другие ребята говорили девчонкам эти слова, или писали записки. А мы так хорошо дружили, и я думал, что слова не нужны. Но Полинка ждала их. И ей написал записку хулиган и тупица Кузьминых. Написал и увел самую красивую девочку в школе, мою Полинку, мое открытие.

Кузьминых через год выгнали из школы. Он пырнул кого-то ножом. А у Полинки стали меняться кавалеры. Ее провожали с вечеров и водили в кино рослые парни в тренировочных брюках и волосатых кепках с подрезанными козырьками: спортсмены. От ревности и отчаяния я занялся боксом. Неделями носил кровоподтеки и ссадины, но освоил эту жестокую науку.

Наверное, надо было драться. Разбивать вдрызг морды пижонам в кепках с недоразвитыми козырьками. А я тянул Полинку по математике. И по физике. До самого аттестата. Репетитор я, дорогие мои, мужественные товарищи! Преданный и незаметный друг легкомысленных девиц!

Я самый счастливый человек на свете! Это случилось вчера. Мы шли из кино, и Полинка вдруг задумчиво сказала:

— Если бы тогда ты написал мне записку, Митя, мы все это время были бы вместе. Ты ведь нравился мне больше других мальчишек.

Я тут же обругал себя как мог и, наверное, сильно побледнел, потому что Полинка даже взяла меня за руку:

— Ну что ты, — сказала она ласково, — что ты?! Ну хочешь, мы поженимся? Вот только перейдем на второй курс — и поженимся?

— Хочу, — пробормотал я.

Вот что такое для меня Полинка.

Но довольно об этом. Пока что картина такова: есть битком набитый прицепной вагон № 13. В этом вагоне, на верхних полках едут четверо завоевателей. В карманах у них аттестаты зрелости, в чемоданах — справочники для поступающих в высшие учебные заведения. Впереди — большой город и неясное будущее. И мы разговариваем об этом будущем.

Алексеич: Мне бы только на троечки. У меня льгота матросская. Только бы на троечки, а там я эту науку дорубаю.

Женька: Попробуем. Попытка — не пытка. Электролизный цех все равно от меня никуда не уйдет.

Полинка: Больше всего физики боюсь… и сочинения. Ой, мальчики! Я с этой полки обязательно ночью грохнусь!

Я: Нельзя тебе падать — медкомиссию не пройдешь..

II

Толпа на перроне быстро растаяла. Как сквозь землю провалилась. Стало просторно и, наверное, поэтому очень тихо. Все звуки отпрыгнули разом и по одному вернулись издалека. Вздохнул где-то паровоз, заворковал голубь высоко под крышей вокзала, провезли тележку с багажом по соседнему перрону.

Потом, спугивая тишину, прямо над нами щелкнул громкоговоритель:

— Московское время четыре часа!

Ну вот, а местное, значит- восемь.

Полинка поежилась.

— Дать куртку? — спросил я.

Она мотнула головой: не надо.

— Какое сегодня число? — спросил Алексеич.

— Двадцать четвертое июля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. — Ответил Женька.

— Ну, пошли.

И мы тоже провалились сквозь землю. Нырнули с перрона вниз, миновали освещенные переходы, две коротких лестницы и через зал ожидания вышли на площадь.

— Оглянитесь, братцы! — сказал Алексеич.

Мы оглянулись и теперь увидели вокзал во всей красе: огромное белое здание, с башней посредине. Опираясь на два крыла-лапы, оно словно лезло вверх, прорастая сквозь асфальт площади и гранит лестниц.

— Один из лучших в Союзе, — похвастался Алексеич.

Повернулись обратно — ничего особенного. Разворачивается на площади старенький красный трамвай, а рядом человек тридцать пассажиров придавили к оградке сквера одинокое такси и бьют его чемоданами.

Нам-то спешить некуда. Мы пешком идем. Женька несет Полинкин чемоданчик. Как будто это мои обязанности. Мог сообразить. И когда он успел? Женька останавливается закурить, и я беру чемодан. Он прикурил, схватил рукой воздух и сделал вид, что ничего не заметил.

Но теперь я так забаррикадирован, что идти со мной рядом нельзя. И Полинка берет под руку Женьку. Быстро освоилась! Правда, разговаривает она при этом с Алексеичем. Смешно так обращается к нему на вы.

— Вы, Алексеич, — говорит она, — были здесь, да?

— А где я не был, — отвечает он и кивает головой налево: — Цирк городской… Я даже в Сан-Франциско был.

— Правда?! — изумляется Полинка. — Наверное, страшно интересно?

— Ничего, любопытно, — соглашается Алексеич и машет рукой направо. — Госдрамтеатр. Бывшее купеческое собрание…

Мы глазеем на драмтеатр — бывшее купеческое собрание.

— А прямо, — показывает дальше Алексеич, — проспект Сталина.

— Как у нас, — говорит Полинка. — Только у нас — улица.

— Как везде, — добавляет Женька.

Странный город. Интересный. От вокзала тянулись деревянные дома, одноэтажные, с аккуратными калиточками. Если бы не асфальт кругом — самая раздеревенская улица. А машин — побольше, чем у нас на главном проспекте.

А теперь пошли большие, каменные. И разные. Вперемежку с „купеческими собраниями" — новые громадины, вроде вокзала.

Огромный, видимо, город. Все идем, идем. Посидели в скверике, возле фонтана. Полюбовались оперным театром — тоже одним из лучших в Союзе. Зашли в столовую, поели сосисок.

— И пятую часть не протопали, — сообщает Алексеич.

И вдруг — длинноногий деревянный мост через крутой овраг, и склоны у оврага тоже деревянные — вымощенные домами, домишками, засыпухами, баранками, сараюшками. Такой Шанхай — куда там наша Вторая Болотная улица.

А за мостом…

— А за мостом, — говорит Алексеич. — Я и сам не знаю что.

Ничего, язык до Киева доведет.

— Гражданин, где здесь институт связи?

— А все прямо и прямо…

— Тетя, далеко ли до института связи?

— Далеко, милые. Как базар пройдете, там и спросите.

— Пацан, мы по этой улице к институту попадем?

— Уперлись уже, а все спрашивают! Ну и темнота!

Застыдившись, мы поворачиваем к большому красному зданию.

— Эй, студенты! — насмешливо кричит мальчишка. — Не туда поплыли! Вон он ваш институт — напротив!

Напротив, из-за курганов строительного мусора выглядывает облупленная казарма со входом, взятым напрокат у средней руки дворца.

— У-у-у, — разочарованно протянула Полинка.

— Общежития у них, наверняка, тю-тю, — сказал Женька.

— Да вы что, братцы! — заволновался Алексеич. — Институт новый. Отгрохают еще. Первый сорт будет. Вот увидите.

Алексеич запереживал — со связью это его идея. Но „братцы" молчали, и он нерешительно сказал:

— Может, все-таки зайдем, потолкуем?

Идти „толковать" выпало мне и Алексеичу.

Кабинет у директора оказался маленький, временный. Директор весь серый: глаза — серые, волосы — серые, серый двубортный пиджачок — сидел на шатком стуле с выщербленной спинкой. Нам достались две табуретки.

Директор долго не мог понять, почему мы заявились к нему, а не в приемную комиссию.

— Так что вас, собственно, интересует? — недружелюбно спросил он.

Мы замычали. А что нас, собственно, интересовало? Хотели поговорить — о том, о сем.

Серый директор тихонько вздохнул и скучным голосом нарисовал обстановку: общежития нет, лабораторий не хватает, учиться будем в две смены. Конечно, все со временем утрясется, а пока вот так… Похоже было, что он не очень-то нас агитировал.

Мы извинились и вышли.

Полинка и Женька о чем-то спорили. Полинка смеялась и качала головой — не соглашалась. Тогда Женька подбросил монету. Монета запрыгала по тротуару, и он прижал ее ногой.

— Решка, — подходя сказал я.

Женька убрал ногу.

— Орел.

— Значит, будем поступать? — спросила Полинка.

Они все стояли на узком тротуаре так, что мне места не оставалось. И я взобрался на кучу битого кирпича. И вдруг, как это вышло — не понимаю, я произнес речь. Настоящую. Даже размахивал руками и стучал себя в грудь.

Я сказал, что всегда представлял институт храмом науки. Видел каждую аудиторию. Любил каждую ступеньку. Мечтал о том, как буду приходить в него по утрам, открывать высокие двери с тяжелыми медными ручками. Вдыхать его запахи. Слушать его тишину…

Словом, Митю Агаркова прорвало. Полинка смотрела на меня круглыми глазами. Даже рот приоткрыла. У Алексеича медленно лезла вверх левая бровь. На мгновение мне стало неудобно перед насмешливым Женькой, и я осекся.

Но Женька поднял голову и задумчиво сказал:

— А на ручках — солнце…

— На каких ручках? — спросил Алексеич.

— Да на медных, на медных! — нетерпеливо притопнула ногой Полинка.

— Тьфу ты! — Алексеич резко сел на свой рундучок. — Заморочили совсем! Что делать-то будем?

— Поступать, — ответил я. — В другой. В медицинский, например. Медицинский здесь — сила.

— Слушай, — сказал Алексеич Женьке. — Ты какой-то теткой хвалился. Помнишь? Говорил, в Барышево живет.

— Тетя Маруся, — уточнил Женька. — Полчаса на электричке. Солености. Маринованности. Лес и речка.

— Вези! — распорядился Алексеич. — Так нельзя, честное слово! Обалдеть можно. С поезда, устали. Вот отдохнем, пескарей половим, заночуем. А завтра пораскинем на свежую голову.

Женькина тетка поставила на стол кастрюлю с картошкой, из которой ударил столб пара. Потом кастрюлю начали окружать посудины помельче: блюдо с помидорами, с малосольными огурчиками, с грибками, тарелка с селедкой, с баклажанной икрой.

Алексеич перемигнулся с Женькой и достал из рундучка заветную бутылку. Тетя Маруся расхрабрилась, махнула рукой — „А, да когда ж такое дело!“ — и выпила вместе с нами. Потом все подналегли на закуску.

Тетка не спускала ревнивых глаз с Полинки. Она прямо истекала нежностью.

— Кушай, деточка. Кушай, красавица. Кушай, сердечко мое. Женечка, подложи ей помидорчиков. Шож ты сидишь, как тот пень. Девушка с дороги, проголодалась…

Вот так всегда. Стоит Полинке появиться в чьем-то доме, где есть мама, тетка или бабушка, как ее начинают примерять в невесты. Иногда мне хочется очутиться на необитаемом острове. Чтобы только я и Полинка. И больше никого. Никаких теток и мам, никаких друзей, никаких трамваев, где разные пижоны пялят на нее глаза.

Полинка перевернула на скатерть свою недопитую рюмку и растерянно прикусила губу.

— Ах ты родная моя! — прямо сомлела рт восторга тетка. — Та бог с ней, со скатертью! Та гори она синим огнем, чтоб из-за нее расстраиваться!

Нас с Алексеичем тетка вообще не замечает. Так, сидят два рта, пережевывают ее огурцы, и все. И вообще наш квартет она разделила по-своему — приехал в гости племянник, а с ним такая красавица!

Впрочем, Алексеича это вовсе не смущает. Он деловито подкладывает себе картошки, отколупывает здоровенный кусок масла, тянет поближе блюдо с помидорами. И вдруг, не дожидаясь, когда тетя Маруся кончит свои причитания, спрашивает:

— Это что ж, супруг ваш будет? — и показывает на большой портрет усатого мужчины.

— А! — встрепенулась тетка. — Это кто? Муж, шоб ему очи повылазили, заразе!

— Мгу, — говорит Алексеич, поддевая селедку.

— Мотается по белому свету неизвестно где, вражина!

— Мгу, — говорит Алексеич и пинает меня ногой под столом.

Теперь мне ясен его маневр: отвлечь огонь на себя и дать Полинке спокойно поесть…

А потом мы собрались на речку. Тетя Маруся сказала:

— Все вниз и вниз, огородами!

Мы и пошли огородами, по узкой стежке. Впереди Полинка, за ней я и Женька, позади всех Алексеич с удочкой.

— Может, действительно, в медицинский? — спросил я. — Как трудящиеся?

— Правильно, давайте в медицинский, — сразу откликнулась Полинка.

Она повернулась к нам лицом и, отступая пятками вперед, смешно подбоченилась.

— Доктор Кручинина! Здорово, да?

— Шикарно, — сказал я. — Смотри, не трахнись затылком, доктор Кручинина.

Полинка показала язык и прошлась чечеткой.

Алексеич повернул ладонями вверх огромные, как лопаты, руки и, с удивлением рассматривая их, спросил:

— Вот этими… больных лечить?

— Почему этими? Главным образом вот этим, — постучал я по лбу. — Головой зовется, между прочим.

— Ладно, старик, — сказал Женька. — Давай завтра об этом. В медицинский, так в медицинский. Придем — посмотрим. Ты опять речь скажешь — и подадимся в строительный.

Речка оказалась тихой и приятной на вид. Только этот берег был крутоват. Он уходил в воду двумя песчаными ступеньками. Я быстро разделся и прыгнул ласточкой прямо с верхней ступеньки. Наверное, треть речушки я прошел под водой и потом только вынырнул.

— Как вода, Мить? — крикнула Полинка.

— Молоко, — сказал я. — Не лезь в глубину.

— А я с Женей. Он меня плавать поучит. Поучишь, да?

У Женьки стройная, гимнастическая фигура. Хоть сейчас на плакат. Чего он поперся в секцию бокса?

— Махнем на ту сторону, — предложил я.

Женька, щурясь на закатное солнышко, покачал головой.

— Соревнуйся один… У меня место твердое — второе после топора.

Второе после топора, а берется учить! Ну ладно. Я поплыл красивым, идеальным кролем — пусть посмотрят, как это делается.

Я плыл и плыл, пока зацепил пальцами дно. И тогда лишь встал на ноги. Черта с два они любовались моим кролем. Алексеич поймал пескаря, и они бежали посмотреть, держась за руки.

„Вот что, парень, — сказал я себе, — не психуй. Запомни — товарищество. Ничего здесь такого нет. Уловил? То-то“.

„Может, они поцеловаться вздумают — тебе какое дело“, — думал я, пересекая речку еще раз.

„Непринужденные отношения! — Я развернулся для третьего заплыва. — Чисто дружеские! Понял?!"

Когда я, наконец, выбрался на берег, у меня стремительно колотилось сердце и дрожали руки.

Алексеич поймал еще двух пескарей…

III

Мы опять шли от вокзала пешком. В павильоне возле цирка съели по пирожку. Алексеич предложил еще выпить портвейна, но Женька сказал:

— Правильно. А потом дружно дыхнем на приемную комиссию?

По другую сторону железных ворот цирка стоял тир.

— Стрельнем, ребята, — предложил Женька.

Со вчерашнего дня у них с Алексеичем на лицах выражение вроде: „А черт его знает“. И они что-то тянут, цепляются за каждую мелочь. Медицинский, что ли, их так смутил?

Мы выстрелили по три раза. Алексеич все промазал, расстроился и закурил.

— Слон — толстая шкура! — сказал Женька и сбил слона. Потом он так же небрежно поразил медведя-кузнеца и пикирующий самолет.

Я долго прицеливался в какого-то селезня. На третий раз почему-то угодил в мельницу, которая на радость всем закрутилась, и не сознался, что попал случайно.

Полинка защурила не тот глаз и сказала:

— Говорят, они там всех в анатомку водят. Брр… А сами ходят и в глаза заглядывают. У кого в глазах туман, того к экзаменам не допускают.

— В голове у тебя туман, — сказал я. — Молчи лучше, а то промахнешься.

Полинка замолчала, но все равно промахнулась. И виновато посмотрела на Женьку.

— Наплевать, — усмехнулся Женька. — Это у них ружья такие… непристрелянные. Ну-ка, дай.

Он взял ружье, рассеянно взвесил его на руке и сказал:

— Ну да, это влево забирает.

Видели его! Ворошиловский стрелок! Зверобой!

А Полинка рассмеялась. Что за дурацкая манера у нее смеяться. Смеется и как-то вопросительно заглядывает в глаза. Будто это не ее рассмешили, а она. Будто проверяет — нет ли там тумана.

Мы прошли драмтеатр, библиотеку, уже сверкнул впереди чешуйчатый купол оперного, как вдруг из боковой улицы навстречу нам вышагал… Даже не скажешь сразу, кто вышагал. Шел высокий, красивый парень, в настоящих матросских клешах, в черном кителе с узенькими погончиками, в мичманке с „крабом" и… черт возьми! — белых перчатках.

— Ого! — ошеломленно протянул Женька.

— Тридцать четыре, — сказал Алексеич, посмотрев на идеально заутюженные клеши.

А Полинка совсем уж бессовестно уставилась на парня. Он заметил это и чуть-чуть улыбнулся.

— Братцы, — хлопнул себя по лбу Алексеич. — Совсем забыл! Здесь же где-то рядом водный институт. Может, свернем, для интересу?

И мы свернули. И сразу увидели его: высокое белое здание, окруженное сквером, и разбежавшиеся на три стороны ступени лестницы.

…На каждом повороте длинного коридора были приклеены красивые стрелки с надписью: „Приемная комиссия".

— Тут не заблудишься, — сказал Алексеич, с неуклюжей осторожностью ступая по ковровой дорожке. — Ай-ай-ай! Вот храм, так храм, Митя! Без подмесу!

В приемной мы потонули в мягких кожаных креслах и завертели головами, рассматривая макеты белых теплоходов, каких-то диковинных, приземистых машин, картины, на которых голубели речные просторы и утюгообразные буксиры тянули баржи. Все это восхищало, ошарашивало, било наповал.

А председатель, седой, с тонким, насмешливым лицом, деликатно журчал:

— …Не торопитесь, обдумайте, взвесьте. Профессию человек выбирает на всю жизнь. Надо выбрать ее по душе. Институт наш готовит…

Он поднес нам рекламную брошюру и выпроводил в коридор — подумать. Мы вышли и уставились друг на друга. Наступил ответственный, исторический момент. Полинка с интересом перебегала глазами по нашим лицам — мужчины решали свою и ее судьбу.

— Ну? — подал голос Женька.

— А что ну, — сказал Алексеич. — Может, ты с детства мечтал романсы петь? Может, заботливые учителя развили в тебе талант к астрономии? Копайся не копайся — сто рублей не выкопаешь! Пошли!

Мы сели, теперь уже за длинный стол. Секретарша, студентка в форменном платье, с двумя угольничками на рукаве (второкурсница, видно), раздала нам по листу бумаги, для заявлений.

И тут обнаружилось, что перед каждым из нас три дороги на разные факультеты. Деликатного председателя мы прослушали, в коридоре этот факт не обсудили. Еще раз советоваться — неудобно. Надо решать в одиночку.

— Кем был Владимир Черданцев на славном Тихоокеанском флоте, — забормотал Алексеич, не поднимая глаз от бумаги. — На славном Тихоокеанском флоте Владимир Черданцев был судовым мотористом.

И он написал: судомеханический.

Женька покусал ручку и негромко спросил у секретарши.

— Девушка, есть тут разница в коэффициентах проходимости?

— Что? — не поняла она.

— Где конкурс меньше?

— На эксплуатационном, — сказала девушка, улыбнувшись.

— Ты что вызверился на меня! — сердито сказал Женька. — Программа минимум — поступить. А там видно будет.

Я опустил глаза.

Судомеханический — это звучало слишком узко. Эксплуатационный — я почему-то сразу представил себе конторские столы, сводки и арифмометры. Гидротехнический — солидное название. Ги-дро-тех-ни-чес-кий. Гидро-технический.

Девушка-секретарша склонилась надо мной и прошептала:

— На гидротехнический больше всего заявлений.

Я пожал плечами.

Полинка все еще думала. Крутила на палец светлую прядь и смотрела исподлобья на меня, на Женьку, на меня. Я загадал: если напишет гидротехнический, мы сдадим экзамены, и выдержим конкурс, и перейдем на второй курс…

„Эксплуатационный" — вывела Полинка.

— Интересно, кем мы станем, — шепотом спросила она.

— Инженерами, во всяком случае, — ответил я. — Это уж точно.

IV

— Ну как же ты, Митя!? Ну смотри: вот — лиловый. Что же ты? Вот к оранжевому ближе. Правда ведь, ребята, ближе к оранжевому?

Ребята молчали. Полинка расстроенно опустила на колени учебник физики.

— Урод — вот и все объяснение. Чего там… — сказал я.

Из нашего товарищества выбито первое звено. Это звено — я. Полчаса назад меня забраковали на медицинской комиссии. Вот уж чего не ожидал.

— Раздевайтесь, — сказала врач. — До пояса.

Я разделся. Прослушивала и выстукивала она меня с пятого на десятое. Я, конечно, не такой гигант, как Алексеич, но ведь сразу же видно закалочку.

— На юге загорали? — спросила врач.

— А что такое юг? — небрежно шевельнул плечом я.

Она рассмеялась.

Потом отошла в угол и стала шепотом произносить разные слова. По-моему, даже слишком громко. Проверила зрение.

— Не надо, не надо! — сказала, когда я начал читать самый нижний ряд букв.

А под конец раскрыла учебник физики на последней страничке — там, где вытянут полосочками солнечный спектр.

— Какой цвет?

Я назвал.

— А это?

Я опять назвал.

— Ну, а это?

И ткнула пальцем в какое-то хилое пятнышко. Я протер глаза. Черт его знает: не то зеленоватый, не то светлокоричневый.

— Ну-ну, — сказала она. — Это какой?

И снова палец ее замер на квадратике между двумя основными цветами.

Я молчал.

— Да-а, — протянула врач. — Как ни жаль, а документы придется вернуть. Нельзя вам учиться в нашем институте.

— Из-за этих пустяков? — спросил я как можно спокойнее.

— Хороши пустяки! На реке, товарищ, обстановка. Белые бакены. Красные бакены.

— Но ведь я же на гидрофак поступаю, — попытался я схватиться за последнюю ниточку.

— Не важно, — строго сказала она. — А если случится война? И вам поручат вести земснаряд? Что?

— Ничего, — я еще заставил себя усмехнуться. — Война все спишет. Куда за документами?..

— А я, братцы, билеты в цирк купил, — сказал Алексеич. — На четверых…

— А он взял и умер, — сказал Женька. — Что ты его хоронишь?

— Я не хороню. Обидно просто. Там один при мне через двое очков смотрел — и ничего, пропустили.

— Конкурс, — сказал Женька. — У него дальтонизм. У тебя могли заворот кишок обнаружить. И привет.

Алексеич пропустил „заворот", мимо ушей. Он соображал вслух:

— Надо ему к декану пойти. Рассказать все: так, мол, и так. Говорят, декан у гидротехников справедливый. Я его видел. Лысый такой, здоровенный. На Стеньку Разина похож…

Странное у меня состояние. Вот сидят ребята, разговаривают обо мне в третьем лице. Еще не чужими, но уже далекими, далекими кажутся. Даже расположились на скамейке отдельно. А я — ломоть отрезанный. Торчу в стороне на заборчике. И так мне тоскливо. От того, что остался вдруг один. От того, что Полинка сидит не рядом, а напротив, между парнями, и смотрит на меня, как на приговоренного. А больше всего оттого, что снова надо мне что-то решать. И еще, как назло, гидротехнический факультет кажется теперь самым лучшим на свете.

— Не пойду я к Стеньке Разину. И в цирк — тоже. А вы идите. Чего вам из-за меня сохнуть. Идите. Загоните лишний билет — купите даме мороженого…

Я чувствую, что меня разносит. Сейчас наговорю им обидного, а они не виноваты. Вон Полинка уже надула губы, а у Женьки удивленно светлеют глаза. Чтобы замять неловкость, я начинаю валять дурака.

— Пойду я лучше к физкультурнику. Прицеплю значок, мускулатуру продемонстрирую. Пусть вытягивает будущего чемпиона. Может, мне к нему для убедительности на руках войти, а? Вот так? — и я жму стойку прямо на земле.

А через несколько часов я впервые поссорился с Полинкой. Они, конечно, ушли в цирк. А я, понятно, ни у какого физкультурника не был. Проболтался по городу и вернулся в общежитие к вечеру. Ребят в комнате не было. Я постучал к Полинке. Дверь открыла какая-то бледность в кудряшках и кокетливо сказала:

— А ее нет.

„Ладно, — зло подумал я. — Ладно. Черт с вами…“ И снова ушел на улицу. Просто невозможно было сидеть одному в пустой комнате.

Я брел вдоль институтского скверика в самом раскиселенном состоянии и мечтал: вот сейчас неслышно подойдет Полинка, тронет за руку, так, как только умеет она одна, и скажет: „Ну куда ты пропал, Митька? Я тебя везде обыскалась". И тогда я осторожно уберу с ее лба эту бесконечно милую прядь и буду смотреть, как медленно она падает обратно. А Полинка, забавно выпятив нижнюю губу, дунет на волосы, чтобы они не закрыли левый глаз.

А потом мы будем сидеть на скамейке, близко, плечом к плечу, и молчать. Потому что совсем не надо сейчас говорить и давать мне какие-то советы…

Так, без остановки я и примечтал в дурацкую историю…

Это была типичная сцена. Здоровый, подвыпивший парень, расставив руки, загородил дорогу девчонке. Девчонка сначала пятилась от него, пока не коснулась спиной штакетника. Тогда она решила, видимо, прорваться.

— Пустите! Да пустите же! — отчаянно колотила она его книжкой по рукам.

А что такому бугаю эти удары.

— Вот это так косы! — дурашливо тянул он и не опускал рук.

Косы, действительно, были редкостные. Темнорусые, толщиной каждая в руку, они, казалось, даже голову девчонки оттягивали назад.

— Эй, друг, — тронул я за плечо парня. — Ну чего ты к ней привязался.

Он повернулся и, как-то дико всхлипнув, изо всей силы ударил меня в ухо. Я почувствовал, как мотнулась в сторону голова, ослеп на мгновение, и в следующий момент получил еще один удар, который отбросил меня к ограде. Теперь мы оказались лицом к лицу, и я увидел глаза парня. Может, свет луны так окрасил их, но это были страшные, побелевшие от бешенства глаза.

„Убьет“, — подумал я.

— И-эх! — крикнул парень и, отскочив, занес обе руки.

И тут я встретил его левой в солнечное сплетение. Встретил, скорее, машинально, но, видно, попал точно. Парень как-то сразу обмяк. Тогда я, собрав силы, дважды ударил его в подбородок, и каждый удар звоном отозвался в моей голове. Он сел на тротуар сразу, будто из него вынули кости.

— Вам больно? — подбежала ко мне девчонка.

Теперь я понял, почему она откидывает назад голову. Это не из-за кос. Это от привычки смотреть снизу вверх — девчонка была совсем маленького роста. Маленькая и тонкая, как стебелек.

— Ничего, — сказал я. — Пойдем отсюда… Пойдем.

Мы прошли несколько шагов, и я подтолкнул ее в темную аллею.

— Пойдем сюда…

— Вы что? — встревожилась она. — Вы испугались?

— Нет… не в этом дело.

Мне не хотелось объяснять ей, что если этот верзила встанет, а он встанет, то будет безобразная, звериная драка, с кровью и катанием по земле. И мой бокс вряд ли поможет — я только что понял это.

На подбородок побежала теплая струйка крови.

— Давайте я… — потянулась девчонка, вытащив откуда-то из рукава малюсенький платок.

— Не порть платок, — я сорвал листик и вытер кровь. — Ты откуда?

— Из Киева.

Она сказала мягко — „с Киева".

— Нет. Я про другое. Здесь откуда?

— А вон, — она показала глазами на освещенные окна института. — Поступаю.

— Ага. Ну пойдем — провожу. Зачем же ходишь одна так поздно? Здесь — не Киев.

— Где это тебя, старик? — испуганно спросил Женька, приподнимаясь.

Они сидели втроем и пили чай. Хозяйничала, наверное, Полинка, потому что тумбочка была уставлена баночками-скляночками.

— Подрался, — буркнул я. — За девушку вступился.

— За девушку! — сказала Полинка и вроде бы даже растерянно опустила стакан.

И здесь такая жгучая обида вдруг затопила мое сердце! На комиссии забраковали! Какой-то гад ни за что набил морду! Друзья тоже хороши — цирк им дороже!

А теперь и Полинка! Ну зачем она так? Неужели думает, что я слепой? Не замечаю, как они, забываясь, смотрят друг на друга с Женькой? А если слепой, и дурак, и все мне только кажется, то почему она сегодня тоже ушла?! Почему не случилось то, о чем мечтал я в сквере?!

— Да, за девушку! — вызывающе сказал я, почти крикнул и прямо посмотрел ей в глаза. — За очень красивую! Из Киева. Мы с ней отлично погуляли. Папа у нее, между прочим, в Киеве — генерал!

Папу-генерала я непонятно зачем придумал только что. И вид у меня был, наверное, отчаянно глупый, потому что Алексеич вскочил, оттеснил меня в угол и умоляюще зашептал:

— Что ты, Митяй! Митя, зачем ты так! За одну девушку вступился. Другую обижаешь!

А Полинка встала, теперь уже и в самом деле растерянная, и вышла из комнаты.

Остались на тумбочке баночки-скляночки.

Утром к нам пожаловала комендантша. Мы еще лежали под одеялами. Правда, Женька и Алексеич уже с книжками в руках.

— Долго спите, молодежь, — физкультурным голосом сказала комендантша и прицелилась глазом на Женькин „Беломор".

— Не возражаете? — решительно вытряхнула она последнюю папиросу.

Женька не стал возражать.

— Кто староста комнаты? — спросила комендантша, прикуривая.

Староста был я.

— А который из вас Агарков?

Агарков тоже был я.

— Сдадите постель кастелянше, Агарков, — сказала она, — с одиннадцати до часу.

И вышла. Осталось только перистое облачко дыма.

— Как сон, как утренний туман, — сказал Женька.

Я встал и начал одеваться. Ребята почему-то вели себя абсолютно спокойно. Ни гу-гу. Только когда я взялся за дверную ручку, Алексеич заметил ласковым голосом.

— За документами, Митя, рановато.

— Ничего, — бодро сказал я. — Подышу воздухом.

В скверике, на полукруглой площадке, спиной к цветнику стояла вчерашняя девчонка. А перед ней на скамейке сидело… раз, два, три, четыре, пять. Мамочка! Шесть парней. Вот это свита! Где только они вчера были, голубчики?

Девчонка, видимо, держала свой секстет в строгости. Дирижируя худенькой рукой, она читала им книгу, и рыцари преданно смотрели ей в рот. Между прочим, косы у нее оказались не темнорусыми, как мне показалось в сумерках, а классически каштановыми, если, конечно, этот цвет так назывался. А глаза — классически голубыми.

— Здравствуйте, — приветливо сказала она. — Хотите с нами заниматься? У нас — бригада.

— Гутен морген! — ответил я. — Нет, спасибо. У меня собственный метод. Индивидуальный.

— Вы, наверное, уже приготовились? — вздохнула девчонка.

— Да-а, в основном. Прогнал на четыре раза.

Парни смотрели на меня, как вьючные мулы на своего необъезженного собрата.

Я сделал ручкой и с независимым видом зашагал прочь.

— Кому непонятно, мальчики? — скучным голосом спросила за моей спиной девчонка.

Я ушел в глубину сквера, выбрал скамейку, достал из кармана справочник для поступающих, лист чистой бумаги и принялся решать невеселый кроссворд. Выписал все здешние институты, с адресами и факультетами. Торопиться мне было некуда и я красиво выводил:

1. Инженерно-строительный

а) архитектурный,

б) ПГС,

в) гидротехнический,

г) канализация и водоснабжение.

Потом стал вычеркивать. Исключил педагогический, загадочный НИИГАиК. Поставил большой жирный крест на водном. Скоро незачеркнутыми остались три слова: инженерно-строительный, гидротехнический.

Здесь, в дальнем уголке скверика уже можно было заметить, как рождается осень. Один желтый лист, а может, он был ближе к оранжевому, даже сорвался и, перевернувшись несколько раз, стукнулся о дорожку зубчатым своим боком. И сразу, на том месте, где он висел, образовалась дырочка, и в нее стало видно одно из институтских окон. Я прикинул по вертикали — приблизительно пятый этаж. На четвертом и пятом общежитие. Прикинул по горизонтали — получилось, что окно — Полинкино. Я постарался не шевелить головой — откроется окно, или нет?

Какой-то, проспавший утренний холодок парень делал обстоятельную зарядку. Он пробежал мимо меня, высоко и правильно вскидывая бедро. Потом еще раз. Окно все не открывалось. Парень закончил третий круг. Выдыхательно помахал руками, сел рядом. Заглянул в мой листочек и громко сказал:

— В строительный документы уже не принимают. Я знаю, у меня туда кореш поступает…

Я промолчал.

— А на гидрофак — тем более, — добавил он, — там конкурс — шесть человек.

Я зачеркнул последние три слова и поднялся. Теперь было вполне не рано забирать документы.

В комнате приемной комиссии сидела только девушка-секретарша, та самая, с золотыми нашивками на рукаве.

— Агарков, Агарков, — сказала она. — Что-то такое, не могу вспомнить… да! Вас просили зайти в деканат.

— Ничего не понимаю, — сердито сказал декан. — Вы же почти круглый отличник и забираете документы. Передумали? Так у нас другие факультеты есть. Да и поздно передумывать.

Я объяснил ему, в чем дело. Декан слушал, приговаривая „так, так“ и вроде веселел. Потом, неожиданно переходя на ты, спросил:

— Что ж, черное от белого не отличаешь?

— Черное от белого отличаю, — сказал я.

— Какой цвет? — вдруг ткнул он кривым мундштуком трубки в карту. Прямо в Советский Союз.

— Красный.

— А это? — он поднял авторучку.

— Голубой.

— А лысина моя какого цвета? — закричал декан.

— Голова у вас розовая, — сказал я.

— Голова! — фыркнул декан. — Какого же они черта!..

Я пояснил, что путаюсь только в оттенках.

— Ишь ты, — явно издеваясь, сказал декан. — Серьезный недостаток. А ну-ка пойдемте к этой мадам.

Уже в коридоре он остановился и, больно взяв меня за руку, сказал:

— Кстати, дорогой, как будущему гидротехнику вам надлежит запомнить: земснаряд никуда вести не надо. Это судно не управляемое, а буксируемое. Го-ло-ва!

…Алексеич зубрил физику. Закон Гей-Люссака.

— Гей, Митя, — сказал Алексеич, когда я влетел в комнату, — как дела?

— Хороши дела, Гей Алексеич, — заорал я. — Дела о гей!

— Ну? — Алексеич даже отбросил учебник. — Помог лысина?

— Мировой дядька! — сообщил я, не успев дать подумать. Откуда он знает, что я был у декана. — Просто замечательный дядька!

— А ну-ка, какой цвет? — спросил Женька, поднимая синюю ученическую тетрадь.

— Черный цвет! Зеленый! Бутылочный! Серо-буро-малиновый! Черт полосатый! — Я повалил Женьку на кровать и начал дубасить кулаками по спине. — Коричневый! Бордовый!..

— Гей, Митя, — остановил меня Алексеич. — Побереги энергию. Физика послезавтра.

Да, послезавтра физика — первый экзамен.

А я не прочитал ни странички. И как раз по физике-то у меня четверка.

— Физик у нас, ребята, между прочим, был… Враг народа.

— Ого! — сказал Женька. — Школу поджег?

— Да нет. В тюрьме за что-то сидел. И вообще темная личность. Я ему на экзамене трансформатор сжег.

— Двойка? — спросил Женька.

— Нет, четверка.

— Ну какой же он враг народа. Это ты враг прогресса.

— Заткнитесь, — сказал Алексеич и встал.

И сразу половина комнаты стала полосатой из-за его тельняшки.

— Ты, Митя, когда последний раз шамал?

— Вчера утром.

— Вот, — покачал головой Алексеич, — видали йога! Давай за Полинкой — и в столовую. Ну что ты окаменел, генеральский зять? Давай, давай, она же еще ничего не знает. Да есть у тебя совесть или нет?

И чуть не выдвинул меня за дверь вместе с кроватью, за которую я уцепился.

Наверное, это был такой счастливый день. Полинка первым делом обследовала мое ухо.

— Распухло. Будешь еще гулять с посторонними красавицами?

— Ладно, — сказал я. — Довожу до сведения: был у декана…

— Он был, — дернула плечом Полинка. — Да Алексеич и Женя еще вчера к нему ходили. Сразу же, перед цирком. Съел?

Я съел. Проглотил, не пережевывая. Ну хватит! Идиотских положений больше не будет. Отходил в несчастненьких. Оттенки кончились. Начинаются основные цвета — экзамены.

V

— Хорошо-о! — говорит Алексеич с какой-то зябкой бодростью, словно только что выскочил из-под холодного душа. — Ух, хорошо.

Хорошо… Впрочем, у него-то не совсем. У него — посредственно. У меня — отлично. Мы с ним сдали физику. Женька с Полинкой написали сочинение. Они в другом потоке.

Мы сейчас все в одном потоке — в уличном. Мы шагаем легко и четко, как на параде, и милиционеры сигналят нам полосатыми, как Алексеичева тельняшка, жезлами: путь открыт!

Все пути открыты. Все дороги ясны. Прав Алексеич: хорошо жить на свете! Только… Только впереди идет Полинка — узкоплечая, стройная, с тонкими, изящными как у танцовщицы руками. Она знает, что мы смотрим на нее, и дурачится. Надела мохнатую кепку Алексеича, чуть пританцовывает на ходу и через плечо улыбается нам, морща нос.

— Ах ребятишки, ребятишки, — совсем уж растроганно бормочет Алексеич и обнимает меня за плечи. — Никогда больше не ссорьтесь. Слышишь, Митя?

Ах, милый человек, Алексеич! Неужели он совсем ничего не замечает? Не видит, как все дальше и дальше уходит от меня Полинка?

„Женя рассказывал… Женя считает… Женя передумал… Женя, Женя, Женя!“ — без счета повторяет она. Просто удивительно, когда успел молчальник Женька рассказать ей столько историй, высказать столько мнений, обнаружить столько желаний?

Я осторожно высвободил плечо из-под тяжелой руки Алексеича. Успокойтесь, дорогой товарищ Черданцев! Кажется, мы никогда больше не поссоримся.

В кинотеатре Полинка вдруг закапризничала.

— Ты сядешь рядом со мной, — сказала она.

— Мне и здесь хорошо, — ответил я, оставляя между нами Женьку и потом Алексеича.

— Нет, ты сядешь с этой стороны, — Полинка бросила кепку на крайнее кресло. — Вот сюда.

Наступило замешательство. Ребята стояли. Алексеич простодушно улыбался. На лице у него было написано совершенно определенно: ну что ж ты, чудак, ломаешься? Женька, как и я, понял, наверное, смысл этой вспышки. Он терпеливо ждал, слишком пристально рассматривал экран.

Я обошел ряд кругом, поднял кепку, сел и сказал как мог просто:

— С Алексеичем бы я мнениями обменивался по ходу. Не люблю, понимаешь, молча смотреть.

— А? — повернулась Полинка. — Мнениями? Поговоришь со мной…

Жужжит за спиной движок. Тянется через весь зал тоненький желтый лучик. На экране мужественный человек красиво любит растерявшуюся, беспомощную женщину. А если скосить глаза чуть в сторону, то можно разглядеть, как в темноте встретились их руки.

„Хорошо поговорили", — думаю я и незаметно вытираю слезы мохнатой кепкой Алексеича.

— Побродим? — предлагает Женька и переводит ожидающий взгляд с меня на Алексеича.

— Нет, — говорит Алексеич. — Я на боковую. Эх, и спать же буду сегодня!

Полинка смотрит вниз, молчит и вращает туфельку, словно растирая что-то на асфальте. Они стоят близко друг к другу, напротив нас, и я чувствую, как вырастает между нами стенка, из-за которой мне тоже полагается зевнуть и присоединиться к Алексеичу. Но я заставляю какую-то пружину внутри себя распрямиться, шагаю через вязкую пустоту, беру Полинку под руку.

— Побродим, — говорю я и твердо гляжу на Женьку.

Женька опускает глаза.

— Нет, пожалуй, и я — спать.

…Мы гуляем с Полинкой. Мы добросовестно обходим кругом институт. Девятьсот сорок восемь шагов. И ни одного слова. Второй такой круг я не выдержу. Я завою.

— Домой, Поля?

— Да.

Вот и кончился первый день экзаменов.

VI

Алексеич, оказывается, любит оперетту. Мы собрались на „Сильву". Он в этот день получил очередную тройку, но все равно до самого вечера насвистывал „Без женщин жить нельзя на свете, нет…"

— Оперетка вообще-то не первый сорт — хабаровская, — сияя, говорил он. — Ну ничего — зато оперный здешний посмотрим… Сильва, ты меня не любишь!..

К нам поселили четвертого. Его зовут Гена. Он из Якутии. Кажется, парень ничего. Тихий, розовощекий. Все хочет с нами подружиться. По вечерам организовывает ' чай. Приносит батоны, любительскую колбасу в прозрачной бумажной обертке и деньги не берет. Мне Гена одолжил пиджак. Увидел, что я натягиваю куртку, и сказал.

— Возьми, надень.

Пиджак был только чуть-чуть узковат в плечах, а так подходящий. И еще Гена понацеплял для чего-то столько разных значков, что хватило бы четверым спортсменам. Я попробовал снять их. Нехорошо. Все лацканы в дырках. Привинтил обратно.

— Готов? — спросил Алексеич. — Силен! Полный георгиевский кавалер.

И тут вошел Женька. Прислонился плечом к косяку, будто в гостях, и сказал:

— Поговорить надо. Выйдем.

Я вышел.

— Не опоздайте! — крикнул Алексеич.

Женька-то не опоздает. Он в театр не идет. У него завтра — математика.

— Ну говори, о чем хотел.

Женька шел молча, засунув руки в карманы. Мы спустились вниз, прошли через сквер, мимо поликлиники, оставили позади кино „Пионер". Женька сутулился и все прибавлял шагу.

— Может, за город пойдем? — спросил я, догоняя Женьку.

И тогда он остановился прямо на улице, в самом людном месте. Его зацепили плечом, толкнули в спину. Он не заметил.

Я не сразу понял, откуда у него веснушки. Крупные, отчетливые: стоит дунуть, и они посыпятся со щек.

Потом я сообразил: Женька просто бледный. Бледный, как мел.

— Брось свою опеку, Митя, — тихо сказал Женька. — Слышишь?

Его еще раз толкнули, и он снова не заметил.

— Не ходи за ней больше. Она сама тебе не скажет. Не умеет она. И мучается. Понимаешь?

— Она!

Тебя!

Не любит! — ударил он меня три раза.

Веснушки его вдруг поплыли у меня в глазах. Я повернулся и пошел в обратную сторону.

Женька догнал меня, схватил за рукав.

— Митя! Подожди. Ну что же делать? Встретишь другую девушку. Митька!

— Ладно! — сказал я. — Все! Не переживай! Квиты мы!

Он не понял.

— В расчете, — сказал я. — Два раунда по две минуты!

— Ах ты! — выдохнул Женька.

Я резко выдернул руку и прыгнул в трогающийся автобус…

В пустом автобусе гудит ветер. Встречные машины с коротким рявканьем проносятся мимо, словно выпущенные из пращи. Водитель включил радио на полную катушку, и бьется о стекла, рыдает, взвизгивает на выбоинах вальс „Березка". А в открытом заднем окне кабины раскачивается пластмассовый Петрушка. На крашеном лице его застыла вечная бессмысленная улыбка.

Я сижу у разбитого окна. Ножевой ветер полосует разгоряченное лицо, путает волосы, выжимает слезы из глаз.

…Ветер выжимает слезы из глаз, колется сахарным снегом, свистит в ушах. Я опускаюсь все ниже и ниже, совсем превращаюсь в маленький напряженный комок, только палки как крылья, — в сторону и назад. Стремительно вырастают передо мной заиндевелые кусты боярышника, мчатся навстречу первые дома улиц. И вот я уже не птица, а снаряд. Сейчас я пробью коричневую стену сарая, дом и густой штакетник. Я распрямляюсь, резко бросаю, тело вправо — и широкая, ровная улица распахивается мне навстречу. Возле своего дома стоит бледная, закутанная в шаль Полинка, держится рукой в синей варежке за ограду и говорит.

— Здравствуй. Ты почему так долго не был? А я болела. Целую неделю…

…Я болею. Сижу на заборе маленького заводского стадиона и смотрю, как пожилые ферросплавщики играют в городки со строителями. Они пораздевались до маек, лица у них медные, а руки молочные, не загоревшие. Ферросплавщики расставляют ноги в широченных штанах, деловито щурятся и бьют с одного раза „бабку в окошке", „самолет" и „колодец".

— О! Но ведь это же Агарков! — раздается вдруг за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу нашу немку Клару Ивановну Бер.

— Гутен таг, Клара Ивановна! — машинально здороваюсь я.

— Что вы здесь делайт? — с недоумением спрашивает немка.

— Болею.

— О-о! — и Клара Ивановна делает круглые глаза.

Вероятно, она решает, что я сошел с ума.

А рядом с нею почему-то стоит Полинка и беззвучно смеется, закинув голову.

…Полинка смеется и быстро-быстро крутит педали. После поворота я обхожу ее и кричу:

— Ближе к бровке! Ближе! Смотри, как я!

Нас обгоняют мазы с абашевским углем. Они оглушительно ревут и, протягивая из-за наших плеч по два желтых луча, далеко впереди высвечивают дорогу. И вдруг у самого края ее — частые наплавы асфальта. Я не успеваю крикнуть. Меня начинает подбрасывать на седле, а руль рвется из рук. „Вот сейчас…" — успеваю подумать я и в этот момент слышу за спиной металлический треск…

Разорванным платком я перевязываю Полинке ссадину на колене. Совсем рядом белеет в темноте круглая, нежная нога. Можно прижаться к ней щекою. Нет, я только наклоняюсь чуть ниже. Еще совсем немножко. Вот если бы она погладила мне волосы. Почему она не погладит? Я так этого хочу!

…Мчится автобус, дребезжа стеклами. Пляшет под грустную мелодию неунывающий пластмассовый человек — Петрушка.

VII

Наконец, понял все и Алексеич.

Я вернулся с тем же автобусом и до утра прошлялся по городу. Сначала я все ходил по главному проспекту. Пока не разбрелись последние гуляющие. Тогда на пустом, ярко освещенном проспекте стало неуютно, и я свернул в первую боковую улицу. Я не помню, сколько прошел их за ночь, потому что сначала шагал без разбора, а потом стал высматривать тихие и узкие улицы. Такие, где редкие фонари с трудом пробивали переплетающуюся листву, а от одного желтого круга до другого тянулись прохладные тоннели. В тоннелях были особенно звонкие тротуары.

Иногда я садился на низенькие оградки и курил одну, вторую и третью папиросу. В одном таком месте я задремал и проснулся от того, что надо мной стоял человек и просил спичку. Я дал ему прикурить. Мужчина поежился и спросил:

— Прохладно?

— Не знаю, — ответил я. — По-моему — нет.

— Прохладно, прохладно, — сказал мужчина и ушел, спрятав руки в карманы.

Под утро я немного заблудился и вышел к институту с непривычной стороны. Я перелез через металлическую ограду. Верхние окна института плавились под солнцем. А низ его и весь сквер были еще в тени. На пустой аллее какие-то парни, показавшиеся мне необыкновенно высокими, старательно делали зарядку. С одной из скамеек поднялся Алексеич и шагнул мне навстречу.

— Ты где пропадал, дурной? — спросил Алексеич. И по его лицу было видно, что он обо всем догадался или ему рассказали.

— Переведусь в другой институт, — сказал я. — Вот сдам последние и переведусь. Не могу я так больше.

— Ну и мысли тебе натощак приходят! — бодро сказал Алексеич. — На-ка вот расческу, распутай чупрыну и пошли шамать.

Совсем он не умеет притворяться, Алексеич. Будто я не вижу, как ему весело на самом деле. Я, конечно, пойду с ним. Наверняка, он немало здесь просидел. Караулил меня, психа, переживал.

Мы пошли в самую раннюю на проспекте столовую. Еще минут пять ждали, пока откроется. За только что накрытыми столиками было пусто. Мы сели в уголок, к окну. Подошла молоденькая официантка с припухшими глазами. Видно, тоже совсем недавно прибежала на работу.

— Ну что, по стаканчику бы? — вопросительно посмотрел на меня Алексеич.

— Нельзя, — сурово сказала официантка. — Так рано не подаем.

Алексеич отвел ее в сторону и стал что-то шептать, показывая глазами в мою сторону.

Наверное, вид у меня был не очень жизнерадостный. Официантка сочувственно закивала головой и ушла за перегородку.

— Чего ты ей заливал? — спросил я вернувшегося Алексеича..

— Сказал, что бабушка твоя умерла, у которой ты с двух месяцев воспитывался. А мне тебя подготовить надо.

— Умерла бабушка, Алексеич! — усмехнулся я. — И готовить меня не надо. Я уже готов.

— Да ладно тебе, — сказал он. — Брось, честное слово.

Нам принесли по стакану красного вина и котлеты.

— Знаешь, Митя, — сказал Алексеич, когда мы выпили. — Если хочешь, я ее не одобряю. И его не одобряю. Но любовь я, Митя, одобряю. Мне объяснить трудно, я оратор плохой. Но ты поймешь, у тебя голова светлая. Ну вот помнишь, как ты нас отговаривал в связь поступать. Тогда у тебя слова нашлись, и все такое. И лицо у тебя горело, и красивый ты был. Мы ведь — не пацаны, кое-что в жизни видели, и все равно рты поразевали. А для нее у тебя нет слов. Ты же ее только воспитывал: туда не ступи, того не делай, в глубину не лезь. Как будто тебя пионерское звено в буксиры приставило. А ей, может, как раз в глубину хочется.

Так. Явление первое: Митя любит Полю, Алексеич умиляется, Женя чуть-чуть переживает. Явление второе: Поля любит Женю, Митя очень переживает, Алексеич ведет разъяснительную работу. Ради святого товарищества. Все как по нотам: сначала дружеское участие (расчеши волосики, утри нос), потом стакан вина для создания обстановки, наконец душеспасительная беседа. Полный порядок. Любовь — не картошка. Я уже понял.

— Понимаешь, в этом деле тоже опыт нужен. Я не о плохом. Не про то, чтобы знать, когда кому подол задирать надо. Как бы тебе объяснить? Ты на нее все переложил — пусть, мол, сама отличает настоящее чувство. А она, Митя, не рентгеновский аппарат.

Вот и поговорили! Ах какие они принципиальные, мои друзья. Режут правду-матку. Сначала один, теперь другой. Трудно им, но режут. А я-то идиот!

Мы шли в институт и молчали. Алексеич, наверное, потому, что не получилось душевного разговора. Чего же он ждал? Что я пожму ему руку и растроганно скажу: „Спасибо, чуткий друг, ты открыл мне глаза“?

Солнце выбралось уже из-за домов и успело нагреть асфальт. В главной аллее, где утром приседали физкультурники, сдвинув прямоугольником четыре скамейки, разместилась свита маленькой киевлянки. Сама она, забравшись с ногами на скамейку, читала им вслух учебник химии. Какой-то новый парень, длинный, в цветастой тюбетейке, видно, еще не прирученный, громко острил, нарушая идиллию.

На пустых и длинных, выбеленных солнцем ступенях сидела Полинка. Такая печальная и такая красивая, что у меня комок подступил к горлу: „Для нее у тебя нет слов"… Вот подойти сейчас, взять за руки и… самые нежные, самые непридуманные…

Полинка подняла на нас глаза и сказала тихо:

— Женька провалил математику. Только что.

Алексеич молча опустился рядом с нею.

— Он в обратных функциях плавал, — сказал я. — Всегда. Я ему говорил.

Алексеич поднял со ступеньки корочку засохшего раствора, переломил ее, потер в пальцах и сказал:

— Правильно, Митя, плавал. А ты говорил. Он за прошлый год в электролизном цехе восемь рацпредложений внес. Заодно они с главным технологом авторское свидетельство получили. Это его прямые функции были. Только они в аттестат не записаны. А тригонометрией он, Митя, занимался с двадцати четырех ноль-ноль и так далее. Верно, плавал маленько.

Женька сегодня уезжает. Снова товарищество собралось на том же месте, где сидели когда-то по случаю моих оттенков. И опять они трое на скамейке, а я опять сбоку припеку — в стороне, на оградке.

Вчера случилось что-то неладное. Вечером Алексеич и Женька принесли в общежитие бутылку водки.

— В комнате пить нельзя, — сказал я.

— На прощанье, Митя, — улыбнулся Женька. — За обратные функции.

— В комнате пить нельзя, — упрямо повторил я. — Такой порядок, ребята. Я же староста — поймите.

Алексеич, поставив локти на тумбочку, смотрел на эту бутылку и молчал. Потом, не поворачивая головы, мягко сказал:

— Пойдем, Женя, под заборчик. Нам, работягам, не привыкать.

И они ушли. А я легла кровать и закрыл голову подушкой. За что судил меня Алексеич? В конце концов, разве мне сейчас не хуже всех? Конечно, Женька завалил математику. Но ведь в обратных функциях он все-таки плавал. Это факт. И разве кто-то виноват, что рационализаторские предложения не засчитываются на экзаменах? И что по внутреннему распорядку нельзя пить в комнате? Почему они крутят и путают там, где все ясно, как дважды два?

.. На скамеечке у них тихо. А мне и вовсе ни к чему шуметь в одиночку. Я заклеиваю рваную беломорину. Я заклеиваю, а она расползается. Я заклеиваю, а она расползается.

— Возьми другую, — кидает мне пачку Алексеич.

Полинка словно и не вставала со ступеней. Сидит в той же позе. Совсем уронила голову.

— Не хмурей, маленькая, — говорит Женька и осторожно убирает со лба ее светлую прядку волос. — Все будет отлично.

И волосы медленно падают обратно. И Полинка не дует на них.

VIII

И еще проходят дни. Похожие друг на друга. Я никого не вижу, не выхожу из комнаты. Читаю, читаю, читаю. И когда Алексеич зовет обедать, говорю: „Схожу попозже".

А потом наступает один — стремительный, все переворачивающий, обидный, непонятный день.

— Вот, вот и вот! — яростно вычерчиваю я обломком кирпича на асфальте пирамиду. — И сечем так! Ты же знала это!

— Я забыла, Митя, — безучастно говорит Полинка, даже не взглянув на мой рисунок.

— Как забыла?! Мы же решали столько подобных задач! Я приходил, и мы решали! Помнишь?

— Я забыла, Митя, — повторяет она.

Она медленно поднимается по ступеням к институту, и двери перед ней открываются. За ними стоит наш розовенький Гена. Гена зачем-то снимает очки. Глаза у него растерянные.

— Вам стало плохо, да? — вежливо спрашивает он, становясь из розового свекольным. — Закружилась голова? Можно объяснить преподавателю. Я схожу. Хотите?

Полинка молча обходит его. Гена поворачивается за ней, но тут я ловлю его за руку.

— Стоп. Ты видел? Ты что видел?

— Она мне задачку решила, — говорит он. — А свой билет отнесла назад. Ничего не понимаю…

Алексеич брился. По самые глаза в крутой белой пене.

— Тихо! — отшатнулся он. — Сдурел — мотаешься так! Отхвачу полщеки — будешь платить страховку.

— Она положила билет. Не пошла отвечать. Понимаешь? Она знала — голову даю на отсечение!

Алексеич уронил на колени шматок пены.

— Так, — сказал он. — Так. Я сейчас… Я быстро. Ты почитай пока… Письмо тебе.

Он кое-как добрился и ушел. А я развернул письмо.

„Сынка! — писала мать. — Видела во сне тебя и нехорошо. Беспокоюсь — не случилось ли чего… Заходила ко мне Филипповна, жаловалась на Полинку — не пишет. Просила тебя поругать ее. А Григорян Алик, дружок твой, сдал все экзамены до срока. Только на учебу его, сынка, не приняли…“

Алексеич вернулся через несколько часов. Смущенно потоптался у дверей, показал билет на поезд.

— Просила купить. Сегодня едет.

— Институт, значит, побоку, — сказал я. — Самое главное — побоку!..

— Может, и не самое главное институт, Митя, — сказал Алексеич. — Проводить ее надо.

— Нет уж, хватит! Понянчился! Провожай один. Поругать ее, кстати, можешь. Мать вон очень просит.

— Ну, извини, — сказал Алексеич. — Я понимаю, конечно. Там, в тумбочке, билет на футбол. Сходи, если хочешь. Я-то не успею.

Я не пошел на матч. Я стоял на перроне, спрятавшись за киоск „Пиво-воды“, и видел широкую спину Алексеича. И Полинку. Алексеич время от времени шумно вздыхал и качал головой. А Полинка что-то быстро говорила ему, улыбалась и вытирала слезы…

IX

У меня остался последний вопрос — разбор предложения. Любого предложения: своего, чужого, из книжки, или из головы. Я пишу то, которое знаю назубок и могу разобрать в любое время дня и ночи, даже подвешенный вниз головой:

„Их зинге ви дер фогель зингг…“

— А чьи это стихи? — растягивая слова, спрашивает немка.

— Гете! — бойко рапортую я.

— Зо, — говорит немка. — А как будет дальше?

Как будет дальше, я не знаю.

— А что стоит впереди?

Я тоскливо молчу.

— А какого цвета моя лысина?! — гремит невесть откуда взявшийся декан. — Зо?!

Это ужасно, но я не могу понять, какого цвета его лысина и чувствую, что окончательно проваливаюсь…

Я проснулся и долго еще лежал с закрытыми глазами. Лежал и улыбался. Вчера я сдал последний экзамен. Мне негде больше проваливаться. Немка не стала спрашивать, что там впереди и как будет дальше.

— Зо! — удовлетворенно сказала она, услышав о Гете, и поставила мне пятерку.

Я открыл глаза и увидел Гену. Он сидел против меня, на бывшей Женькиной кровати, и тоже улыбался.

— Интересно ты спишь, А-гар-ков! — сказал он. — Списки, между прочим, вывесили. Твоя фамилия — первая. А его фамилию, — он кивнул на пустую койку Алексеича, — я забыл.

Я быстренько оделся и побежал вниз. В коридоре, возле дверей приемной комиссии, действительно, висели списки. Возле них толпились абитуриенты. Свою фамилию я нашел сразу — она в самом деле стояла первой. Потом в конце отыскал: Черданцев В.А.

Рядом со мной оказалась маленькая киевлянка. Она тоже рассматривала списки, старательно шевеля губами.

— Звенько! — подсказал я и ткнул пальцем в одну из колонок.

— Откуда вы знаете? — радостно спросила она.

— Случайно. Поздравляю. И до свидания. Привет папе-генералу!

— Ой, подождите, — догнала она меня. — Вы, конечно, тоже прошли? Да?

— Конечно, прошел, да, — ответил я.

— А ваши… друзья, — она подняла на меня голубые, как небушко, глаза. — Они все поступили?

— Нет. Поступил один друг. Тот, который в тельняшке.

— Как жаль, — сказала она, безуспешно пытаясь изобразить на своем милом личике скорбь. — Кстати, папа у меня не генерал, а только капитан. Я ему про все написала, про тот случай…

— Ну-у, это зря. И как меня лупили?

— Нет, — улыбнулась она. — Он, знаете, очень вас благодарил.

— Рады стараться! — щелкнул каблуками я. — До свидания, все-таки.

— До свидания, — махнула рукой девчонка.

А вечером мы распрощались с Алексеичем.

— Домой теперь, Митя? — спросил он.

— Да, смотаюсь дня на четыре.

— Ну… кланяйся там. А я к сестренке, в Барабинск. Завтра уеду. Может, проводить тебя?

— Нет, — сказал я. — Чемодан легкий. Гантели Генке отдал, за мичманку. Ты ему скажи — пусть комнату эту забьет. Хорошая комната.

— Скажу, — кивнул Алексеич. — Ничего комната. Поживем.

X

Поезд пришел в мой город днем. Я вышел из вагона. Неторопливо осмотрел себя. Пофасонистее сдвинул мичманку. Переложил поближе тоненькую справку: „Зачислен на первый курс гидротехнического факультета…“ и так далее.

За переходным мостом разворачивался на кольце длинный, двухприцепный трамвай. Он постоял немного и, словно успев за это время прикипеть к рельсам, рывком тронулся с места.

Я не сел в трамвай. Специально. Честно говоря, мне хотелось встретить хоть какого-нибудь знакомого. Ведь я возвращался домой первый раз в жизни. Конечно, не обязательно, чтобы кто-то хлопал меня по плечу и восхищенно орал: „Молодец, Митька! Поставлен у тебя котелок!" Нет, мне хотелось спокойных, взрослых расспросов, понимающих и достойных слушателей.

И первым я встретил своего лучшего друга Альку Григоряна. Похудевшего, коричневого и усатого. Мне не надо было ничего объяснять. Я все уже знал из письма матери. Алька сдавал в металлургический. Он набрал двадцать восемь из тридцати и не прошел мандатную комиссию. Он написал в автобиографии, что отец его — инженер-нефтяник, был арестован в тридцать седьмом, в городе Баку. Алька не знал отца, не помнил. Так и написал: не знаю, не помню, не считаю отцом. Его позвали к ректору и там сказали: учиться вы, конечно, можете. Но работать на наших предприятиях вам вряд ли удастся. Идите в пед, мы дадим справку. С такими оценками вас там с руками оторвут. Идите, какая вам разница.

Была разница, Алька хотел варить сталь. Он не пошел в пед.

Мы отошли в сторонку, к стене дома, и я поставил свой чемодан на зеленую металлическую урну.

— Ну, у тебя-то как? — спросил Алька. — Девочка рассказывала: ты шел ровно, как всегда.

— Все у меня отлично, Алька, все в порядке. Она правильно говорила.

Не мог я сейчас рассказывать ему ни про свои радости, ни про свои неровности, ни про свои болячки, ни про Полинку, которую он почему-то всегда звал девочкой. Не мог и все.

— Пойдем, Алька, выпьем, — сказал я.

Вдоль киоска, на низкой завалинке сидели черные, белкастые электролизники и потягивали пиво, сдувая пену на утоптанную землю, с намертво вколоченной подсолнечной шелухой. Какие-то два парня по очереди пили прямо из бидона, отдувались и деловито переговаривались.

— Ну вот и порядочек. Один здесь навернем, один домой утащим.

Мы взяли по сто с прицепом и плотно друг к другу сели на чемодан. Пена в кружке лопалась и оседала с нежным шуршанием. Белая, прохладная пена, похожая на мыльную.

— Алька, — сказал я, — как же получается, Алька? Ведь дети за отцов не отвечают.

Алька молча опустил курчавую голову.

…А вторым я встретил нашего старого физика Михаила Ароновича. Он стоял на тротуаре, против своего дома, и, задрав крючковатый нос, рассматривал что-то на крыше. Седой, похожий на сатира. В другой раз я свернул бы в сторону. Я не любил физика. У нас в школе мало кто любил физика. На уроках он мучил нас опытами. Расставлял свои штучки, все у него щелкало, подмигивало, жужжали электромагниты, светились катодные трубки. А он, прихрамывая, метался по лаборатории, быстро писал на доске, стирал и снова писал. И ни черта невозможно было понять. На следующий день он заставлял нас повторять эти опыты, психовал и беспощадно лепил двойки.

И был еще случай. В тот мартовский день, когда ТЭЦ и алюминиевый завод, и ферросплавный, и паровозы на станции Обнорской тревожно загудели на разные голоса и над городом встали ватные столбы пара, словно забили вдруг десятки горячих источников, когда наш школьный комендант Селиверстов плакал и все стрелял, стрелял, стрелял в синее небо из двустволки, в тот день Миша купил в магазине бутылку водки. Мы с ребятами случайно увидели это и пошли за ним. Мы жались к заборам, обклеенным афишами, прятались за углы домов, стараясь не упустить из виду сутулую спину физика. В общем, это было бесполезно. Все равно бы мы не увидели — станет ли Миша пить свою водку. Но кто-то из парней сказал:

— Праздничек ему, гаду! Вот посмотрим, висит ли у него на доме траурный флаг.

Флаг у физика висел. И мы вернулись.

В другой раз я свернул бы в сторону. Но сейчас мне захотелось козырнуть перед Мишей, подпортившим мою серебряную. А сто грамм с прицепом сделали меня смелым. Помахивая чемоданом, я двинулся прямо на физика и громче чем следовало прокричал ему в спину:

— Здравствуйте, Михаил Ароныч!

Физик повернулся всем корпусом.

— А! — сказал он обрадованно. — Молодой человек! Я вижу — вас надо поздравить! — Он бесцеремонно стащил с моей головы мичманку. — Капитаном решили стать, если не ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — сказал я. — Гидротехником.

— О! — скрутил мичманку физик. — Да, да, да! Строить гидростанции — понимаю! Нет уж, пойдемте! Тут надо пить чай! И не только чай, а, может быть, кое-что еще!

Он схватил меня за руку и потащил в дом.

Это были не комнаты, а лаборатория, склад металлолома.

— Как сдали мой предмет? — спросил физик, сдвигая со стола книги, мотки проводов и приборы.

— На отлично.

— Вы знали физику! — закричал он, уставя в меня палец. — Вы были у меня лучшим учеником!

Потом он решил показать будущее моей профессии. Кинулся к полке, вытащил журнал с крупной фотографией луны и сунул его мне под нос.

— Вот она! Атмосферы нет. Воды нет! Ни капли! — заволновался физик. — Вы создадите там моря, молодой человек!

— Рахиль! — закричал он вдруг без всякого перехода. — Иди познакомься с товарищем студентом. Он расскажет тебе, что это совсем не просто поступить в институт! Надо кое-что иметь здесь! — физик постучал пальцем по лбу.

Вышла Рахиль, рыхлая, черноглазая девочка и стала печально смотреть поверх моей головы.

Мне почему-то стало вдруг стыдно. За себя, за суетившегося Михаила Ароновича. Казалось, что девочка с умными глазами понимает что-то такое, что не понимаем мы с ее отцом.

Я не остался пить чай. Сказал, что тороплюсь домой. Это была правда.

…Третьим я встретил соседа нашего, деда Зяпина.

— Здоров был, — просипел дед и сунул мне исхлестанную дратвой руку. — Отвоевался пока? Ну и кем же ты будешь?

— Не знаю, — сказал я.

— Не знаю! — передразнил дед. — Человеком будешь! — Он важно поднял узловатый палец. — Инженером! Не то, что мы с батьком твоим. Отец-то всю жизнь кобыле хвоста крутит. Достижения!

Да, отец мой коновозчик. А дед Зяпин — сапожник. Можно сказать, знаменитый. Вся улица бьет его подметки. Но это дед считает баловством. Вообще-то он — стрелочник на железной дороге.

Новосибирск

1963

ПЕРЕВОДЫ. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ. НАУКА. КРИТИКА

Георгий Гуревич

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЫСЛИ

Автоментография

На старости лет тянет писать мемуары.

Большая часть жизни в прошлом, впереди считанные годы, да и новых впечатлений все меньше, сидишь дома, на мир смотришь через телевизор.

Но огладывая прожитое, я не вижу ничего сверхчрезвычайного, чтобы читателя поразить: ни приключений особенных, ни преступлений, ни страданий, ни разгулов безудержных. Рядовая жизнь, усредненная. Семья нормальная — отец, мать, еще сестра да бабушка. Голодали, когда страна голодала, с голоду не померли. Когда пришла пора учиться, поступил в школу, из школы в школу не бегал, кончил десятилетку через десять лет, в институт поступил с первого захода, несмотря на жестокий конкурс. Все гладко. И когда принято было сажать, сидел, а когда пришлось воевать — был солдатом. Потом, после войны уже, потребовались космополиты, меня разоблачили, исключили, но приняли обратно — нормальные литературные ухабы. Женился своевременно и даже удачно, надеюсь дожить до золотой свадьбы, уже немного осталось. Сына вырастил, хороший малый, трудяга. Были хорошие друзья, со знаменитыми людьми общался, с писателями и учеными, но как-то не сошелся близко, так что никаких пикантных сплетен о них рассказать не могу. По стране поездил порядочно, в командировки больше, в дебри нехоженные не забирался. За границей был, но только туристом, видел то, что показывают туристам. Никогда не роскошествовал, но и не бедствовал. Чем удивить читателя? Средняя жизнь какая-то.

Но вот думал я о вещах интересных, даже значительных, рассуждал, докапывался, додумывался иногда. Так не стоит ли мне вместо заурядной автобиографий написать повесть о приключениях мысли — автоментографию.

Велика ли разница — „био“ или „менто“, но ментографию строить приходится иначе. Мысли текут одновременно по разным направлениям, перебегают с одного на другое и возвращаются, что-то подобрав в стороне. Поэтому хронологический порядок здесь не годится, удобнее тематический. А иначе придется все время напоминать: семь лет назад обдумывал я такую-то тему, не забыли ли? А теперь к ней добавилось еще вот какая идея…

Множество направлений, переплетающихся, иногда параллельных, иногда расходящихся."Дельту реки напоминает такое построение. Каждая тема — русло, рукав. Так я и буду называть главы „руслами". А в конце все они впадут в море — в главную мою, итоговую „Книгу обо всем". В самом же начале, естественно, будет исток, первая глава моей жизни — дошкольная.

Глава 1. ИСТОК

Начнем с самого начала.

Родился я, могу подтвердить и метрикой, в апреле 1917 года в Москве, в Большом Николо-Песковском переулке, ныне улица Вахтангова. Со слов родителей известно, что упирался, побаивался родиться в 1917 году, но доктор вытащил меня щипцами. Вмятины я еще долго мог нащупать на черепе. Помялись ли мозги при этом, не мне судить.

Впрочем, я этого ничего не помню, принимаю на веру. Сознание обретаю через два года с лишним в громоздком шестиэтажном цементного цвета доме, с нарочито грубой рустовкой на цоколе и длинными эркерами над коричневой дверью подъезда. Вот из одного из эркеров с третьего этажа выглядывает маленький мальчик в коротеньких вельветовых штанишках и грубых ботинках с развязавшимися шнурками (очень нелегкое это дело завязывать шнурки, когда пальцы коротенькие). Это я — тот мальчуган. Впрочем, я ли? Я — седой старик, с трудом ковыляющий по комнате, всем телом опираясь на палку. Я завершаю жизнь, а тот — тройной мой тезка только начинает осматриваться. И он жадно глядит на улицу. Там, во дворе напротив, с телег сгружают мешки. А в телеги запряжены лошади. Самое интересное на свете — лошади.

Лошади — первое воспоминание, а, может, и не самое первое. Первое, которое я могу датировать, относится к осени 1919 года. В соседней комнате лежит старшая сестра, больная дифтеритом. В руках у нее книжка с картинками. „Дай!“ — требую я. „Иди возьми", — говорит она. Не жадничает. Но у сестры дифтерит, она заразная. „Нельзя!" — запрещает отец, загораживая мне дорогу. Но я упрямо рвусь к художественной литературе, видимо, уже тогда я чувствовал свое призвание. Я пытаюсь обогнуть колени отца. И тогда отец начинает расстегивать ремень.

Нет, меня не били дома, шлепали в худшем случае. Родители были интеллигентами во втором поколении. Отец в то время — недоучившийся студент, будущий архитектор, мать — недоучившаяся художница, оба деда — с высшим образованием. Деда Гуревича я не помню, он умер в ноябре 18-го года от того, что тогда называлось разрывом сердца, а сейчас — инфарктом. Умер внезапно, оставив растерянное семейство. Камфоры не было, к врачам не достучались, возможно, дверь боялись открыть. Этот дед был видным химиком, фамилия его встречается в учебниках, он руководил политехникумом в Иваново-Вознесенске, общался с Фрунзе, описывается в книге Аркадия Васильева „В час дня, ваше превосходительство". В молодые годы и его тянуло к литературе, он начал писать генеалогию своего рода, тетрадь эта сохранилась, так что кое-что мне известно о моем пра-пра-прадеде. О прадеде, увы, ничего не известно.

С другим дедом, одесским, по материнской линии, я познакомился позже. Он был частным врачом, венерологом и в своем роде примечательным человеком. В Одессе его знали не только сифилитики.

Оба деда были сиротами с юных лет, выбивались в люди, учась и зарабатывая уроками. Оба выбились, получили диплом и женились на купеческих дочках из очень плодовитых семей. У московской бабушки было шесть братьев и сестер, у одесской — одиннадцать. Одесская была попроще — домовитая хозяйка, убирала, готовила, кормила голодноватых сестер и прожорливых внуков („Жоржик, иди скорее к столу, мухи кушают твой суп!“). Московская же считала себя барыней, хозяйство не вела, только расходы записывала, зато читала по-французски и два часа в день играла на рояле. Играла неплохо. Играла вплоть до того дня, когда у нее случился паралич. Отец тоже играл — на виолончели. Позже у нас собирались квартеты. В том поколении принято было музицировать просто для своего удовольствия.

Еще была в семействе Матрена — домработница, по тогдашнему „при-слуга“, та самая, которая должна была бы управлять государством. Жила она в темной комнатке с окошком на лестницу, с лампадкой перед иконой и отрывным календарем, раскрытом на том дне, когда умер ее друг-городовой. От родителей мне известно, что Матрена единственная в нашем семействе голосовала в семнадцатом за большевиков и она же пуще всех ругала их, потому что после революции развеялись все ее многолетние сбережения. И единственная в нашем доме Матрена верила и ходила в церковь, пробовала и меня просветить, учила молиться: „Скажи: Господи Иисусе, Божий сын…“ Я однако, созоровал, сказал „чертов сын“ и бросился опрометью прочь.

За это, в свое время, конечно, буду наказан.

Но вернемся к ранним воспоминаниям.

От двух лет — одно, от трех уже несколько, довольно четких.

Помню, как у меня родился двоюродный брат. Меня водили к родильному дому на Пятую Тверскую-Ямскую, длинное такое желтое здание. Никаких аистов мне не навязывали. Я знал, что детей рожают мамы. Как рожают? Как-то не задумывался. Фрейду вопреки эта проблема меня не очень интересовала.

Подмечаю, что сейчас, описывая, я с любопытством наблюдаю этого далекого мальчонку. Вот проявилась у него тяга к самостоятельному мышлению. Вместо того, чтобы у „больших" спросить, самостоятельные гипотезы выдвигал. Впрочем, может быть взрослые и не ответили бы.

Затем в голове осталась серия четких отрывков от поездки в Ессентуки.

Безумная затея была. Видимо очень изголодались родители, если решились на это путешествие. Дело было летом 1920 года; гражданская война шла к концу, что-то начинало налаживаться, и для голодающих москвичей организовали санитарный поезд на юг, где можно было подкормиться. Мать моя числилась безработной учительницей рисования и каким-то образом ее поместили в такой санитарный поезд вместе с трехлетним сыном.

Девять суток мы ехали туда, а обратно — семнадцать в теплушке. И вот что осталось в моей памяти.

Прибытие. Большая палата, освещенная желтым светом, много кроватей, с одной встает женщина в длинной ночной рубашке.

Дворик, где мы снимали комнатенку. В середине двора деревянная крышка погреба. На нем примус. Хозяин зажигает его и садится на огонь. Вот так и запомнилось. А как было на самом деле, не знаю. И справки навести невозможно. Хозяина того на свете нет давно, и адреса я не знаю.

Приключение в парикмахерской. Как всякий нормальный ребенок, я не терплю, чтобы меня хватали за голову. И я поднимаю рев. Я реву так, что слышно в Москве. Никаких уговоров не принимаю. Мама носит меня на руках, остриженного наполовину. Наконец, догадливый парикмахер приносит блюдечко меда. Мед какой-то непривычный, не медового цвета, прозрачный. Мне разрешают съесть половину блюдечка и обещают вторую половину, если я не буду орать. Я замолкаю, я облизываю ложечку, я честно выполняю условие, у меня и сейчас перед глазами эта прямая линия раздела в густом меду. И я молча терплю стрекочущую машинку, но парикмахер не приносит блюдечко. О, эти взрослые! Все они обманщики. А я не решаюсь потребовать доплату, не решаюсь зареветь снова. Проклятая стеснительность. Так и с редакторами было. Брал, сколько давали, не подавал в суд отстаивать свои авторские права.

И еще одно воспоминание. Не такое горькое, но более опасное.

Выше я написал: семнадцать суток ехали мы из Ессентуков домой. Расписания не существовало, конечно. Давали паровоз — ехали, нет — ожидали сутками. Теплушки то отцепляли, то прицепляли, иногда мы стояли среди поля, тогда все едущие срочно справляли свои дела, бежали в кусты до ветру, или же супчик какой-нибудь пытались сварить на веточках. Варили и оглядывались, не тронулся ли поезд. И вот на какой-то стоянке поезд тронулся-таки. Перед глазами у меня покатое поле, по нему из зарослей катятся люди, и там моя мама. А я стою у распахнутой двери, реву благим матом, и кто-то держит меня за плечи. А мама моя там. Я ее не вижу, но знаю, что она там. И догонит ли, неизвестно.

К счастью, машинист остановил состав.

А что было бы, если бы не остановил? Кто и куда увез бы меня? Совсем другая была бы автоментография.

Даже написать стоило бы. Вариант судьбы. Но у меня никаких исходных данных нет. Не знаю, кто держал меня за плечи.

Так или иначе, ребенок развивался нормально. Безумной гениальности не проявлял. Первые воспоминания в три года. Не поздно и не рано.

И читать я научился не слишком рано — года в четыре с лишком. Помню: сохранилось в голове, что я сижу в гостях, и хозяин — большой уже мальчик, целых пять лет уже, показывает мне кубики, высокомерно кичась своей эрудицией.

— Знаешь ли, какая это буква? — вопрошает он.

А я не знаю.

— Это буква „Я“.

Вот с тех пор и я познал букву „я“, хотя она последняя в алфавите.

Вскоре я наверстал упущенное. Научился читать и писать, глядя, как сестра делает уроки. Но хотя выучился и писать, очень долго я употреблял только печатные буквы, письменные казались мне невыразительными, неразборчивыми, одинаковыми какими-то. И самое первое мое произведение изображено печатными буквами. Оно сохранилось, даже буква в букву, со всеми орфографическими ошибками.

КОНЬ ХРОБРЕЦ

„Покупать-бы надо коня съ лошадьями очень трудно особено съ ленивыми сковал раз хозяен пастуху. Раз постух шол с лошадами видет кон. Спрашивает почом етот кон. Дорого 16 меленое (по есть миллионов: такие тогда, как сейчас, были цены) отвечаетему торговец. Ну на пожал-ста. И ушол домой. На другой ден пошол съ коном на поле и встретилос им страшноя“

Какое именно страшилище встретилось им, увы, установить невозможно. Автор устал, вдохновение его иссякло на этом слове. Впрочем, вероятно храбрец затоптал страшилу, судя по тому, что в том же блокноте через несколько страниц изображен „конь хробрец жених“ очень нарядный, с завитой гривой и бантами на ногах; сзади гости — аист и „леситца“ (лисица). Невесту распознать трудно, но кажется это львица.

Тема первого прозаического сочинения выбрана не случайно. Я рисовал лошадей. В сущности всех остальных животных видел только на картинках. Против нашего дома разгружали телеги с мукой, рядом, на углу Садовой стояли извозчики, лошади мотали головами, засунутыми в торбы, под копытами прыгали проворные воробушки, подбирая рассыпанный овес. Бабушка, торгуясь, вздыхала: „Ах, как дорого!" И я давал себе слово, что когда вырасту и стану извозчиком, буду брать дешевле всех. Зачем же обижать пассажиров, когда для самого такое удовольствие: подрядили тебя и кати на край Москвы, каждый раз на новое место.

В ту пору рисовал я в основном лошадей, причем, к удивлению взрослых, начинал с заднего копыта. Но мне это казалось совершенно естественным. Копыта стоят на земле, я и рисую с твердой основы. А зачем же подвешивать лошадь за холку, она встанет неизвестно на что.

Впрочем интерес мой к лошадям был чисто теоретический. Когда меня, четырехлетнего, усадили на коня, я тут же запросился вниз, на твердую мостовую. Без зависти смотрел, как дядя мой — военный врач — лихо ускакал вместе со своим ординарцем. Почти двадцать лет прошло, прежде чем я опять взобрался в седло. И с гордостью могу сообщить, что мой Краб (полвека спустя я посвятил ему рассказ „Люди, лошади и гиппина“) не сумел сбросить меня, хотя и очень старался. В конце концов, отчаявшись, он просто лег вместе со мной на снег.

Лошадей я видел своими глазами, с другими животными знакомился по картинкам в трехтомном Брэме. И главной мечтой моей в ту пору был Зоологический атлас. У кого-то я видел его мельком и думал, что там изображены все-все звери, какие только есть на свете. Я очень долго приставал к родителям: „Мама, купи мне атлас, папа, купи мне атлас!" И атлас был добыт, но родители не поняли меня, принесли не зоологический, а географический, без всяких картинок, однообразно коричнево-голубой, Я был очень разочарован, но вежливо сказал „спасибо". Мне показали, где какие страны находятся. Помню я удивлялся, что Франция совсем не рядом с нами. Почему же именно французскому учат меня? Для чего я зубрю „ля пуль", „ле кок", „ле шмен де фер"?

Однако и карты показались мне интересными. Условная, казалось бы, картинка, но каждая черточка в ней имеет смысл, подразумевает бухточку, речку, изгиб дороги, границу… Не помню, как это произошло, но география вытеснила из моей души зоологию, и вытеснила на всю жизнь. По сей день полки забиты у меня практически ненужными картами, атласами, путеводителями. И путешествую я обязательно с картой на коленях. И не смотрю в окно, если не знаю, на каком перегоне мой поезд.

В дальнейшем к картам географическим прибавились планы городов, Москвы в первую очередь.

Не удовлетворившись этими планами (Москва, Одесса, Петербург, Лондон, Париж) я, вдобавок к ним, сам начал сочинять небывалые планы, специально для того, чтобы провести по ним очень нравившиеся мне трамвайные линии…

С планами связано второе мое прозаическое произведение. Я узнал, что города часто ставятся на устьях рек или при впадении притоков, Киев, например, при впадении Десны в Днепр, Нижний при впадении Оки в Волгу. Но такая несправедливость: при впадении могучей Камы города нет. Я решил исправить непорядок и поставить там солидный город по имени Камоуст. Кто-то неведомый должен был тайно составить план его, а потом и чертежи нашлись…

Увы, в том романе я написал только две строчки. И гласили они: „Однажды Ленин и Троцкий с лопатами отправились на мусорну кучу, посмотреть, нет ли там чего интересного…"

На том, увы, роман был оборван навеки, резко раскритикован и осмеян взрослыми. Может быть и уничтожен на всякий случай. Во всяком случае, в отличие от „Коня Хробреца" он не сохранился в архиве.

Горят все-таки рукописи, горят!

Еще позднее, наверное годам к шести, к картам и планам прибавился указатель железных дорог, тоже увлекательная книжка, остро необходимая при ежегодных поездках в Одессу, и я выучил ее наизусть. На ней было точно указано, сколько верст от одной станции до другой; всегда можно было узнать, какая на очереди. А станции были такими выразительными тогда: на каждой свои кушанья: в Конотопе конотопские пирожки, в Нежине — соленые огурцы, в Крутах — лук… а перед Киевом ждал меня огромнейший мост через Днепр, еще не отремонтированный как следует со времен Гражданской войны, и поезд шел по нему тихонечко, и мы сидели тихонько, побаиваясь: „А вдруг рухнет?"

К сожалению, возили меня только в Одессу. Время от времени возникали другие планы, но всякий раз дело кончалось тем, что Одесса всего разумнее и выгоднее: там море, солнце, пляж и без особых хлопот обеспечен обед у дедушки с хлебосольной бабушкой.

Но указатель я все равно выучил наизусть и удивлял гостей, без запинки сообщая им, сколько верст от Иноковки до Индавина или от Зикеева до Жиздры. И конечно я дополнял железнодорожную сеть, исчеркав все свои блокнотики необычайно извилистыми трассами с неудобоваримыми названиями станций, но с точным указанием расстояний между ними в верстах.

Карты привели меня к энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона. Энциклопедия произвела впечатление: вот книги, где описано ВСЕ. Мне даже мечталось сесть когда-нибудь и переписать ее том за томом красивым почерком. Этакая всеохватность, грандиозность и неторопливость, как в кругосветном путешествии! Но я и не пробовал начать, понимал, что брошу через полчаса. Однако задумал составлять энциклопедию моих собственных знаний. Конечно, уклон получился географический: Абхазия — Азербайджан… Отец очень одобрил эту мою затею, но через день уличил меня в том, что я заглядываю в Брокгауза. Нет, я не жульничал, просто не утерпел, характера не хватило.

Последним увлечением, уже в семилетием возрасте, стал отрывной календарь. Новинка была для того скудного времени, после революции все восстанавливалось крошечными шажками. Ведь все книги, карты, указатели, атласы были у меня дореволюционные, сохранившиеся от прежней жизни, в основном читал я по старой орфографии, может быть вы заметили в романе о Коне-храбреце съ — с твердым знаком. Календарем я завладел немедленно, мгновенно выучил все даты рождений и смертей знаменитостей, запомнил биографии, изложенные на обороте листиков. И, конечно, немедленно стал сочинять жизнеописания несуществующих личностей обязательно с указанием дат: когда родился, когда женился, где воевал, какую страну завоевал, чем прославился Николай Дозе или же Александр Апролджэ. Странная фамилия последнего взята со средней строки пишущей машинки.

Вот так я играл сам с собой в детстве — книжками, на бумаге. Отцовские игрушки не сохранились, новых купить было негде. Карандаши еще были в моем распоряжении, в том числе цветные, а вместо стола широченный гранитный подоконник. Левый подоконник был моим, правый принадлежал сестре. Карандашами я рисовал, а также играл в войну, выстраивая их по росту. Естественно, правофланговым был белый, меньше всех работающий; красный, синий, зеленый толкались в тылу. На благородные же карандашные войска нападали дикие „жеры“ — желтые стеклянные шарики от какой-то игры.

Товарищей-сверстников не было у меня. Сестра — девочка, к тому же старше на три с половиной года. Мы с ней жили не очень дружно. Я ее дразнил, бывало и дрались, но только до тех пор, пока она была сильнее.

Обычно в Москве компания друзей-товарищей составляется в „нашем дворе“. Но наш двор был асфальтирован, к тому же в глубине его был гараж, через ворота часто проезжали грузовики, однажды задавив семилетнего мальчика. Так что „большие" боялись выпускать нас на двор, может быть и не хотели, чтобы водились „с кем попало“. Так что на гулянье мы ходили с бабушкой в сад Эрмитаж через проломленный забор. До шести вечера нас там терпели, потом выгоняли.

А дома я сам себя развлекал и не скучал никогда.

Рисование и стихи мои родители одобряли, поддерживали, хвалили, но категорически не принимали планы несуществующих городов с трамвайными линиями и биографии неких лиц с неудобоваримыми фамилиями; я старался писать их тайком. И накануне поступления в школу, отец мой решил на всякий случай свезти меня к психиатру, убедиться, что ребенок у него не тронулся. Психиатр утешил отца, сказал, что ребенок нормальный, наверное будет художником (не угадал), а планы городов взял для своего музея детского творчества.

А через несколько дней, 15 сентября, меня отвели в школу, посадили на парту рядом с Рафой Фрадкиным (сын кустаря, в силу этого мальчик третьей категории; я как сын служащего относился ко второй. Впоследствии Рафа был тяжело ранен на войне и вскоре после Победы умер). Целый урок наша учительница разбиралась со списками, отсеивала более грамотных от неграмотных, а мамы, бабушки и няни при этом толкались в дверях, с умилением глядя, как их питомцы начинают приобщаться к образованию.

Поскольку я оказался чуть ли не самым грамотным, наша Зинаида Марковна назначила меня старостой. Я был очень смущен, подавлен ответственностью, не знал, что мне полагается делать и вернувшись домой, уединился под обеденным столом. Оттуда меня и извлекла Матрена, стыдя:

— Под стол залез, а еще староста.

Далее школа. Но о школе я не буду рассказывать подробно. Школа — явление общественное, она готовит среднего члена общества. В классе нас было сорок человек, программа для всех одинаковая. Программу должны усвоить все, стало быть равнение по отстающему, и школа быстро причесала меня, превратив вундеркинда в заурядного отличника.

Именно поэтому я так подробно останавливаюсь на дошкольном возрасте. Я анализирую задатки моего героя. Сейчас смотрю на него со стороны, совсем не ощущаю, что тот чудаковатый мальчонка — я и есть, даже с удивлением изучаю его каракули. Пожалуй, так можно сформулировать его вкусы.

Жадная любознательность. Стремление охватить все до самого конца. Охватить и продолжать. К Брэму добавляются рисунки небывалых зверей: волк хрыплый, крылатый чорт, бандитка страусовая, лихоманка обыкновенная. К планам существующих городов прибавляются планы несусветных, к атласу — карты небывалых государств, к биографиям подлинных людей — биографические сведения о неподлинных.

Далее жажда упорядочить знания, все расставить по местам, обозначив цифрами версты и даты. Мне кажется, хронологическая схема у меня в голове от того отрывного календаря. Не упоминал я: в научно-популярной сказке Рубакина „Дедушка Время" вычитал я, что у металлов есть номера: железо № 26, медь — № 29. Меня это ужасно заинтересовало. Оказывается, все вещи на свете пронумерованы. Но почему-то не спросил у старших. Только много лет спустя в школе узнал, что это номера химических элементов. И сразу химия стала любимым предметом, даже одно время я собирался стать химиком.

Карты, хронология, классификация, всеохватность и жажда продолжать за пределы известного — к чему это привело в конечном итоге, вы узнаете из последней главы, если у вас хватит терпения и интереса добраться до нее.

Но сразу отмечу. Теоретиком был тот любознательный паренек. Лошадей рисовал с упоением, проехать не решился даже и одного шага. Брэма знал наизусть (только первый том): обезьяны, полуобезьяны, насекомоядные, хищники, ластоногие, однокопытные, двукопытные, грызуны, хоботные, сумчатые, однопроходные… Всех мог классифицировать, как жюль-верновский Консель. Но когда предложили поработать в Зоопарке, отказался. Обозревать хотелось, возиться с одним хомяком не тянуло.

Глава 2. ВЕРХНЕЕ ТЕЧЕНИЕ

Итак, сначала я мечтал стать извозчиком: трусить по булыжнику с утра до вечера, каждый раз по новым улицам, наслаждаться ездой и никого не обижать — не торговаться, не уверять, что овес нынче дорог.

Потом решил перейти на технику — в вагоновожатые, кататься и кататься себе по рельсам в самые дальние края. О том, что стандартный маршрут осточертеет мне в первый же день, я не догадывался.

Затем, окончательно увлекшись географией, я дал себе слово стать путешественником. В ту пору меня больше всего привлекала Африка, вероятно потому что там водились самые крупные звери: львы, слоны, носороги, жирафы, гориллы, гиппопотамы. Я даже наметил себе исходную точку, на самом краю, у мыса Доброй Надежды, и оттуда собирался обойти пешком весь материк по периметру. Одно смущало меня: родиться я опоздал. И в Африке все уже открыто, и Северный полюс покорен и Южный, все проливы известны, и острова, и хребты. Мелочишка осталась на мою долю.

Но все же собрался я в опасное странствие — не в Африку, правда, а в Индию. Не сам придумал, это Дыня Горянов меня соблазнил.

Прозвище свое Дыня получил за странную форму головы, удлиненную — дыней, а на макушке у него было почему-то светлое пятнышко, как бы след от стебля. Отец его был комдивом, генерал-лейтенантом по нашему, и даже крупной величиной — ближайшим помощником ближайшего помощника Ягоды. О судьбе его догадаться легко. В прошлом он воевал с басмачами в Средней Азии, а там за горами маячила соблазнительно таинственная Индия; Лешка решил туда бежать и позвал меня с собой.

Дыня в отличие от меня увлекался только оружием, рисовал исключительно пушки и ружья и любил горделиво похаживать по комнате с какой-нибудь палкой, изображающей винтовку, а лучше всего — с отцовским пистолетом, фантазируя при этом о своих подвигах.

Дело было во втором классе.

Несмотря на несходство, а, может быть, благодаря несходству, мы подружились, и Дыня предложил мне бежать в Индию вдвоем.

Я соблазнился: ах, какие виды будут!

— К чему нам виды? — презрительно хмыкнул Дыня. — Мы будем искать приключения.

Девять лет было искателям.

Как специалист по географии, я составил маршрут, грамотный и совершенно несуразный. Предполагалось, что мы стащим лодку на Москве-реке, спустимся вниз по течению, по Оке и Волге до Каспийского моря, как-то переберемся на Аральское, оттуда по Аму-Дарье, а там и Индия рядышком, за горами.

Заманчиво!

Но все-таки, помечтав месяц, я со вздохом сказал Дыне, что не поеду с ним, жалко бросать маму и папу, они будут очень огорчены. Проявил рассудительность… и струсил немножко.

Дыня, однако, не утихомирился, разработал программу подробнее, составил команду, включив в нее, никого не спрашивая, шесть человек и раздал записки: „Будь готов 19-го числа". Лично я, повзрослев на полгода, отнесся к этой записке пренебрежительно, даже не сохранил ее для истории.

Однако всерьез ее восприняла мама Селедки.

Селедка — тоже прозвище. Чудаковатый парень был, поздний ребенок пожилых родителей. Отец его был очень известный человек, герой революции 1905 года, в честь него даже переулок назван в Москве. И однажды, когда учительница дала нам домашнее задание на тему: „Как мы питаемся дома“, идейный папа, чтобы не выделяться среди простого народа, велел написать сыну: „Едим картошку и селедку".

Как выяснилось на завтра, картошкой и селедкой у нас не питался никто. И с того дня, отныне и навеки, послушный Миша получил прозвище Селедки.

И этого Селедку великий соблазнитель Дыня вовлек в план побега в Индию. Мало того, к разработанному, маршруту прибавил роковое примечание: „Пищу добывать будем разбоем и грабежом".

Я тоже получил записку: „Будь готов 19-го числа".

И вот в роковой день 19-го я стою перед растерянной, с красными пятнами на лице, чуть не плачущей нашей Зинаидой Марковной.

И она, ничего не понимая, все лепечет: „Этот Миша их (Селедка), он совсем сумасшедший". А я, любимец ее, ничего не могу объяснить, никак нс могу сказать, что никто не собирался добывать пищу грабежом и разбоем, вообще и бежать не собирался.

Результаты были совершенно непредсказуемы. Я вдохновился и описал побег в Индию в стихах (более, чем посредственных), совершенно несправедливо взвалив вину не на Дыню-провокатора, а на несчастного Селедку.

Мой же отец, прочтя эти стихи, пришел к выводу, что у него действительно выдающийся многообещающий сын и надо поощрять его творчество. Тут же, немедленно, побежал в Столешников переулок в редакцию „Всемирного Следопыта", принес мне четыре номера сразу и подписку на целый год.

Так я стал страстным читателем лучшего нашего журнала фантастики и приключений, а затем и приложения к нему — журнала „Вокруг света" московского (был еще и ленинградский „Вокруг света"), где печатались с продолжением „Человек-амфибия" и „Продавец воздуха", и другие произведения А. Беляева. Так что шедевры эти я читал порционно, две недели ожидая, что же будет дальше с земноводным Ихтиандром. Кроме того, к тем журналам в качестве приложения давались 48 томов Джека Лондона, 24 — Жюля Верна и 24 — Герберта Уэллса.

Вот оно — мое литературное образование.

Кого благодарить — Дыню или Селедку?

Не помню точно, когда я твердо решил, что хочу стать писателем. Кажется, в шестом классе. Во всяком случае, в седьмом, проходя педологические испытания, нечто вроде определения коэффициента Ай-Кью, я написал, что намерен быть писателем или же химиком. Педологию, впрочем, осудили и отменили на следующий год. Наука о наследственных способностях никак не укладывалась в ведущую нашу идею: все решает среда; люди равны, все от рождения талантливы, каждый может все, если будет руководствоваться единственно истинным учением…

Но меня педологи еще успели испытать, проверили, силен ли я в синонимах и омонимах, много ли знаю прилагательных и умею ли проследить перекрещивающиеся кривые. А вывод сделали четкий: „Рекомендовать идти в химическое ФЗУ, или продолжать образование по химической линии".

Способностей к литературе не обнаружили. Может быть, и правда, к любому уменье приходит с усердием.

Писал я усердно. Писал стихи, сочинил детектив (прескверный), писал о школе, и, конечно, фантастику. Не самая первая, но вполне солидная по размеру повесть называлась „Первый Гритай". (Правильнее „грейт-ай“, я ошибся в произношении). Гритай был сверхчеловеком, представителем нового вида, следующего за Гомо сапиенс. И появился он по всем правилам науки, благодаря воздействию зноя и радиации при соитии его родителей. Я еще проходил генетику в школе, Лысенко не успел ее изничтожить.

Осознав, что он высшее существо, гритай приходит к выводу, что его вселенская задача — уничтожить устаревшее, изжившее себя человечество — низшую породу. Но логике вопреки, он зачем-то рассказал о своих намерениях доктору, и тот, спасая человечество, укокошил негодяя.

Нормальная научно-фантастическая тема, не потерявшая интереса и по сей день, использовалась не раз, в том числе братьями Стругацкими. В повести „Жук в муравейнике" они тоже уничтожили своего гритая, в повести „Волны гасят ветер" выдворили всех гритаев с Земли. Почему-то никому не пришло в голову подтянуть человека до высшего уровня. Гритаям тоже не пришло в голову подтягивать.

Впрочем, мы же не стараемся подтянуть до своего уровня обезьян.

„Первого Гритая" я читал знакомым, выслушивал похвалы, но в редакцию не предложил. Пожалуй и некуда было. Вместе с НЭПом и частными издательствами фантастика была вытравлена начисто. Не до того. Пятилетка. Выполнять надо было ее в четыре года. Только через год спохватились, что интересное чтение молодежи тоже необходимо.

И „Гритай" лег в архив. А к тому же как раз в это время в школе у нас начался литературный реннесанс.

Школа в ту пору переживала период перестройки. До того директором у нас был бывший владелец ее — Иван Иванович, очень строгий мужчина в черном пиджаке и пенсне. Но в 30-м году его заменила выдвиженка из рабочих, появился бригадный метод (один отвечает, пятерым ставят отметку), учителя менялись ежеквартально, особенно по политэкономии. Политэкономию давали нам в шестом классе и в седьмом. При этом каждый вновь приходящий справлялся, что мы проходили и велел тут же забыть: „Это был левый загибщик", или „Это был правый уклонист". Так что мы не удивились, когда нам объявили, что наша учительница литературы и русского языка — совершенно безвредная и достаточно толковая дама со светлыми буклями, покидает нас, а не ее место придет новый литератор.

Не могу сказать, что мы очень уж любили прежнюю учительницу. Проходили, „прорабатывали" у нее классиков как полагается. „Горе от ума" вслух читали в лицах, мне достался Фамусов, сколько помнится. Ушла и ушла, дело привычное. Но новому учителю мы решили устроить бенефис, проучить новичка, чтобы нас опасался. Дескать, „знай наших".

Бенефис же заключался в небольшом концерте. Ничего особенного. Он себе говорит, а мы все мычим с закрытыми ртами.

И вот в назначенный день (дату могу назвать — 1933 год, 17 февраля) появляется небольшого роста очень яркий брюнет с большим ртом и прямым решительным носом — колуном, бахает на стол облезлый, туго набитый книгами портфель, вываливает из него десятка два томов, отнюдь не учебники… и читает нам увлекательную, не для школьников, для студентов, лекцию о рукописях Пушкина.

Мы не мычали и не гудели. Мы слушали развесив уши все сорок пять минут без единого звука. И еще сорок пять минут на втором уроке. А после второго урока, когда новый учитель объявил об организации литературного кружка, я первый подошел к столу и предложил ему прочесть мой новый рассказ.

„На вокзале" назывался тот рассказ, и написан был со слов отца. Тогда он занимался проектированием городов Кузбасса, часто ездил в Сибирь, и в Новосибирске видел случай ужасный по жестокости и вынужденной черствости. Старика задавил поезд, а старуха с дочками не остались его хоронить, уехали с тем же поездом, потому что уехать им было нужно, а старик уже мертв, ему ничем не поможешь.

— Как ваша фамилия? — спросил новый учитель.

— Такая же как ваша, — сказал я.

Семен Абрамович Гуревич, тогда еще совсем молоденький (всего на шесть лет старше нас), впоследствии стал очень известным педагогом в Москве. Были у него и книжки по педагогике, но писал он без вдохновения, он был просто учителем божьей милостью. В квартире его жил не он, а книги. Книги на полках, на стульях, на кушетке, на полу, в кухне и передней. И где-то в закутках между книгами как-то ютилась жена, а потом выросли и дочки, одна из них ныне очень известная артистка. Семен Абрамович с гордостью водил нас, бывший класс, на ее выступления.

Самое удивительное, что во всем этом книжном наводнении хозяин разбирался великолепно, мгновенно вытаскивал нужную.

И литературный кружок открылся, и сделался смыслом школьной жизни. Семен Абрамович затевал диспуты, соревнования авторов, был устроен суд над сентиментальной Лидией Чарской, бывали особые задания, связанные с театром, живописью, историей (родню драматурга Островского доводилось мне разыскивать). У доски отвечать можно было все, что угодно; не обязательно на вопрос, лишь бы ты проявил интерес, старание, и вышел за рамки обязательного. Семен Абрамович много лет спустя припомнил, как на вопрос о „Железном потоке" я вышел к доске и, начертив на ней карту Кавказа, рассказал историю похода. А для меня велик ли труд был карту начертить? И сейчас, любую страну, пожалуйста.

Не литературу, а общую культуру преподавал нам этот учитель.

Еще одна затея. Ему пришла в голову идея составить историю нашей школы, собирать материалы, опрашивать старых учителей, добывать дневники. Вот это увлекало нас больше всего. Всем нам было 15–16 лет, пора влюбленности, все подробности обязательно надо было записать: что Он сказал и как посмотрел при этом, и как Она усмехнулась, и как отвернулась, хотя… И начался обмен дневниками, заглядывание в чужие дневники, даже изготовление для обмена. Я-то сам дневник не вел, знал, что не хватит терпения каждый день записывать, „полудневник" у меня сохранился с отчетом только о чрезвычайных событиях. Но ради обмена я сочинял фальшивый — с подробным описанием моей любви к несуществующей девушке Вере.

Фантастику Семен Абрамович осудил, и я не писал ее больше, зато взялся за роман из школьной жизни со звонким названием „Лига парадоксов“. Этакая „Лига“ существовала, но не в нашей школе, а в 10-ой, что у Никитских ворот. Через братишку я наладил связь с этой „Лигой", собирал материалы по всем литературным правилам — посылал анкеты с множеством вопросов. И секретарь этой Лиги по имени Олег отвечал мне охотно и подробно, должно быть и ему нравилось давать интервью. Единственно, чего я не мог добиться от него, какая же задача у этой Лиги. Только много лет спустя понял, что главная задача ее в существовании, в том, что есть председатель, секретарь, историограф и девочка, ради которой все это делается.

Большое счастье, что Лига та присутствовала главным образом в воображении Олега. Ох, если бы только о ней узнали! Комсомол не терпел никакой организации, самой безобидной, даже и целей никаких не имеющей. Полетели бы из школы с волчьим билетом любители поиграть в политику.

Всю весну я собирал материал, а затем все лето писал в жаркой Одессе, сидя в трусах за старой партой моей матери. Услышал и отзыв. Одна из тетушек сказала: „Сидит и пишет, и пишет. Я думала — гений. Но он все пишет. Так себе — оригинальчик".

Осенью „Лига" читалась в литературном кружке вся целиком, с продолжением читалась. Получил я и письменные отзывы. Все выясняли и спорили, кто с кого списан, но дружно пришли к выводу, что в девочках я не понимаю ничего.

Помимо уроков, помимо литкружка нам полагалось раз в полгода сдавать реферат — о чем угодно, о писателях, артистах, опере, балете, живописи, иллюстрации сделать, декорации нарисовать. Некто отличится, написав трактат о несуществующем поэте, его биографию, стихи… И поймал на удочку многих, которые припомнили этого поэта, приводит другие его стихи. Я же выбрал для реферата разгадку „Тайны Эдвина Друда" — последнего романа Диккенса, который он не успел окончить, умер внезапно. Взяться-то я взялся, но тема оказалась и сложной и трудоемкой, а меж тем время прошло, до срока осталась неделя. И тогда я схитрил, быстренько поменяв тему.

К нам на кружок Семен Абрамович приглашал нередко писателей. Тогда они не чинились, охотно соглашались прийти в школу. Побывал у нас Борис Пильняк (позже расстрелян), Сергей Третьяков (тоже расстрелян), Лев Кассиль (у Кассиля только родной брат расстрелян), Корней Чуковский, Николай Асеев. Считая себя будущим писателем, я записывал все эти встречи для себя, чтобы опыта набраться. И, готовя реферат, я записи эти просто переписал, нескромно озаглавив „О предшественниках". Товарищи мои считали, что я схалтурил, но Семен Абрамович был доволен. Какая ни на есть, а работа самостоятельная. Отрывок из нее он даже поместил в многотиражке. „Правда" была шефом соседней школы, редакция разрешила школьникам выпустить один номер для практики.

Реферат этот сохранился у меня. Сейчас я его перечитывал и думаю, что стоит о нем сказать. Это же не воспоминания, подернутые дымкой времени, а записи очевидца, подлинные, почти протокольные. Очень любопытны высказывания 60-летней давности. Вот Кассиль говорил нам, что он никогда не напишет эпохальную книгу, для этого надо быть совершенно новым, насквозь советским человеком, а он сам интеллигент, к сожалению. Чуковский читал нам отрывки из „Чуккокалы", тогда еще не изданной, рассказывал о Блоке, Репине, Маяковском. Больше всего мне запомнилось, как

Маяковский с утра уходил бродить по прибрежным скалам, шагал, шепотом повторяя слова, а к вечеру приносил четыре новых строки, в удачный день — восемь строк для „Облака в штанах", и за ужином читал все с начала плюс новые строки. А пятилетняя дочка Чуковского запомнила все наизусть и однажды потрясла родителей, декламируя: „И выбласывается как голая плоститутка из окна голясцего публицного дома…"

Из нашего литературного кружка вышло шесть писателей, может и больше: Анна Вальцева, Раиса Орлова, театровед Зоя Владимирова, поэт Леонид Шершер (погиб на войне), международник Виталий Боровский. Почти все они пошли учиться в ИФЛИ — Институт Философии, Литературы, Искусства. Только я соригинальничал к большому удивлению и огорчению Семена Абрамовича. Я счел и по сей день считаю, всем начинающим литераторам твержу, что литературное образование молодому автору бесполезно, даже и вредно. Институт учит КАК писать, но не учит ЧТО писать. Автор должен прийти к читателю с каким-то особенным, только им открытым, только им увиденным материалом, добыв его где угодно: в деревне, на заводе, учительствуя в школе, в дальних краях, в чужих странах, в тайге, в пустыне, в лаборатории… там, где читатель не был. Добудь и сумей рассказать! И расскажи по-своему, не по литературным прописям.

А что радости в уменье, если рассказывать нечего?

Так я рассуждал, так и решил поступить.

Специальность же выбрал из числа универсальных — планировку городов. Тут и география: климат, роза ветров, водный сток, транспортная сеть — внешняя и внутренняя, экономика и демография — градообразующий фактор (производственники), обслуживание, семьи, для семей школы, больницы, детские сады. Все надо знать, обо всем подумать, все учесть.

Но факультет планировки городов почему-то был в Архитектурном институте. Архитекторы же считали главнейшим предметом рисование. Пришлось заняться всерьез. Одно время я даже ходил в студию со страшным названием БДХВД (Бауманский Дом Художественного Воспитания Детей). Но там работали маслом, а масло у меня не пошло, до и не требовалось в Архитектурном. Потом в самом институте организовали подготовительные занятия. И в ближайший же день оказался я перед мольбертом с прикнопленным ватманом среди полусотни соперников. Десять человек на место. Неужели я нарисую лучше этого, и этого и этого? И тут еще для вящего моего смущения из-за портьеры вышла голая, ну совершенно голая, женщина и встала прямо перед нами во весь рост.

Не подумайте плохого. Так обучают рисованию на живой натуре, на женской предпочтительно. Считается, что мужчину рисовать легче, потому что у него мускулы выпуклые, а мягкие женские очертания вылепить гораздо труднее. Кто сумеет нежные формы изобразить, тот нарисует и что угодно. И хотя я вздрогнул в первый момент, через минуту я уже деловито „лепил" фигуру, ставил ноги, строил формы, бедра, склонял направо, плечи — для равновесия налево, от ключиц вел перпендикуляр к пяткам, чтобы фигура не завалилась.

Конкурс был свирепый, я уже говорил. К тому же вне очереди с тройками шли рабфаковцы (рабочая прослойка), ученики с годичных подготовительных курсов (не зря же с ними возились), и спортсмены — для славы института. Но мне повезло. Вообще мне в жизни везет. Я получил четверку на экзамене по рисунку и акварели, а всех четверок выставили десять на тысячу желающих.

И был я принят. И разочаровался. Не было планировки никакой, ни градообразующих факторов, ни розы ветров, ни стока вод, ни вокзалов, ни трамвайных линий. Планировку перенесли на четвертый курс, а до той поры наиглавнейшим предметом было рисование этой самой живой натуры (это еще ничего, это у меня получалось) и еще убийственное занятие, которое называлось „отмывкой" и состояло в кропотливом терпеливом раскрашивании китайской бледно-коричневой тушью округлых колонн, валиков, карнизов, причем хитрость заключалась в том, чтобы подлая тушь эта не засыхала, образуя пятна, а ложилась бы ровненько, так, чтобы было незаметно, что первый слой выкрасили один раз а второй слой — два раза и так далее, чтобы круглилось и казалось бы, что тени незаметно переходят в свет.

Каторга жуткого терпения. По отмывке я твердо занимал последнее место, только один раз переместился на второе с конца.

Ошибся я. Понял, что не архитектурная у меня душа. В распоряжении архитектора мало слов (архитектурные элементы я имею в виду: окна, стены, панели, капители, пилястры), а у литератора десятки тысяч, сумей распорядиться, сказать оригинально оригинальное. Нам же в Архитектурном твердили: „Не плохо повторять хорошее, плохо придумывать плохое". И посылали в библиотеку, чтобы мы полистали увражи (альбомы) и подобрали себе подходящую беседочку. Плагиат с моей точки зрения, литературной.

В общем, не удержался я в Архитектурном.

И писал, писал, писал. Стихи, поэмы, рассказы, сочинения, сплошь и рядом никому не нужные — о путешествиях в странах несуществующих в небывалые времена. Путешествия я задумывал глобальные, описывал их обстоятельно, начинал и увядал. Тогда я еще не знал, что описывать путешествие день за днем невозможно. Я это после узнал на геологическом русле… в четвертой главе.

Сейчас, с дистанции в полвека, я совершенно чужими глазами смотрю на того моего тройного тезку — мальчика двадцатых годов, юношу тридцатых. Я не ставлю его в пример, не оправдываю, я исследую его, нередко с удивлением и даже с иронией. В самом деле, не образец же для подражания. И вот я отмечаю, что с дошкольных лет его волновал почему-то мотив грандиозной, кропотливой, многолетней, иной раз и пожизненной работы: перерисовать всех зверей из Брэма, составить энциклопедию собственных знаний, объехать все материки. Даже не самому объехать, а описать этакое медлительное путешествие, на галере предпочтительно, или изложить историю переписчика, буква за буквой вырисовывающего каллиграфически какое-нибудь толстенное и очень значительное по содержанию сочинение, вроде Библии. Со временем я понял, что даже на описание у меня не хватит терпения, нет смысла посвящать свою жизнь пожизненному путешествию. И я завел себе рукописную „Книгу начал", где герои мои начинали свою историю, а потом страницы через две-три уступали место другой теме. И эпиграф взял для той книги у Шолом-Алейхема: „Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца". Были и законченные рассказы в той „Книге начал", например, „Падение тел"; молодой физик рассказал мне эту историю. Его пригласила в свой дом и в постель шикарная дама, но после страстной ночи были слезы и раскаяние и похвалы мужу, „которому ты в подметки не годишься", с вечера снова страсть, а днем любимый муж. Но я никому не мог предложить эту историю об извращении чувств. Время было суровое и ханжеское, даже о любви писать не рекомендовалось. Как откровение мы восприняли „Пять страниц" Симонова — небольшую поэму о неудавшейся любви, непонятном разрыве.

Именно тогда, к концу 1938 года до Сталина дошло, что он переборщил с расстрелами. Как обычно, он свалил вину на пособника, железного наркома Ежова, а некоторое послабление поручил следующему наркому — Берии. Берия и смягчение, странно звучит, правда? Некоторое послабление получила и литература, любовь вышла из-под запрета.

А весной 1939 года и у меня прорезался первый литературный успех.

Я написал небольшую „Повесть о надежде" — грустную историю юноши, попавшего под грузовик. Он выжил, но остался калекой, с парализованными ногами, инвалидом в девятнадцать лет. Учиться ему было незачем, друзья приходили из жалости, постепенно ушла и любимая девушка — спортсменка. Жизнь стала ненужной и бессмысленной. Но, конечно, я не мог обойтись без надежды и фантастики. У парня нашлись новые друзья, которые привлекли его к исследовательской работе по сращиванию нервов (тогда это была фантастика). Появился смысл жизни… и надежда на излечение.

Некая перекличка с духом времени была в той повести. Многих вышибла тогда и искалечила тяжеловесная сталинская машина, многие бывшие друзья обходили из осторожности калеку… политического.

Как раз в это время был объявлен всесоюзный конкурс на киносценарии. Разрешалось присылать и темы для фильма. Я послал „Повесть о надежде". В надлежащий момент появился список лауреатов, меня там не было естественно. Но еще месяца через полтора пришло письмо о том, что я зачислен в группу перспективных, приглашаюсь посещать занятия в Доме Литератора.

И вот я уже литературная личность, сижу в высшем творческом гнезде, что на Поварской, в парадной комнате на хорах над рестораном. Тогда было еще только одно старое здание, с одним единственным залом заседаний, где и хулили, и кутили, принимали, исключали и устраивали гражданские панихиды.

И некий модно одетый критик с холеной остроконечной бородкой поучал нас, говоря, что не следует браться за фильмы исторические, политические, приключенческие, комические, их напишут опытные люди и без нас. Само собой разумеется, не следует касаться зарубежной тематики, за границей мы не были, ничего толкового не напишем, а задача наша описать нового человека, рожденного советским обществом. Пунктиком был этот новый человек в тогдашнем литературоведении. Вот и Кассиль говорил нам о новом человеке, по новому думающем даже под одеялом.

Ко мне прикрепили личного платного консультанта, я даже в ведомости расписывался после каждой встречи — что он действительно потратил на меня два часа. „Повесть о надежде" он забраковал за излишний натурализм, сказал, что нельзя показывать на экране калеку в течение полнометражного фильма и предложил поискать тему о новом человеке.

Я порылся в памяти и нашел там девушку 22 лет, депутата Верховного Совета, которая жила на нашей улице. Сам я ее не знал и не решался познакомиться, но конечно же 22-летний депутат это и есть новый человек. Биографию ей я придумал, но все равно у меня ничего не вышло. У меня мышление прозаика, кинематографического не было тогда, нет и сейчас. Я рассказываю историю мысленно вслух, кинематографист должен видеть эпизоды, видеть и показывать. Вообще фильм это не роман и не повесть, а новелла. В ней не так много событий, короткие реплики, разговоров может не быть совсем, но желательно, чтобы было много движения, автомобилей как можно больше. Консультант пытался объяснить мне это, но я упрямился, я не понимал, почему нельзя снимать кинохронику жизни. Но прежде, чем мы доспорили, я уже стоял в чем мать родила перед комиссаром и врачом. И в ведомости появилась надпись: „годен!"

Повторилось путешествие в товарном поезде. Из Ессентуков — 17 суток, к месту службы всего лишь 15. Спутники вздыхали: „Куды везут? Куды завезут?" Но я-то представлял географию, знал, где упираются рельсы в границу. И на пятнадцатый день наш вагон выгрузили на степном полустанке. По рельсам расхаживали военные в темносиних петлицах. В кавалерию я угодил.

Итак, кавалерия. „Скребницей чистил он коня". Час до завтрака, час после обеда, час перед ужином. Строевая, физическая, политическая подготовка, устав, сборка-разборка затвора. Стрелковая подготовка, но без стрельбы. Патрон стоит шесть копеек золотом, патроны надо беречь, оружие беречь, лошадей беречь. Уборка конюшни, уборка казармы, уборка снега. Свободного времени десять минут в сутки, чтобы чистый воротничок пришить.

На мою робкую просьбу выделить денек в неделю для заочного образования легла решительная резолюция: „Кончите службу, будете учиться".

Ни учиться, ни тем более писать.

Все-таки я исхитрился.

В загруженной до предела службе, специально организованной так, чтобы солдат не задумывался зря, все-таки были блаженные часы одиночества и покоя — часы караульной службы. Восемь часов в сутки ты один одинешенек, завернут в доху, огражден от посторонних метелью, кто пойдет тебя проверять ночью в сорокаградусный мороз? Стоишь и думаешь, о доме тоскуешь. А почему не в стихах?

Заснул ночной Хада-Булак, спит, загасив огни.

Один свистит во всех углах ветрюга-озорник.

Уныла мертвенная мгла; охота в небо выть.

Была любовь и умерла; нет у меня любви…

А затем я припомнил рассказ о Маяковском, о том, как он шагал по прибрежным камням у Финского залива, добывая за сутки четыре строки, а в хороший день — восемь. Я решил тоже написать поэму. Лучшую в мире не брался, но мог бы создать самую длинную. Впереди были два года и вся жизнь. Я взялся.»

„Чудесная история вора, купца и мага“ — так называлась поэма. И начиналась „ин медиа рес“ — со смертного приговора:

„Как сгустки запекшейся крови застыли куски сургуча.

Топор уже чистит золою на кухне жена палача…"

Я очень гордился этой бытовой деталью. Золою топор палача чистит его жена. Чтобы блестел, чтобы на солнце с шиком сверкнул.

Но казнить героев я не собирался. Для того и был там маг, чтобы заколдовать, глаза отвести стражам. А потом, сбежав, герои должны были отправиться на поиски счастья и добраться до него в эпилоге, пройдя через всю историю человечества с питекантропа начиная. Размах! Не думаю, чтобы я надеялся написать все это. В чем счастье и где именно оно найдется, я не очень представлял. Но главное, я пустился в путь… Лучше всего писалось в карауле, иногда удавалось и в ночном наряде на конюшне, в строю я тоже придумывал рифмы, если только не подавалась команда „Запевай!“ И копились, копились, копились строки не лучшей в мире, но самой длинной поэмы. Само собой разумеется, длину ее надо было отсчитывать: сколько срок набралось — сто, двести, триста? К невыразительным цифрам — 249-я, 250-я, 251-я строка я добавил любезную мою географию: строки обозначали и километры, я пустился в странствие вокруг света. Позднее, когда я перешел на прозу, вместо строк я начал отсчитывать отработанные часы. И отсчитываю по сей день. И сопровождаю странствием по карте. В данный момент идет 58 228-й час моего литературного труда, добрался я аж до Суэцкого канала, вот куда меня занесло.

Я никому не рассказывал про мое чудаковатое развлечение, хотя оно ничем не страннее, чем собирание спичечных коробков, значков, или автографов или этикеток. Я коплю наработанные часы. Это даже дисциплинирует. День, когда я не провел три часа за столом — для меня потерянный день. А кроме того я узнал, что я не один такой на свете. Есть у меня напарник и даже очень почетный — доктор Любищев, герой романа Гранина. Любищев отсчитывал не только часы, но и минуты, подсчитывал месячные итоги, даже диаграммы цветные составлял, на что тратил время — несколько дней в году. Узнав о нем я получил возможность сравнивать. У него было несколько больше часов, но не принципиально; правда, я минуты не считал. Как и я, он очень разбрасывался: кристаллы, жучки, математика, общая биология, исторические трактаты. Но нашлась и существенная разница. Любищев в 23 года поставил цель: опровергнуть Дарвина, найти математическую теорию биологии. Начал с вывода, к нему подбирал подтверждающие факты, потому и перебрасывался в философию и историю. В общем теории не создал, Дарвина не опроверг. У меня получилось совсем иначе: я собирал факты, потом на основе фактов сделал вывод, в итоге, а не заранее. Но до моего вывода дело дойдет в самом конце при впадении в „море“. Пока еще идет пролог, предмышление.

Что касается „Чудесной истории", рекорд она не побила. Меня хватило на две тысячи строк — на две части пролога: рассказ вора о своем преступлении и рассказ мага; купца я даже не начал. Бросил же я потому, что улучшились условия: в штаб армии меня перевели, в канцелярию практически. Там я имел дело с топографическими картами (неизменно с картами), десять часов я сидел за столом, чертил, рисовал, с другими чертежниками лясы точил, голова была занята и не нашлось сосредоточенного времени для стихов. Постепенно остыл я к „Чудесной истории". И хорошо, что остыл. Я еще не нашел свою стезю.

Демобилизовался я в ноябре 1945 года, вернулся домой с твердым намерением стать писателем. Решил, что работать буду зверски, с утра до вечера — день положил на ученье (диплом мне предстоял и несколько предметов с последнего курса), а другой день — на литературу. И как же я взялся! От завтрака до полуночи за столом, и ни намека на усталость. Только об одном горевал: день подходит к концу, успел мало.

В ту пору у меня был соавтор — Жора Ясный — человек активный, общительный, в гражданской жизни студент, бильярдист, баскетболист, ценитель балета, оперетты, и литературы между прочим, а кроме всего еще и мой командир отделения. Сначала мы написали с ним небольшую повесть „Верный друг", сентиментальную и немного мистическую — о неотесанном и талантливом художнике Глебе, который влюбился в столичную красавицу Нелли, дочку видного режиссера (И почему это таланты из глубинки так тянутся к столичным бабочкам?). Глеб даже предложение сделал, но Нелли посмеялась: „Что вы, Глебушка, вы же только мой верный друг". А потом случилось несчастье и Нелли умерла, во всяком случае Глеб так думал. И он в отчаяние забился ночью за кулисы с бутылкой для утешения, пил и плакал там в темноте. И тут она пришла к нему сама, умильно просила спасти, поделившись своей кровью. Он отдал бы всю до последней капли, но она всю не взяла, оставила ему на год жизни. Он и погиб на войне ровно через год, день в день.

Вот такая была повесть. Конечно, она не прошла бы в те трезвые времена. Но Жора был знаком со всеми на свете; он показал повесть видному писателю Борису Горбатову, автору повести „Непокоренные". Сам-то Горбатов в частной жизни говаривал, что гораздо больше смог бы написать о покоренных. Я тоже наслышался о покоренных на Брянском фронте в 43-ем году. Слышал и о бабах, которые ходили с доносами друг на друга в „гестап", слышал о гордых девчонках, подруг победителей, которые гоняли местных мальчиков: „Русский, вон пошел!“ И навеки запомнил рассказ старой белоруски в Кричеве о том, как там ликвидировали евреев. Сначала расстреляли всех взрослых разом во рву, потом с щепетильной аккуратностью забрали малышей-полукровок, детей русских женщин и еврейских отцов (и кто о них сообщал дотошно?). И хотя мамы сутками рыдали под окнами гестапо, преступных малышей уничтожили всех поголовно. „И что же ен делает? — закончила рассказчица. — Явреи же тоже люди. Сягодня явреев, а завтра бялорусов подряд“.

Горбатов нашел нашу работу не безнадежной. Только посоветовал отбирать материал: писать то, в чем сильны, обходить свои слабости. Прекрасный совет всем начинающим. Но я ему не следовал никогда. Лез напролом на все, что требовала тема.

Сейчас мистики в моде. „Верный друг" мог бы и пройти. Но неохота переписывать, да и не волнуют никого жестокосердные Нелли. К тому же (вечный припев мемуары пишущих), соавтора моего уже нет в живых.

„Верный друг" не пошел бы. Зато Жора явился с сообщением, что журналам требуется фантастика. Фантастика? Чего же лучше? Тем я заготовил целую тетрадку, из раздела фантастики извлек таблицу, конечно, таблицу „Превращение энергии". Там нашел пустую клетку: „трансформация химической энергии в биологическую" (конкретно подразумевалась полная ликвидация усталости на ходу). Усталость, как мне объясняли учебники, связана с накоплением молочной кислоты в мускулах, значит, надо было описать некое вещество, которое эту кислоту уничтожает. Его и изобрел ученый по фамилии Ткаченко, назвал в честь своей родины „украинолом" и дал на пробу студенту Игорю, довольно неуклюжему студенту, отнюдь не отличавшемуся на спортивных соревнованиях. И вот этот Игорь выходит на старт, бежит, бежит… и не устает. На марафоне свеженький, как на стометровке.

Для рекордов в беге есть существенное препятствие: скорость нервного сигнала — около 120 м/сек. Нервы должны оповестить мозг, что нога коснулась земли, мозг должен послать сигнал для следующего шага, мускулы должны доложить, что они выпрямились, вытянулись, оттолкнулись и снова достали беговую дорожку пальцами, сигнал об этом должен дойти до мозга, на все это требуется десятые доли секунды. От ноги в мозг, из мозга в другую ногу, от той ноги в мозг и обратно. Но Ткаченко преодолел и эту трудность, он дублировал нервы радиопередатчиком.

Итак, как полагается в фантастике, явился ученый, изобрел, вручил чудесное изобретение молодцу и тот стал „Человеком-Ракетой".

Как обычно в нашей паре, я начал с плана, а Жора с организации: поговорил с Горбатовым, а тот связался с Сурковым, который был тогда главным редактором „Огонька". В назначенный день мы оказались в его кабинете. С полчаса пришлось нам ждать, потом появился сам Сурков, запыхавшийся, замерзший, одно ухо на шапке у него торчало дыбом, обругал шофера, который „вечно своих баб катает", из-за него по морозу пришлось бежать. Я начал рассказывать содержание будущей повести, но по-моему Сурков ничего не услышал. Как водится, главному то и дело звонили по телефону, что-то кому-то он отвечал, давал распоряжения, потом обратился к нам:

— Ладно, ребята, пишите и несите поскорей. Почитаем.

План был составлен, разделен на главки, я взял себе нечетные, Жоре отдал четные. Научная лекция тоже была на моей совести.

И мы взялись за дело. Я взялся вплотную, а Жора вскоре исчез, написав три главы: 2, 4 и 6. Личный роман у него был бурный, и бильярд увлекательный, так что он удивился, когда я сообщил ему по телефону, что повесть готова.

Я-то был в себе уверен, а Жора впервые написал повесть для печати. Он собрал приятелей, один из них тоже впоследствии стал писателем, сам прочел вслух все, кроме научно-фантастического эпилога, там он запутался бы. Один из слушателей сказал: „Я приятно разочарован. Я-то думал, что будет мура, о том, как герой влюбился и от любовного вдохновения превзошел чемпионов. Нет, это оригинально. Несите!"

Сурков, конечно, за эти два месяца забыл про нас, „Огонек" больше не нуждался в фантастике; в „Советском спорте" повесть осудили, сказали, что наш „украинол" обыкновенный преступный допинг и больше ничего. Это, конечно, моя вина, я не проявил достаточного уважения к условностям рекордсменства. Мне казалось: обогнал и великолепно.

Легко сдаваясь, я сразу предложил Жоре написать еще что-нибудь: были темы в заветной тетрадке. Но он ценил свой труд, не отступился, понес в другие редакции.

А в „Советском спорте" мы поместили рассказ о его — жорином — баскетбольном подвиге: двумя точными штрафными он решил игру.

„Человек-Ракета" же прошла по радио с продолжением через три месяца. Телевидения тогда не было, радио слушали все. Мальчишки в нашем дворе бегали за мной, кричали: „Человек-Ракета". Думали, что я обижусь.

В конце года „Ракета" была опубликована в журнале „Знание-Сила".

Еще через полгода вышла отдельной книжкой.

Одобрительную рецензию в „Литературной Газете" написал о ней писатель-приключенец Лев Гумилевский.

В Румынии перевели ее вскоре.

А затем следившая за идеологией специальная газета „Культура и Жизнь" разгромила нас в статье „Халтура под маркой фантастики".

А там пошло и пошло, разгром за разгромом в „Комсомольской правде", в „Известиях", в „Октябре". И сам Симонов в отчетном очередном докладе упомянул, что в советской фантастике, наряду с достижениями имеются и Гуревичи.

В молодые годы, прочтя роман Джека Лондона „Мартин Иден", думал я, что такова типичная дорога литератора. Он трудится, трудится, трудится, пишет, пишет, посылает, посылает, получает отказы, отказы, отказы, но в какой-то день плотина прорвана, он признан, он достиг и теперь у него берут все, даже и отвергнутое раньше. Так я и настроился — на терпение до победы.

Оказалось, что в нашей стране не совсем так. Молодые у нас в почете, редакцию хвалят за то, что она находит молодых авторов; видно, что работает, ищет.

Но совсем иное отношение ко второй книге. „Ах, только мы его печатаем? Да стоит ли, да не ошиблись ли, да не упрекнут ли нас в кумовстве?" В других же местах ты нахал, лезущий без приглашения, кого-то толкающий, выталкивающий, теснящий. Журналов же так мало, издательств еще меньше. Только два публиковали у нас фантастику регулярно.

Но об этих мытарствах я расскажу где-нибудь в другой раз. Это биография, а не ментография. Здесь я хотел поведать о ходе мыслей, и меньше всего о палках, сунутых в колеса, о бревнах, недвижно лежащих на дороге.

Глава 3. РУСЛО ФАНТАЗИЙ

Историю нашей фантастики XX века можно изложить в одной фразе: „Шла борьба за своеобразие и разнообразие".

Борьба за своеобразие шла с основным литературным фарватером, так он и назывался „мэйнстрим" — главный поток. Девиз главного фарватера: „Есть литература хорошая и плохая". Отличить хорошую от плохой не так просто, иным невеждам нравится и плохая, но есть на свете знатоки, тонкие ценители, литературоведы и критики, которые и могут нам указать, чем надо восхищаться.

Так вот знатоки-ценители не ценили фантастику. Она просто их не интересовала, была не по вкусу. Мне самому много лет понадобилось, чтобы понять, что у читателей разные вкусы. Есть обширная категория читателей, которым фантастика просто не по душе. Фантастику любят мальчишки, студенты и специалисты с техническим уклоном мышления, инженеры, ученые, но не в своей специальности, в своей она им кажется несерьезной. Фантастику не любят в большинстве девочки, женщины среднего возраста, чересчур уж погружены они в семейные проблемы (любовь, быт, дети, верность, измены, хозяйство); не любят мужчины гуманитарного склада мышления. Но ведь именно они и занимаются литературоведением, оценкой литературы.

И фантастику старательно изгоняли из взрослых журналов, солидных издательств, спихивали на детско-юношескую периферию.

Позицию эту подкрепляла и марксистская теория, гласившая: „Искусство это отражение действительности". Казалось бы, при таком условии идеалом должна быть документальная проза или фотография. И совсем непонятна ценность оперы, где люди поют, вместо того, чтобы говорить по-человечески, или балет, где чувства выражают ногами и позами, не говоря уже о музыке или же архитектуре, отражающей действительность колоннами, фронтонами, капителями, фризами, карнизами, сводами и аркбутанами. С точки зрения теории отражения фантастика, изображающая то, чего явно нет на свете и даже не может быть, безусловно искажает действительность. Искажение, никакое не отражение… стало быть, плохая литература.

Но мне повезло. Я постучался в фантастику, когда появился спрос. Атомная бомба произвела впечатление, начальство подумало, что надо развивать техническую фантазию у молодежи. Спрос появился, а предложений было не много. Старые фантасты поумирали, погибли на войне или сидели. Один из моих редакторов сказал мне тогда: „Вы сразу вышли в первый ряд советской фантастики, но вся-то она состоит из одного ряда, второго нет вообще". В само деле, с трудом могу я насчитать десяток авторов, может быть, даже и десяти не найдется.

И тут я, новичок, молодой, необстрелянный, вступил в спор за своеобразие и за разнообразие заодно.

У геологов есть поговорка: „на двух геологов три теории". На десять авторов-фантастов приходилось десять теорий фантастики, если не больше.

1. Фантастика это литература светлой мечты, ни в коем случае не грустной, не пасмурной.

2. Фантастика это литература научного предвидения. Чем точнее, тем ценнее.

3. Фантастика это яркая цветная обертка для горького лекарства школьной программы.

4. Фантастика — побочный отдел приключенческой литературы: приключения с некоторым налетом выдумки.

5. Фантастика должна показывать творческий процесс.

6. Советская фантастика отличается высокой научностью в противовес зарубежной беспардонной фантасмагории.

7. Фантастика — литература, изображающая общество будущего.

8. Фантастика — разновидность политической сатиры.

9. Никакой специфики у фантастики нет. Нет такого жанра. Это просто литература. Ее дело изображать человека, его чувства.

И в заключение:

10. Фантастика просто не литература.

У десяти авторов десять теорий. И каждый из них со страстью доказывал, что именно его теория правильна, писать надо именно так, как он пишет, а все другие искажают лицо советской фантастики.

Я же, грешник, начитавшийся фантастики до отвала, вспоминал, что фантастика бывает разная.

Есть в ней литература светлой мечты, у Александра Грина, например. „Бегущая по волнам", или же „Блистающий мир“ — песнь о человеке, который летал, просто летал без крыльев, дар был у него такой.

Есть чисто приключенческая фантастика, хотя бы у Бэрроуза — автора „Тарзана", романов „Боги на Марсе", „Дочь тысячи джеддаков". А у нас „Месс Менд“ Мариэтты Шагинян.

Есть фантастика, написанная ради популяризации: ЯЛарри — „Приключения Карика и Вали“, В.Брагин — „В стране дремучих трав" — о странствиях уменьшившихся человечков в мире насекомых, или „Плутония" В.Обручева, где люди охотятся на динозавров.

Есть фантастика, показывающая творческий процесс: „Судьба открытия“ Н.Лукина, позднее написанное „Открытие себя" В.Савченко.

Есть сугубо научная, есть совсем ненаучная, хотя бы у классиков: „Фауст" Гете, „Демон" Лермонтова, „Нос“ Гоголя.

Утопии об обществе будущего писали Платон, Томас Мор, Беллами, А.Богданов.

Разная она, фантастика, разная, разнообразная.

Я видел широкий мир, бесконечный, а мне предлагали асфальтированный терренкур с перилами. И спорить было бесполезно. Авторы доказывали, что именно они работают лучше всех, правильнее всех. Доказывали заинтересованно и совершенно искренне. Человеку вообще свойственно считать, что он прав. Я тоже считаю, что мои рассуждения правильнее, чем у других.

Больше всего тяготила и угнетала меня распространенная и у авторов и у всех критиков теория Ближнего Прицела и связанная с ней теория точного предвидения. Предлагалось писать о ближайшем будущем, о назревающих открытиях, лучше всего о том, что уже разрабатывается в научных лабораториях (представив, конечно, справку, что разработки не секретны). Вот, скажем, строится гидростанция на Волге, опиши, как ее открывают, воду пускают на турбины и в поля. Спорить было бесполезно, так как эта позиция была угодна начальству. Есть Госплан, есть утвержденная пятилетка, есть великие стройки коммунизма, намеченные товарищем Сталиным лично. Не может же какой-то писателишка видеть дальше Сталина.

Нужна фантастика, но без фантазии.

Читатели этого не понимали, их интересовало фантастическое.

Однажды на наше заседание в Доме Литераторов забрел какой-то читатель, майор, сколько помнится. Послушал страстные речи во имя Ближнего Прицела, попросил слова и сказал:

— У нас в артиллерии есть орудия ближнего боя и орудия дальнего боя. На фронте нужны и те и другие.

Критики снисходительно улыбались.

А я, поклонник и последователь Александра Беляева, никак не мог согласиться на Ближний Прицел. „Голова профессора Доуэля“, „Человек-амфибия", „Продавец воздуха", „Светопреставление" были для меня стартовыми площадками. Я не хотел пятиться. Я намерен был идти вперед. Я считал, что человечество может ВСЕ, все, что задумает, захочет, на что решится, если не сегодня, то завтра, послезавтра, в далеком будущем. И намерен был писать о том, чего стоит добиваться, самого обширного, самого удивительного.

На том я стоял тогда, на том стою сейчас, не отступая. И книга эта написана о том же. Если не верите в разум, закрывайте ее на этой странице.

Но пока что — в те присталинские годы я еще не мог спорить. Я только судорожно цеплялся, чтобы меня не вышибли из литературы совсем. А мысли копил, заносил в черновые тетрадки.

Самому себе надо было объяснить, что же такое фантастика, на каком основании она существует?

Чтобы подтвердить право на существование, я взял для разбора произведение, к которому претензий нет — „Фауст" Гете.

Зачем гениальный немецкий поэт ввел в свое произведение черта? Говорят, был у него друг, язвительный молодой человек, циничный, все отрицавший, все высмеивающий, послуживший прообразом Мефистофеля. Ну пускай и изобразил бы молодого циника, к чему было наделять его хвостом, копытами и рогами? Что приобрел сюжет с включением фантастического существа?

Три качества: исключительность, наглядность и значительность вывода. Вот уже три черты СВОЕОБРАЗИЯ фантастики.

Интерес к исключительному — характерная черта человеческой психики. Общее мы понимаем лучше через единичный пример, примеры же предпочитаем из ряда вон выходящие. Тысячи детей играют на мостовой — нехорошо, рискованно, но обычно; прохожие идут по своим делам, им некогда. Но вот мальчик, погнавшийся за мячом, попал под машину — все сбегаются в ужасе. И дома расскажут с потрясением: „Вот до чего доводит беспечность!"

Не знаю, подсчитывал ли кто-нибудь, но думается мне, что в литературе процент убийств и в особенности самоубийств гораздо выше, чем в жизни. Велико внимание к чрезвычайному. Вот и в данном случае: не ростовщик, не вор, не судья — дьявол самолично пришел в гости. Не о доме, не о саде, не о мебели, о бессмертной душе торгуются. Исключительность вносит Мефистофель в историю старого доктора Фауста.

Второе достоинство фантастики — в наглядности. Гете волнует вопрос: в чем счастье человека? Но чтобы выяснить, в чем же счастье, герою — Фаусту — надо было перепробовать ВСЕ. Однако в реальной жизни ВСЕ иметь нельзя: денег не хватит, не добьешься, не успеешь, не по возрасту, не по чину. Дать все, даже молодость вернуть, может только сверхъестественное существо. С точки зрения построения сюжета Мефистофель — исполнитель желаний. Конечно, есть у него и самостоятельное значение — он скептик, насмешник, он оборотная сторона Фауста, но скептиком и насмешником мог быть и не черт, а человек — циничный приятель. Вот любые желания исполнять человеку не по плечу.

Мистический образ делает яснее тему поисков счастья.

А в итоге (третье достоинство) — ясный вывод: даже черт не может предложить иного счастья, кроме благородного труда на пользу человечества.

Если место действия отнесено в космос, автор как бы говорит: „Так будет везде!" Если время действия отнесено в будущее, автор как бы говорит: „Так будет всегда! “

Повторяю: у литературы невероятного три основных достоинства: исключительность, наглядная простота, значительность выводов.

Но есть и недостаток — недостоверность.

Чертей-то ведь не бывает.

И скептический слушатель сказки, читатель фантастики, научной фантастики тем более, с сомнением спрашивает:

— Чудеса? Где они были? Кто вершил? Как?

Очень любопытно, как постепенно и последовательно перемещается место действия чудес „ГДЕ?“.

Даже волшебна сказка столкнулась с этим вопросом:

— Баба-Яга? А где она? Сколько лет прожили, ни разу не видели.

— В темном дремучем лесу, в самой чаше, — отвечает сказочник.

Но темный лес, как обитель ведьм пригоден не для всякого слушателя, только для самого темного, суеверного и наивного. Со временем люди исходили ближние леса вдоль и поперек, ничего сверхъестественного там не встретили. И сказка переносит место действия подальше: „За тридевять земель, в тридесятом государстве".

Ответ годится, пока слушатель и свое-то государство знает плохо, смутно слышал о соседнем. В тридесятом мало ли что может быть.

Но вот корабли плавают в дальние страны, люди узнали уже про десятки стран-государств. Как же все-таки называется тридесятое?

И тогда предлагается некая, отдаленная, смутно известная страна, самая далекая из известных по имени. Герой греческого эпоса Ясон сражается с драконами и добывает золотое руно в Колхиде — в нынешней Грузии. Спутников Одиссея пожирает шестиглавый дракон Сцилла, живущий возле Сицилии. Для древних греков так называемой героической эпохи Грузия и Италия были краем света, пределом достижений, самое подходящее место для обитания драконов.

Но за последующие две тысячи лет „край света" отодвинулся намного дальше. Владелец волшебной лампы Алладин из „Тысячи и одной ночи" живет в Китае. Враг его — злой волшебник, приезжает за лампой из Магриба (Северо-Восточная Африка). Мир гомеровской Греции — от Кавказа до Италии, мир арабов X века — от Атлантического океана до Тихого.

Край света считала средневековая сказка самым удобным местом действия. И фантастика унаследовала этот прием.

В XV веке началась эпоха географических открытий. И когда Томас Мор выбирает место для своей „Утопии" (1516), он помещает ее на остров где-то возле Америки. Свифт пишет „Путешествия Гулливера" двести лет спустя (1726). На глобусе еще полным полно белых пятен, неведомы север и юг Тихого океана, не определены границы Австралии, в эти белые пятна Свифт и вписывает маршруты Гулливера. Лилипутию он помещает в Индийском океане, западнее Австралии, примерно там же страна благородных лошадей, страну великанов удалось втиснуть между Японией и Калифорнией, а ближе к Алеутским островам — летающий остров Лапута и Лаггнегг — страна бессмертных стариков.

К началу XIX века и неведомых морей не остается. Фантастика отступает к полюсам, в дебри Центральной Африки или Южной Америки. Но вот и материки пройдены вдоль и поперек, приходится совершать бросок в космос. по

Очень удобное место действия — на небе пальцем показать можно и добраться невозможно.

— А кто не верит, пусть слетает туда и проверит, — советует Лукиан Самосский, один из первейших путешественников на Луну.

Со временем и к Луне иссяк интерес, по мере того, как астрономы доказали безжизненность ее. И настоящей находкой для фантастики явилось открытие каналов на Марсе. Казалось бы, научно доказано, что жизнь на Марсе есть и притом еще разумная — каналы строят. Десятки фантастов отправляют экспедиции на Марс. На Марсе крушит туземцев Бэрроуз, с Марса прибывают благородные гуманитарии Лассвица и кровожадные завоеватели Уэллса. На Марс летит красноармеец Гусев с мечтательным интеллигентом Лосем, на Марсе образцовую утопию помещает А.Богданов.

Однако, ученые открыли Марс для фантастики, ученые и закрыли полвека спустя, придя к выводу, что Марс — безводная, безвоздушная, почти сухая пустыня. К середине XX века фантастика покинула Марс. Я еще застал пик интереса к Венере, но и там оказалось непомерно жарко, давление в 90 атмосфер, неподходящий край для цивилизаций и колонизаций. И фантастика рванулась к звездам. Логика та же: пальцем можно показать… а пойди-ка проверь.

Из темного леса к звездам — таким оказалось основное направление фантастики. Правда, есть еще и варианты с антимирами и четвертым измерением, но уж не стану о них рассказывать, тем более, что их существование пока еще не подтверждено, так что я отправлял туда своих героев с чистой совестью.

Второй вопрос дотошных слушателей: КТО творил чудеса?

Ответы сказки: черти, ведьмы, колдуны, волшебники, водяные, лешие, домовые, русалки, говорящие звери. В ненаучной фантастике кроме того еще и призраки, духи, мертвецы, зомби, вампиры.

Фантастика научная открыла нового волшебника: ученого, с хорошенькой дочкой желательно, чтобы герой мог влюбиться. Одновременно появлялся и „безумный ученый (МС — “мэд сайнтист“) — ученый, творящий зло, чаще не от злобной своей натуры, а от неосторожности, пренебрежения к природе и к интересам простых людей. Сейчас, к концу XX века, пожалуй, безумных ученых в фантастике больше, чем нормальных. Напуганное атомной войной человечество разуверилось в своих мудрецах. Затем к безумным ученым прибавились безумные роботы, и, наконец, пришельцы. В связи с увлечением НЛО в пришельцев верят больше, чем в земных ученых. Мы убедились уже, как часто наука бывает бессильна, пришельцы же еще не проявляли себя… Кто их знает, на что они способны? Может быть и на ВСЕ.

И, наконец, сомнение третье: „КАК?“, то есть, каким способом волшебник, профессор или пришелец творят чудеса?

Мне лично больше всего пришлось иметь дело с этим вопросом, о нем в основном и написаны все последующие главы.

Вопрос этот можно было бы игнорировать, если бы я писал о нежелательном. Нежелательное придумал безумный ученый, мозги у него набекрень, выдумал невесть что на нашу голову, и не важно, как именно выдумывал, важно вовремя его остановить. Но я же, как правило, почти всегда писал о чудесах желательных. Мне надо было показать, что они не только полезны, но и выполнимы.

Выполнимы с помощью науки и техники.

Но ведь на самом-то деле писатель не знает, как творить чудеса. Если бы знал, был бы не писателем, а великим изобретателем. В результате фантастика предлагает нечто не совсем точное, а приблизительно правдоподобное, уже существующее, но помощнее, пограндиознее. Так Эдгар По отправляет своего героя на Луну на воздушном шаре. Аэростаты уже были тогда, люди на них поднимались за облака; читатель мог поверить, что в очень большом шаре можно долететь и до Луны. На самом деле шар лопнул бы в безвоздушном пространстве.

Этакое противоречие: существующее правдоподобно, но бессильно.

И с тем надо было мириться. Всякое искусство условно: в театре свои условности, в балете свои, в опере свои — поют люди вместо того, чтобы разговаривать, в балете вообще чувства выражают ногами. Свои условности в самой серьезной литературе: всезнание автора обо всех мыслях героев, беседы иностранцев на русском языке. У фантастики своя условность — несуществующее она изображает как существующее.

Но поскольку фантастику неосторожно назвали „научной", а почтенное слово „научное" понимается, как безукоризненно точное, бесспорное, проверенное и доказанное, наши сочинения принято было давать на проверку специалистам, докторам и кандидатам наук, и специалисты, добросовестно потрудившись, извещали редакцию, что данная фантазия невыполнима, ненаучна, антинаучна, противоречит законам природы и высказываниям классиков, легко разоблачается с помощью таких-то и таких-то расчетов.

Так что мне, спасая мечту, приходилось в свою очередь влезать в первоисточники, отбивать цитату цитатой, цифру цифрой.

Приведу один пример, чтобы не быть голословным.

Одна из первых моих повестей была написана о быстрорастущих деревьях. Тополя мои поднимались в полный рост за одно лето, словно бамбук какой-нибудь. И рецензент, очень даже знающий и доброжелательный лесовод, в Сокольники я к нему ходил на опытный его участок, написал, что повесть моя полезна, но чересчур фантастична. Рост на метр в год был бы достаточным достижением. Главное препятствие — непомерный перерасход воды. Дерево тратит примерно тонну воды на килограмм сухого веса. Мне к каждому сеянцу пришлось бы целый канал подводить.

Сокрушительно!

Рукопись гибла, фантастика исчезала. Метр в год — есть о чем писать! Я кинулся к справочникам, и вскоре узнал, почему расходуется так много воды. В основном она идет на транспирацию, на испарение, а испарение нужно, чтобы дерево не сдохло от жары, микроклимат поддерживало. Но ведь нормальное медленно растущее дерево поддерживает этот микроклимат десятки лет, а мое-то фантастическое выростало за три месяца.

Стало быть опровергающая формула в данном случае неуместна.

Это я запомнил твердо: специалисты не ошибаются в цифрах, подсчеты их проверять не надо. Надо проверить, уместна ли формула в данном чрезвычайном случае.

Со временем я привык к этой научной адвокатуре, заранее, до повести писал пояснительные записки, потом начал и публиковать их отдельными статьями. В следующих главах поговорим именно об этих статьях-обоснованиях.

Но в этой речь пока только о фантастике. А в фантастике первый спор был о разнообразии. За скромную свободу тематического разнообразия ратовал я в редакциях, на литературных собраниях, в конце концов собрал мысли и доводы, понес статью в солидный авторитетный журнал — в „Новый Мир".

И получил отказ. Мне сказали: „Идет юбилейный год (1957 — сорокалетие Октябрьской революции), мы посвящаем наши страницы важнейшим вопросам; мы не можем отвести место второстепенному разделу литературы".

И ушел я не солоно хлебавши.

Сейчас, много лет спустя я спрашиваю себя, пожалуй и читатель спросит, почему же я не бился, не добивался, не пробивал, отказали и ушел смиренно. Да не стоило мне биться. Во-первых, главным моим делом была фантастика, а не фантастиковедение, во-вторых, я и не добился бы ничего, только время бы зря потратил. Все толстые журналы относились к фантастике с пренебрежением, они же ее не печатали. Так что я ушел, занялся другими делами, а вскоре открылась возможность высказаться в неожиданной аудитории.

Научной фантастикой заинтересовалось научно-популярное кино. В общем понятно. Люди мечтали о художественных фильмах, хотели поработать с артистами, с сюжетом, сложными съемками. Казалось, что фантастика предоставит им такую возможность. Начали солидно: организовали конференцию со стенограммой. Я тогда ходил еще в молодых (в начале пятого десятка), доклад поручили главному нашему теоретику Кириллу Андрееву. Не скверный писатель, автор неплохой книги о писателях-приключенцах (Дюма, Стивенсон, Жюль Верн) Андреев был слабоват на счет выпивки. Он и доклад делал под мухой. Где-то даже пошатнулся, лампу чуть не уронил, но проявил самообладание, лампу поймал и нить речи не утерял. Однако выдержки, чтобы написать свой доклад для печати, у него не хватило. Статью для сборника написал я, назвал ее „Путеводитель по фантастике". Все изложил там: и своеобразие, и проблему достоверности, и о том, как фантастика вышла из темного леса к звездам, и о границе между научной фантастикой и ненаучной.

Скоро сказки сказываются, не скоро печатаются. Шесть лет прошло от докладов до сборника. О, наши темпы!

К тому же сборник назывался „Научно-популярный фильм". За шесть лет выяснилось, что научно-популярное кино фантастикой заниматься не будет. Так что все рассуждения мои были обращены к остывшей уже аудитории. Но все-таки сборник вышел в почетном издательстве „Искусство". И „Искусству" и предложил написать книгу о фантастике.

Редакция согласилась. Но трижды напомнила мне, что я имею дело с редакцией кино, их интересует фантастика в кино, я должен написать о фантастике в кино.

— Но у нас нет кино-фантастики, — возражал я. — Пять с половиной фильмов. Я вам напишу о фантастике для кино.

— Но нам нужно о кино, — настаивал редактор.

„Ладно, напишу, там разберемся", — решил я.

И взялся за дело с усердием и с охотой. Б.В.Ляпунов — популяризатор, библиограф и любитель фантастики бескорыстно разрешил мне переписать его картотеку. Очень благородно с его стороны. Другой сказал бы: „Сам составляй!" Оказалось, что в русской фантастике набралось всего навсего шесть сотен романов и рассказов за полвека. Наверное ни в' каком другом жанре не было так скудно. Но зато с шестью сотнями карточек работать было легко, сортируя их так и этак. Я разложил их по годам и получил очень выразительную статистику.

Максимум пришелся на 1967 год, далее около 20 книг, только оригинальных, не переизданий, рассказы я уже не пересчитывал.

Обращаю ваше внимание, может быть, вы уже забыли, что книга эта о приключениях мысли. Так вот, стартовая площадка для мышления — обзор фактов. Чем больше фактов, тем содержательнее выводы. Вот шесть сотен фактов показывают нам историю развития русской фантастики (русской — национальная здесь не подсчитана). Взлет в период НЭПа, почти полное уничтожение в первой пятилетке, прозябание перед войной и после войны; во время войны опять исчезновение, не до того („Фантастики не было, когда были продовольственные карточки", — отметил один из моих слушателей). Новый взлет вместе с оттепелью и в особенности благодаря вниманию к спутникам. А затем неподвижный уровень эпохи застоя — ни вверх, ни вниз. Что происходит сейчас, вы знаете сами: наводнение зарубежной фантастики, жалкое трепыхание отечественной.

Мало того. В периодах менялось не только количество, но и качество — направление, тематика, дух. Для наглядности в лекциях я давал этим периодам названия по одному из характерных произведений.

1917—23 — „Красная звезда" — по роману А.Богданова.

Основная тема — отношение к революции. Пожалуй, самый выразительный роман — „Аэлита" А.Толстого. Герои его — красноармеец Гусев, энтузиаст мировой революции, готовый и на Марсе затеять революцию, и инженер Лось, его переживания: разлука и любовь. Тема очень близкая, когда эмиграция и фронт раскалывали семьи.

1924—30 — „Продавец воздуха" — по роману А.Беляева.

Мечта, техническая, научная и несколько воспаряющая над возможностями, воздух продается. Заоблачные идеи предлагают нам нередко авторы, тот же Беляев.

1933—40 — „Победители недр" — по роману Г.Адамова. Первая пятилетка позади, страна техницизирована. В большой литературе в моде производственные романы, в фантастике тоже производственные или обстоятельные познавательные путешествия.

1946—53 — „На грани возможного" — по сборнику В.Охотникова — писателя и изобретателя. Уровень рационализации. Рассказы о немнущихся брюках, нервущихся нитях, ветростанциях, новом методе строительства дорог.

1954—63 — „Падает вверх" — по роману А.Полещука. После XX съезда, после выхода в космос появилось настроение эйфории: все можем, все сумеем, чуть подтолкнуть и все само собой устремится вверх. В фантастике бурные мечты, далеко превосходящие Беляева. Но, увы, в практике бурный взлет не состоялся. Космос-космосом, а на полях неурожай, на Украине хлеб из гороховой муки. И последовал период сомнения, разочарования. Выразили его Стругацкие в романе „Трудно быть богом". Кстати одновременно выпустили они и самую радужную свою книжку „Понедельник начинается в субботу" — о веселых и всесильных молодых физиках, вынашивающих гениальные идеи с субботы начиная, даже пренебрегая свиданием с хорошенькой ведьмой.

Начертив волнистую трассу фантастики за 50 лет, я попробовал прогнозировать следующий поворот. Решил, что после неумеренного очарования „Падает вверх" и скептического охлаждения „Трудно быть богом" должна последовать синтетическая рассудительная фантастика, которую я назвал бы „Диспут богов". И не угадал. Молодые фантасты семидесятых годов все почти пошли по пути Стругацких, писали о том, что богом быть трудно, намекали, что наши боги и не боги вовсе. Я был одним из руководителей семинара молодых тогда, мы разбирали эти вещи с язвительными намеками, но публиковались они редко и с трудом. В печать же шла беззубая я сказал бы, фантастика, о космических, юмористических иногда приключениях простых людей, детей, бабушек, девушек. „Люди как люди" назвал я эту эпоху по сборнику Кира Булычева, пожалуй самого популярного автора тех лет. Думается мне, что настроение такое отвечало эпохе застоя. Люди остаются людьми, любят, заботятся о детях, ничего не меняется и менять не надо!

— Это удивительно, — сказал мне как-то В.А.Каверин, встретив меня на лесной дорожке в Переделкине, — как это вам удалось на второстепенном материале показать наше развитие.

Пропустим мимо ушей „второстепенность". Фантастика — часть литературы и вполне естественно, что литература отражает смену настроений не только властей, редакторов, но и читателей. Читатель берет то, что ему нравится, скучное не читает.

Я же со своей стороны, естественно, начал писать о диспуте богов. Имею ввиду мой роман „Приглашение в зенит" — подробнее о нем позднее. Он был готов в 1970 году, ко референт издательства посетовал, что в годовом плане слишком много лиц нерусской национальности. У меня был опубликован отрывок, потом в другом месте другой отрывок, еще отрывок и еще отрывок.

Собрать все целиком мне удалось только в 1985 году. Было ли это время диспута? Пожалуй, да. Но диспут пошел уже с полной откровенностью на страницах газет и без помощи фантастики. Такая же беда произошла и с молодыми моими семинаристами, искусно намекавшими, что „не все в порядке в датском королевстве". Со слезами на глазах слушали они меня, когда я говорил, что их вещи устарели не родившись. В литературе бывает такое. И если вещь-разоблачение писалась десятки лет, знаю такие случаи, это уже не просто трагедия, а крушение жизни.

Но я оторвался и заглянул далеко вперед: неизбежные зигзаги мысли. Мысль мгновенно перелетает через эпохи и расстояния, а я ведь остановился на работе над „Картой страны фантазий" для издательства „Искусство". „Картой", конечно, назвал я свою книгу. И карта была в ней обязательно — карта разновидностей фантастики, где близкие направления по возможности располагались рядом.

Значит, сделал я книгу, принес рукопись в двух экземплярах и с картой. И редактор мой, очень толковый редактор, претензий к нему не имею, кандидат наук и известный критик в дальнейшем, прочел мою рукопись и сказал со вздохом:

— Очень интересная рукопись, но у нас редакция кино, а вы написали о литературе. Как ни жалко, придется нам с вами расстаться. Обратитесь в другие издательства — в „Советский Писатель", в „Советскую Россию"…

— Но как же писать о кино-фантастике, когда у нас ее нет? — возразил я теме же словами.

Обратиться в другое издательство? Я понимал, что это означает. Все сначала, два-три года сомнений и в заключение: „У нас нет бумаги для второстепенных тем". И ушел я унылый, унося под мышкой рекламный план изданий на будущий год, где под № 100 значилась и моя отвергнутая рукопись. Пришел домой, развернул и прочел со вздохом:

— Номер 100. „Карта страны фантазий". Книга о научной фантастике в кино, богато иллюстрированная кадрами из кинофильмов.

Тут же немедленно я снял телефонную трубку и позвонил редактору:

— Я не могу написать книгу о нашей кино-фантастике, которой нет, но я могу богато иллюстрировать ее кадрами из зарубежных кинофильмов.

Дело в том, что в Ленинской библиотеке я раскопал французский альбом со множеством снимков. Они и перекочевали в мою книгу в дальнейшем, да еще кое-что я добыл в Белых Столбах. А кроме того, в том же альбоме была и фильмография всемирной фантастики, тоже не столь обильная к середине века, примерно четыреста названий. Но все же четыре сотни фактов, по ним можно сделать выводы.

Выводы по фактам, выводы по фактам, по множеству фактов!

Первый: о влиянии техники. Для изображения чудес на экране нужны некие приемы, фокусы оператора. Например, стоп-прием: приостановка съемки, перемены на сцене. Позволяет изобразить мгновенное появление, исчезновение, превращение.

Наплыв: накладывание двух съемок, на одной свет угасает, на другой становится ярче, дает постепенное превращение ведьмы в змею, урода в красавца.

Мультипликация — рисованная и кукольная. Мельчайшие перемещения создают иллюзию движения.

Маска: закрывается половина экрана. Герой может разговаривать сам с собой.

Блуждающая маска. Довольно сложная техника, прикрывающая силуэт героя. Позволяет изображать карликов, великанов, чудовищ, летающих людей, и т. д.

И вот в фильмографии очень заметно, как в истории кино появление нового приема вызвало целую серию фильмов с исчезновением, превращением, фильмов с великанами и чудовищами, тех, где прием можно обыграть.

Сейчас кино и телевидение усердно обыгрывают приемы компьютерной техники.

Второй вывод: „Марсианина на Земле легче изобразить, чем людей на Марсе“. Это понятно. Марсианин — единственная фигура, выделенная блуждающей маской, или просто странно одетая и загримированная. Но чудо это действует на фоне обычной земной обстановки, каждая деталь которой, с детства знакомая, подтверждает подлинность чуда. На Марсе противоположное: нужно придумать каждую деталь чужой марсианской обстановки. Знаю, как мучились постановщики с фильмом „Туманность Андромеды". Как выглядит будущее? Изобретали будущую мебель, что-то придумывали вместо обоев, привлекали модельеров для одежды будущего, для транспорта будущего. И телефоны у них не такие, часы не такие, наверное, и манеры не такие. А получилось ходульно и торжественно.

И третий вывод, может быть, самый важный:

Среди четырех сотен фильмов едва ли нашелся десяток изображающих нечто положительное: будущее или рай, Бога или ангелов. Но зато десятки, сотни, где действуют черти, демоны, вампиры, мертвецы, зомби, злобные машины. Оказывается, очень просто изобразить уродливое, страшное, противное, нужно только исказить норму. Но труднее трудного показать прекрасное, всех восхищающее. У каждого зрителя свое понятие о совершенстве. В тексте, может быть, говорится, что принцесса была красавица писанная, ни в сказке сказать, ни пером описать. Ни сказать, ни описать, а режиссер должен вывести на экран конкретную артистку, желательно собственную жену; может быть, зрителям она не покажется небывалой красавицей. Так и с будущим: кому нравится такое, а кому и не нравится. Вот и поэт С.Шипачев сказал на обсуждении „Туманности Андромеды": „Мне в то будущее не хочется, мне там холодно".

А может быть зрителя и вообще не очень интересует рай. В раю райская жизнь, что ее расписывать?

Но об этом еще будет разговор в следующей главе, во всех следующих главах.

Книга моя и с иллюстрациями и с картой все-таки вышла. Очень нарядная книга, и снимков много, и художник хороший — с юмором.

Была рецензия, довольно кислая, в том же „Новом мире". Автор упрекал меня, что я дал классификацию и правила: в таком-то разделе такие-то требования, а то-то можно игнорировать. Впрочем, как я замечал, критики не любят правил. Предпочитают вдохновение. „Я — мастер литературного вкуса, книга мне не нравится, стало быть она плохая".

Очень огорчил меня — один видный фантаст, из ведущих. Выступил на собрании с убежденной речью: „Фантастика это литература, требования к ней чисто литературные, бывают книги хорошие, бывают плохие". Ни своеобразия, ни разнообразия. „Пиши, как я пишу!"

Обидно было мне. Книгу написал, разбирался в фантастике, зря старался выходит. Не заметили, не запомнили.

Верно говорят: „Слово слишком слабый раздражитель, печатное в особенности".

Но утешила меня записка, полученная как-то позже на выступлении, в Звенигороде. Там было написано: „Спасибо, тов. Гуревич, за Ваши беседы о научной фантастике. Они очень помогают". И подпись: „Учитель".

Как все нормальные люди, я верю похвалам, а не равнодушию.

Глава 4. ГЕОЛОГИЧЕСКОЕ РУСЛО

Осенью 1949 года меня, молодого, в силу возраста что-то обещающего и еще не слишком заносчивого автора, пригласили в Геологиздат и предложили написать геологическую фантастику.

Геологическую? Почему бы нет?

Тему я нашел без труда, я хорошо знал, что темы фантастики можно заимствовать у волшебных сказок. В сказках мечты: мечта о бессмертии (о живой и мертвой воде), или об эликсире вечной молодости. Ковер-самолет, превращение в птицу и рыбу — транспортные мечты. Есть и мечта геологоразведочная: цветок-папоротник, чудесный цветок, расцветающий раз в году в ночь на Ивана Купалу и сразу делающей землю прозрачной, так что видны все скрытые под ней клады.

Я предложил в качестве темы „Цветок папоротника". Конечно, имел ввиду научно-технический цветок, этакий аппарат, просвечивающий землю и показывающий скрытые ценности, конечно, не пошлые сундуки со старинными монетами, а что-либо более современное: полезные ископаемые, например.

Тема моя подошла. И меня деловито спросили, не нужны ли мне какие-либо командировки или консультации?

Я подивился такому хозяйственному подходу. В других редакциях мне говорили: „Хорошо, принесите, посмотрим", а тут сразу оформление командировочных. Но от командировки, на зиму глядя, я отказался, а консультацию попросил… у геофизиков. Я же знал, что помимо обычной геологической поверхностной разведки, существует и геофизическая: сейсмическая, электромагнитная, гравитационная. Мне надо было познакомиться с последними достижениями, чтобы в фантастике превзойти их в сто раз.

Переговоры со мной вела средних лет дама с томным голосом. О геологии она тоже говорила томным голосом, закатывая глазки.

— Я познакомлю вас с опытным геологом, — сказала она. — Он интересуется литературой, он поможет вам. Правда, он глупый, Петя, жена у него гораздо умнее. Но вы поговорите с ним, подойдите в ГИН. Это близко, через двор. Сейчас там как раз кончают работу.

Я пересек двор, нашел надпись „ГИН" (Геологический Институт Академии Наук). „Петя" встретил меня в проходной: великолепный мужчина, косая сажень в плечах, выше меня на полголовы. А я сам в те времена считался высоким; великаны баскетбольного роста были тогда в редкость.

— Так вам геофизики нужны? — переспросил он. — Сейчас найдем вам геофизика.

Глянул вверх на парадную мраморную лестницу, по которой спускались сотрудники, подозвал какого-то молодого парня, у которого борода почему-то не росла, три светлых волосика торчали на подбородке.

— Познакомься, Ваня, — сказал мой богатырь. — Это писатель. Он ничего не понимает в нашем деле и поэтому хочет писать книгу о нас. Надо ему помочь.

Я проглотил пилюлю молча.

— Когда мы можем встретиться? — спросил вежливо.

— Встретиться надо обязательно, — сказал Ваня. — Но у меня малярия, приступы через день по нечетным.

— Встретимся в четные, — согласился я.

— Но по четным я должен работать, наверстывать, — не унимался Ваня.

— Бывают же у вас выходные?

— Да-да, вот позвоните в воскресенье. Правда, у меня телефон еще не поставили.

Уж не помню, как я договорился с этим ломакой. Но в ту пору журналистская хватка у меня была. Я повернулся к Пете-богатырю:

— Давайте поговорим с вами тоже.

Тот выдвинул свой насмешливый вариант:

— Я очень занят. Но иногда хожу пешком с работы. Я живу возле метро Сокол. По дороге мы могли бы поговорить.

Институт находился в Замоскворечье, до метро Сокол — километров двенадцать. В те годы такие расстояния я проходил шутя. Но я понял, что мне будет разыграна сцена из кинофильма „Пржевальский". Богатырь шагает широчайшими шагами, идти предстоит по людной Тверской. Я семеню

петушком сзади, натыкаясь на встречных прохожих, запыхаясь пытаюсь задавать вопросы.

— Я с удовольствием пройдусь с вами, — сказал я. — Но на ходу мне неудобно будет записывать.

Он внял и выдвинул другой вариант:

— Я дежурю в ночь с 7 на 8 ноября. Приходите ко мне ровно в полночь. Нам никто не помешает.

И думал, что отвязался от меня навсегда, но ровно в двенадцать, в ночь на 8 ноября, я стоял у дверей ГИНа.

На этот раз фокусов не было. Петр Евгеньевич открыл мне, проводил в кабинет, и мы проговорили с ним до шести утра. И конечно, не он меня, а я его загнал. Все-таки я был моложе лет на десять, к тому же я слушал, а он говорил, это утомительнее. В общем в шестом часу утра, он сказал:

— Давайте напишем с вами настоящую фантастику, без всякой выдумки.

Так началось наше многолетнее соавторство. Началось в 1949 году, а книжка вышла в 1959. Впрочем, это моя вина. Я в первую очередь делал договорную фантастику, а совместной нашей работе отводил свободные промежутки.

Вскоре я узнал, что понимал Петр Евгеньевич под „настоящей фантастикой без всякой выдумки". Понимал точное документальное описание экспедиции, день за днем, час за часом. Он был влюблен в геологию, врос в нее, считал, что в геологии все увлекательно, и точное описание фактов интересно само по себе. И рассказать ему было о чем. Двадцать пять экспедиций в Башкирию, на Печору, на Енисей и Подкаменную Тунгуску — поиски нефти, алмазных трубок, а главным образом во имя чистой теории — уяснения тектоники земной коры.

Петр Евгеньевич Оффман. Фамилия у него была немецкая, и в характере что-то немецкое: упорядоченность, организованность, методичность. Недаром один из рецензентов попрекал нас, что мы написали не роман, а инструкцию для геологических экспедиций.

Действительно, все у него было продумано: списки еды и инструментов; имущество разложено в разноцветные мешки так, чтобы не тратить время на поиски, сразу хватать нужный. Срочное лежало на носу лодки, как только причалил, сбрасывай. Обязанности распределены точно: ты — за дровами, ты — разжигай костер, ты носишь воду. Такая же последовательность при осмотре и описании геологических обнажений. „Обнажение" — совершенно приличное слово, оно означает грунт без травы и дерна, чаще всего на крутых береговых откосах. Именно поэтому в те времена экспедиции обычно шли по рекам на лодках и плотах, останавливаясь у круч и оврагов.

Я был доволен. Материалу полно, целое месторождение материала, и все продумано, все разложено по полочкам. Спросишь какую-нибудь деталь, тут же тебе целая лекция. Однажды я спросил Петра Евгеньевича, как он выбирает себе помощников. В группе полагается помимо старшего геолога еще один-два младших и человека три коллекторов — мальчиков на все руки. Обычно это были студенты-практиканты. Каждый год новые люди, их-то и надо выбрать.

Оказалось, что и тут своя методика.

Кандидатов, — а набиралось их человек шесть-восемь — Петр Евгеньевич приглашал на загородную прогулку ранней весной, в первых числах апреля, когда еще снег лежит в прогалинах, почва набухла водой, не так просто перебраться через канавы и лужи — не учебная обстановка, полевая. Вел группу и поглядывал, кто как себя ведет: кто помогает тому, кто послабее, кто делится, кто уписывает завтрак, отвернувшись, кто умело преодолевает канавы, кто плюхается в воду, кто говорит о геологии, а кто о ценах на рынке. Отобрал троих посильнее, но вот заметил, что самый сильный на обратном пути, севши в сторонке, подремывает, вытянув ноги.

— Ты что, Рома, устал?

— Да нет, не так уж устал. Но я, видите ли, спринтер, для моих мускулов не так уж полезна длительная, растянутая, расслабляющая в сущности нагрузка.

И Рома был забракован. В экспедиции не нужны люди, рассчитывающие, какая нагрузка полезна для их мускулов.

Для спутников у Петра Евгеньевича были подготовлены не только геологические, но и моральные наставления. Имелась особая книжечка с изречениями, иной раз и собственными. Некоторые из них запомнились, мы и в нашем семействе повторяем их нередко. Например:

— Если пойдешь вперед, неизвестно, найдешь ли что-нибудь, но если вернешься, ничего не найдешь наверняка.

Или:

— Люди подобны равнобедренным треугольникам. Есть высокие и узкие, есть широкие и плоские.

Сам себя он считал высоким (или глубоким) и гордился узостью. Неустанно твердил, что ученый и должен быть узким, сосредоточенным, только тогда он добьется успеха, даже ограниченным должен быть, даже глупым, как и говорила мне томная редакторша. Как понимает читатель, в отличие от Оффмана, я — треугольник широкий и плоский, с острыми углами и даже, как я предполагаю, с щупальцами на углах, чтобы еще до чего-то дотянуться, невидимое нащупать, залезть в самые неприметные щелочки.

Думаю, что в жизни нужны и такие и такие. Чаще узкие, чтобы конкретное дело делать, но некоторое количество и плоско-широких, чтобы осмотреться.

Эта книга вся плоско-широкая.

Вот еще наблюдение Петра Евгеньевича: когда олени дерутся, важенка стоит в сторонке и ждет победителя. Если опытная, обязательно дождется. А молодая, глупая, может и с третьим уйти.

Первая моя мысль: „Какой тупой звериный инстинкт! Никакого намека на возвышенные чувства". А как вдумаешься: ведь это правильно — по Дарвину. Важенка дожидается сильного, который подарит ей сильного сына. Победоносное потомство от победителя. Важенка, инстинктивно, конечно, заботится об улучшении рода.

А прелестные человеческие девушки разве не в победителей влюбляются? В победителей спортивных, победителей по уму, победителей по богатству, — последние хозяева жизни в XX веке. Тоже обеспечивают хорошую жизнь для себя и детей. Ну не всякие девушки. Есть и такие, у которых инстинкт материнства сильнее всего, эти самых жалких выбирают, за ручку по жизни ведут, как детишек.

Но больше всего мне запомнилось рассуждение о тесноте в просторной тайге. От него пойдет у меня целое русло — историческое. Но не будем отвлекаться. Пока плывем по геологическому.

Вот так шло у нас дело потихоньку. Время от времени я ездил (не пешком ходил) к метро Сокол. Петр Евгеньевич рассказывал, я записывал как можно подробнее историю самой любимой его экспедиции по реке Пижме, притоке Печоры. Но вскоре, к общему нашему удивлению оказалось, что материала для книги в одной экспедиции не хватает, пришлось прибавить еще и Мезень, да кое-что с Подкаменной Тунгуски прихватить, и с порогов Ангары.

Почему не хватало? Дело в том, прежде всего, что путешественнику каждый день пути интересен. Даже если он смотрит в окно поезда, смотрит с палубы парохода, перед ним все время проплывают новые ландшафты, он любуется разнообразием. При описании иначе: рутина каждый день, с утра встали, позавтракали, свернули палатки, погрузили в лодку, плывут вверх по течению, толкаясь шестами. Иногда порог на пути, если порядочный, надо разгружаться и по берегу его обходить, на небольшом можно и рискнуть, встряска для нервов. Преодолели, нашли подходящее обнажение, описали, собрали образцы, надписали, разложили по мешкам. Тут подошла пора обеда. Наловили рыбы или уток настреляли, разложили костер, сварили варево в котелке, поели. Поставили палатки, щели заткнули. Заснули, наконец. Выспались или не выспались, рассвело, пора вставать. Умылись ледяной водой в реке, позавтракали, свернули палатки, погрузили в лодку, пихаются шестами. Так на второй день, на третий, на четвертый. Декорация другая, но действия те же самые: палатки, лодка, обнажения… Про рыбную ловлю читатель уже знает, с добычей уток познакомился. Ему (вам) подавай новое.

Попробуйте сами рассказать свою поездку в поезде, от Москвы до Владивостока, скажем. Ехали и ехали. Если не было романа в купе, не о чем и говорить.

Так что я обкрадывал, как мог, всю биографию Петра Евгеньевича. Я усложнил маршрут, разделил группу надвое. Геолог с главным героем пошли на другую реку. По пути им попалось озеро, где ловили рыбу колхозники. Время было военное, мужчины все были на фронте, так что рыбачили одни девушки во главе со стариком. Девушки очень упрашивали заблудившихся мужчин застрять на озере, соблазн был велик, но долг неумолимый гнал их вперед. Не знаю почему, но именно эта глава нравилась читательницам. Казалось бы, что тут привлекательного: полсотни девушек на двух женихов. Может каждая представляла себя избранницей. Или злободневно было: все еще сказывалась нехватка мужчин после войны.

Еще была трудность с финалом. Победа или провал? Нашли месторождение или нет?

Но беда в том, что научное исследование — коллективный труд. Много-много раз и в разных руслах сталкивался я с этим. Считается, что открыл такой-то. На самом деле завершил долгий труд коллектива, иной раз нескольких поколений, подводящих к открытию.

В геологии давно уже прошел период находок на поверхности. Труды начинают теоретики — разбирают, как лежат породы, да какого они времени, что стоит искать в этой местности. Потом приходят полевые геологи, картируют, намечают перспективные точки для бурения. Буровики берут пробы, анализируют, оценивают запасы, считают, стоит ли начинать добычу. И снова бурение, уже не разведочное, а промышленное, закладка шахты…

Сам Петр Евгеньевич был теоретиком-тектонистом. Тектоника это наука о строении земной коры. Задача его экспедиций была — установить, как лежат пласты коры на Пижме, в дальнейшем — на Подкаменной Тунгуске. Лежали именно так, как он предполагал. Плиты упирались друг в друга, слегка приподнимались на стыках. Именно там могли быть подземные горбы — „купола", и если над этими куполами не песок, а плотная глина, под ней может накопиться просачивающаяся снизу или всплывающая на воде нефть. Если накопилась, можно пробурить и качать ее. Может быть, даже фонтан ударит из-за подземного давления.

Долгая история. Но читатель, увы, хочет конкретной находки — живой нефти. Я сам хотел живой нефти. Мне не хотелось писать историю находки поднятия на стыке плит, под которым всего лишь может быть нефть. И я заставил героя книги найти не только поднятие, но и купол, — книга так и называлась „Купол на Кельме", и в эпилоге из этого купола ударил фонтан.

Третья проблема: приключения. Читатель любит приключения. Книжка писалась для „Библиотеки приключений". Я требовал приключений, а Петр Евгеньевич сопротивлялся, твердил, что в хорошей экспедиции приключений не бывает. Кому это нужно — перевернуться на пороге, героически выплыть с трудом, девушку от смерти спасти, утопить все образцы? Приключение красочное, а экспедиция никчемная. Впустую ездили, усилия тратили, деньги тратили народные.

— А без приключений неинтересно, — настаивал я.

Выручил меня один из героев, местный житель, проводник экспедиции Тимофей (имя подлинное). Был он дельным человеком, неплохим охотником, хорошим рыбаком, снабжал экспедицию великолепной рыбой, но всегда рассказывал о своих неудачах истории с крючком, как он называл их, о том, как упустил добычу, как рыба сорвалась с крючка.

— И что ты все прибедняешься, — сказал ему геолог. — Мы же знаем, что ты молодец, ловить умеешь, стреляешь без промаха.

— А кому же интересно без крючка? — ответил Тимофей. — Если поймал, стало быть делал как умные люди, по закону. Почему сорвался сом — в понятие надо войти. Дурак, конечно, посмеется, а у которого голова на плечах, тот разберется, чтобы нос не расшибить там, где до него поскользнулись.

Итак, годы три я все слушал и записывал, записывал и записывал, с некоторой опаской ожидая следующей стадии работы, когда начнется отделка текста, и мы станем спорить из-за каждого выражения. Петр Евгеньевич со своей стороны с нетерпением дожидался своего активного участия. Он, как ученый, любил многократно переписывать, подыскивая все более точные формулировки. Мой язык казался ему неточным, он все твердил, что сказывается мое происхождение от мамы-одесситки, где приняты преувеличения (и отец-москвич меня не исправил). И вот наступает волнующий момент редактирования. Я вручаю Петру Евгеньевичу две главы и на следующий приход получаю вдоль и поперек исчерканный текст. Вижу примерно такое.

У меня молодая геологиня поучает влюбленного в нее Гришу:

— И что это, Гриша, ты все тужишься спорить с шефом?

„Тужишься… — вздыхает Гриша. — Вот так одним словом убивают человека".

Петр Евгеньевич, уточняя, зачеркивает „убивают", пишет: „портят настроение".

К счастью, однако, из-за каждого слова мне спорить не пришлось. Кто-то, не знаю, кто именно, может быть „умная" жена прочла его правку и посоветовала не вмешиваться в текст. И я написал его по-своему. И так он пошел в редакции: и в журнал, и в издательство — в „золотую библиотечку", и даже на конкурс детской книги. И получили мы премию, скромную, поощрительную. И имел я удовольствие видеть, как могучий геолог, краснея от смущения, шел получать грамоту и пожимать руки членам жюри.

Продолжения не было. Петру Евгеньевичу очень хотелось написать еще одну книгу, но из этого ничего не вышло. Ему казалось, что у него накопилась бездна материала, а я видел, что пересказывается примерно то же самое. Видимо, есть разница между точкой зрения ученого и литератора. Ученому кажется, что он далеко продвинулся, нашел новые детали, а с моей точки зрения — тема та же, с небольшими вариациями. Он и сам говорил мне не раз, что на докладах надо говорить не более пяти процентов нового, больше слушатель не воспримет. Видимо и тут он прибавил пять процентов, а мне представлялось: повторяет то же самое.

Но это еще не все о геологическом русле. Это только одна в нем струя, реалистическая („фантастика без всякой выдумки"), а началось-то с фантастической струи.

Значит, был у меня аппарат по имени „Цветок папоротника — ЦП-бис“. Работал он на ультразвуке разной частоты, по частоте определялось, какие именно породы под землей. Вручил я его симпатичной команде — двум студентам, двум студенткам, и послал эту симпатичную команду в Среднюю Азию искать золото. Предстояло им ходить со своим прибором, как с миноискателем, и самородки из почвы выковыривать.

Но нашли они нечто более крупное. Нашли вход в громадную подземную пещеру, даже не пещеру, а пустоту, в которой жили, оказывается, потомки древних согдийцев, огнепоклонников, ушедших под землю в VIII веке, когда арабы завоевали Согдиану. „Заповедник VII века" называлась эта повесть.

В Геологиздате она не понравилась. Почему золото — символ буржуазного мира? Разве нельзя было искать что-нибудь более полезное? И почему это „вбежал лысый геолог"? Разве наш советский геолог обязательно должен быть лысым? И почему студент Виктор на каждой станции бегает за пирожками? Разве он спекулянт, любитель поторговаться? Да тут еще меня объявили космополитом… Повесть легла, полежала года два, и мне не захотелось ее переписывать. Прочел я нечто похожее у Владко, потом еще у Бэрроуза. И вообще какой-то неприятный душок сам почувствовал. Наши люди попадают в VIII век, их берут в плен, надо бежать, девушек выручать… Что-то такое о превосходстве белого человека самому мне почудилось.

И когда я вернулся к этой теме — цветка папоротника, выбрал я другой объект для просвечивания — вулкан. Мог же Виктор (прежний герой остался) просветить вулкан своим аппаратом и разглядеть там накапливающиеся газы, поднимающуюся лаву, об извержении предупредить.

С тем я и послал его на Камчатку.

Сам я на Камчатку не поехал; не думаю, чтобы Геологиздат расщедрился на такую командировку; но мне удалось свести знакомство с работниками Вулканологической станции в Ключах — с В.Влодавцем и С.Набоко — первой женщиной, спускавшейся в кратер Ключевской сопки, самого грозного камчатского вулкана. Я беседовал с ней, женщина как женщина, ничего геройского с виду. Она даже собиралась писать со мной о вулканах, но потом передумала почему-то.

В общем представил я себе обстановку, в которой работал Виктор. Бревенчатый дом в селе, тесная группка, заброшенная в глушь, долгая зимняя ночь, бытовые заботы: дрова, консервы, погреб, постоянные записи в журнал наблюдений, патефон, поднадоевшие разговоры, а где-то в облаках, только в ясные дни видная вершина огромного вулкана, который может заговорить ежеминутно.

Виктор был хорошим парнем в духе пятидесятых годов — старательным, добросовестным и даже самоотверженным, с постоянной мыслью, что он что-то не додал, надо бы побольше. Скромность помешала ему и в личной жизни. Елена, спутница его в заповеднике VIII века, не оценила его, она была дальновидна, предпочла мужа не из пятидесятых, а из девяностых годов — процветающего доцента, лет на двадцать старше ее, умеющего добывать деньги, обставить квартиру, одеваться хорошо, держаться с апломбом и молоденькую жену одеть в шелка и меха. Короче, умел позаботиться о себе, в отличие от Виктора.

Виктор же, с его непомерной к себе требовательностью и самоотверженностью, погиб. Извержение предсказал, движение лавовых потоков проследил, но сам не уберегся.

Мои сотоварищи, писатели-приключенцы очень корили меня за то, что я погубил героя в середине книги. По их понятиям герой приключенческой повести должен победить, в крайнем случае погибнуть побеждая, но в самом эпилоге, не отдавая кому попало главную роль. Они даже ожидали, что Виктор спасся чудесным образом и пролежал до последней главы в какой-нибудь пещере без сознания. Но у меня был другой замысел. Меня волновала тема эстафеты научных деяний, общий труд разных специальностей, разных поколений даже. Я еще раз расскажу об этом в другом русле — темпорологическом.

Выше я говорил, что фантастику снабжают темами сказки. Обычная книжка обязана кончится свадьбой — это еще Марк Твен отметил. Историю двенадцатилетнего Тома свадьбой нельзя было завершить, Марк Твен вручил ему счастье по-американски — клад в 12 тысяч долларов. Фантастика же, та, которую я предпочитаю — „желательная" — завершается успехом дела. Но в науке или' технике успех — всего лишь очередная ступень, и за ней просвечивает следующая. Извержение предсказано — это явный успех. Но хорошо бы и вообще избавиться от извержений, не только предсказать, но и предотвратить.

О вулканах известно далеко не все, в недра действующего вулкана никто еще не влезал, но кое-что в его механизме все же понятно. Вулканы возникают на трещинах земной коры. В трещине, естественно, давление несколько ниже, туда выделяются растворенные в горячих породах газы. Газы, само собой разумеется, рвутся вверх, глубинное давление их подпирает, и в итоге, найдя слабое место, они вырываются наружу, иногда со страшенным взрывом. А за ними, также выталкиваемая давлением, поднимается и изливается расплавленная лава.

Такова картина в самом общем виде. Есть и варианты. Но я же не справочник пишу.

Газы бьют вверх, сбрасывая раскаленные бомбы, где-то в вышине расплываются облаком, лава же стекает, постепенно затвердевая и затыкая жерло каменной пробкой. Короче: вулкан это котел с испорченным клапаном. Какое может быть решение? Прочистить. Пусть газы выходят, но малыми порциями, не проламывая стенку вулкана! Пусть лава, если она поднимается до края, чинно стекает во заранее подготовленному лотку в заранее предназначенную равнину, в море, если оно поблизости. Не жар, не воспаление, а спокойное медицинское кровопускание.

Позднее я узнал, что нечто подобное предлагали в Индонезии для выпуска из кратера лавы или горячей пульпы.

Так что во второй части пришлось мне писать классический производственный роман с новыми героями: инженерами, проходчиками, диспетчерами, проходческими комбайнами.

Производственные романы были у нас в чести с тридцатых годов и до пятидесятых. Потом они вышли из моды, потом обливались литературным презрением. Но я всегда с уважением относился к труду. Мне казалось, что работа не менее интересна, чем семейные столкновения (чтобы не сказать, дрязги“). Но в том-то и дело, что семья есть у всех, у всех семейные заботы, они универсальны, а труды конкретны.

Значит, утихомирил я вулкан. Но на том эстафета не кончилась. Кроме извержений тревожат нас и землетрясения. Спитак надо напоминать? Причем это бедствие и тревожнее и кровожаднее.

Первопричина землетрясений тоже трещины в земной коре. Но какие именно? И почему они возникают? Мне самому довелось присутствовать на страстной дискуссии ученых. Они обсуждали, сжимается наша планета, или же расширяется. Если сжимается, тогда горные хребты это морщины, как на кожице засохшего яблока. Действительно, такие морщины видны на картах — Альпы, Кавказ, Гималаи, Анды и Кордильеры, всех не перечислишь. Если же Земля расширяется, кора ее должна бы лопаться как бы по шву, образуя длинные продолговатые трещины. И такие трещины есть, „рифтами" они называются в геологии: это озеро Байкал, африканские озера Танганьика и Ньяса, Красное море, Баффинов залив между Гренландией и Канадой, подводный Атлантический хребет, возможно, что и весь Атлантический океан — огромный рифт.

Так сжимается или расширяется?

Петр Евгеньевич, главный наставник мой по геологии, считал, что не сжимается и не расширяется, а разбита кора на плиты, и плиты эти давят друг на друга. На стыках же разломы, именно там и поступают из глубин самые ценные ископаемые, между прочим и нефть.

Я и сам заглянул в специальные книжки, увидел схему глубинных землетрясений и ахнул:

— Да это же косая трещина!

Оказалось, что глубинные центры землетрясений все располагаются на косой плоскости, уходящей от океана под материк. А с косыми трещинами я познакомился в свое время, когда в студенческие годы осваивал сопротивление материалов, в технических институтах этот предмет считается самым страшным. Говорят: „сдал сопромат, считай себя инженером".

Работая над книгой, я повторил и для вулканов старый рецепт: снимать напряжение клапаном. То есть там, где напряжения слишком велики и ожидается сползание, уменьшить напор искусственным извержением. Пусть выходят газы, пусть даже лава сливается запланировано, но под землей и в глубинах напряжение ослабеет. Так я и написал в своей повести „Под угрозой". Но мне это решение не нравится. Грубо, громоздко, и кому-же нужны добавочные вулканы? Но лучшего я не придумал.

Фантастика, правда, имеет право на нечто таинственно-невнятное, будто бы зашифрованное. Пусть будут некие лучи альфа-омега, или новооткрытые поля фи-пси, и эти фи-пси каким-то чудесным образом сплавляют швы коры. Но как-то не люблю я эти фи-пси, „не разбери поймешь". Косвенное признание в бессилии.

С повестью о землетрясении вообще было очень много хлопот. Я взялся за нее еще в Геолиздатовские времена, и местом действия выбрал Крым. В Крыму я побывал, зрительные впечатления есть; землетрясения там случаются, в 1927 году было порядочное, я его помню. Правда, тогда я был в Одессе, проснулся только потому, что диван дрожал мелкой дрожью. А в Крыму были и жертвы.

Однако в сталинские времена в Советском Союзе вообще не бывало бедствий. Об Ашхабадском 1946 года писали сквозь зубы. О Гарме я узнал задним числом только потому, что вдруг с карты исчез областной город. Ни за что редакция не разрешила бы мне „пугать“ население описанием руин Ялты и Алупки. И я перенес землетрясение в Калифорнию. Там эти беды бывают, там о них пишут, известен опасный разлом Сан-Андреас, на котором неосторожно построены и Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Самое благородное дело помочь им избавиться от страха.

Но повесть все равно не удавалась. Борьбы не хватало в ней. Чтобы читатель волновался, нужно, чтобы бедствие началось, наступало бы, грозило и побеждало сначала, а потом удалось бы его преодолеть. Наводнение, допустим, нахлынуло, пожар разгорелся, ураган крушил бы, но потом фантастическими усилиями удалось бы его остановить. А землетрясение не дает разгона для борьбы. Встряхнуло… и конец! Остается только развалины разбирать. К тому же я писал о предупрежденном, несостоявшемся землетрясении, опять получался производственный роман. Чтобы напоминать об угрозе, я перебивал каждую главу документальными цитатами, описывающими прошлые землетрясения: Лиссабон — 1755, Токио — 1923, Сан-Франциско — 1906. Дескать, вот что может быть, если не потрудиться для предотвращения. Не знаю, сработал ли этот прием.

Вот если бы американцы прочли мою повесть своевременно, и приняли бы меры, те, которые можно принять в XX веке, может быть не рухнул бы у них мост через Золотой Рог, а в Лос-Анджелесе люди не спали бы под столами, чтобы во сне не посыпалось бы на голову штукатурка.

Повесть о землетрясениях вышла у меня в свет в 1963 году (а задумана в 1950). Ее очень долго манежили в журнале. Редакция тревожилась: как отнесутся к ней американцы? Когда отношения портятся, надо ли писать о дружной работе против стихии? В журнале повесть так и не вышла, спряталась в сборнике, вместе с нашими собственными камчатскими вулканами, и золотом, и среднеазиатской водой в пустыне.

Повесть о вулканах вышла гораздо раньше — в 1954 году, но там были свои приключения.

В самый последний момент Главлит неожиданно запретил ее. Встревоженный редактор кинулся к цензору, оказалось, что в придуманном мной аппарате „Цветок папоротника" выдаются какие-то секреты. Для просвечивания я выбрал ультразвук. Почему ультразвук? Он идет направленно, не расплывчато, как сейсмические или электромагнитные волны. Кроме того, у ультразвука разная частота, значит, теоретически можно породы распознавать по частоте и находить их местонахождения не приблизительно. Читатель понимает, что это не технические соображения, а научно-фантастические. Вроде бы ультразвук подает надежды. Но как раз накануне чью-то книгу об ультразвуке признали закрытой, и цензор запретил повесть, где упоминалось слово „ультразвук".

К радости обеспокоенного редактора, я исправил это мгновенно. Ультразвук вычеркнул, вместо того написал какую-то ахинею, что прибор посылает одновременно синие, красные и зеленые лучи. Синие создают экран, красные от него отражаются, а зеленые создают контраст, так что каждая порода выглядит в своем цвете. И цензор подписал, сказав при этом со вздохом: „Раньше выглядело серьезнее".

Так или иначе, книжка вышла. Это была пятая моя книжка, и по ней я был принят в Союз Писателей (хотя четвертая была лучше). Это тогда секретарь приемной комиссии посетовал: „Про вас говорят, что вы слишком много пишете".

Издательство же устроило мне проверочное обсуждение в школе, сколько помнится, на Хорошовском шоссе. К тому времени я уже привык выступать, без волнения уселся на сцене у стола, чтобы отвечать на вопросы. Но в начале произошла какая-то свалка. На трибуну вытаскивали долговязого парня, а он упирался, вырывался и ни за что не хотел выступать первым. Начала девушка посмелее. Она критиковала меня, как было принято в те годы по принципу „так не бывает", то есть, плохого не бывает, автор придумал это от плохого знания жизни. „Так не бывает, — сказала она с уверенностью, — чтобы девушка гуляла с одним, а вышла замуж за другого". („Ох, бывает, деточка", — сказала со вздохом директорша, сидевшая рядом со мной). Долговязый парень все-таки выбрался на трибуну третьим или четвертым. Оказалось, что он обещал девушкам меня высмеять и разгромить. „Этот инженер в книге, — обличил меня парень, — сидит в конторе, как паук, а работники у него, как мухи на путине". Прочего я не запомнил, но помню, что слушал благодушно, сочувствуя парню, потому что вспоминал, как сам я в девятом классе подготовил разгром комсомольского поэта Александра Жарова за его эпиталаму в честь гармошки, храбрился и дрожал и боялся, что язык у меня застрянет в гортани. Ах, ну как же это приятно девятикласснику посадить в лужу настоящего писателя.

А потом, когда все кончилось благополучно и я уже сходил со сцены, четыре девушки преградили мне дорогу и хором сказали: „Вы не обращайте внимания. Нам на самом деле всем очень-очень понравилось".

Утешить решили.

Самый же строгий мой критик, любивший фантастику „без всякой выдумки", соавтор мой Петр Евгеньевич сказал:

— Ваши вулканы никого не волнуют. Пыхтят где-то на Камчатке, за всю историю всего одного человека погубили и то геолога, который лез очертя голову в пекло.

Я не мог не согласиться. Действительно, в Италии, Индонезии или Исландии — вулканы животрепещущая тема, а у нас — некая отдаленная туристская экзотика. Красочно, но не волнует.

В следующей главе я перейду на волнующее русло.

Глава 5. РУСЛО ЖИЗНИ

Говорят, три вечных темы есть в литературе: любовь, война и смерть. Лично мне фантастика кажется не очень удобной для изображения любви. Если любовь особенная, если некие тонкости усмотрел ты в любви, при чем тут космический корабль и приключения на чужеземной планете? Войны я не люблю, даже в детстве ни единой сабли, ни единого пугача не было у меня. И вообще война нежелательна в моей „желательной" фантастике. Смерть? Лучше скажем: победа над смертью, удлинение срока жизни.

Вскоре после „Подземной непогоды" вышла у меня небольшая повесть „Второе сердце" — о замене сердец (тогда это звучало фантастично). Никаких претензий на предвидение я не предъявляю. Барнард тогда еще не приступил к своим операциям, но о работах Брюхоненко я, конечно, знал, не поленился связаться с профессором Негевским по телефону, спросил, как подвигаются исследования. „Никак", — сказал он. Но вскоре в НИИ медицинской техники мне показали искусственное сердце, этакую громоздкую тумбу на колесиках, белую, эмалированную, с виду похожую на холодильник. Сердце? Сто килограммов на колесиках.

Неоднократно смешил я юных читателей. Рассказывая им, как мой герой идет к невесте свататься, а любящее сердце катит на колесиках, потом еще в лифт втаскивает пыхтя.

Те самокатные сердца применяли только на операциях в течение немногих часов для временной подмены собственного сердца. Но зимой 1982-83 года человек жил уже с искусственным сердцем более сорока дней. В груди у него был пневматический насос, который питался от громоздкой стационарной установки, даже неподвижной, без колесиков. Однако врачи обещают, что не за горами те времена, когда замена сердца войдет в быт. Сердца будут штамповать на заводах, продавать в аптеках, доктора будут выписывать рецепты на бланках: „Rp Cito. Сердце одно, мужское, номер такой-то, 2 ат, бат на 5 v“. Люди привыкнут. Детишки будут приставать: „Дедушка, сердце трещит очень, не пора ли поменять?* — „Ах, оставьте, некогда. Вот ужо в июне, перед отпуском".

Так о чем же тогда писать в фантастике? Видимо, о следующем этапе: от отмене старости, победе над смертью.

Все-таки о смерти.

Как раз в ту пору смерть была у меня перед глазами: умирал мой отец. Умирал долго, мучительно и безнадежно. Помню несчастные глаза участкового нашего врача. Молодая женщина была, но с широкой седой прядью посреди прически. „Вызываете вы меня, — говорила она. — Обязана я прийти, а прихожу, как на казнь. Ничего не могу сделать, ничего". И профессоров знаменитых привозил я. Профессора выписывали заморские лекарства (как будто за океаном умеют лечить рак), главным образом, чтобы родные старались, доставали, заняты были хлопотами, отвлекались от горя. Ничего не помогало. Казалось, будто в теле отца сидит кто-то враждебный, злорадно уничтожая все наши усилия.

Вот это впечатление. и осталось: смерть — уголовное преступление природы, преднамеренное убийство человека. Победить ее, что может быть благороднее?

И решил я следующую книгу писать о победе над смертью и над старостью — преддверием смерти, подготовкой к смерти. Но поскольку фантастику я писал научную, желательную и осуществимую, не заоблачно-мечтательную, первым долгом я отправился в научный зал Ленинской библиотеки и выписал по каталогу все книги, что значились там о старости и о смерти.

Сколько же лет будут жить наши счастливые потомки с точки зрения науки?

В популярной печати тогда господствовала (да и ныне не сходит со страниц) теория, идущая из XVIII века, если не ошибаюсь, от Бюффона. Она гласит, что человеку от природы отпущено 150 лет. Лишь по неразумности своей мы сокращаем естественный срок алкоголем, курением, упрямой приверженностью к пыльным городам и душным комнатам. Стоит только взяться за ум…

Ну вот зачем я сейчас печатаю на машинке, пыль бумажную глотаю? А за окном май, зелень щедрая, ветерок свежий. Неделя жизни за час полновесного кислорода…

Приятная точка зрения, утешительная, обнадеживающая. Так легко дотянуть до ста пятидесяти. Но ненасытная фантастика вопрошала: а почему только 150? И дальше что? Смерть без всякой причины? В результате принялся я за дотошную проверку: а откуда взялась эта роковая цифра — 150?

Оказалось: добыта с помощью домашней кошки. Кошка растет в течение одной шестой части своей жизни, а пять шестых — взрослая. Человек же растет до 25 лет, умножаем 25 на 6 получаем 150.

Впрочем, по наблюдениям самой большой энтузиастки, ее кошка росла не шестую, а седьмую часть своей жизни, сама же она — наблюдательница — росла до 30 лет. Помножаем 30 на 7 получаем 210.

Признаюсь, познакомившись с этими расчетами, я как-то потерял доверие к общеизвестным истинам, хотя бы и повторенным в сотнях статей. Я не понял, почему у человека и у кошки должна быть одинаковая раскладка жизни. У других животных она другая: у овец 1:3, у слонов 1:10, а у попугаев даже 1:100. Не умножить ли нам 25 на 100? Получим прекрасный срок жизни — две тысячи лет с половиной. Для чего подражать кошкам, а не попугаям? Умнейшая птица, даже говорить умеет, в отличие от кошек. Самокритична, сама себя дураком признает.

Не в первый раз сталкиваюсь я: арифметика в науке безупречна, формулы спорны. Кроме того, вообще непонятно, от какой причины должны умереть люди, достигшие естественного предела. Просто так? И никак не дотянуть до 151-го года?

Отложив популярную литературу, я погрузился в профессиональную и обнаружил, что существует сотни две (а по последним сведениям четыре сотни) гипотез о причинах старения: отравление организма толстыми кишками, обызвествление и закупорка сосудов, отмирание незаменяющихся нервных клеток, исчерпание запасов энергии, „жизненной силы“ по старинному и т. д. и т. п.

Заметно было также, что по мере углубления научных знаний причину старости искали все глубже: в конце XIX столетия — в органах, в середине XX — в клетках, позднее — в молекулах.

Но все двести теорий опровергались с помощью простенькой таблицы.

А теперь, глядя на таблицу, попробуйте сами прийти к выводу: какие существа долговечнее — подвижные или неподвижные, с нервами или без нервов вообще, плавающие или летающие, крупные или мелкие, хищники или травоядные, или же энергию берущие у солнечных лучей, и, самое главное, примитивные или высоко организованные? Таблица наглядно показывает, что природа вовсе не стремилась к долголетию.

И здесь уместно вспомнить о дарвиновском принципе естественного отбора. В жестокой борьбе за существование, можно назвать ее и мягче — в разумном естественном отборе только целесообразное способно уцелеть. Нецелесообразное гибнет.

У животных целесообразно все — глаза великолепно приспособлены для солнечного света. Целесообразны уши, ноги, сердце, легкие, кожа, целесообразно поведение, иной раз невероятно сложное. Нам даже трудно понять, как это пчелы и муравьи, не имея разума, строят свои невероятно сложные города.

И вот возникает мысль: „А, может быть, срок жизни тоже целесообразен, полезен и достаточен для сохранения вида?"

Какой же срок считать целесообразным?

Нижняя граница определяется без труда. Чтобы вид не вымер, у животного (двуполого) должно уцелеть не меньше двух детенышей, не меньше четырех „внуков". Естественно, учитывая потери, животное должно родить больше двух, насекомое отложить больше двух яичек, рыба метать больше двух икринок, растение разбросать больше двух семян.

Не добродушие, не милосердная заботливость, а холодная жестокость природы проглядывает в этом правиле. Треска откладывает 36 миллионов икринок. Поскольку мировой океан не переполнен треской, стало быть из 36 миллионов вырастают и дают потомство в среднем две трески. Для новорожденной икринки жизнь — редкостная удача, как главный выигрыш в лото — миллион.

В отличие от рыб млекопитающие вынашивают детей, рождают сравнительно крупными, потом еще кормят и охраняют; у них убыль потомства не столь подавляющая. Но все же пресловутая кошка успевает в течение жизни принести примерно сотню котят. 98 из них гибнут, не дожив до зрелости. В противном случае все леса, поля и города были бы заполнены кошками.

Первобытный же человек — самое догадливое, самое совершенное, самое умелое и заботливое из всех живых существ, добился рекордной выживаемости. Он рождал, судя по современной физиологии — примерно десять детей, чтобы обеспечить продолжение рода. Двое доживали до старости и в свою очередь рождали десяток детей, прочие гибли от голода или в зубах хищных зверей.

Теперь становится понятным, почему у человека и кошки разное соотношение между периодом роста и зрелости. Человек лучше умел добывать пищу, он дольше мог кормить и охранять растущих потомков. Кошка не умела добывать так много пищи, раньше бросала своих детей на произвол судьбы. Свою неприспособленность ей приходилось покрывать плодовитостью и быстрым ростом.

Становится понятным и то, почему так трудно было найти логику в таблице продолжительности жизни. Для выживания не долголетие самое важное, к выживанию ведут разные пути: плодовитость или ловкость, большой рост (способствует безопасности) или же малый (пропитаться легче), в некоторых случаях и долголетие. Сокол, например, кладет 1–2 яйца, но живет сто лет. В сумме получается много птенцов.

Каков же должен быть минимальный срок жизни для первобытного человека с точки зрения сохранения вида? Очевидно лет 15–20 до половой зрелости, 20–30, чтобы народить десяток детей и еще 15 лет, чтобы вырастить последнего. Итого, 50–65, такова была естественная продолжительность жизни в первобытных лесах. Естественная, но не средняя. В лучшем случае только двое из десяти доживали до преклонного возраста.

Необходимый минимум — полсотни лет. Примерно в этом возрасте и у нас начинается старость. А максимум?.

Желательный максимум, как ни удивительно, как ни горько, равен минимуму. Те же интересы вида требуют, чтобы живое существо не задерживалось на этом свете.

Дело в том, что каждый вид — от вируса до человека — существует в смене поколений. Смена поколений была „изобретена" природой очень рано и сохранилась до наших дней, значит, она полезна для всех животных, для всех растений.

В смене поколений вид быстрее совершенствуется (приспосабливается к меняющейся среде), потому что дети не копия, а обновленная, улучшенная модель. У них и запас генов разнообразнее — наследство от отца и от матери, как бы больше инструментов для приспособления к жизни. Они и тело строят заново, не повторяя ненужные клетки.

Но морально устаревшая модель (родители) старше, крепче, больше ростом. Родители едят ту же пищу, что и дети, а запас пищи в природе не бесконечен. Пока лев-отец приносит добычу львятам, он помогает им расти. Когда же львиная семья распадается, лев-отец становится соперником, он как бы отнимает пищу у молодняка. Он сильнее и забирает себе львиную долю. Молодые же не в силах прогнать его, не в силах соревноваться с матерым зверем. И природа приходит на помощь младшему поколению. Она хладнокровно убивает могучего патриарха старостью. Лев-отец стареет и умирает. Его собственный организм отключает жизнь, чтобы освободить место потомству.

Что же это у меня получается? Выходит, что смерть — самоубийство организма?

Сознаюсь, что я сам был чрезвычайно смущен, когда пришел к такому выводу. Смерть — самоубийство? Да не может этого быть! Но щедрый музей живой природы предоставил сколько угодно фактов, подтверждающих этот парадоксальный, казалось бы, вывод.

У низших животных можно найти самое откровенное самоустранение. Например, у поденок. Они живут несколько часов, откладывают яички и умирают. Можно ли говорить об изнашивании, истощении, даже о смерти от голода в течение нескольких часов? Тем более, что личинка той же поденки живет до трех лет? Три года ползает, питается, растет зародыш, потом за несколько часов превращается во взрослое половозрелое насекомое, — брак, роды и смерть. Так же у майских жуков, так же у бабочек.

Как раз в то лето, когда все это обдумывалось, в Подмосковье шло роение соснового шелкопряда, сероватой некрасивой бабочки. И шелкопряд очень наглядно, у меня на глазах, подтверждал мысль о самоустранении. Отложив яички на. кору, бабочки садились тут же рядом и умирали. Ясно, что постареть они не успели. Насекомые достаточно выносливы. Еще месяца два они могли бы летать до холодов, какой-нибудь сок посасывать. Но для продолжения рода это было бы бесполезно. Яички отложены — больше на этом свете делать нечего, и организм прекращает бесполезную жизнь.

Так же у лососевых рыб, у кеты и горбуши. Год или несколько лет нагуливают они тело в океане, затем все сразу устремляются в родную реку, откладывают там икру и тут же умирают. Старость? Какая же старость за считанные дни? Голод? Другие рыбы терпят голод месяцами. Уж самые сильные как-нибудь вниз по течению добрались бы до океана.

Нет, просто жизненная задача выполнена, икра отложена и далее существовать незачем. Пожалуй, можно даже считать, что рыбины своими трупами прикрывают икру от поедания.

Примерно такое же самоубийство у живородящих рыбок, у осьминогов и у многих растений.

Есть виды бамбука, которые цветут раз в двадцать лет, или даже раз в сто лет и сразу после этого отмирают. Да что далеко ходить за примерами? Ведь и рожь и пшеница — хлеб наш насущный — засыхают, как только осыпались семена. Казалось, почему бы не дожить до холодов? Солнце есть, почва есть, есть в воздухе углекислый газ. Но в эти оставшиеся месяцы растение не даст семян, а почву будет истощать, отнимать пищу у следующего поколения. И колос „самоотверженно" убирает сам себя из жизни — засыхает.

Изложение мое пестрит кавычками, потому что для наглядности я применяю антропоморфные сравнения. На самом деле речь идет об автоматизме развития, который укрепился в процессе естественного отбора, такого же автоматизма, в котором работают у нас сердце или почки.

Итак, колос убивает себя, горбуша убивает себя. Но откровенное „самоубийство" встречается только у тех растений и животных, которые приносят потомство один раз в жизни и более о нем не заботятся.

Однако птицы и млекопитающие выкармливают свое потомство. Взрослые необходимы малышам и после появления на свет. Заботливым нельзя немедленно выключаться из жизни. И их „самоубийство" растягивается на многие годы. Эту завуалированную форму медленного самоуничтожения мы и называем старостью.

* * *

В мрачных, на первый взгляд, рассуждениях о самоустранении организма заложена на самом деле большая надежда, гораздо большая, чем в двухстах теориях изнашивания.

В самом деле, изнашивание — вещь как будто бы не страшная, но вместе с тем и неизбежная. Крышу и стены не избавишь от влаги и гниения.

Выключатель жизни, заложенный где-то в нашем теле, вступает в действие не сразу. Это очень напоминает мину замедленного действия. Десятилетия она ждет, не давая знать о себе. Но нельзя ли эту мину разминировать?

Главное уже сказано. Все остальное — детализация.

В мине замедленного действия должен быть часовой механизм, чтобы она сработала в нужный момент — не раньше, чем следует. Биологической мине нужны биологические часы, причем они не обязательно должны отсчитывать время. Может быть иная мера отсчета. Растения, например, ориентируются на температуру воздуха, на влажность и на длительность светлого времени, чтобы своевременно распустить листья.

Итак:

МЕРА ОТСЧЕТА — ЧАСЫ — МИНА — РАЗРУШЕНИЕ.

Четыре звена биологической автоматики — четыре направления воздействия: на меру отсчета, на счетчик, на мину, на разрушение, следующие за биовзрывом. Впрочем, есть еще и добавочные, второстепенные меры воздействия — на сигнальные цепи, идущие к часам, от часов к мине и от мины к органам тела.

И что же получится, когда люди будущего научатся отключать всю эту подрывную систему?

Получится примерно такое: доживут они до начала старения, направятся в клинику, сделают операцию отключения и застынут в финале зрелого возраста, или же, в зависимости от успехов медицины, вернутся на любой возраст — двадцатилетний, тридцатилетний. Потом повторят операцию, получат вторую, третью, четвертую молодость — сколько угодно, пока не надоест. А если надоест, никто же не заставит омолаживаться насильно.

До сих пор мои рассуждения шли просто, линейно, по принципу „да-нет“. Полезно для вида долголетие или нет? Почему приходит старость — нечаянно или намеренно, по программе? Разваливается организм или отключается? Если же отключается, тоща схема железная: предмет отсчета — счетчик — мина — развал. Четко и однозначно.

Но дальше — расплывчатые возможности. Что именно отсчитывается? Где находятся часы? Где пресловутая мина? Там, тут, в разных местах? Сотни могут быть вариантов.

Но ответы необходимы. И волей-неволей приходится вступать на зыбкую почву гипотез.

Начнем с отсчета. Что могут отсчитывать часы жизни? Да все, что угодно. И у разных животных разное.

Амеба, например, отсчитывает, по-видимому, массу собственного тела. Это выяснено на опыте: если отщепить кусочек ее тела, деление не состоится. Логичное решение, возражать не приходится. Ведь прежде чем делиться пополам, надо накопить материал на две клетки. Похоже на то, что и черви отсчитывают массу тела. Известно, что если червя заставить голодать, он омолаживается.

А что же отсчитывает организм человека?

Первое, что пришло мне в голову: число потомков. Народил нужное количество детей, чтобы двое хотя бы уцелели и дали потомство, и жизненная функция выполнена, можно покидать мир.

Но это было бы нецелесообразно с точки зрения вида. Тогда дольше всех жили бы бездетные. Нет, не в интересах вида плодить бесплодных.

Может быть, отсчитываются годы жизни? Нет, конечно. Тогда старость приходила бы ко всем одновременно, год в год, и все ровесники умирали бы одновременно.

Впрочем, тут гадать нечего. Вопрос этот решен наукой. Часы нашей жизни отсчитывают не годы, а невзгоды, горести, неприятности. Научный термин — „отрицательные эмоции".

Пожалуй, такой порядок отвечает дарвиновской целесообразности. Обилие отрицательных эмоций — признак неприспособленности организма. Неудачник плачет, и Природа спешит списать неудавшийся вариант.

Вспоминается „Шагреневая кожа“ Бальзака. Волшебная кожа эта съеживалась, выполняя желания владельца, и вместе с ней сокращался срок его жизни. Вся разница в том, что наша „шагреневая кожа“ отсчитывает не исполненные, а неисполненные желания. Каждое огорчение приближает старость и смерть.

Вот и наметился первый путь к удлинению жизни: устранение неприятностей, внешних (огорчений) и внутренних (болезней).

Второе звено — часы. Где движутся стрелки, отсчитывающие сроки нашей жизни?

Вообще-то в организме немало биологических часов. Особенно много требуется их эмбриону: возникновение органов, образование глаз, рук, ног — все должно быть согласовано, чтобы на свет появился нормальный человек, а не урод. Часы нужны и в дальнейшем — для своевременного прорезывания и выпадения молочных зубов, для наступления зрелости, для роста бороды, усов, и т. д. Все должно происходить в надлежащее время… по биологическим часам.

Но где же находятся самые главные, ведающие сроком жизни? По логике вещей в том отделе мозга, который ведает эмоциями — радостями и горестями. Он называется гипоталамус. Ему же подчинено все равновесие организма — кровяное давление, температура тела, кислотность, содержание сахара в крови, а соответственно и болезни, связанные с нарушением равновесия — язва желудка, диабет, гипотония и гипертония. Все они возникают из-за нарушения морального равновесия, вследствие нервных срывов.

Что же происходит в этих часах? Как они устроены?

В принципе счетчик может работать по двум схемам: по схеме наполнения и по схеме опустошения. Сначала я думал, что в биосчетчике накапливается какое-нибудь вещество, мешающее работать, что-то вроде нервного пигмента. Но, пожалуй, вероятнее, гипоталамус считает по схеме истощения. Ведь наши нервные клетки, как известно, не возобновляются; видимо, стрессы сжигают их, иссушают, гипоталамус становится все слабее. В преклонные годы он действительно все медленнее реагирует на нападки внешней среды — на холод, зной, сырость и сухость. Принято говорить, что старики чувствительнее к погоде. Наоборот — они запаздывают с приспособлением, потому и реагируют на перемены болезненно.

Главное противоядие этому — тренировка с молодых лет, закалка физическая и нравственная. Надо, чтобы гипоталамус был выносливее, не сжигал свои клетки по пустякам.

Но вот биологические часы сработали и в мину пошел сигнал о самоуничтожении. Сначала я предполагал, что именно это звено самое слабое в цепи и, разорвав его, можно избавиться от старости. Однако Природа оказалась хитрее. В обычной мине взрыв происходит, когда послан сигнал. В организме же мина срабатывает, когда разрывается связь с часами.

Убедительные опыты были проделаны на насекомых. Личинке клопа отрезали голову. Результат получался неожиданный: она превращалась в клопа, но малюсенького. Видимо, часы у личинки находились в голове, а мина в теле. Кстати, часы эти были найдены: особые железки, находящиеся на головном нервном узле, выполняющем у насекомых роль мозга. С помощью искусственно выделенных гормонов можно продлить стадию роста и получить гигантскую гусеницу, а затем и гигантское насекомое.

Стало быть рвать сигнальную цепь нельзя. Необходимо противоположное и гораздо более трудное: усиливать сигналы, посылать их, когда они прекращаются.

Но зато мы получили намек на местонахождение мины.

Гигантское насекомое можно получить, питая личинку гормоном из некоей железки.

И у человека есть железа, ведающая ростом. Болезнь ее — несвоевременное выключение — приводит к раннему прекращению роста — получаются взрослые карлики. Запоздалое же выключение рождает гигантов. Но виновник гигантизма или лилипутского роста известен. Это гипофиз, железа внутренней секреции.

Обратите внимание: никто не старается объяснить прекращение роста изнашиванием, засорением, отравлением, хилостью. Никто не жалуется на прекращение роста годам к двадцати. Мы считаем, что происходит правильный переход от одной стадии к другой, от юного роста к зрелости. И переходом этим ведает гипофиз.

Так, может быть, и переходом от зрелости к старости тоже ведает гипофиз.

Известно, что железа эта в течение жизни перестраивается, клетки ее изменяются, вырабатывают сначала одни гормоны, потом другие. Может быть, среди них есть и гормон старения.

У кеты и горбуши есть наверняка. Резкая приостановка жизни в течение нескольких дней не может произойти самопроизвольно, необходимо самоотравление.

У человека, вероятно, иначе. Вероятно гипофиз саботирует, не посылает необходимые гормоны для нормальной жизни.

Проверяю себя. Ищу слабое место в рассуждениях.

На рубеже юности и зрелости болезни гипофиза изменяют период роста, укорачивают или удлиняют. А где же болезни при переходе от зрелости к старости? Болезнь преждевременной старости известна, бывает дряхлость в двадцать лет. Но где болезнь задержки старости? Мы бы с удовольствием ее прививали.

Но нельзя ли предположить… с некоторым смущением пишу… прославленное долголетие кавказских старцев — не от чистого воздуха горных высот, не от молодого вина и свежей баранины, а от гипофиза. Тут же вспоминается: зоб — болезнь другой железы (щитовидной) часто встречается в горах.

Есть ли уверенность, что именно гипофиз — единственная мина старости?

Уверенности нет, конечно. Возможно, что у гипофиза есть соучастники — другие железы, половые в частности. Возможно, что он не главный преступник, а только исполнитель бесчеловечных приказов (гипоталамуса?). Но все это не так уж принципиально. Главное, что мы наметили звенья выключения жизни: отсчет — счетчик — мина. Разминирование — один из трех путей к долголетию.

Четвертый путь — починка разрушений. Этим занимается медицина: занятие героическое и, увы, временное, потому что ведет только к отсрочке. Но ко всем томам медицинских библиотек я ничего не могу и не собираюсь прибавить. Медики, как известно, специалисты, знатоки, по терминологии моего бывшего соавтора, треугольники узкие и глубокие. Я же — обзорщик — я плоский и широкий. Мое дело — все оглядеть и указать пальцем на белые пятна.

Существует, однако, еще и пятый путь, или же нулевой — гены. В генах записано все — и строение часов, и строение мины, и инструкция к их деятельности. Это направление многообещающее, но обещающее не скоро. В хромосомах огромнейший биохимический архив — добрая сотня тысяч молекул. И запись там косвенная — закодированное сочетание четырех химических знаков, обозначающих в свою очередь формулы белков. К сожалению для облегчения генетикам не обозначено, который ген для чего. Генные болезни удается лечить, если они зависят от нехватки одного какого-то гена. Если бы из сотни тысяч генов только один ведал старостью, проблема была бы решена быстро. А если сотня? И если изменения этой сотни увязаны с изменением другой тысячи? Пока что я надеюсь на более простой, не молекулярный, а биохимический уровень. Мне он представляется доступнее.

И сколько же лет люди будут жить, научившись менять программу, например, переводя назад стрелки биологических часов?

Тут все зависит от уменья. Научатся переводить на десять лет, прибавят десять лет молодости, научатся переводить на пятьдесят, прибавят пятьдесят, научатся переводить многократно, прибавят сто, двести… тысячу… две тысячи…

Как это понять? Бессмертными будут люди?

Нет, бессмертными, в смысле не подвластными никакой смерти, не станут. На бесконечном пути к вечности бесконечны и препятствия. Вот у первобытного человека срок жизни ограничивали хищники, ядовитые змеи, стихии. У современного — войны, радиация, бомбы мелкие и атомные. Конечно, если какой-нибудь дурак взорвет атомную бомбу, никакое омоложение не состоится.

Есть, впрочем, одна идея. Но она уже на совсем ином уровне техники. Я расскажу о ней, описывая русло ратомическое.

Но это замечание не по теме. Эта глава о биологическом омоложении.

Вот такие мысли сложились у меня в давние времена — целых 35 лет тому назад. Я изложил из в статье и понес ее в мой родной (а ныне чужой и даже неприязненный) журнал „Знание — сила", принес и сказал редактору с наивной самонадеянностью: „Я предлагаю вам статью, за которую вас будут ругать год и вспоминать сто лет“.

И Жигарев (с удовольствием называю фамилию. Вот редактор был — никаких усилий не жалел, чтобы номер был интересным), загорелся и вложил бездну энергии в мою статью. Рукопись вызвала сомнения, возражения, цензор боялся ее подписать. Жигарев послал ее восьми рецензентам. Шестеро отмолчались, двое поддержали: Иван Антонович Ефремов — тогда лидер нашей фантастики, и академик Чмутов — один из немногих крупных ученых, неравнодушных к фантастике.

И статья вышла в сентябрьском номере 1959 года. Нарядный такой журнал был, яркий, с красной обложкой.

Отклики начались на следующий день…

И продолжаются доныне.

Три продолжения: почтовое, литературное и научное.

Сначала о почте.

Первым откликнулся коллекционер московских чудаков: „Разрешите включить вас…“ — написал он. Чудаки жаловали меня и в дальнейшем, главным образом изобретатели и графоманы. Все они думали: „Уж если этот автор тиснул свои соображеньица, мои-то гениальные мысли он обязан на щит поднять".

Писали мне учителя — указывали, где именно я разошелся с учебником; писали школьники — обещали вырасти и довести дело до конца; писали инженеры, опровергали меня на основе теории ошибок. По их мнению, люди старели от накопления ошибок в молекулах, клетках, органах и в мозгу. То, что жизнь и есть беспрерывное исправление ошибок, им в голову не приходило. Писали сельские врачи — эти, наоборот, меня поддерживали. Писали больные, один из Индии прислал копии своих анализов в полной уверенности, что я, жизнь обещающий продлевать, как-нибудь вылечу его заурядную болезнь. Женщины считали, что я поторопился: прежде чем жизнь чью-то продлевать, надо существующую наладить: у одной муж попал под поезд, у другой зять погиб, испытывая самолет. Старушка из Днепропетровска написала: „Прочла я статью; слов в ней много, а смысла мало. Когда глянешь в зеркало, смотреть на себя противно. Лучше бы автор придумал, как умереть легче".

Вот ей единственной и не ответил. Не поверил. Не так трудно умереть, если очень хочется.

Месяца два я только и делал, что отвечал на письма. Потом поток постепенно иссяк. Но тут статью перепечатали в Архангельске и Алма-Ате. Новый почтовый всплеск. Затем ее перевели в Индии — на тринадцать языков. Пошли ко мне конверты с экзотическими марками на английском, хинди, телугу и бенгали. Захлопотала редакция, разыскивая переводчиков.

Как ни странно, больше всего писали мне священнослужители. Очень раздражала их моя надежда заменить загробную жизнь подлинной.

„Ваши старания насчет продления жизни напрасны, — написал мне Шри Сахастабудхе из города Пуна. — Мы и так бессмертны, потому что бессмертна у нас душа. Тело подобно автомобилю. Когда машина испортится, душа пересаживается в другую кабину. К чему заботы о бесконечном ремонте, когда вас ожидает новая машина?"

Но всех активнее оказался Бхактиведанта Свами, издатель газеты „Назад к богу" и доктор трансцендентальных (запредельных) наук. Он прислал мне свою книжечку „Легкий путь к другим планетам", где отвел несколько страниц критике „рашен сайенс-фикшен райтера" (меня то есть). Критиковался там не только я, но и наши космические успехи (тогда они были в новинку). „К чему столько хлопотать и говорить об игрушечных спутниках — вопрошал Бхактиведанта. — Мы — умелые йоги — может летать на любую планету материального мира и любую нематериального (рецепт излагался подробно), причем обретаем там новое тело, пригодное для жизни на той планете, материальное или нематериальное".

Хорошо бы! Для фантастики прекрасный прием.

Я предлагал Бхактиведанте для доказательства переместиться хотя бы в мою московскую квартиру по своему рецепту. Но он пренебрег приглашением, вместо этого переместился в Калифорнию на самолете и там, насколько мне известно, основал религиозную секту, одну из модных сект, сочетающих индуизм и христианство.

Самое же интересное письмо пришло ко мне из Южной Индии, из маленького городка Старый Гунтур. Вот что сообщалось там:

„Мы в Индии знаем два способа продления жизни.

Йога-метод:

Жизнь состоит из поглощения и выделения. Одно дыхание — один цикл. Задерживая дыхательный процесс, йоги растягивают срок жизни. Но поскольку йога-метод включает в себя прекращение активности и отказ от жизненных удовольствий, не удивительно, что к нему не прибегают те, чьи желания материальны. Это метод продления жизни путем отказа от жизни, метод экономии жизненной силы.

Кайа-Калпа метод:

Метод добавления жизненной силы.

Включает врачевание для реконструкции всего организма и воссоздания всей клеточной организации. Когда применяются ингредиенты Кайа-Калпа, омоложение замечается сначала в почернении седых волос, затем в возвращении юности и силы…"

В заключение автор письма писал, что, к сожалению, знающие этот метод вымирают, и их искусство забывается).

О йогах мы все наслышаны, практика йогов у нас в ходу, но Кайа-Калпе я узнал впервые. Я поспешно написал в Старый Гунтур.

Письмо вернулось ко мне за ненахождением адресата. Лопнула надежда.

Так всех взбудоражила моя статья: учителей, школьников, старушек, инженеров, идеологов, йогов. Упорно хранили молчание только специалисты.

Но если гора не идет к Магомету, тогда Магомет идет к горе.

Глава 6. ПОРОГИ НА РУСЛЕ ЖИЗНИ

Специалисты не отзывались, тогда я сам отправился к ним. Оказалось, что в Москве, в Зоологическом музее, что на улице Герцена, позади китовых костей и осьминогов в банках со спиртом, раз в неделю собираются геронтологи на общественных началах.

Привел меня туда Новицкий. О нем тоже не грешно рассказать. Мы познакомились с ним в Ленинской библиотеке. Тем в научном зале столы на двоих, и однажды сел рядом со мной кругленький, круглоголовый, лысоватый человек в круглых очках, положил толстенную стопку книг и папок, а сам пошел за следующей. Я скосил глаза и на верхнем скоросшивателе увидел надпись: „Радикальное устранение старости. Аппарат. Папка четвертая". Когда мой сосед появился со следующей стопкой, я не преминул спросить: „Извините, я тут прочел заголовок. Не скажете ли вы, что за аппарат у вас по устранению старости?"

— Вы изобретатель? — насторожился он.

— Нет, нет, честное слово, только писатель. — Я вытащил свой тогдашний шоколадного цвета билет.

— В таком случае могу сказать. У нас работает некая группа, но поскольку мы еще не взяли патент…

— Меня не интересует, как устроен ваш аппарат, — успокоил его я. — Только скажите, что получится, когда у вас получится?

— Получится так: люди будут доживать до старости, им сделают некоторую операцию, потом лет через тридцать повторят, еще раз повторят… пока не надоест жить.

„Ага, — подумал я. — Значит, то же, что и у меня".

Впоследствии мы с ним сошлись ближе. Сосед мой оказался изобретателем из числа универсалов, не ограничивающихся одной наукой. В Энциклопедии он упомянут как изобретатель дневного кино. Со временем Новицкий познакомил меня со своей теорией, мне она показалась не слишком убедительной. Он считал, что причина нашей старости — вредный атавизм, унаследованный от амеб, которым перед делением нужно было ослаблять внутриклеточные связи. Это ослабление никак не изживается, из-за него мы и страдаем от старости. Моего самовыключения Новицкий не признавал, но и свою правоту доказать не мог, волновался, хватался за голову, бедняга, жаловался на склероз, на то, что забываются самые убедительные доводы. Но при всем при том, из своей амебной теории он выводил достаточно перспективное предложение — такое бывает в науке. Он предлагал подсаживать в мозг старикам ткани молодого мозга. Оставляю в стороне вопросы, где эти ткани придется брать и как их приживлять, но думаю, что пополнять запасы нервных клеток гипоталамуса было бы невредно.

Между прочим, именно сейчас, в самые последние годы, наметилось движение в этом направлении. Больные органы лечат, подсаживая кусочек ткани от эмбриона. Активная эта ткань заставляет расти и старческий орган. Но… Эмбрион нужен достаточно взрослый — пятимесячный, то есть на той стадии, когда аборты уже запрещены, разрешаются только при патологии…

Та же история и с сердцами. Говорил же мне профессор Неговский (тоже случайная встреча; на пароходе мы познакомились: Петрозаводск-Кижи-Со-ловки и обратно), что каждому третьему человеку надо бы менять сердце. А я отлично помнил рассказ врача из Института Медицинской Техники, как он четверо суток сидел у Склифассовского, ждал, когда придет подходящая почка. Наконец, „повезло": рабочий свалился с лесов, только голову разбил, а почки-то целы. Получается, что медицина — профессия циничная иногда.

А мафия не подхватит? Начнется охота за людьми, за их сердцами, почками, желудками? Фильмы уже были такие.

Но я отвлекся. Столько необычайного встречается в жизни, жалко не упомянуть. Итак, вскоре после выхода моей статьи Новицкий привел меня в ученое собрание, в комнату позади китовых костей. В обществе были энтузиасты геронтологии, в основном, пенсионеры. Председателем был профессор Алпатов, а заместителями Лев Комаров и Жорес Медведев. Последний — человек известный. Тогда он был докторантом в Сельскохозяйственной Академии, но так как диссертация его была посвящена генам, лысенковцы ее завалили. Бедняга звонил мне после провала в напрасной надежде, что журналистика поможет, но самостоятельности у журналистов не было ни на грош. Позже Медведев написал книгу о Вавилове, разоблачал преступления Лысенко, за это его пытались усадить в психушку, Сахаров выручил. И в итоге эмиграция. Комаров же остался воевать здесь. О нем еще будет речь.

Стало быть пришел, уселся в заднем ряду, стал слушать. Уверенный чернобородый лектор, водя указкой по отлично вычерченным схемам, объяснял нам, что в нашу эпоху наука подвергается и дивергенции и бифуркации. Химия уже дивергировала на неорганическую и органическую, последняя же бифуркнула (или бифурковала), и не раз. Геронтология же тоже дивергировала на экзогеронтологию и эндогеронтологию, т. е. внешнюю и внутреннюю, каковые можно расщепить в свою очередь на ихтио-, орнито-, мамма-(рыбью, птичью, звериную) и, наконец, гомогеронтологию (человечью), которая нас и интересует.

„Ну-ну! И это считается научным докладом… — подумал я все с той же самоуверенной наивностью. — Так я им сейчас глаза открою".

И предложил обсудить мою статью.

Общее оживление показало, что все они ее читали. Читали, отозваться не нашли нужным. Но обсудить согласились. Не сразу. Еще месяца два думали, не подорвет ли авторитет их научного собрания обсуждение статьи дилетанта. Так или иначе доклад состоялся. Первый же выступающий сказал, что он и сам так думал, только не успел написать. Другие были сдержаннее. „Мы это знаем давно, — говорили они. — Все старое хорошо известно, все новое неверно".

Впоследствии в „Автобиографии" Дарвина я прочел, что это обязательные формулы научного признания — высшая и средняя. А низшая гласит: „Все неверно, кроме цитат".

Итак, меня признали по высшему и среднему рангу. Но вскоре выяснилось, что все это не имеет значения. В музее собирались умные люди и просвещали друг друга докладами, толковыми или бестолковыми. Помню, как один доктор уговаривал молодежь заняться важным научным исследованием: он составил список из полутора тысяч великих людей и предложил их классифицировать по Павлову — по темпераментам: „сильный" (сангвиник), „слабый" (меланхолик) и пр. Естественно, все положительные личности должны были оказаться с сильным характером, менее положительные и иностранцы — послабее. Мне очень хотелось посоветовать молодым не тратить время на эту псевдонаучную формалистику.

Так вот, доклады были, а пользы от них не было и быть не могло, потому что у общества не было базы — никаких лабораторий. Никто не мог проверить на опыте их умные и неумные идеи. Но как раз в это время в Киеве, где сильны были традиции академика Богомольца, организовался институт долголетия. Новый институт нащупывал пути исследований, и первый директор не поленился выступить в московском обществе геронтологов. Слово взять я не решился, не понадеялся на свое красноречие, но незамедлительно послал письмо в Киев с предложением обсудить мою статью. В Москве колебались два месяца, взвешивали, не подорву ли я их авторитет, в Киеве думали год, но все же пригласили меня приехать… за свой счет. Впрочем я оформился, как корреспондент журнала „Знание — сила". И в некую пятницу 21 апреля мой доклад был поставлен на Ученом Совете (закрытом, чтобы молодежь не развратить).

Как же я готовился! Словно шахматист продумывал на пять ходов вперед: я скажу — мне возразят — я отвечу — ко мне придерутся — а я тогда… Но в глубине души все-таки шевелилось: „А вдруг те мудрые специалисты что-то знают такое, что в книгах не упоминается. И уползу я, краснея, смущаясь и извиняясь, что зря потратил их ученое время, предназначенное для открытий."

Первая беседа состоялась в кабинете заместителя директора Института (директор был командировке), кандидата медицинских наук П.Марчука.

— Зачем вы приехали к нам? — спросил он. Видимо, полагал, что мне нужны какие-нибудь рекомендации для книги или диссертации.

— Я привез идею, — сказал я. — Хочу передать для разработки. У меня нет лаборатории, я не могу вести исследования.

— Мы не можем разрабатывать чужую идею. У нас план, — возразил он.

— Но вы же сами составляете планы. Включите на будущий год.

— У нас неотложные задачи, — не согласился он. — К нам стучатся старики со своими старческими болезнями. Мы институт геронтологии, это наука о старости.

Дипломатический ход был сделан своевременно, задолго до моего приезда. Сначала задуман был институт долголетия. Но кто-то предусмотрительный предложил переименовать его. Долголетие надо добыть, надо продемонстрировать, „геронтология" — звучит безопаснее и солиднее. Геронтология — наука о старости, изучает старость. Изучает всесторонне — какие могут быть претензии?

— С какого возраста начинается старость? — спросил я. Ведь я же полагал, что воздействовать надо до начала старения, укреплять дом, прежде, чем он начнет рушиться.

— С семидесяти, — ответил он. — Но на ближайшей конференции мы поставим вопрос, чтобы отсчитывать старость с семидесяти пяти.

(Эх, если бы так легко было бороться со старостью! Собрал конференцию, принял постановление, жизнь продлил на пять лет).

— Но ведь старение-то начинается раньше. Когда, по-вашему?

— Около сорока. — сказал он, подумав.

— Какой институт занимается средним возрастом? Какой институт занимается жизнью в целом?

— Нет такого института у нас, — признался он.

Значит, есть институт, изучающий старость, но нет института, изучающего причины старости.

Доклад я все-таки сделал. Небольшая аудитория была забита, младшие научные все-таки пролезли, толпились у задней стенки, сидели на окнах. Я пересказал свою статью без запинки, готовился же целый год. Уложился в отведенные мне 35 минут.

— У кого есть вопросы?

Ну вот начинается. Держись!

Поднялся в первом ряду высокий худой старик с коротко стриженными усами.

— Известны ли автору отечественные труды по отрицательным эмоциям?

В первое мгновение я подумал, что этот старик сам автор каких-либо статей по отрицательным эмоциям, теперь обижен, что я не упомянул его. Но как его фамилия? И что он писал? Я же вообще не давал списка литературы. Сейчас они начнут меня экзаменовать, а я приехал обсуждать конкретную тему.

— Автор знаком с отечественными трудами по отрицательным эмоциям, — сказал я. — Автор стоит на позиции Ивана Петровича Павлова. А вы не согласны с этой позицией?

— Я не понимаю, кто собственно задает вопросы? — сказал старик с обидой.

Иначе говоря, я возвращал дискуссию от формы к сути. Упомянуто или не упомянуто — дело десятое. По существу, прав ли я — влияют ли отрицательные эмоции на срок жизни?

Когда началось обсуждение, тот же старик взял первое слово.

— Пусть мне объяснят, что у нас происходит сегодня, — сказал он. — Если мы обсуждаем научную статью, где тут список использованной литературы, отечественных трудов по отрицательным эмоциям? А если нам представлен рассказ писателя-фантаста, почему мы обсуждаем его на заседании Ученого Совета?

Так и шло дальше. Кто задавал вопросы, тот и возражал мне то той же теме. Строгая женщина обвинила меня в механицизме на том основании, что я говорил о механизме старения. Молодой человек объяснил мне, что нельзя сравнивать сроки жизни животных с человеческими, потому что животное это одно, а человек — совсем другое. Мне поставили также в укор, что я назвал рак болезнью пожилого возраста, тогда как рак бывает и у детей. („Но это же патология", — защищался я).

Все по мелочам, все по форме, не по существу. По существу выступил только председатель. Он сказал, что Совет выслушал меня, что моя точка зрения неубедительна, что на самом деле причина старения выяснена в науке: животные стареют из-за потери энергии. Теряют же больше энергии мелкие, поскольку у них сравнительно велика поверхность тела. Я знал эту теорию, есть такая среди двухсот теорий изнашивания, знал я и возражения против нее. Таблица сроков жизни была у меня в уме, я написал на листке бумаги „птицы" и подсунул председателю.

— Это и выяснено на воробьях, — прошипел он.

— А попугаи? — не унимался я. Ведь попугаи-то заметно меньше тигров, а живут почему-то дольше.

На том мы и расстались. Кажется, в таких случаях докладчики добиваются положительной резолюции, но мне резолюция не была нужна. Я поблагодарил за внимание и удалился.

Но, оказывается, обсуждение не кончилось. В раздевалке на меня накинулись младшие научные, те, которым не полагалось выступать на Совете по рангу или по сценарию. Добрый час они держали меня. Особенно запомнился один, самый активный. Он все пытался доказать, что у горбуши тоже старость — скоротечная, и у поденок старость — стремительная. Старость, следовательно, закон природы, ее нельзя упразднить. А я все твердил, что дело не в названии, важно понять причину этого увядания, быстрого или медлительного. Когда поймешь причину, можно будет бороться. Если есть выключатель, можно его выключить.

— У вас писательская логика, — воздевал руки к небу мой оппонент.

И за эмоциональными криками его я не заметил, что меня дергает за рукав девушка — секретарь Совета. Кажется, она вела протокол.

— А как надо работать по-вашему? — спросила она.

— Для того я и приехал, — сказал я. — У вас институт, у меня идея. Давайте обсудим, как ее разрабатывать, что надо сделать, что вы можете.

— Вам не с кем обсуждать у нас, — сказала она грустно. — Вот если бы Павлов был жив…

После этого было еще продолжение.

Ведь я приехал, как корреспондент журнала „Знание — сила", в этом качестве попросил разрешения осмотреть главные лаборатории — биологии, физиологии, биохимии, иммунологии. И в каждой разговор начинался заново.

В лаборатории физиологии в центре внимания был насмерть перепуганный кролик с прижатыми ушами. У него исследовали рецепторы кровяного давления. Удалось установить, что у старого кролика они менее чувствительны, чем у молодого, стало быть старики более склонны к гипертонии. Заведующая с неодобрительным недоумением спросила, как это я решился ехать в институт и давать советы ученым, не имея необходимого специального образования? Был тут же вчерашний шумный эмоционал, он снова вступил со мной в спор об определении старости, заглушив свою начальницу, но все-таки сказал на прощание: „Спасибо, что вы приехали. Вы заставляете думать".

Биохимик был приветлив, говорлив и меня не слышал совершенно. Занимался он ролью аскорбиновой кислоты в организме, но душой был предан генетике, уверял, что генетика все решит, я зря беспокоюсь, все сделается без меня. Так что я даже не сумел сказать ему, что генетический путь перспективен, но мне кажется более трудным и долгим.

В лаборатории же биологии меня встретила строгая дама, та, которая обвинила меня в механицизме. Она с гордостью показала мне свое оборудование — экраны осциллографов и микроскопические иголки, которые вводились в клетки. С помощью этих иголочек изучались электрические свойства клеток, и удалось доказать с непреложной достоверностью, что клетки мышц молодого крысенка активнее, чем у старой крысы.

— Вот так мы работаем, — сказала дама с гордостью. — Мы собираем факты, точные и достоверные. А домыслами не занимаемся.

Пожалуй, это было самое важное, что я услышал в институте. Собирают факты, не мыслят. И я промолчал. А на языке вертелось: „А когда начнете думать? И для чего употребляете голову до той поры?"

С тем и уехал. Ничего не добился, но кое-что понял. Понял, как на самом деле ведется работа в фундаментальной науке… скажем скромнее — в фундаментальной науке по имени геронтология.

Понял я, что самое главное в этой науке Экономия. Не цель, не интересы людей, а экономия средств и труда.

Вначале была благородная и немножко саморекламная задача: организовать именно в нашей советской стране первый в мире институт долголетия. Выделили пятиэтажное здание в хорошем районе — не в самом центре, но повыше знаменитого Бабьего Яра. Прибавили стационар — для содержания стариков, как бы подопытных. Утвердили фонды и штаты. Директором хорошо бы академика… не сразу нашли. Во главе лабораторий — кандидаты. Желательно киевляне, чтобы не добывать для них еще и жилища. Ну вот Марья Ивановна только что защитилась. Какая у нее тема была? Электрические свойства мышечных клеток. Прекрасно! Пусть занимается сравнением электрического потенциала клеток молодых и старых. Имеет это отношение к старости? Вот и вставим в план.

И так продолжается работа из года в год. Есть стационар, в нем живут одинокие старики, хорошо питаются, занимаются гимнастикой, соблюдают режим, можно фильм снять о том, как они хорошо себя чувствуют в круглогодичном доме отдыха: гуляют, купаются, даже на лодке гребут. Есть старики со старческими болезнями: хотя их лечат во всех поликлиниках, но можно изучать и в Институте Геронтологии. Можно проявлять и необходимую научную деятельность: писать статьи, составлять сборники, собирать конференции, самим ездить за границу для участия в международных, доклады делать, диссертации готовить. Работа кипит, дело стоит. Согласно статистике, продолжительность жизни не увеличилась у нас с шестидесятых годов.

Только лет через двадцать после моего визита в Киев, в планах института появилась графа „Радикальное увеличение жизни", да и то: „Установление биологического возраста человека".

Что такое биологический возраст? Допустим, по паспорту человеку семьдесят, а выглядит он или чувствует себя, как шестидесятилетний. Но как определить точную цифру? Все равно, что здоровье определять по термометру. Если повышенная температура, надо полагать, что болен, но может быть болен и при нормальной. Так и тут. Допустим, определим возраст по половой потенции. А если почки больные? Или ноги? Или легкие? Вводить коэффициенты для каждого органа? Что это даст? И допустим, закончив вычисления, записали, что биологический возраст — 62 года 7 месяцев. Дальше что? Как радикально продлевать жизнь?

Думается мне, что даже и скромная графа о биологическом возрасте появилась под давлением извне. А давление это исходило от посторонних энтузиастов. Всех не могу перечислить. Их было немало — одиночек, групп, обществ, даже с уставом, президиумом, правилами приема и исключения, временным пребыванием в каких-либо клубах. В большинстве дело кончалось пожеланиями, лекциями, спорами, но были и дельные люди, способные ставить опыты там, где они служили. Пожалуй, самым целеустремленным был Лев Владимирович Комаров, выше я упоминал его. Наверное, обижу всех остальных — Дильмана, Бердышева, Гаврилова, Исаева, Донцова, многих других, но мне кажется, что Комаров больше всех вложил души в дело.

Инженер по образованию, мой ровесник, во время войны он пришел к выводу, что жизнь человека можно увеличить многократно. Бросил инженерную специальность, бедствовал, голодал без продовольственных карточек, но находил возможность ставить опыты, трудясь по 14 часов в сутки. Приобрел второй диплом — биологический, в дальнейшем защитил и кандидатскую. Познакомился я с ним в обществе геронтологов. Он отнесся ко мне сурово, даже ревниво. Я-то пришел с большой статьей в популярном журнале, а у него тогда были только ксерокопии выступлений. Но он работал, на птичьих правах, но работал.

В Институте Высшей Нервной Деятельности выделили ему чуланчик на лестнице, там он ставил опыты с кроликами, привлекая на помощь дворовых мальчишек. Мне он показал свои опыты, ворча, что я отнимаю у него время.

Из этого института вскоре его выжили, как не соответствующего тематике. Он устроился в Институте Общей Генетики, там тоже кочевал — были у него комнаты на Живописной улице, что на обрыве над Москва-рекой, потом в старинном особняке возле Ивановского монастыря. Опыты он ставил уже не с кроликами, а с мухами — в два раза больше нормы жили у него мухи-долгожители. Авторитет он все-таки приобрел постепенно, его знали и за рубежом, он был соредактором международного журнала „Джувенейшен“ („Омоложение"). Приглашали его и на конференции, в общем он вносил беспокойство в размеренную жизнь Киевского Института.

При всем уважении, даже восхищении упорством Комарова, не умолчу об одной моей претензии к нему. Не было у него ясной теории, твердого плана борьбы за сверхдолголетие. Было общее представление, что на организм действуют химические и физические силы, стало быть какими-то физическими или химическими воздействиями можно изменить срок жизни. На кроликов он пытался воздействовать холодом, на мух магнетизмом и сахарным питанием, потом склонялся к теории исчерпания энергии в мускулах. Под конец занялся статистикой по примеру американцев Ирвина и Шоу, собирал сведения, какие лекарства способствуют продлению жизни. Конечно, это не радикальное продление, рядовая медицина.

Но не это главное. Главное, что он собрал всех сторонников радикального продления жизни. Организовал симпозиум, опубликовал тезисы докладов. Показал, что помимо официальной консервативно-наблюдательной линии, в геронтологии может быть и радикальный подход.

На том симпозиуме я присутствовал. Доклада не делал, но выступал. И опять (от ворчливости или от незнания обычаев) не был доволен. С моей точки зрения конференция собирается, чтобы поставить вопрос — как радикально продлить жизнь? Люди спорят, оспаривают, но выбирают в конце концов перспективные направления, распределяют обязанности, обещают к следующему симпозиуму что-то выяснить, опробовать, опровергнуть, доказать. Оказывается, все не так. На симпозиуме ученые мужи (и дамы) оповещают друг друга, чем они занимаются. Кое-что имеет отношение к долголетию, а что-то и не имеет. Важно выступить, важно опубликовать тезисы, это имеет значение для будущей диссертации. Обругал я молодую аспирантку, которая вообще никогда не слыхала о самоустранении животных (лососевых, поденок, других насекомых). Все время сползали на обычную медицину. Некий хитрый формалист предложил определить точно, что такое нормальный срок жизни. 70 лет? Тогда все сверх семидесяти будем считать радикальным долголетием. 70 лет и один месяц, вот мы и выполнили задачу.

Но все-таки симпозиум состоялся, и тезисы вышли, и главное в них было высказано. И консерваторы забеспокоились. И в результате…

В результате Комарова срочно уволили на пенсию.

Что я добавил к первой своей статье? Добавил роман, о нем речь будет ниже. Добавил с десяток статей, все о возможности долгой-предолгой жизни. Были статьи в журналах, у нас и за рубежом, в „Литературной Газете" выступал я трижды, все уговаривал людей не стареть и не умирать. Не уговорил, рвутся в старость. После каждой статьи был всплеск откликов, чаще наивных, иногда нахальных, типа: „Я знаю, как избавиться от старости, если вы поместите мой рассказ, статью, труд, я сообщу вам секрет". После одной из статей в „Литгазете" пришла решительная телеграмма на служебном бланке: „Бросьте газеты, это пустое. Приезжайте ко мне в Ленинград, мы с вами сделаем дело". И подпись: директор отдельной электроискровой лаборатории Л.Юткин. В Ленинграде я у него побывал, но не сразу. Оказалось, что он известный изобретатель-универсал, многостаночник, подобно упоминавшемуся в начале главы Новицкому. У Юткина было множество патентов, более двухсот, по всем стенам в его комнате были выставлены пронумерованные папки, иной раз с надписью: „Драка номер один, драка номер два". Идеи были самые разнообразные: электрические, механические, энергетические, что же касается омоложения, он надеялся достичь его длительным переливанием крови от молодого организма к старому. Как и у Новицкого, теория у Юткина была неубедительная, я даже не пересказываю ее, но практика не безнадежная. Были у него и предшественники. На омоложение путем переливания крови надеялся А.Богданов, революционер, философ, автор фантастических романов и первый у нас директор Института переливания крови. Богданов пробовал и опыты ставить на себе с тройным переливанием крови сыну и еще третьему человеку, но без особого результата. С сыном же мне довелось познакомиться, от него я и узнал об этих переливаниях. Сын тоже был биологом, но в геронтологии стоял на твердых позициях: человеку отведено 120 лет, если будет жить правильно, доживет. И переливанием крови заниматься не собирался.

Юткин же занимался. И утверждал, что на собаках у него получился хороший результат. Дряхлый кобель ожил, даже проявил активный интерес к собачьим дамам. К сожалению, он сбежал…

Чем дело кончилось? Общественный контроль установил, что в лаборатории занимаются посторонними делами, не соответствующими ее назначению. Собак пришлось изгнать.

А потом Юткин поехал читать лекции в Тбилиси и там умер.

О специалистах я рассказал, о любителях рассказал. Остается упомянуть еще о беседах с крупными учеными-биологами.

Первого я перехватил в вестибюле Дома Литераторов, он приезжал к нам читать лекцию и очень жаловался на равнодушие к новым идеям. „Ах так, — подумал я, — именно он и должен поддержать мою идею". Он неосторожно дал мне свой телефон, с полгода я звонил ему, наконец, встреча была назначена.

— Вам надо обратиться в Институт Геронтологии, — сказал он.

Я сказал, что был там и объяснил, какая там обстановка.

— Верно, — вздохнул ученый. — Мы возлагали на этот институт большие надежды, но там уже сложились традиции, ломать их тяжело.

— Если я напишу статью или книгу, вы ее поддержите? — спросил я.

— У нас есть научная этика, — возразил он. — Мы не вмешиваемся в чужую область.

Второй академик сразу спросил: „Вы будете говорить со мной о Комарове?" Тоже дал телефон и после долгих переговоров переслал к третьему. Тот принял меня очень радушно, угощал дорогим коньяком, шоферу велел дожидаться у дверей, книжек своих надавал, сам он был физиком, но долголетием интересовался, считал, что в старости виноваты осколки молекул — радикалы, разрушающие гены. Я же полагал, что гены, как и все в организме, способны саморемонтироваться. И получил подтверждение от четвертого академика несколько лет спустя.

Третий же сказал мне: „Вы можете поехать к Брежневу? Если можете, попросите, чтобы он дал деньги на институт".

Пятый мог бы быть самым полезным. Пятый ведал организацией всей научной работы в медицине. Пятый сказал: „Это обширная работа. Для начала надо поставить координатора, чтобы он собирал предложения во всему миру".

— Ну поставьте координатора. Это ваша работа.

— Я уборщицу не могу взять сверх штата, — вздохнул академик.

Шестой, самый симпатичный, сказал добродушно улыбаясь:

— Никому не нужны преждевременные идеи. Когда дело дойдет до дела, выделят специалистов, они и предложат и подсчитают все, что надо.

Может быть, он и прав.

Чтобы сделать дело, нужно взяться за него.

Люди хотят. Люди ОЧЕНЬ ХОТЯТ долгой жизни, но палец о палец не ударят для долголетия внуков, детей и собственного. Главный порог — неверие в науку, в свои силы, в самих себя. И второй — милая старая инерция. Деды старели, прадеды старели, стало быть и нам полагается. И наиглавнейшее — шевелиться лишний раз неохота… даже для жизни.

Может быть, академик прав: люди сделают, когда возьмутся..

Но чтобы взялись убедить надо: показать, доказать, увлечь, переспорить. Вот этим я и занимаюсь: спорю, спорю, твержу: „Можно жить века! Руки приложить надо".

Предрассудки, инерция, лень — сегодняшние пороги сверхдолголетия. В другой главе я расскажу о порогах будущих. Пожалуй, они даже серьезнее, заметно круче.

Глава 7. РУСЛО БИОКИБЕРНЕТИЧЕСКОЕ

В середине 1955 года мне позвонил Анатолий Аграновский, тогда он ведал отделом науки в „Литературной Газете", и предложил написать статью о кибернетике за известного философа профессора Кольмана. Конечно, Кольман и сам мог бы написать, но ему было некогда, он готовил большой очерк для „Вопросов Философии", а „Литературка" хотела высказаться раньше. Меня же в редакции знали, я уже завоевал репутацию мастера писать статьи за ученых.

О кибернетике я был наслышан достаточно. Она считалась одной из закрытых, антинаучных наук, наравне с генетикой, демографией, психоанализом, социальной психологией и уж не помню чем еще. Почему кибернетика не потрафила правоверным марксистам? Во-первых, потому что родилась не в нашей стране и потому еще, конечно, что кибернетики пытались и социальные явления объяснить информацией и обратной связью — естественное желание каждой науки распространить свои законы на все на свете. Марксисты же твердо стояли на том, что все объясняется классовой борьбой, все классово, даже математика.

Профессор Кольман принял меня в Политехническом музее, был радушен, нетороплив, внятно объяснил мне, что такое информация, обратная связь, двоичная система и все прочее, что ныне знают все школьники. Я выслушал, записал и, оставаясь в своем амплуа, под конец спросил, могут ли появиться разумные машины? Сам-то я был уверен, что предела никакого нет и быть не может, что человек сумеет создать машину даже умнее себя.

— О, нет, — сказал профессор. — Машины могут быть на уровне червяка, не выше. У человека — сознание. Сознание — явление общественное (сказался философ). — Впрочем, замявшись, сам себе возразил: — Конечно, может быть группа машин… или сообщество машин и людей. Но в сообществе собак и людей нет же сознания.

Статью я написал, вскоре вышла он за его подписью, выражала его мнение, не мое. Отклики были разные. Один ревнивый специалист возмущенно писал, что никакая это не новая наука, давным давно он занимается автоматикой, не видит причин переименовывать знакомое дело. А рядовая читательница высказалась восторженно: „Я чувствую такую гордость за наших советских ученых, которые придумывают такое, что простому человеку и понять невозможно".

Я же не был доволен. Неоднократно твержу в каждом своем русле, что я уверен во всемогуществе разумного человека, что человек сможет все, если не сегодня, то завтра или через сто лет, сможет, если захочет, если приложит усилия, разберется в препятствиях, догадается, как их преодолеть. Почему же это нельзя превзойти червяка? Природа же превзошла.

Привожу свои рассуждения.

Развиваясь стихийно, без всякой цели и плана, руководствуясь одним единственным методом естественного отбора, путем проб и ошибок, бессчетного количества ошибок, природа все-таки соорудила из бессмысленного доклеточного человека разумного, смонтировала только из атомов и физических полей. Стихия потратила три миллиарда лет на эту стихийную деятельность. Почему же человек разумный, действуя обдуманно и целесообразно, не сделает нечто подобное из тех же или других атомов лет за тридцать? Какие такие барьеры он не сможет преодолеть? Что остановит его уровне червяка?

Я попробовал мысленно проследить всю историю жизни. Живому предшествовали кристаллы, еще не живые, но почти живые. Кристаллы способны расти, они как бы питаются, притягивая йоны из окружающего раствора, расставляют эти йоны по порядку с помощью зарядов собственного тела: плюс к минусу, минус к плюсу. Таким образом само тело кристалла является как бы наследственной памятью, программой построения — геном своего рода. Даже на размножение способны кристаллы — на отколовшихся кусочках начинается кристаллизация. Единственное различие: кристаллы питаются только готовыми материалами — йонами, плавающими в растворе. Расставлять могут, ловить могут, перерабатывать не способны.

Пищеварение, оказывается, — главное достижение жизни.

И это не простая задача. Для пищеварения нужен сложный комплекс молекул: одни пищу должны дробить на осколки, другие — комбинировать из осколков нужные вещества, третьи — доставлять их на место, четвертые — выбрасывать ненужные осколки, пятые служить памятью и руководить всей этой работой. В бесклеточных организмах этим занимаются молекулы, в клетках — достаточно сложно устроенные органеллы: ядро, рибосомы, митохондрии и прочие.

Сложнейшая великолепная фабрика по построению жизни! Но и у нее нашелся свой недостаток. Она неудобна для долгоживущих и крупных существ, таких как растения. Неудобна потому, что им надо согласовывать свое развитие со средой, не распускать листья зимой, не сбрасывать их весной. Растению понадобились чувствительные рецепторы, оповещающие его о температуре, влажности, длине дня: по длине дня растение ориентируется в календаре, от рецепторов сигнальные молекулы поступают в сок — гумор, а сок уже (а у животных кровь) оповещает все тело о внешней обстановке и не только о внешней — о стадиях развития.

Но… Каждый параграф будет начинаться с „но“. У чувствительной гуморальной системы нашелся свой недостаток. Она медлительна. Она подходит растению для развития, дерево может и запоздать с плодоношением день-другой, но' сигнализация через кровь и сок совершенно не годится для подвижных животных, ловящих добычу или удирающих от хищника. И природа изобрела для них скоростную связь — нервную, скорость тока до 120 м/сек. Доля секунды от глаз до ног, от ног до мозга, от мозга до пасти. И чтобы управлять сложными движениями мускулов, к нервам были добавлены еще и нервные узлы, где с рождения по наследству была записана вся программа поведения. Это система безусловных рефлексов — уровень червей, раков, насекомых.

Но… великолепно разработанная система поведения имела свой недостаток. Она была наследственной, жесткой и узкой, не умела приспосабливаться к изменениям изменчивой среды. Поведение полезно было бы менять, приспосабливаясь. И на следующей стадии — уже у позвоночных: рыб, земноводных, птиц и зверей — природа прибавила к нервным узлам орган изменения поведения — мозг, создав систему условных рефлексов. Казалось, велика ли разница — условные, безусловные, а на самом деле усложнение громадное: надо запомнить собственный опыт, надо его оценить — приятно было или больно, запомнить свои ощущения, увязать действия со всеми органами и членами. У животного с мозгом появился собственный опыт, оно стало неповторимой личностью.

Но…

Неужели и у личности нашлись недостатки?

Нашлись. Личность оказалась эгоистичной. Она копила опыт, но для себя. С большим трудом, почти не могла передать опыт стае или потомству. А для вида какой толк, если опыт не передается потомству?

Чтобы передавать опыт, потребовалось осознать его и выразить в словах. Появился язык человеческий.

Три миллиарда лет развития жизни на Земле изложены на трех страницах. Можно было вместить даже в одну страницу, в одну таблицу, так оно и сделано в моих статьях. Литературный журнал, к сожалению, таблиц не терпит, приходится ограничиваться словесным изложением. Однако, вы заметили, вероятно, что излагал я по жесткой схеме: после кристаллов пять этапов биокибернетики (генетическая, гуморальная, безусловные рефлексы, условные рефлексы, сознание). У каждой системы свои недостатки, ограничивающие возможности живого существа. Эти недостатки преодолеваются на следующем этаже, для чего создается целая система новых органов. Но и на следующем этаже выявляются недостатки — ограничения, их преодолевает новая система с новыми органами.

Конечно, нет смысла сравнивать сегодняшние машины с человеком. Мы избавили машины от первого этажа жизни — от самопостроения, избавили и от второго — от поиска материала. Начали сразу с третьего этажа — с безусловных рефлексов: вот готовый робот, вот твоя программа. Но за полвека продвинулись и к условным рефлексам: действуй так или иначе, в зависимости от обстоятельств. Как только наделим машины языком, а дело идет к тому, появятся и начатки сознания.

Непреодолимого барьера я не вижу.

Примерно такие мысли сложились у меня тогда — в 1955 году, сложились и остались при мне, поскольку „Литературную Газету" интересовало сообщение Кольмана, а не мои рассуждения.

Как водится, я в это время плыл по другому руслу. Которому? Геологическому, в основном. Усмирял вулканы и землетрясения.

Но года два спустя родимый журнал мой „Знание — сила" задумал выпустить номер, посвященный кибернетике. Призвали и меня, как штатного фантазера. Я изложил им свои мысли; целый час вся редакция терпеливо слушала меня. Я доказывал, что никакого предела нет, будут умные машины и сверхумные, возможно, даже и несогласные с человеком, даже непослушные. Но ведь и дети бывают непослушные; чем оригинальнее, тем самостоятельнее.

Меня выслушали с интересом и со вздохом сказали: „Нет, на такое мы не можем решиться". И согласились всего-навсего на скромную-прескромную повесть „Приключения машины" — подводного автомата, условно-рефлекторного, который шел по дну и вел геологическую разведку. Конечно, в конце концов он нашел алмазные трубки. Только и всего. Туго выдавливается робость даже из научной фантастики.

Впрочем, уже через год в другом журнале появилась повесть А.Днепрова „Суэма“, в которой машина и не слушалась и даже нахально грозила человеку. Робость таяла.

А еще через год или два — в конце 1960 года в журнале „Техника— молодежи" выступил академик Колмогоров, известный ученый, математик, позднее — создатель новой системы преподавания математики в школе. На этот раз он написал о том, что разумная жизнь может быть какая угодно с виду, даже в форме плесени. Противоположную позицию упорно отстаивал Иван Антонович Ефремов, считавший, что во Вселенной единый эталон красоты, разумные обязательно похожи на человека.

Академик Колмогоров предложил открыть дискуссию. Я был готов, я немедленно послал статью, она была опубликована под названием „В поисках предела"; тезисы ее изложены выше. Ее поместили не сразу, погодя, а в сборник даже и не включили. По обыкновению я попал не в дугу. Редакция хотела дать красивый спор техников с гуманитариями, так чтобы техники высказались за машины („Машина и есть человек будущего", — написал один математик), гуманитарии же показали бы всю неповторимость бесценной человеческой личности. Я оказался не в той команде, где следовало, и сборник обошелся без меня. Но моральное удовлетворение я получил все-таки. Несколько лет спустя мне довелось встретиться с академиком Колмогоровым. Он пришел выступать к нам в Дом Литератора, и дожидаясь, пока народ соберется, спросил фамилии присутствующих. Среди прочих назвался и я. „А, помню, — сказал он. — Вы единственный писатель, который поддержал меня**.

Поддержал, потому что не верил в пределы и не верил, что человек — совершенство.

А если не совершенство, стало быть надо улучшать.

Логический заход точно такой же, как на предыдущих страницах. У каждого этажа развития есть свое характерное достижение, но достижение имеет свои пределы, свои слабости. Этаж условного рефлекса приобрел опыт, но опыт этот личный, его трудно передать потомкам и виду. Сознание передает опыт языком, но…

Неужели и у сознания свои „но“?

Есть, конечно. Первая слабость — неточность языка. Слова многозначны, слова понимаются по-разному, словами нельзя выразить запах, музыку, пейзаж, черты лица, выразить оттенки чувств, даже мысли в точности передать.

Может быть, людям будущего надо образы передавать, минуя слова или дополняя слова мысленной иллюстрацией?

Я написал повесть о чтении мыслей. Назвал ее „Опрятность ума“. Прошла она сразу и с удивительной для меня легкостью. С удивительной, поскольку в фантастике все еще действовал сталинских времен принцип: „Наш советский вор много выше любого капиталиста". В пятидесятых годах советский вор со скрипом все-таки появился в печати. Помню, с каким сомнением Аркадий Адамов нес в редакцию первый свой детектив. Но в фантастике уголовникам не было места… А в повести о чтении мыслей плохие люди были просто необходимы.

О чтении мыслей я писал не первый. Обычно эта тема была связана со сверхчеловеком, могучим, властным и употреблявшим свой дар для личной власти. Я же подарил этот талант простой девушке Юле; в туристских походах знакомился с такими, да и рассказ начал с туристского похода. И волей-неволей встал для нее и для меня вопрос: читать мысли — хорошо это или плохо? Оказалось, в некоторых случаях хорошо; я ввел их в сюжет: хорошо для учительницы, чтобы разобраться в смутноватом понимании ребятишек — ее собственных учеников. Хорошо врачу для понимания болезней и не только психических, хорошо для разоблачения преступников, симулянта в частности. Но и не очень хорошо в личной жизни: можно услышать что-то некрасивое, даже нечаянно некрасивое, потому что мысль — это черновик, вслух выговариваются отредактированные слова. И черновик не всегда точно выражает задуманное: он может быть груб, скороспел или однобок. Так что спорной оказалось мечта об открытости мыслей. Хорошо бы друг другу показывать ландшафты, лица, графики, чертежи, картины из собственной памяти, а с другой стороны, как бы не заляпать их грязью нечистоплотных мыслей. Особая опрятность ума нужна для обмена мыслями. Так я и назвал свою повесть.

Ладно. Без чтения мыслей можно обойтись. Но гораздо важнее для нас другой органический недостаток: разобщенность пяти кибернетических систем, пяти этажей.

Повторяю: все они были созданы постепенно в процессе развития, и у каждого этажа была своя задача. Генетический этаж был необходим для построения тела, гуморальный — для увязки со средой и стадиями развития, безусловно-рефлекторный — для движения, для поведения, условно-рефлекторный — для изменений в поведении, для накопления личного опыта, сознание — для обмена опытом. Сознание — высшая система, но руководить каждой клеткой мозг не может, так же, как главнокомандующий не может давать команды каждому солдату по отдельности. Мозг человека весит килограмм с лишним, тело — 60–80. В мозгу миллиарды клеток, в теле — триллионы. В результате, в теле, как и в армии — вынужденная иерархия: генералы отдают приказы офицерам, офицеры — сержантам, те — рядовым. Так и в организме: мозг отдает приказы спинному мозгу или членам или органам, те распоряжаются тканями или кровью, кровью все сообщается клеткам. Порядок… но и беспорядок. Из-за самовластия и инерционного упрямства нижних этажей может погибнуть все тело.

Обостряется этот разнобой в частности при пересадке органов — чужих сердец, чужих почек. Организму нужно приживить сердце, сознание это понимает, а иммунная система, относящаяся ко второму этажу — не понимает и не признает. Она и уничтожает сердце, почку, любой пересаженный орган. Бывает и так: мозг понимает, что организм болен, надо уничтожать вредоносные вирусы и бактерии, а иммунная система обманута, „ловкие и хитрые враги" (вирусы или микробы) притворились своими, и тело не сопротивляется. Это бывает при гриппе, при чуме, а у животных при сибирской язве.

Не менее трагична инерция генов. Гены клетки могут вырастить все, что угодно: руку, ногу, глаз, мозг, целого человека. Ящерицы способны отрастить потерянный хвост, аксолотли — откушенную лапу, целый червяк вообще вырастает из половины, из кусочка. Так что регенерация вовсе не противопоказана природе, это человек утратил ее, разделив обязанности между пятью кибернетическими системами.

И все-таки надежда тут есть. Дело в том, что границы между системами податливые, это не каменные стены, а занавеси, информация через занавески просачивается. Условно-рефлекторная система воспринимает из внешнего мира образы; сознание может воздействовать на нее воображением. Организм доставляет в мозг эмоции, мозг эмоциями может возбуждать железы, тревожить или успокаивать кровь и т. д.

Кроме того в истории развития жизни видна еще одна, даже многообещающая тенденция. Новые киберосистемы, более совершенные, нередко перехватывают обязанности старых систем, вытесняют их. Так, третья система со всеми своими нервами была создана для движения. У насекомых она и ведает только движением, а всей физиологией — кровь. Именно поэтому осы-наездники могут выкармливать своих личинок в теле кузнечиков. Осы парализуют нервы кузнечика, а тело его живет, вырабатывает все, что надо и позволяет личинке кормиться как бы живыми консервами. У человека же нервы пронизывают все органы. Если нарушена нервная система — гибель. В свою очередь безусловные рефлексы почти вытеснены у человека условными. Что осталось от автоматики? Только миганье, да отдергивание прищемленного пальца.

Сознание — сравнительно молодая система, она существует два-три миллиона лет, еще не успела набрать силу. Но тенденция ее усиления заметна. И можно надеяться, что со временем воля овладеет всем телом, будет распоряжаться и борьбой с болезнями, и приживанием органов, и заживлением ран, и, чем черт не шутит, выращиванием потерянных органов. К тому идет тенденция природы, а задача науки — тенденцию поддерживать, усиливать, ускорять.

На первом этаже кибернетика породила создание тела, на втором — изменение физиологии тела, на третьем — поведение, на четвертом — изменение поведения, на пятом — сознание. Что запроектируем на шестом — изменение сознания или изменение тела по собственному желанию: роста, внешности, способностей?

Метаморфная раса, люди-протеи, люди-хамелеоны, люди-маски!

Громаднейшая тема. Мне кажется, никто еще не брался за нее по-настоящему, даже Овидий. Овидий только привел случаи с метаморфозом. И современные фантасты чуточку пощипывали тему. Детектив с меняющим лица преступником у П.Багряка. Развод со сменой внешности у О.Ларионовой. Все порвано, и встретимся — не узнаешь, не полюбишь. Другую любил.

Я тоже пощипывал тему. Написал о девушках, меняющих внешность — „Право на красоту". Редакторша забраковала. „Спрячьте и никому не показывайте", — сказала она. И поскольку тут же она расхвалила другую мою повесть, я не сопротивлялся.

Написал о человеке, изменившем способности — „Требуются таланты". И тут не обошлось без изнанки. Девушка Маша полюбила человека простого, рядового, но доброты редкостной. А тут еще и ум редкостный… отвлекающий от личных дел.

Написал я еще и повесть „Ордер на молодость", естественное продолжение темы омоложения. Так она и начинается с повестки:

„Уважаемый Юш Ольгин!

Поздравляя Вас с почетной датой, шестидесятилетием со дня рождения, напоминаем Вам, что по мнению современной медицины шестидесятилетний возраст наиболее благоприятен для перестройки мужчины на следующую очередную молодость. В этой связи просим Вас в удобное для Вас время посетить ближайший Центр Омоложения, предварительно заполнив анкету: „Каким Вы хотите быть?"

И Ольгин задумывается: каким бы он хотел быть? Жизненные неудачи вспоминает. Что упустил? Что хотел бы исправить?

Первое горе: неудачная любовь. Влюбился… а девушка обожала известного артиста. Ольгин уступил, не пытался вымучить любовь. Не стать ли артистом во второй молодости? Ему предоставляется возможность испытать. Не понравилось. Не почувствовал искренности в актере. Самим собой хотел остаться, самим собой.

Почитателей театра прошу со мной не спорить. Это Юш Ольгин так рассудил, а его не поддерживаю.

Вторая мечта была о космосе. Отец Юша был космонавтом, точнее — исследователем планет, дежурил на дальних спутниках. Юш познакомился с его жизнью, не пришлась по душе. На спутниках требовалась самостоятельность и любовь к ручному труду: уменье чинить и налаживать. И еще — привычка к безделью. Два-три человека — компаньоны на годы. Юш был человеком общительным, отшельничество не привлекало его. И он уступил свое место приятелю, хотя и победил его на конкурсе.

И еще третья была мечта — тоже конкурс на большой архитектурный проект — перепланировку всей Австралии. Тут Юш просто не сумел победить, таланта не хватило. И еще он понял попутно, что каждый победитель вынужден огорчать соперников. Юш не любил огорчать, радовать предпочитал. Такой человек.

Мне и куратору его стоило большого труда найти для Юша подходящее занятие во второй молодости. И в конце концов куратор предложил Юшу самому стать куратором — консультантом для омолаживающихся — помогать людям найти свое место в жизни.

Но, конечно, это частная тема — не общая картина мира меняющихся по своей воле людей. „Ордер на молодость" — история меняющих свой возраст. О меняющих внешность написал я повесть „Я выбираю я“. Там люди у меня становятся дельфинами, дельфиньими глазами осматривают подводный мир. Но вообще тема изменчивости — рискованная тема. Мы живем в мире двусветных темно-светлых людей. Смена внешности представляет слишком много возможностей для темных: совершил преступление, сменил лицо, и нет тебя. Но что же все разоблачать и разоблачать темных личностей? Этим занимается не только фантастика. А мне все хотелось писать про желательное, светлые цели намечать.

Даже и чтение мыслей потребовало опрятности ума, деликатности мышления. Мир изменчивых должен быть особенно деликатным.

На нескольких страничках написал я полный отчет о моих находках на биокибернетическом русле. Несколько страничек, а плавание продолжалось сорок лет. Вот даты: открыл я для себя кибернетическое русло в 1955 году. Уже тогда понимал, что предела возможностей тут нет, через два года ясно представлял себе все пять этажей биокибернетики, доклад сделал, печатать не решились. Только в 1960 опубликовал пятиэтажную схему и то благодаря академику Колмогорову, он пробил тему, я пристроился в затылок.

И еще восемь лет понадобилось, чтобы подняться на шестой этаж — этаж исправленного человека будущего. В 1968 году опубликовали статью „Волетворцы — наши наследники". Волетворцами назвал я людей, меняющих тело по своему желанию, вопреки железной схеме генов. Опубликовал статью в географическом ежегоднике „На суше и на море“, но серьезные ученые не читают „На суше и на море". Доклад сделал трехчасовой перед друзьями моими долголетчиками. Слушали, хвалили… но лабораторий не было у них.

И двадцать два года спустя повторил статью, таблицу и схему статьи в книге своей главной — „Лоция будущих открытий".

О повестях я говорил: разрозненные картинки мира волетворцев. На роман не раскачался, не так легко осмыслить этот мир протеев. Только написал схему романа — „замысел", где изобразил специальный Институт Волетворчеетва широкой программы: величественное здание, целый городок, на воротах которого можно было бы написать даже:

„МЫ НЕ РАБЫ СВОИХ ГЕНОВ!"

Глава 8. РУСЛО КОСМИЧЕСКОЕ

К великому сожалению литературная молодость моя пришлась на эпоху робкой и ползучей фантастики „На грани возможного". Космическая тематика не запрещалась, но считалась нежелательной, подозрительной, недостаточно патриотичной. Критики объясняли нам, что в космос тянет читателя растленная западная литература, чтобы отвлечь читателя от насущных земных проблем, наша же фантастика от твердой почвы не отрывается, фантазирует о том, что нужно сегодня, а завтра будет явью.

Конечно, я, пожизненный поклонник географии, с удовольствием писал о земных проблемах. С детства я знал, что стадия географических открытий давно прошла, при моей жизни не открыли ни одного солидного острова. Горные хребты еще находились, но преимущественно на дне океанов, так что фантазировать об открытии неведомых стран было бы неубедительно. Понимал я, что и стадия использования и обработки началась десятки тысяч лет назад; в мое время в самом разгаре была инженерная география, строительная, перестроечная, творческая. Что ж, и стройки волновали меня: новые трамвайные линии в самом юном возрасте, ныне — новые магистрали, новые каналы, тоннели, новые города, плотины и озера. Мне нравилось жить в настоящем мире и описывать его изменения.

Между прочим, это единое правило для всех естественных наук: стадия открытия, стадия использования и обработки, стадия переделки. И связано оно с процентом использования: при открытии снимаются готовые пенки — первый легкий процент; процентов до десяти требуют обработки; выжимания десятков — переделки, управления, расчета. Это хорошо известно в гидротехнике. Существуют же реки, которые не доходят до моря, никуда не впадают, до последней капли используются на орошение, например, Зерав-шан, Мургаб, Чу, ныне Аму-Дарья…

Не помню, от кого услышал я о проблеме Каспийского моря. Усыхало оно в те годы, от портов отступало, на карте съеживалось, на северо-востоке потеряло изящные заливы. Я пошел консультироваться к профессору Ахутину: гидротехнику и гидравлику я ему сдавал. Профессор рассказал мне, что существует восемь проектов спасения Каспия, например, разные варианты добавления воды из северных рек, Дона и даже Днепра. Самый же лихой, самый дорогой, самый трудоемкий и самый вредоносный предусматривал сооружение канала из Азовского моря в Каспийское через Кум-Манычскую впадину. Действительно вода потекла бы по нему самотеком, поскольку уровень Каспия на 26–28 метров ниже, так что можно было даже и электростанции поставить на стоке. Но зато Черное море стало бы солонее, а из Черного соленая вода потекла бы в Азовское, а из Азовского в Каспийское, и была бы загублена драгоценная рыба всех этих трех не очень соленых морей. К счастью ничего этого строить не стали, а сейчас уровень Каспия поднимается. Почему опускался — неведомо, почему поднимается — тоже неведомо.

Кстати, все эти новейшие проекты очень стары. Ахутин показал мне карту, составленную русскими инженерами в 1916 году. Все створы гидростанций намечены на ней, поворот сибирских рек тоже.

О повороте я тоже услышал от Ахутина и он же познакомил меня с инженером Давыдовым, в прошлом министром водоиспользования одной из Средне-Азиатских республик, тогдашним автором проекта переброски сибирских рек. Повернуть он предлагал не только Обь, но и Енисей, перелить с севера на юг примерно две Волги, рассчитывал еще, что эти воды поработают дважды: испарившись на полях, осядут снегом на горных склонах, а весной при таянии еще раз прольются уже по знакомым руслам Сыр-Дарьи, Аму-Дарьи, Зеравшана, той же Оби и Иртыша. Заманчивая перспектива. Но для того в начале надо было построить плотину, канал шириной с Волгу с множеством шлюзов, да еще ждать, чтобы Обь наполнила водохранилище, а ждать надо было 16 лет, и водохранилище это было бы величиной с три Аральских моря и утопило бы (правда, инженер Давыдов о том не знал) все месторождения тюменской нефти. В те времена территорий не жалели у нас, считали, что просторы беспредельны.

На обсуждениях проектов познакомился я еще с одним преобразователем природы — инженером М.М.Крыловым — лауреатом Сталинской премии за проект ледяной плотины. Тоже фанатик был, даже дочь свою назвал Льдиной, не знаю, сказалось ли это на ее темпераменте. У него была своя идея: изменить климат льдом. В зимнее время он предполагал качать воду из рек на поля, наморозить многокилометровые наледи, с тем, чтобы они весной долго таяли, увлажняли воздух, смягчали жару в начале лета и добавляли бы воды в жару… Проект Крылова, конечно, не столь масштабен, как Давыдовский, но заметно дешевле. Однако и он не был осуществлен. „Изобретатель, — говаривал мне Крылов, — должен быть немножко нахальным, немножко голодным и очень злым“. Злости, видимо, не хватило. Скромный человек был, худенький, с усами, порыжевшими от курева, меня он считал коллегой — изобретателем, лауреатство не открыло перед ним все дороги. О его идеях я написал в своей повести „Иней на пальмах". Повесть была тоже о холоде, но фантастическая. А задумана она была по принципу „наоборот". Есть в природе процессы, где энергия выделяется бурно: горение, взрывы; есть процессы, где энергия поглощается. Есть атомные взрывы, все уничтожающие, испепеляющие, почему бы не быть антивзрыву — мгновенной зиме?

Нажал на кнопку, и ледяная плотина на реке, ледяные плоты, острова… иней на пальмах.

Позже, задним числом я узнал, что на фронте ходили слухи, будто бы у гитлеровцев есть такая бомба. Может быть, это был вывернутый наизнанку слух об атомной бомбе.

Так что темы я находил… даже в разгар идеологической зимы.

Но вот пришла оттепель. Образ этот ввел Илья Оренбург, так он озаглавил свой роман, и его еще долго корили: „Какая оттепель? С какой стати оттепель? Разве была у нас когда-нибудь политическая зима?“ Но оттепель распространилась, захватила фантастику, и однажды весной 1954 года Жигарев, главный редактор журнала „Знание — сила", вручил мне несколько статей специалистов о ракетах и автоматике и предложил составить номер журнала, посвященный будущему полету на Луну.

Я взялся с удовольствием. Астрономия интересовала меня не меньше географии. Небосвод — естественное продолжение Земли, но на Земле я к великим открытиям опоздал, а в космосе все еще было впереди, не только для открытий, но и для фантазии. Конечно, читал я и Циолковского, и Штернберга, и Перельмана, на радио писал очерки об астрономах-лауреатах, о Г.А.Тихове, самой собой, который считался у нас основателем новой науки астробиологии…

Хорошее лето было, приятно вспомнить. Жил я тогда в Кременье, в деревне на Оке, пониже Каширы. Кругом леса, на любой полянке мой кабинет. Жарко, пахуче, в руке у меня картонка, „мыслятня“ называется. Хожу по траве взад-вперед, думаю о Луне.

Я предложил сделать отдельный номер в номере с внутренней цветной обложкой, представил себе, как бы оформил в журнале подлинное сообщение о полете на Луну. Датировал 1974 годом — только на пять лет ошибся, поместил сообщение Академии Наук, портреты и биографии четырех космонавтов: командир был, штурман, инженер и врач. Стартовую площадку поставил на вершине Казбека и еще дал разгонную эстакаду (был и такой проект, но не в Байконуре). И от себя написал о той пользе, какую принесет освоение Луны. Конечно, поставил там обсерваторию — мечта астрономов, только ныне осуществленная на спутнике. Поставил еще лабораторию для работы в безвоздушном пространстве и прибавил клинику для сердечно больных, чтобы им легче было ходить при лунном в шесть раз уменьшенном весе.

Открылись литературные ворота в космос, широко открылись для всех космических тем — для трех потоков тем.

Первый поток: космос — широченное место действия, сцена для приключений, борьбы со стихиями, с чудовищами. И место действия для всех вариантов развития истории: утопических, катастрофических, сатирических, юмористических, абсурдных, разумных, теократических, демократических, однополых, трехполых.

Второй поток: дождь подарков с неба. Нам скучно и одиноко на Земле, вообще мы ее устроить для себя никак не умеем. Мы ждем, мы хотим, мы мечтаем, чтобы на звездах, вокруг звезд жили братья по разуму, желательно „старшие", более разумные, богатые и щедрые, и в один прекрасный день пусть они явились бы на Землю с огромным мешком подарков, технических, социальных, биологических, личных.

Даже личных. Засело у меня в памяти письмо одной американской девицы — не мне, Мензелу, автору книги о летающих тарелках, скептику, не верящему в пришельцев. „Зачем вы разрушаете мечту? — писала ему девушка. — Вы же знаете, каково в Вашингтоне — сплошь негры и чиновники, приличной девушке не с кем познакомиться. И я начала роман о том, что возле моего дома спустилась летающая тарелка, и из нее вышел небольшого роста блондин…"

Все должны привезти тарелки, даже женихов.

Надежда на подарки так велика, что многие рассказы кончаются не встречей, а только сведениями о братьях по разуму. Они найдены на какой-то планете, даже меньше того: получены сигналы от них. Сигналы уже радость — братья существуют, подарки будут.

Есть, конечно, и не менее мощная линия страхов: чужаки злы, чужаки опасны, чужаки хотят нас уничтожить…

Третий поток: деловой. Космос — продолжение Земли. На Земле мы работаем, живем, устраиваемся; будем работать, жить, устраиваться и в космосе. Для меня эта трезвая группа тем наиглавнейшая.

Однако вернемся в год 1954.

Я уже не был новичком в фантастике в ту пору, я был достаточно подготовлен для того, чтобы распахнуть широченные ворота в космическую тему. Мне поручили их распахнуть, я поднатужился и растворил.

Но я не был новичком. Младшие мои товарищи, представители следующего поколения, те, что были моложе лет на десять, налегке вприпрыжку вбежали в открытые ворота, а я потащил с собой тяжелые чемоданы начатых и готовых рукописей с геологического русла и с русла географического, в частности ледяную фантастику „Иней на пальмах", энергетическую фантастику обо всех видах энергии („Все цвета радуги" называлась она в черновике), вулканическую повесть, о которой я говорил уже, повесть о землетрясениях, а также и „подлинную фантастику без всякой выдумки" — наше совместное с Петром Евгеньевичем творение. Почти десять лет прошло, прежде чем все они вышли в свет. Я просто загубил бы себя как писателя, если бы сосредоточенно ждал их выхода в свет…

И еще один недостаток не новичка. Я продвигался неторопливым темпом. Я же привык видеть впереди запретные ворота, приближался к ним на шаг, еще на шаг… а когда они распахнулись, сделал за ворота очередной шаг, не ринулся во всю прыть.

Сразу после выхода нашего „лунного" номера другой журнал, до того неустанно терзавший „Знание — сила" и меня лично, предложил мне принять участие в конкурсе. Я написал скромный рассказ „Лунные будни" о скромной девушке, которой предложили обслуживать молодежную станцию на Луне, все хозяйство взять на себя, чтобы избавить молодых гениев от бытовых мелочей. Вот и сделал я очередной маленький шажок — после первой высадки на Луну описал первую станцию. С точки зрения фантастики это действительно скромный шажок; на самом деле высадка на Луну состоялась 25 лет назад, а станции пока нет. Но у фантастики иной темп развития. Описанное в печати уже не потрясает. Лунный номер вышел, лунная тема закрыта. Другие писатели покоряли уже Венеру (Казанцев, Стругацкие, Забелин, Палей).

Итак, Венера открыта, Марс обследован еще раньше (Уэллс, Богданов, А.Толстой). Пришлось мне совершить прыжок за пределы Марса — в пояс астероидов, написать космическую робинзонаду — „Пленники астероида“. На новом месте оказались свои трудности. Робинзонады космические отличаются от земных не в лучшую сторону. На Земле для робинзонов заготовлены острова с щедрой природой, космические робинзоны, как правило, беспомощны. Их вышвырнуло на голую скалу, где нет ни воды, ни воздуха, ни даже тяготения приличного. Они целиком зависят от запасов, уцелевших на полуразбитом корабле. Их подвиг в долготерпении: дождутся или не дождутся помощи?

К удивлению даже эта повесть о терпении проходила не без труда. Одна из редактрис без тени улыбки сказала мне: „Я объясню вам, в чем порочность вашей повести". Так и сказала: „порочность". — “Сейчас, когда у нас такие успехи в космосе, порочно описывать крушение звездолета, подрывая веру в надежность нашей техники “.

Впрочем, времена уже были либеральные. В другой редакции „Пленники астероида" прошли, так даже озаглавили сборник.

Уже после этого я решился на рывок за пределы Солнечной системы.

Здесь придется дать полстранички науки и совсем немного цифр. Без цифр, одними восклицательными знаками не обойдешься.

Дело в том, что межзвездные просторы чудовищно, невообразимо, бессмысленно, неприлично пустынны. Они так громадны, что километрами выражать их бесполезно, их мерят световыми единицами: одна световая секунда — 300 тысяч километров. Диаметр Земли, целого мира нашего — всего лишь одна двадцать третья доля световой секунды. До Луны — чуть побольше одной световой секунды, до Солнца — восемь минут, минуты — до Марса и Венеры, до края Солнечной системы — несколько часов, а до ближайшей, самой наиближайшей звезды — четыре с лишним года! До прочих — десятки, сотни, тысячи… Световые годы пустоты! Неужели там нет ничего?

Так вот, есть основание думать, что в промежутках между звездами могут оказаться промежуточные тела, побольше планет, поменьше звезд, а некоторые даже с приемлемой температурой, вроде земной. Их не нашли, потому что они светятся очень слабо, или совсем невидимыми инфракрасными лучами. Я так и назвал их „инфрами“. Право на название за мной, поскольку я опубликовал гипотезу на целых две недели раньше американского астронома Шепли. Но так как американцы не читали моего рассказа, сейчас принято называть эти полузвезды „коричневыми карликами".

Инфры могут быть и ближе звезд — на расстоянии в световые дни, недели, месяцы. И вот герой мой — старый космонавт, пенсионер, узнав об открытии инфры, понимает, что успел бы слетать туда — это будет самое последнее его путешествие.

Кстати, именно тогда мне пришлось задуматься: а сколько же лет люди будут жить в следующем столетии — 80 или 180? Если 180, канва в рассказа совсем иная.

И полет состоится. И на инфре находят цивилизацию. Но на дне в глубине океана. И старик ныряет туда в надежде на открытие, но без надежды на возвращение, отказывается от доживания на пенсии. „Жизнь измеряется делами, а не годами”, — любимое его изречение.

Освоив инфры, — я должен был направиться дальше к звездам. Но здесь, как и в других руслах, существует свой порог. Даже не порог, а барьер, стена, поставленная Эйнштейном: категорическая невозможность летать быстрее света. Годы, годы. Десять лет для полета к ближайшей звезде и обратно, десятки-сотни-тысячи лет к другим звездам. Громаднейшие громоздкие ракеты, несусветные запасы топлива, многолетние тоскливо-однообразные дежурства в течение всей жизни. Мучительство!

Фантастика обходит это, как может. Использует четвертое измерение, антимиры, ныряет в черные дыры. Придумывает подпространство, надпространство, ноль-пространство у Ефремова. Шорин — мой герой, о нем пойдет речь на следующей странице, — предлагает разрушать пространство, просверливать его. Дело в том, что Шорин, так же, как и я, а до меня Ньютон, считает пространство очень твердым, тверже стали. Каким же образом Земли со всеми своими пассажирами ухитряется беззвучно пробивать эту сталь? Есть у меня некоторые соображения, но они сложноваты. Самых дотошных отсылаю к книге „Лоция будущих открытий” („Наука”, Москва, 1990). О ней речь в последней главе.

„Пленники астероида” писались для „Молодой Гвардии”. Но тамошний редактор был твердым перестраховщиком. Из рукописей сборника он взял только два рассказа, которые публиковались в журналах. Однако конкуренция существовала и тогда, фантастику печатали целых два издательства. Я перенес рукопись в Детгиз. Там редактором оказался у меня Аркадий Стругацкий, может быть самый приятный из всех моих редакторов. Аркадий прочел и мягким своим голосом (позже он стал суровее) вежливо сказал: „Георгий Иосифович, мы возьмем все ваши рассказы, но один из них хуже других, вы не могли бы его заменить?” И я согласился. И вместо того рассказа, действительно и по тематике неуместного, единственного не космического, превратил в рассказ главу из романа — „Функция Шорина" „Функция" эта стала моим хрестоматийным сочинением, она кочует из сборника в сборник. В том же Детгизе другой редактор сказал мне, что „Функция" эта на голову выше всего сборника. Но почему? Ведь я нарушил все советы и наставления литературоведов, начиная с учителя моего Семена Абрамовича. Все они твердили, что высшее достижение писателя — изобразить человека во всей его тонкой сложности, что многосторонним должен быть культурный человек. Шорин прост как прямая линия. Он человек одной идеи, и вся его жизнь подчинена этой идее. Он даже уверил себя, что не имеет права погибнуть, пока не выполнит своей функции. Это автобиографический плагиат: я сам себя уверял, что не погибну на войне, потому что функции своей не выполнил. Самоутешение и самовнушение. Разве у двадцати миллионов убитых не было своей функции? И вот, к удивлению, именно вопреки литературным правилам написанный рассказ производил впечатление. Некоторые читатели говорили мне, что они хотят быть похожими на Шорина. Так, может быть, и в самом деле не средняя человеческая противоречивая запутанность, а резкая выдающаяся черта производит больше впечатления? Я давно замечаю, что люди любят ясную простоту.

Что же касается функции Шорина, она была обычная научно-фантастическая. Он тоже хотел во что бы то ни стало найти братьев по разуму и наладить с ними постоянную связь. Характер у него был незаурядный, а цель-то общефантастическая.

Но далеко не все авторы заботились о правдоподобном транспорте. Как их герои переправлялись на Сириус, на Вегу, на Бетельгейзе? Неведомо как. Потомки наши придумают, пришельцы перевезут, как-нибудь доставят в удобной спальной ракете. Важно, чтобы было на что посмотреть. И вот раз за разом появляются рассказы, где звездолетчики, улетев за десять световых лет, находят там цивилизацию, улетают за сто световых лет и находят цивилизацию, улетают за тысячу, за десять тысяч — аж в самый центр Галактики, за миллионы световых лет в соседние галактики и находят там цивилизацию… Цифры уже не производили впечатления: миллион, два, три… сто миллионов световых лет… лишь бы нашлась цивилизация.

И я, упорный искатель новизны, подумал на каком-то этапе: „Миллионы-миллионы световых лет и цивилизация — это уже не новинка. Что если никаких цивилизаций не найдут?"

Логика географии моей любимой подсказывала следующее.

Первая стадия — открытие, обследование, использование готовых даров природы. Стадия вторая: освоение, заселение, обработка земель. И уж третья: когда свободные земли использованы, богатства исчерпываются — преобразование открытых земель, те есть орошение, осушение, каналы, тоннели, лесопосадки…

Космос, судя по началу, обещал не очень много богатства. Может, там и есть месторождения, да перевоз-то почем? Для освоения, заселения, обработки чужие планеты явно не годились. Очевидно человечеству, не в ближайшем будущем, а лет через двести-триста придется заняться преобразованием планет, приспособлением их для человека.

Или же — по совету моего йога — приспособлением человека к планетам, получению тела, пригодного для жизни в космосе. Но как с таким телом возвращаться в отпуск на Землю? Переодевать его что-ли?

Для начала я решил планеты приспосабливать. Но почти все они крупны, человеку на них будет тяжело жить. Задача первая: расколоть их на части. Я решил пожертвовать в первую очередь Ураном — далекая планета, холодная, явно бесполезная, обойдемся без нее. А если расколоть, выйдет целых двенадцать Земель — хватит для расселения на первое время. Потом можно будет Нептун пустить в расход, со временем — Сатурн и Юпитер.

И написал я рассказ „Первый день творения", рассказ о создании двенадцати планет из Урана. Парадный рассказ, о первом дне творения.

С подъемом писал я его. Масштабность вдохновляла. Не какое-нибудь путешествице, а создание дюжины миров. Праздник человеческого могущества. И героем я выбрал молодого поэта, свидетеля и участника великого дела. Он сам понимал, что он очевидец исторического события, дал себе слово воспеть его стихами. У меня каждая главка начиналась стихотворным эпиграфом.

Тоже подумать надо было: а какие стихи будут в те времена — в XXIII веке? Я решил: пусть будут разные. Давал и классические размеры, и свободный стиль под Маяковского и романс. Решил, что в будущем единого стиля не будет, у каждого стиха своя форма. Рассказ был напечатан довольно быстро в журнале, в авторском сборнике, в альманахе, переведен на немецкий, румынский, японский…

Но как же мне влетело за него от нашей критики!

„Я не знаю, что получится, если свалить сто масс в одну кучу, — писала одна очень прогрессивная критикесса, — но вижу, что получается, если свалить в одну кучу сто глупостей". Впрочем, тут же досталось и Стругацким за то, что их героям захотелось выпить холодного пива перед космическим стартом („И сколько же пива мы увидим в фантастике!" — возмущалась критик). Мне не удалось поговорить с этой сердитой дамой, но я так понимаю, что у всех критиков фантастики логика единая. Прежние честили фантастику за то, что она отвлекает от земных дел, указанных бюрократами, новые — за то, что она отвлекает от разоблачения бюрократов. Мешает восхвалять, мешает разоблачать. Но привлекает к движению вперед. Вперед двигаться надо или не надо? Задачи ставить надо или не надо?

— Ваша статья несвоевременна, — сказал мне полгода назад совсем другой редактор, когда я попробовал ставить задачи… самостоятельно, никого не спросясь.

Кроме того, в том космическом рассказе я сам себя подставил, выступив со стихами. Так логично было поиздеваться над стихами прозаика. Эту задачу взял на себя другой прогрессивный автор, не поэт, правда, прозаик, медик по профессии, автор книги о Павлове.

После праздничного журнала, посвященного первому прибытию на Луну, я написал „Лунные будни". И здесь, после праздничного „Первого дня творения", я написал о буднях, месяцах, годах отделки планеты, приспособления ее для житья. Заинтересовала меня смена отношения: высшее достижение становится заурядностью. Так в эпоху открытия, в XVI веке, Америка была главным достижением человечества. Если бы какие-нибудь пришельцы прибыли тогда на Землю, первым делом им похвалились бы: „Мы целый материк сумели открыть". А двести лет спустя, в начале XVIII, та же Америка стала далеким захолустьем, местом ссылки, рынком работорговли, люди мало-мальски культурные только и мечтали о поездке в Европу. И изобразил я в очередном рассказе „Мы с переднего края" будничную, скучную, тягомотную и опасную работу на неосвоенной планете. Героиня этого рассказа — театральная художница, влюбившаяся в героического космонавта, поехавшая за ним. А на той новой планете ей просто скучно, делать нечего, потому что культура-то на Земле, в уютном Магадане „подогретые тротуары". А на планете стройка, грязь, жар, извержения и ни единого художника.

Этот рассказ я старательно вставлял во все свои сборники, но особого интереса он не вызвал. Должно быть скучно читать про скучные будни. „Подумаешь, про целину написал", — говорили мне.

К космическим делам я еще вернусь, но на другом русле, футурологическом, вероятно. Тут мне попалась одна малозаметная, но очень любопытная протока, я завернул в нее и написал целый роман.

Раскалывая планеты, разглаживая планеты, я все время не забывал о глубоко противной для фантастики стене, которую выстроил всеми почитаемый старик Эйнштейн, доказывая, что скорость света — предел скорости. И вот однажды подумал я: нельзя ли передавать звездолетчиков по радио? Передавать людей со всем оборудованием и без всяких запасов топлива на разгон и торможение, избавить путников от нуднейшего, многолетнего странствия, когда за окном нет ничего, кроме все тех же и тех же созвездий, почти не меняющихся от года к году, и не требуется от тебя ничего, кроме терпения, терпения и долготерпения, регулярного дежурства, сплошь и рядом неподвижного дежурства от молодых лет до старых…

Но лучше я расскажу, как это все сложилось в рассказе „Алексей Березовский — волшебник без палочки". В дальнейшем рассказ этот стал тринадцатой главой романа „Мы из Солнечной Системы" (1965).

Ленинградский блокадник. Голодный в голодном городе лежит мой герой, укрывшись всеми одеялами и пальто, чтобы капли тепла сохранить в оледеневшем теле, и мечтает — о чем? — о еде, только о еде, о белках, жирах, углеводах… Но герой химик по образованию, и однажды ему приходит в голову, что еда состоит из обыкновенных атомов, из распространеннейших элементов — углерода, водорода, кислорода, азота, серы и фосфора немножко, кальция для костей, натрия, калия для крови. Но ведь все эти элементы тут же, рядом с ним, кислород и азот — в воздухе, водород — в намерзшем льде, углерод — в дереве — в столе и стульях, в каждой странице бесполезных книг, кальций — в известке, в штукатурке.

Почему об этом не думали раньше? Где были ученые головы? Никогда не голодали раньше? Не понимали, что голод придет с войной? Почему не изобрели, не раздали людям этакие машинки вроде пишущей, чтобы, постукивая, расставляли атомы — углерод к кислороду, к кислороду — водород: сахар — С17Н22О11, жир — С17Н33СООН, витамин С — С6Н8О6, даже спирт для настроения — С2Н5ОН. Хотя бы сахар, жир и водочка! Вот согрелся бы!

Ты себе полеживаешь, а машинка стучит… жизнерадостно, обнадеживающе, надежно! За ночь настучала завтрак, к середине дня — обед, к ужину ужин.

И не сразу приходит в голову первое сокрушительное возражение:

— Это сколько же времени стучать надо на один квадратик сахара? В нем примерно 1023 атомов — число с двадцатью тремя нулями.

Позднее я (не Березовский) прочел, что Норберт Винер — создатель кибернетики — отмечал то же препятствие: чересчур много информации нужно для этого процесса.

Но есть хочется, мысль об аппаратике не уходит. И в этот момент с улицы раздается:

— Граждане, воздушная тревога!

Березовский садится на постели. Нет, он не собирается спасаться. Давно решил: „Будь, что будет! Если умирать, лучше сразу… Авось и на этот раз пронесет".

— А радио как же? — думает он.

Конечно, школьную физику он помнит отлично. Знает, что в звуке до 20 тысяч колебаний в секунду. Двадцать тысяч колебаний доносит до его уха тарелка радио, висящая на стене. Пищевой аппаратик не обязан постукивать как пишущая машинка. Он может зудеть, пищать, шипеть, быть неслышным вообще, но прилаживать тысячи и тысячи атомов ежесекундно.

Кроме того, и это самое главное, ведь радио вообще не передача. „Передача" — неточное слово. На самом деле радио — копирование. На станции звучит голос диктора, его кодируют, переводят в электромагнитные волны. Волны эти рассылаются во все стороны, попадают в разные комнаты, и там в приемнике перекодируются обратно. Даже не обязательно лепить кусочек сахара с такой стремительностью. Кусочек в минуту — совершенно достаточно.

Или в данном случае:

— Граждане, передаем обед из трех блюд. На первое…

И даже лучше того. Не обязательно всем разливать суп в одно и то же время. Существует звукозапись — на патефон, обед записан на пластинку, у каждого на полке набор блюд. Когда проголодался, вставил в проигрыватель…

Заманчивым и легким становится самое дальнее звездоплавание. На Земле человек входит в космический вокзал, с ним несколько чемоданов с пластинками; чемодан еды, чемодан инструментов, чемодан с микрокнигами. Входит, садится в кресло, щелк, открывает глаза… и он уже на вокзале планеты А, самого приятного спутника звезды альфа-бета-гамма, где-то за тридцать-сорок-пятьдесят световых лет от Земли. Конечно, на Земле прошло за это время 30-40-50 лет… но путник их не ощутил. Он свеж, он молод, он только закрыл и открыл глаза.

На этом месте в рассказе о Березовском я, конечно, поместил таблицу. Ничего не поделаешь, я мыслю таблицами. В свое время колючий Альтов (фантаст и изобретатель) написал в пародии обо мне, что я пишу романы в 144-х таблицах. Конечно, на таблице все разъясняется экономнее, но редакция возражает, изложим суть таблицы словами.

СВЕТ

Простейшее единичное копирование: кино, фототелеграмма, телефакс.

Многократное копирование: телевидение.

Отложенное копирование: видозапись.

Искусственная запись: мультипликация.

На, а отсюда аналогия с материальными предметами.

Простейшее копирование, передача на любое расстояние.

Многократное копирование — на любой адрес.

Запись.

И по искусственной записи создание небывалых предметов.

Ратомикой — расстановкой атомов назвал я всю эту деятельность. Мне она показалась очень красочной, достаточно фантастичной: передача людей на дальние планеты, копирование чего угодно, даже и человека, многократное изготовление, размножение редкостей, новейших лекарств в первую очередь, запись — кулинария в чемодане на много лет вперед, запись человека перед опасными опытами: если погибнет — восстановят по записи… И, наконец, ратотворчество — проектирование небывалого.

Даже не сразу придумаешь, что можно сотворить передавая, копируя, записывая, комбинируя куски записей. Все, что угодно. Я решил, что нашел достойную тему для большого романа.

Красочно, фантастично и выглядит правдоподобно.

Но от дотошности своей я, конечно, подумал и о порогах на заманчивом ратомическом русле. Очень уж хотелось мне всегда описывать осуществимое, не условно-занимательное.

Первый же порог нашелся в коде — в системе передающих сигналов. В звуке тысячи колебаний, для хорошего звучания их передают переменным током с миллионом колебаний. Телевидению требуются миллионы сигналов в секунду, их передают электромагнитными волнами с частотой в сотни миллионов. Для несусветной цифры в 1023 атомов, нужно передать 1026 сообщений в секунду. Можете мне поверить, что электромагнитных волн таких не бывает, хуже того — не может быть.

Именно об этом думал Норберт Винер, когда написал, что для передачи на расстояние нужно слишком много информации.

Подумалось мне, что, может быть, выручит иерархия. Генералы не отдают приказы каждому солдату по отдельности, мозг не отдает приказы каждой клетке. Пусть ратопередатчик посылает единый приказ ткани: изготовить миллион клеток в таком-то мускуле, и дело с концом. Плюс, допустим, добавляется' программа изготовления типовой клетки, тоже иерархическая, столько-то молекул такого-то типа.

С самим мозгом сложнее. Как записать все содержание мозга путешественника? О мозге мы так мало знаем еще. Как и что записывается там?

Смущал меня и порог энергетический. Многие атомы при соединении выделяют энергию, например, при окислении. Как бы не загорелся мой записанный для оживления любитель рискованных опытов? Тоже проблема.

Но очень утешил меня случайно увиденный документальный фильм о делении живой клетки. В замедленном темпе показывалось там, как из одной хромосомы образуются две. И понял я, что задолго до меня и до Винера природа уже изобрела копировку, давным давно занимается ратомикой, и энергетическая проблема ее не смущает, и информационная решена.

Может быть, генетика это и есть ратомика в природе? Может быть, все чудеса мои надо будет переводить на генетический язык, чемоданы звездоплавателей набивать не ратомическими кассетами, а генами пирогов, генами мебели, генами инструментов и машин?

Но это уже поздние размышления. А тогда — в 1958 — решился я писать ратомический роман. „Все, что из атомов" — назывался он в черновике, потом редакция настояла на изменении названия, чересчур научно-популярным оно показалось. Решился я писать и начал писать. Ратомику всю обдумал, таблицу составил, а сюжет выбрал обычный: мы изобрели, у нас все хорошо, а они — злые, хотят у нас идею стащить и пустить на плохие дела — на организованную всякую преступность и наполнение долларами швейцарских банков.

Написал глав десять, снес в издательство. Не понравилось. Редактор отдела послала меня к главному. Зачем? Никогда не надоедал я главному.

А главный сказал:

— Зачем вы предлагаете нам такую банальную историю? Это же фантастика. Вы нам изобразите общество будущего.

— Кто? Я?

Ведь больше десяти лет меня только окорачивали, браковали очень скромные темы, внушали, что не мое дело рассуждать самостоятельно, убеждали писать исключительно о том, что уже делают серьезные ученые, в статьях честили, в докладах твердили, что наряду с достижениями есть у нас в фантастике и Гуревичи. Публиковали изредка…

И вдруг: изобразите нам общество будущего!

— Кто? Я? — спросил я опешив.

— А кто же еще? — возразил главный.

Я возгордился. Я принял его слова всерьез. Тогда у нас был только один единственный роман о будущем — „Туманность Андромеды" Ефремова. Но кто Ефремов, и кто я? Он — живой классик, он глава всей нашей фантастики, бывалый путешественник, доктор наук…

И я выкинул все написанные главы, кроме истории Березовского, я присоединил к руслу ратомическому еще и русло биологическое (главы 5 и 6) и с новыми силами взялся за тему „Общество будущего".

Роман мне заказали, но все равно в дальнейшем забраковали. Но это ничего, он вышел в другом издательстве каких-нибудь семь лет спустя — в 1965-ом.

Итак, мысли о будущем обществе. Но чтобы представить себе будущее, надо бы начинать с разбега — из прошлого.

Глава 9. РУСЛО ТЕМПОЛОГИЧЕСКОЕ

В октябре 1953 года академику Обручеву, выдающемуся ученому, путешественнику, геологу и писателю, автору не устаревающих, доныне издающихся романов „Плутония" и „Земля Санникова", исполнилось 90 лет. Юбилей был торжественно отмечен в Геологическом Институте и на даче патриарха, до нее даже довели асфальтовую дорогу по этому поводу.

И некий художник график, не помню его фамилию, к сожалению, сделал портрет юбиляра и принес его в журнал „Знание — сила". Но так как юбилей уже прошел и помещать портрет как-то было ни к чему, редактор решил при портрете дать какой-нибудь текст. Он попросил статью у Владимира Афанасьевича, но старик берег свое время и силы, он предложил выбрать отрывок из старой своей книги о странствиях по Монголии. Нехитрую эту работу поручили мне. А потом еще редактор придумал, что хорошо бы прибавить и обращение старого ученого к юным читателям, пожелания какие-нибудь, напутствия. И эту работу тоже поручили мне заодно.

Я развернулся вовсю. Не от своего имени писал, не придется отстаивать каждую нестандартную строчку. „Счастливого пути вам, путешественники в третье тысячелетие!" — так озаглавил я обращение. И составил список поручений для юных читателей, их детей и внуков по всей тематике научной фантастики:

„Требуется:

— продлить жизнь человека в среднем до 150–200 лет, победить старость и усталость, научиться возвращать жизнь при несвоевременной случайной смерти;

— предсказывать и обезвредить окончательно стихийные бедствия: наводнения, ураганы, вулканические извержения, землетрясения;

— потеснить, приспособить для жизни, освоить неудобные районы, болота, горы, пустыни, тайгу, тундру, а, может быть, и морское дно;

— Научиться управлять погодой, регулировать ветер и тепло, как сейчас регулируются реки, по своему усмотрению распоряжаться дождями и ясной погодой, снегом и жарой" и т. д.

И еще написал я:

„Не отрекайтесь от мечты! Дерзайте! Беритесь за большие дела, если вы беретесь всерьез. Способности, как и мускулы, растут при тренировке. Большие открытия не всякому по плечу, но кто не решается пробовать, наверняка ничего не откроет. Вы должны далеко уйти от своих дедов и прадедов.

Не скрывайте своих намерений, не держите замыслы в секрете. Это не скромность, а наоборот — гордость, ложный стыд и жадность старателя-собственника, хранящего для себя золотую жилу.

Будьте принципиальны! Нам нужна истина и только истина. Не бойтесь авторитетов. И если среди вас есть будущие геологи, которые не согласятся с академиком Обручевым, смело выступайте против него, если ваши данные опровергают его выводы.

Но не рассчитывайте на легкую победу, на открытие с налета, на осенившую вас идею. Все, что лежало под руками, давно уже подобрано и проверено, давно пришло в голову и обсуждалось. Только на новых фактах, на новых наблюдениях можно строить новые достижения в творчестве. Факты это ваше оружие в творчестве…"

И так далее.

А знаете ли, если бы я сейчас, сорок лет спустя, на за Обручева, от своего имени писал напутствие потомкам, я написал бы примерно то же самое.

Сдал я текст в журнал, ждал, не волнуясь. Не волновался потому, что в те годы многое у меня браковали, привык уже. Текст послали Владимиру Афансьевичу, он держал его у себя с месяц. Сказал: „Я и сам именно так думал". Добавил только несколько слов.

Обращение было опубликовано в мартовском номере за 1954 год, тут же перепечатано в „Литературной газете", по радио передано трижды, потом появилось в одном сборнике, в другом, у нас и за рубежом, не знаю сколько раз, авторов опубликованных статей тогда не принято было оповещать…

В тот раз мне не удалось свидеться с Обручевым. Встреча состоялась год спустя. „Литературная газета" разохотилась, захотела получить от престарелого академика обращение еще к 200-летию Московского Университета. Мне передали, что Владимир Афанасьевич согласен, но на этот раз хотел бы, чтобы при статье ему предоставили и составителя.

Организационными делами в том семействе ведала невестка. В назначенный день она заехала за мной на машине и по весенним брызгающим дорогам я был доставлен в Мозжинку, академический поселок возле Звенигорода. Как только машина подъехала к даче, на крыльцо выскочил маленький старичок с седенькой бородкой и шершавой, серой, словно мхом обросшей кожей, приставил руку к уху и закричал детским голоском:

— А? Кто? Кто приехал? Журналист? Я вчера ждал журналиста!

Дача была большая просторная, но кабинет академика помещался в маленькой боковушке. И столик там был низенький, и табурет у столика низенький вроде сапожного, на столе и подоконнике лежали книги. Академик работал тогда над записками о своем путешествии в Джунгарию в 1906 году. У Обручева была своя манера работать: он любил возвращаться к прежним наблюдениям и пересматривать их с новой точки зрения, тем более, как часто бывает у стариков, он великолепно помнил то, что видел полвека тому назад. И вообще он полагал, что опубликовано должно быть все написанное. Недаром предпринял титанический труд по изложению всех научных статей по геологии Сибири.

Видел он уже плохо, слышал тоже неважно и для ознакомления с моим текстом была призвана жена Обручева — высокая смуглая женщина с распущенными седыми волосами. Но и ей читать было тяжело. Напрягая голос, взялся декламировать я сам. Именно декламировать, каждое слово приходилось выкрикивать по отдельности. Звучало это ужасно, терялась связь в предложениях, я чувствовал, что текст мой совершенно бездарный. Попробуйте читать что угодно, самые хорошие стихи, выкрикивая каждое слово и с паузами между ними. Так я прокричал свою статью до конца, а потом еще раз. Академик подумал и сказал детским невинным голосом:

— Статья хорошая, но почему я должен ее подписывать?

Все-таки я потрудился, мне жалко было уходить ни с чем, и я потратил уйму красноречия, рассказывая, как я вчитывался в его работы и старался как можно точнее выразить его мысли. Старик терпеливо выслушал меня и повторил тем же голоском:

— Статья хорошая, но почему я должен ее подписывать?

Я плел еще что-то. В конце концов он пожалел меня и расписался.

Месяца два спустя „Литературная газета", войдя во вкус, в третий раз захотела превратить меня в Обручева, но тут уж я отказался наотрез.

Могу добавить маленькую деталь. Еще через месяц невестка Обручева вручила мне мою долю гонорара. Не все были так принципиальны. Иные не брезговали брать себе половину за подпись.

Но на том дело не кончилось.

Обращением Обручева „Детская Энциклопедия" открыла I том первого издания, а также второго, и третьего. Меня пригласили в редакцию, чтобы и другие тома снабжать подобными вступлениями. Я написал несколько, но все они не производили такого впечатления. Почему? Я начал продумывать каждое, каждому подыскивал особую тему. Нет, не получалось. И полагаю я, что тут не только моя вина. Обручевское обращение прозвучало очень вовремя. Через год после смерти Сталина, в самом-самом начале раскрепощения мыслей солидный старый ученый (и неважно, что слова подбирал я) выступает за мечту, за дерзание, за споры с авторитетами, за масштабность. Ведь добрых тридцать лет нас приучали ужимать, давить самостоятельность, а тут такой призыв к простору. Но, естественно, производил впечатление только первый призыв. Через 3-5-7 лет уже известна была норма выданной свободы.

В „Детской Энциклопедии" меня свели с другим академиком — Игорем Васильевичем Петряновым, Героем Социалистического Труда. Много хорошего могу сказать о нем: ученый, не замкнутый в своей науке, ученый-общественник, радетель популяризации, председатель Общества Книголюбов, редактор серии „Ученые — школьникам", редактор журнала „Химия и Жизнь", редактор тома „Детской Энциклопедии", посвященного физике и химии.

Для него я делал много работ, главным образом „литературных записей". Расскажу об одной, самой трудной, самой интересной и… провалившейся. Расскажу, потому что у нее было продолжение.

Для очередного издания „Энциклопедии" Игорь Васильевич затеял снабдить свой том коротенькими биографиями знаменитых физиков и химиков. Составил список — тридцать имен — и даже расписал, кому сколько строчек отвести: десять… двадцать… максимум Менделееву — две странички на машинке… Я взялся, хотя работа была очень трудоемкая. Трудная, но интересная: передо мной развернулась трехвековая биография науки — от младенческого возраста и до взрослого могущества, от самых первых умозрительных догадок через рассуждения, расчеты, опыты и вплоть до промышленного применения. И увидел я, что на разных ступеньках науки разные были задачи, поэтому разные требовались способности и характеры. И попытался я, втискивая в прокрустовы десять-двадцать строчек, внятно и лаконично написать, которая стадия исследования шла и что именно открыл данный великий человек, почему именно его способности, его склонности и характер способствовали открытию.

Написал. Втиснул в предписанные строки. Урезывал фразы, подыскивал самое лаконичное изложение. Петрянов одобрил, он вообще верил в меня. А потом все тридцать биографий забраковал главный редактор „Энциклопедии“, некий зам. министра. По его мнению я „панибратски“ отнесся к великим ученым. Надо было просто написать, что великий сделал такое-то великое дело.

Позже судьба отомстила за меня. Радетель глубокого почтения к науке проштрафился — его уличили в том, что он из государственных библиотек переправлял редкие книги в свою собственную. От почтения же. И беднягу сурово наказали.

Как бы то ни было, работа моя пропала.

Но и не пропала.

Опять получил я материал для обзора. Три десятка биографий, три десятка фактов, их можно было разложить по порядку. Картина научного труда встала передо мной во всей последовательности и многообразии. Я увидел, что не укладывается она в азбучное: „Гений сделал гениальное открытие, потому что был гениален". И не укладывается в классический стих: „в грамм добыча, в годы труды". Увидел, что бывают для ученых тяжкие годы, но бывают и легкие, когда открытия сыплются, как яблоки на Ньютона. Увидел, что иногда надо кропать, а иногда и мечтать. И увидел главное, что открытие — достижение коллектива, иногда дружелюбных, а иногда и враждующих ученых, иной раз совсем незнакомых, разбросанных по разным странам и разным эпохам, даже друг о друге не слыхавших вообще.

И решил я написать об этом роман, научно-фантастический, конечно. Предпочел научно-фантастический, а не исторический. Если бы взялся за документальный материал, заели бы меня почтительные биографы великих — ньютонисты, колумбисты, эйнштейнисты, заели бы за то, что я унижаю их кумира. Далее подыскивалось подходящее открытие. Для романа требовалось весомое, красочно-фантастическое и очень значительное. Опасался я, что читатель затоскует, если предложить ему историю открытия сверла или резца.

Победа над старостью? Но я написал о ней уже целый роман. Открытие космической цивилизации? Но это чужая цивилизация, а не достижения наших ученых. Даже обрадовался я, когда пришла мне в голову тема управления временем. Не путешествия во времени, а управления временем — ускорением и замедлением его. Грандиозно! И не затаскано! Занимательно и желательно! Ведь всем нам, время от времени, не хватает времени. К экзамену не все повторили, отчет не дописали, к докладу не готовы, роль не выучили. Как хорошо бы перед выступлением забежать в этакую будочку темпогонную, растянуть пять минут на пять часов или пять суток, блестяще подготовиться, выспаться и идти смело на трибуну.

Конечно, будочки — мелочь, не тема для романа. Атомную энергию изобретали не для зажигалок. Но о романе позже. Сначала я написал отдельно историю открытия.

Я разбил ее на очерки; так и написал в подзаголовке — „повесть в двенадцати биографиях". На каждом этапе открытия свои герои.

Очерк 1 — о самом первом догадавшемся, что время воспринимается по-разному, идет по-разному, что его скорость можно менять; об этаком самоучке-самородке из российской глубинки, слишком бедном, чтобы ставить опыты и потратившим жизнь на прошения. А на прошения отвечали однозначно: „подобные эксперименты в Европе не производятся, и денег на безумные затеи нет“.

Очерк 2 — о теоретике, математике, разработчике теории многомерного и неравномерного времени. Второе-то измерение у времени есть безусловно — это ускорение. Судьба этого человека немного напоминает судьбу Коперника. Его формулы признали верными, даже и удобными для вычислений, но не имеющими отношения к природе.

Очерк 3 — о философе, натурфилософе, пожалуй, который в своей системе наук нашел место и для темпологии. Но его работа не была опубликована. Это уж потом ее раскопали и воздали хвалу задним числом. А сам-то он не дожил, погиб в гитлеровских лагерях.

Вот уже очерк 4 — о бойце, воспринявшем темпологию всерьез, вступившем в споры, задевшим и обидевшим сотни ретроградов. Но от него требовали доказательных опытов, а опытов еще не было. И спорщика затравили лекторы, читавшие науку по старым учебникам, очень уж он подрывал их авторитет.

Очерк 5 — о скромных и терпеливых ученых, которые сумели поставить доказательный опыт, вложив те самые „годы труда" в грамм, даже в миллиграмм руды. Им удалось создать прибор, где время чуточку менялось, и это можно было проверить.

Затем последовало всеобщее увлечение, мода на темпологию. Подобная мода была на микроскоп в середине XVIII века, на рентген — в конце XIX, на радий — в начале XX. Все добывали приборы, все что-то открывали. И открытия действительно доставались легко, как в Америке после Колумба. В самом деле, после того, как путь через океан был проложен, каждый корабль, пересекший Атлантику, открывал новую страну или новый остров, новую реку, горный хребет…

Очерк 6 — о герое щедрой эпохи — очень энергичном, очень напористом, сильном и трудоспособном человеке, который превратил темпологию в науку, насытив ее фактами.

Очерк 7 — о теоретике, который подвел итог всем фактам. В отличие от предыдущего героя этот был вдумчив, медлителен, даже тугодум немножко, совсем не напорист, скорее уступчив, не требовал, не поучал, а прислушивался, взвешивал и делал выводы. Ему не надо было сотни опытов организовывать, ему надо было сто раз обдумывать каждый факт.

Очерк 8 — о человеке очень талантливом, даже несколько высокомерном и насмешливом. Способности у него были блестящие, он совсем не понимал тугодумов, свысока смотрел на них. Ему достались не фундамент и не каркас темпологии, а „кружева" науки, окончательная отделка, самые сложные противоречия. В сущности после него и нечего было делать в теории. И старшему брату его и соавтору (сам гений погиб преждевременно в дорожной аварии) осталось только разъяснять трудности темпологии, настойчиво твердя молодым ученым о скромности и внимании к каждой букве классиков темпологии, его брата прежде всего, о счастье быть последователем великих.

Да, наука была создана, в основном завершена. Но предстоял еще переход к промышленному использованию.

Очерк 9 — об организаторе опытного завода. И само собой разумеется, он по характеру организатор, умеет подбирать людей, расставлять, давать задания, наставлять и требовать.

Очерк 10 — об испытателе. Понятно, что от него прежде всего требовались физическая сила, терпение и выдержка. И поскольку путешествие во времени по условиям своим противоположно космическому, выбирали не из летчиков, а из водолазов.

На том повесть кончается. Десять очерков о двенадцати ученых. Самым придирчивым поясняю: в некоторых очерках были по два героя.

Повесть была издана-, знатоками фантастики одобрена, популяризаторами осуждена категорически. „Никакого коллектива не было, — твердили они. — Все предшественники и последователи — нули. Закон тяготения открыл Ньютон, Америку — Колумб, паровую машину изобрел Уатт, паровоз — Стефенсон. Науку создают гении “. Наверное одно имя проще запомнить, да и преподавать так проще.

Но нет писателя без почитателя. Неожиданно узнал я, что аж в Болгарии, в маленьком городке на берегу Дуная, целый литературный кружок играет в мою повесть…

Первоначально история открытия намечалась, как одна из глав романа „Темпоград“. Но в качестве главы она оказалась громоздкой, до и писалась не в приключенческом стиле. И содержание романа иное: в повести открытие делается, в романе — применяется, надо показать, что дает людям Темпоград и как живется в этом необычном городе.

А кроме того я, непременный пропагандист фантастики желательной, нагрузил себя и еще одной проблемой: осуществима ли моя фантазия хотя бы в принципе? Если бы писал о нежелательной, такой вопрос вообще не стоял бы. Нежелательную идею можно и не разрабатывать: свалить на пришельцев, дескать, они импортировали этакую гадость, или же на безумного ученого…

И думаю, фантазия моя осуществима. Если не верите, вот вам начало рассуждения.

Согласно теории относительности, время замедляется при ускоренном движении; при очень больших субсветовых скоростях минуты растягиваются в дни, дни в годы. Масса же при этом растет, приближаясь к бесконечности.

Очевидно, если мы хотим ускорить, сжать время, превратить годы в дни, а дни в минуты, надо организовать какой-то процесс, противоположный ускорению. Но как замедлить движение тела, стоящего на твердой земле неподвижно?

И вот есть зацепки: при ускорении времени масса должны бы уменьшаться. Для уменьшения массы герои моего „Темпограда“ нашли целых три способа. Два из них встречаются в природе, а если бывают в природе, стало быть осуществимы.

На том я ставлю точку. Любителям физики дана подсказка, можете ее развивать сколь угодно глубоко. Я же обязан прежде всего ответить на потребительский вопрос: „А что это даст нам, грешным, простым людям?“

Не хотелось бы разменивать этакое великое открытие на темпо-будочки для нерадивых студентов и запутавшихся бухгалтеров. Грандиозное требует грандиозного, глобального применения. Допустим, появилась сверхстрашная пандемия какой-либо сверхчумы (когда я задумывал „Темпоград", СПИДа еще не было). И Темпоград — Город Скорой Помощи создает вакцину в трехдневный срок.

Впрочем, хорошо помня свои приключения с землетрясением в Крыму, я не решился пугать юного читателя придуманными катастрофами. Всемирный голод? Всемирный пожар? Всемирное наводнение — Одесса проваливается в Черное море? Нет, это не прошло бы в 1970… И я придумал катастрофу, но не у нас. Где-то по расчетам астрономов ожидается взрыв новой звезды. Любопытствующие исследователи летят туда и неожиданно узнают, что возле той взрывчатой звезды есть населенная планета. Надо спасать ее срочно. Вот и задание для города Срочной Помощи.

Конфликт найден; приключения обеспечены: космические полеты, столкновения с рабовладельцами — властителями той планеты, капризы зловещего взрывчатого солнца, меры против взрыва, поспешность, риск. Однако не органичен этот конфликт для темы, не вытекает он с необходимостью из сочетания времени быстрого и обычного, из соседства двувременного мира.

О жизни в изменчивом времени фантастика пишет давно, выдала сотни или тысячи рассказов и романов, но не об ускоренном, а о замедленном времени звездолетчиков. Там герои летят к звездам с субсветовой скоростью, время у них растягивается — за их два года проходит два века земных. Обычно не пишется о том, как они приспособились к изменившейся жизни (представляете, из XVIII века человек перескочил в XX!), больше говорится о том, что на Земле уже не осталось родных и знакомых. Но чтобы чувствительные читательницы не очень плакали, автор утешает героя, женив его на пра-правнучке давно умершей любимой девушки, как две капли воды похожей на свою пра-прабабушку.

Мой Темпоград выдает тот же конфликт, но навыворот.

В городе быстрого времени время течет слишком быстро. Снаружи прошел день, а в городе — год. Такую пропорцию дал я, можно и не столь сокрушительную, но хотя бы месяц за день, чтобы выигрыш был существенный. Герой мой попал в Темпоград студентом, случайно взяли его на день-два, и застрял. Перебираться из одного времени в другое было не так просто, не легче, чем из невесомого космического корабля на твердую землю, да и работа засасывала. Вахтовый метод в Темпограде не получался. Буровику можно уехать из Тюмени на год и сразу включиться в работу вернувшись; ученый, покидавший быстрое время на год-два, отставал от работы, ему доучиваться приходилось. Поэтому крупные ученые, а герой мой стал постепенно крупным, неохотно покидали Темпоград. Денек, еще денек, еще… Год, еще год, еще — на обычной Земле. Так и прошла в Темпограде жизнь моего Льва Январцева, бывшего студента, а в конце жизни президента — главы Темпограда.

Стариком возвращается он в Москву, возвращается в свою молодость. В институте те же студенты, в комнате — конспекты на столе, мама еще молодая, те же улицы, те же дома, садик знакомый, а в саду скамейка свиданий, и на скамейке любимая девушка, еще ждет, обижаясь и надеясь. Очень симпатичная девушка была эта Винета, активная, горячо заинтересованная всем на свете: ученьем, спортом, искусством, туризмом, всем кидающаяся на помощь, все хотевшая успеть и потому ничего не успевающая. Может быть именно от этого ей и полюбился основательный и сосредоточенный Лев.

И вот рядом с ней на скамейку присаживается незнакомый старик, горько вздыхающий почему-то… И оказывается, что это и есть Лев… Нет любимого, все равно, что умер.

Это конфликт личный, но присущ Темпограду и конфликт общественный, социально-экономический, очень обычный для наших институтов; геронтологи меня познакомили с ним.

Создается институт для какой-то задачи, получает здание, оборудование, фонды, штаты. Но вот задание выполнено, а здание есть, оборудование есть, люди есть, они получали зарплату, хотят получать дальше и вовсе не склонные искать новое место. И тогда институт начинает сам себе придумывать задания, доказывая, что придуманное остро и жизненно необходимо. И Темпоград, решив проблему спасения чужой планеты, начал подыскивать новые проблемы, вступил в спор с Землей, землян стал обвинять в консервативности. Дискуссия возникла: что такое вообще Темпоград — город скорой помощи, или город-лаборатория, или город-консилиум, или же гостиница для торопящихся авторов объемистых трудов? Некоторые земляне недовольны были, что их тянут куда-то в изменчивую суету, дергают за рукав, предлагали законсервировать Темпоград в ожидании следующей опасности, вообще закрыть, этакое беспокойное гнездо ученых, нарушающих течение естественной жизни правильного человека.

Я был честен. Я написал обо всех сложностях проблемы, о лице и об изнанке. Я даже получил длинное письмо от одного из своих литературных знакомых, написавшего, что я явно разоблачаю вредоносность науки. А я-то думал, что нарисовал в перспективе величайшее достижение… Видимо, спасение чужих планет от взрывающихся солнц не казалось самой неотложной задачей.

Писал я в начале 70-х, вышла книжка в 1980. Чрезвычайных трудностей с изданием не было, просто темп был такой. Допустим, в 73 году я предложил тему, в 74 редакция согласилась, в 75 я принес рукопись, ее отрецензировали, предложили доработать, в 76 я принес доработанную, ее вставили в план редакционной подготовки на 77 год, в 77 редактировали и иллюстрировали, в 78 внесли в издательский план на 79 год, потом кто-то влез без очереди, меня перенесли на 1980, тогда все и кончилось благополучно. Так что целое десятилетие я не заглядывал в темпологическое русло, плавал по другим.

Но время идет, и жизнь меняется. При Сталине у нас не бывало землетрясений, эпидемий и крушений, а тут вдруг объявился Спитак, да еще и Чернобыль, не говоря уже о взрывах на нефтепроводах, пожарах и прочем. Оказалось, что полным полно у нас непредвиденных бедствий. Да еще и СПИД. Ох, как нужен был бы Темпоград! И даже не как город Скорой Помощи, еще нужнее был бы как город Профилактики, город Предвидения и Предупреждения всяческих бедствий: стихийных, земных и космических, экологических, экономических и политических. Да, и политических! Каждый припомнит, сколько раз за последнее десятилетие срывались у нас планы, не исполнялись обещания, не удавались хорошие намерения, великолепные идеи лопались как мыльные пузыри, и не от злодейства, а от непродуманное. А если бы Темпоград…

Согласен, Темпоград — фантастика осуществимая, но не близкая. Но-ведь фантастика — это же символ своего рода, гиперболированное изображение потребности. Да, управлять физическим временем мы сумеем не скоро, но своим-то временем управлять можем!

Нужен нам Темпоград, своего рода — Академия Преждевременного Обсуждения Будущих Проблем.

И тут, заканчивая эту главу, не грешно вспомнить и о ее начале. Вначале были пожелания на будущее, подписанные полвека назад 90-летним академиком, пожелания юным путешественникам в третье тысячелетие. Юные путешественники вышли на пенсию, третье тысячелетие на носу, а пожелания все не выполнены. Не выполнены, хотя нужды те же.

Требуется:

— продлить жизнь человека в среднем до 150–200 лет, победить старость и усталость, научиться возвращать жизнь при несвоевременной случайной смерти;

— предсказывать и обезвредить окончательно стихийные бедствия: наводнения, ураганы, вулканические извержения, землетрясения;

— потеснить, приспособить для жизни, освоить неудобные районы, болота, горы, пустыни, тайгу, тундру, а, может быть, и морское дно;

— научиться управлять погодой… и так далее.

Требуется. Не выполнено. Не переносить же на четвертое тысячелетие.

Глава 10. ФАРВАТЕР ФУТУРОЛОГИЧЕСКИЙ

Футурология тоже была запретной наукой сначала, и по той же причине: какое может быть будущеведение, когда пути развития человечества определены историческим материализмом? А узнал я о существовании такой науки от доктора Бестужева-Лады, сейчас он академик, если не ошибаюсь. Историк по образованию, специалист по периоду 1906–1913 (1905 и 1914 годы были в ведении других специалистов), а по натуре эрудит, Игорь Васильевич погрешил против правил науки, написавши популярную книгу о будущих открытиях, потом занялся футурологией, имел из-за этого неприятности по партийной линии, имел неприятности и позже, когда буржуазной футурологии противопоставил советскую прогностику. Прогнозы тоже казались подозрительным каким-то занятием… Мы с ним встретились в дискуссии на страницах „Литературной газеты". Тема была волнующая: „Бессмертие! Возможно ли? Нужно ли?“ Игорь Васильевич доказывал, что не нужно, и доказывал, по-моему, неубедительно, ссылался на то, что омоложенные будут чувствовать себя неуютно. Его дед, например, проживший всю жизнь в деревне, даже в городе не сумел бы жить, затосковал бы, тем более, в молодость переселившись. Я подивился на такую аргументацию, тем более, что сам Игорь Васильевич человек очень живой, активный, гибкий и красноречивый. Я всегда завидовал его способности экспромтом прочесть трехчасовую лекцию, притом и содержательную и увлекательную. Но такова его позиция в футурологии. Одним из первых заговорил он о том, что страна наша не безгранична, природные богатства ее не бесконечны, надо экономить землю, воду и леса.

Впрочем, все эти разговоры были позже. Фантастика родилась раньше футурологии. Так что роман свой о будущем я писал на основе собственных соображений.

Фантастическая рамка была заготовлена, на мой взгляд, достаточно красочная — ратомика со всеми ее чудесами: мгновенным изготовлением любого предмета по образцу или с пластинки — обед из пяти блюд по радио, драгоценное брильянтовое колье для любой женщины. Приключения копировки: некий мальчишка залез в ратоматор и сам себя скопировал, потом близнецы спорили, кто из них настоящий. Запись умерших для оживления, запись звездолетчиков перед рискованным полетом, копия прелестной девушки для двух женихов-соперников. Целый набор чудес.

Русло жизни добавило к волшебной технике и социальную проблему — неизбежный рост населения при долголетии с омоложением. РОСТ! — я считал это своей важной находкой. Ведь все утопии, начиная с Платона и вплоть до Ефремова рисовали совершенное общество, идеал, в силу своей идеальности неподвижный — некую окончательную цель. Многие утописты даже вносили дотошную регламентацию в свое распрекрасное общество. Платон указывал, кому заводить, а кому не заводить семью. У Томаса Мора — непременные три часа работы, даже в гостях; из дома на день нельзя уйти без разрешения. Рекорд регламентации у Фурье — определено, какое место в процессиях занимают мальчишки, невинные девушки и старушки. Ефремов не снисходил до этих мелочей, но ограничение и у него присутствует: ограничена роскошь потребления, ограничен неширокий пояс жизни на планете, ограничено деторождение и права матерей. Годовалых детей они отдают на общественное воспитание, а упрямых, желающих портить детей неумеренной заботой, переселяют (выселяют) на остров Яву. Все хорошо устроено, продумано, нет проблем. Самая волнующая: невозможно добраться до красавицы, танцующей на дальней планете на расстоянии в триста световых лет.

Нехотя решаюсь я полемизировать с Иваном Антоновичем. Это был очень солидный человек, сам себя создавший, самостоятельно мыслящий. И я лично многим обязан ему, советовался с ним, учился, не подражал. Возможно, и не смог бы подражать.

Итак, роман об окончательной победе над старостью. Цитирую:

„Будем вечно молодыми! Будем вечно молодыми!

Сплетая руки юноши и девушки несутся в буйном хороводе. Глаза их блестят, лица раскраснелись, ветер треплет волосы, дыхания не хватает для пения, для крика, для танца.

Небо тоже ликует. Художник раскрасил облака.

Облака словно пестрые наряды, словно развевающиеся юбки веют над Москвой; каждое смотрится в зеркало реки. Взлетают ракеты, огненные букеты распускаются в небе; с шипением, с треском, со звоном крутятся огненные колеса. Треск и грохот в небе, песни и хохот на земле. Весело и оглушительно празднуют люди победу над старостью и смертью".

Это будущее. Это вселенское ликование! Но…

Мир велик и многолюден. Есть в нем и такие, кто не радуется в этот день всемирной радости. С озабоченным видом набирают они номера на своих радиобраслетах.

— Справочная? Справочная, дайте мне номер Института Омоложения. Институт? Институт, срочно! Надо спасти великого артиста. Он дряхлеет на глазах.

— Но мы не принимаем никого. Только один опыт удался…

— Институт?.. Я делаю важную работу. Мне надо пять лет, чтобы довести исследование…

— Но мы не принимаем никого. У нас одна единственная койка.

— Ах, если бы вы знали мою маму! Такое сердце, такая доброта! Одиннадцать человек детей и трое совсем маленькие. Они же пропадут, такие маленькие. — Девушка захлебывается слезами.

И дежурный вынужден отказывать. Отказать в жизни, это не лучше убийства.

Что тут можно придумать? На планете сейчас около миллиарда стариков, а в будущем, наверное, будет больше миллиарда. Каждую секунду на Земном шаре умирает два человека, их надо спасти от смерти. Для миллиарда потребуется, вероятно, миллион клиник, надо их построить. Для миллиона клиник понадобится не меньше миллиона врачей, их надо обучить. Работа на годы. Конечно, не все клиники появятся сразу: одна, другая, третья. Постепенно, не миллиарды, а сотни, тысячи можно будет омолодить.

А кого именно? Выбирать приходится.

Увы, медикам, при всей милосердности их человеколюбивой специальности, приходится выбирать: кого на операционный стол, кому ждать, кого в общую палату, кого в отдельную, кого подключать к редкостным аппаратам искусственного сердца, искусственного дыхания, а кого, разведя руками, отключать от аппарата…

Проблема очереди в благословленном будущем!

И Ксан, самый симпатичный из героев моего романа „Мы из Солнечной системы", совесть человечества, говорит умирая: „Мне, если всем… Мне, когда всем…“

Он считает, что необходимо сначала обеспечить всеобщее омоложение, потом уже приступать. Хочет избавить людей от свары за жизнь… За жизнь, не за жилую площадь!

В научно-фантастическом романе есть такая возможность: можно записать человека и заложить запись в хранилище. Впрочем, нечто подобное существует и сейчас: очень богатые люди имеют возможность заморозить тело и заложить его в склеп в ожидании, что через какой-то срок наука сумеет и разморозить, и излечить все болезни. Так что можно заложить умирающих в подземные коридоры. Холод у нас найдется, громадные массивы вечной мерзлоты. Там и будут, навеки избавленные от тления, дожидаться очереди на омоложение прожившие первую жизнь граждане планеты.

Старики будут спать, дожидаясь очереди, а родные и друзья добиваться омоложения без очереди.

Очередь! Никак не избавиться от этой проблемы…

А другой герой моего романа, не всемирная совесть, но ум и талант, возражает против очереди, считает ее и ненужной и несправедливой. Предлагает создать комиссию для выбора самых нужных, самых полезных, самых необходимых человечеству людей.

Роман мой вышел в 1965 году, довольно давно, и рассказывая о нем на выступлениях, я часто задавал вопрос аудитории, как решили бы мои слушатели — читатели: всем продлевать жизнь, или только лучшим, самым полезным? После доброй сотни выступлений на эту тему, я представляю статистику: как голосует народ.

Педагоги сплошь и рядом за отбор. Ужасно надоели им каверзные озорники.

Мальчишки — за всеобщее продление жизни. Помня свои грехи, не надеются попасть в число избранников.

Взрослые по-разному, чаще за всеобщее омоложение.

— Я удивляюсь, что вообще встречаются люди, которые могут голосовать против продления жизни, — с надрывом в голосе сказал интеллигент с больным сердцем. В сердечном санатории не без колебаний заговорил я на эту тему.

— А чего голосовать? — сказал там же какой-то рабочий. — Начальство пролезет, нас отпихнет.

— И голосовать нечего, — твердо сказал милиционер. — Есть закон. Раненого преступника обязательно лечат, потом судят, могут и к расстрелу приговорить.

К моему удивлению самыми жестокими оказались молоденькие девушки. „Никому!" — проголосовали они.

Я долго размышлял, стараясь понять этакую безжалостность нежных девочек. Так трактую: у мужчины лучший возраст — около 30, у образованных, ученых — даже ближе к сорока. Чем старше, тем цена больше. У девушки же лучший возраст 17–18. Вот тут она мила, всем желанна, все за ней ухаживают, все восхищаются. Двадцать — чуть похуже, 25 — не такая уж молоденькая, 28–30 — засидевшаяся невеста, разборчивой быть не приходится. И 17-летние слушательницы мои не желали, чтобы у них появились омоложенные соперницы. Мамы и тети свое отгуляли, теперь моя очередь быть всеобщей любимицей.

Здесь мы прикоснулись ко второму, может быть и болезненному вопросу — проблеме отношения поколений.

Излюбленным методом проб и ошибок природа установила, что смена поколений полезна, даже необходима для развития, и осуществила эту смену с присущей ей прямотой и циничной безжалостностью — казня все стареющее поколение без разбора. Пожалуй, и в нашей человеческой истории смена эта не безвредна, не раз помогала нам избавиться от тиранов, или хотя бы от всевластных дураков.

Но жить очень хочется, всем хочется долго жить, дуракам и консерваторам тоже, казнить их за глупость или консервативную неповоротливость как-то бесчеловечно, и вот, отменив естественную смерть, гипотетические потомки наши столкнутся, в частности, и с проблемой противоречия поколений.

У молодых инициатива, у стариков — опыт. В обычной жизни нашей столкновение инициативы и опыта решается в конце концов уходом опытных на пенсию. Но при повторном, третьем, четвертом, пятом омоложении, процент консервативно-опытных станет подавляющим. Консерватизм подавит и победит.

Разумным людям (надеюсь, что потомки наши будут разумнее) придется все-таки разбираться с проблемой поколений.

Как ее решать? В романе я принял бы какое-нибудь одно решение, здесь подсказывать не стану. Разные могут быть выходы в зависимости от конкретных условий.

Может быть, самое младшее поколение, устав от назиданий, просто отселится на другую землю, другую планету и там заведет жизнь по-своему; хуже, лучше, но по-своему.

Может быть, в парламентах из многих поколений введут неравное количество голосов, с тем, чтобы у самых молодых было преимущество, чтобы не затерли их опытные старики.

А может быть, как раз выселяться станут старики, когда им надоест метаться туда-сюда по указке молодых выдумщиков.

И еще проблема — психологическая. Мозг наш воспримет ли все нарастающую с годами нагрузку? Объема хватит ли у него? Мы-то ведь знаем, как с годами сдает память, даже в нашей куцей 70-летней жизни; запоминается все туже, забывается легче, хорошо помнятся только детские пустяки, засевшие в память в ту пору, когда мозг был пустоват. И забывание не так уж легко стирает зря занятые страницы…

В ходу, правда, благодушная теория, кочующая по популярной и научной литературе — о том, что мозг наш используется только на 4 процента, прочие 96 — в резерве, дожидаются неизвестно чего. Лично я в этой теории сомневаюсь, она решительно противоречит упомянутому в геологическом русле экономному правилу природы: „Не таскай с собой все, что пригодится, бери только необходимое". Неэкономно было бы выращивать и носить на шее тяжелый костяной череп в 25 раз объемнее необходимого, а в черепе том более килограмма мозгов, кормить их, лелеять, кровью снабжать десятки лет на всякий случай. В сущности, и случаев таких мы не знаем, когда бы вдруг мозг заработал в 25 раз мощнее. Кстати, выясняется, что все эти 96 процентов клеток вовсе не бездействуют, они обслуживают нервные клетки, питают их, а также, между прочим, и уничтожают, если эти клетки не работают. Так же поедаются и жиры в организме. Так что при бездействии и пресловутые четыре процента уменьшаются.

С другой стороны, есть надежда на рациональность природы. По Гиннесу за последние сто лет средний вес мозга мужчин увеличился примерно на четыре процента. Мускулы растут при упражнениях, выходит, что и мозг растет напрягаясь. Маловато — четыре процента за столетие, но, может быть, при усиленном напряжении природа пойдет нам навстречу?..

И, наконец, самое главное, самое трудное из противоречий человечества.

Рост населения на нерастущей планете

Заменив похороны омоложением, мы увеличим рост населения примерно на один процент ежегодно, что составит удвоение за 70 лет по формуле сложных процентов. Для простоты примем удвоение за столетие, учетверение — за двести лет, через три века — увеличение в восемь раз. В 2000 году ожидается 6 миллиардов жителей, значит в 2300 году будет 48. Планета не выдержит такого количества иждивенцев.

Помимо того, надо принять во внимание и любвеобилие омоложенных женщин. Согласятся ли все обновленные бабушки и прабабушки сюсюкать вдесятером вокруг одного единственного правнучонка. Возможно, многие из них захотят иметь своего ребенка от молодого мужа. И вот уже не процент, а полтора-два процента ежегодного прироста…

Но, в сущности, можно обойтись даже и без этих фантастических подсчетов. Население планеты бурно растет и без всякого омоложения, растет, несмотря на мировые войны и революции. В течение XX века оно выросло в три с половиной раза, только за последние четверть века выросло на два миллиарда, а в некоторых странах — вдвое. Китай принимал какие-то меры по ограничению, все равно прибавил сто миллионов. Кто-то взывает к ограничению, но три великих религии — католическая, магометанская и индийская категорически против абортов и презервативов.

Проблема перенаселения стоит перед планетой Земля вплотную. Да, собственно говоря, и проявляется уже — во все умножающихся национальных войнах. Наука давно этим обеспокоена. Уже в конце 60-х годов ученые создали международный Римский клуб для решения глобальных проблем. Был выпущен труд „Пределы роста", где говорилось о том, что ресурсы планеты подходят к концу, истощаются запасы минеральных богатств, нефти, энергии, земельные площади, скудно с пресной водой; почвы, воды и воздух загрязняются радиацией, химией, отходами, производственными и бытовыми.

— Надо остановиться! — взывал Римский клуб. — Прекратите рост населения, рост промышленности, уничтожьте завалы отбросов, не загрязняйте реки, землю, океан и воздух!

Но остановить рост это означает остановить улучшение жизни.

Бедные страны не захотели отказываться от улучшения, да и богатые не захотели. Богатым хочется жить еще богаче.

Но чтобы расширить потребление, надо искать новые источники в замену старым или хотя бы новые месторождения, новые территории.

Поиск новых территорий — главная проблема в моем романе о РОСТЕ („Мы из Солнечной системы"). Новые территории можно искать на суше, в океане и в космосе. Ведется спор между тремя школами — земной, океанической и космической. Во главе их виднейшие ученые — канадец, японец и Ааст-Ллун, человек, рожденный в космосе, выросший в невесомости, при земной тяжести он даже и жить не способен.

В предыдущей главе упомянуто, что сейчас, в XX веке, обрабатывается около 10 % суши — практически все удобные для земледелия площади. Ко времени действия романа — век XXIII — неудобные будут сделаны удобными. Останутся только полярные страны. Канадец предлагает их отеплить: растопить льды Арктики и Антарктиды, таким образом получить еще миллионов двадцать квадратных километров.

Но вот беда: и тут природа везде расставила труднопроходимые пороги.

Три порога у канадца:

1. Растаявшие льды поднимут уровень океана, метров на пять-десять примерно. Будут затоплены лучшие земли, самые населенные, под водой окажутся все морские порты, множество островов, вся Голландия, Лондон, Петербург. Окупятся ли потери?

2. Освобожденные от груза льда Гренландия и Антарктида начнут подниматься, подземное давление начнет их выпирать, так поднимается Скандинавия, освободившаяся от ледников тысяч десять лет тому назад. Но приподнявшись Гренландия и Антарктида снова начнут накапливать снега, со временем обледенеют. И еще есть возражение:

3. Глобальное потепление всей планеты изменит климат повсюду. Полярные страны станут теплее, тропики жарче, пустыни поползут на север, и сейчас они расширяются. Потеряешь больше, чем получишь.

Не находит поддержки канадец.

У японца, на его гористом тесном острове, всегда перед глазами океан; обидное сочетание сжатости и бескрайней, почти бесполезной синевы. Японец предлагает осушить Японское море. Для этого надо перекрыть четыре пролива, не таких уж грандиозных. Цусимский — самый широкий из них. Большие реки в Японское море не стекают, заполнят его осушенное пространство не скоро.

Не первый японец хочет прирастить сушу за счет моря. Голландцы давно уже урезывают залив Зюдер-зее, превращая дно его в плодородные польдеры. Были в начале века проекты осушения Северного моря и даже Средиземного. Главным образом выдвигали их немцы в догитлеровские времена, надеясь таким образом мирным путем увеличить жизненное пространство Германии. Но, как обычно в истории, „отнять" показалось проще, чем „отстроить". О проектах поговорили и забыли, за Гитлера проголосовали 12 миллионов.

Увы, у осушителя свои проблемы.

Выкачанную воду нужно куда-то девать? Куда? Перелить в океан? И опять уровень его поднимется. Правда, не на 50 метров, всего лишь на пять. Все равно: перестройка всех портов, потеря плодородных прибрежий… Вероятно, лучше было бы ничего не откачивать, а строить на океане плавучие или якорные острова. Всего лучше — изо льда, как в „Инее на пальмах". Но для того надо изобрести замораживающую бомбу, то есть, опять открыть нечто небывалое.

И, кроме всего, соблюдать умеренность, не слишком много застраивать. Ведь океан — регулятор мирового климата, поставщик влаги в атмосферу. Без океана и дождей не будет.

Природа требует соблюдать меру, сто процентов отдавать не желает. Сомнения вызывают предложения японца.

И после долгих споров („Одни споры в ваших романах, никак не дождешься действия", — ворчал мой редактор) побеждает Ааст-Ллун. Земля склоняется к освоению космоса.

Ааст-Ллун подсчитал, что планеты расставить очень трудно. На земной, подходящей для людей орбите, есть только три подходящих точки. В других местах холодно или жарко, да и надлежащее расстояние надо соблюдать, чтобы новые миры не притягивали друг друга, с орбиты друг друга не срывали. И самое главное: сколько можно наготовить миров из больших планет? Несколько десятков всего лишь.

И Ааст-Ллун засомневался в моем, таком импозантном проекте, задумался о старом и более надежном плане Циолковского.

Константин Эдуардович предполагал расставить вокруг Солнца на оптимальном, самом благоприятном расстоянии некие города — искусственные спутники в форме цилиндра, диаметром километра в два каждый. Размеры их зависят от вращения, а вращение нужно, чтобы на поверхности создать нормальный вес для обитателей. На оси же будет невесомость; между невесомостью и весом разместится роскошная оранжерея с небывалыми злаками. Поселить на таких спутниках можно гораздо больше народу, чем на матери-Земле, потому что Земля получает от Солнца только одну двухмиллиардную долю лучей, почти все остальное рассеивается впустую в межзвездной пустоте.

К сожалению, никто не собрался описать жизнь этакого, расселенного по спутникам человечества. У него сложился бы свой колорит, провинциальный, даже сельский. И даже не сельский, а корабельный. Ведь все эти летучие мирки невелики, все обеспечены и хозяйство у них своего рода натуральное: своя пища, своя электростанция, школы, больничка… Институты, учебные и научные, клиники, крупные лаборатории не нужны космическому селу. Все время придется летать в какие-то центры, а центры эти расползаются: сейчас рядом, а через полгода за миллионы километров. Наладить общие дела трудновато, трудновато наладить знакомство. Неизбежные сюжеты: Он и Она встретились, влюбились безумно, но не спросили друг у друга номера планет. И вот Он годами разыскивает Ее в миллиардах миров. И, конечно, неизбежен мотив чеховских „Трех сестер": „В Москву, в Москву, в Москву!" В данном случае: „На Землю, на Землю, на Землю!“ — в центр, в единственный крупный город среди миллиарда деревень. И, наверное, для большинства летающих эта мечта так и останется мечтой. Все же не разместятся на старой планете.

Недостатки налицо. Думать надо еще, додумывать.

Вот что придумал американский физик Дайсон. Он предложил скрепить все эти летающие мирки, соединить их в один громадный полый шар, радиусом в 150 миллионов километров — это радиус земной орбиты. Солнце должно находиться в центре, в каждой местности жечь макушку, а чтобы люди не падали на Солнце, всю сферу Дайсон решил закрутить, центробежной силой создать нормальный вес. И был так уверен в своем проекте, что даже предложил искать на небе подобные старшими братьями отстроенные миры. Звезды там внутри, но поверхность нагрета, должна излучать инфракрасный свет.

Не знаю, может быть с точки зрения физики все это и возможно, но я, рядовой инженер, сомневаюсь. Значит, сфера вращается. На экваторе скорость наибольшая и вес нормальный. На полюсах веса никакого, невесомость. Естественно, не только воздух, но и воды текут от полюсов к экватору, продавливают оболочку и выливаются наружу. На полюсах вообще жить невозможно, там и воздуха нет и веса, неосторожные падают на Солнце, лови их. А кроме всего, то и дело пробоины от метеоритов, астероидов и комет. Взамен землетрясений дыры под ногами.

Впрочем, это не самое главное возражение. Главная опасность в геометрической прогрессии.

Стало быть, предположили мы: в результате омоложения все или почти все потомки наши останутся в живых, и человечество будет расти скромно — вдвое за сто лет. Но и в данном варианте, что говорит геометрическая прогрессия?

Через сто лет — вдвое.

Через два века — вчетверо.

Через три века — в восемь раз

Через тысячу лет (10 веков) — в тысячу раз.

Через 2000 лет — в миллион раз.

Через 3000 лет — в миллиард раз…

И вот уже израсходовано все околосолнечное пространство. Надо переселяться к другим солнцам.

Через 4000 лет исчерпан свет тысячи солнц.

Читатели сами могут сосчитать, когда будет исчерпана наша Галактика и когда все галактики — миллиарды галактик.

Когда-то придется остановиться. Когда? Не сразу ли?

Как решат эту проблему потомки? В моем романе жители XXIII века решительно потребовали омоложения. Они — за рост? Но полезно бы им посоветоваться и со своими потомками — жителями XXIV, XXV веков — заглянуть в будущее.

Так в конце романа наметилось продолжение — путешествие в будущее, порожденное будущим.

Я так и предполагал сначала — написать прямое продолжение, второй том романа, но потом понял, что запутаюсь сам и запутаю читателей. Вот люди XXIII века прилетели в XXV. Для нас все удивительно, а для них что-то удивительно, а что-то привычно. Всякий раз разбираться надо, напоминать, что герои не удивляются данному чуду, потому что для них это не чудо. На этой странице мы с вами, читатель, справедливо ахнули, а там ахать не следовало, ахали зря… Так что решил я писать о более далеком будущем отдельный роман. Он и был написан к 1970 году, полностью вышел в свет в 1985. Называется „Приглашение в зенит“ (или же „В зените"). Зенит достижений разума имеется ввиду, а приглашается туда в гости обыкновенный земной житель, некий писатель-фантаст, двойник мой, пожалуй.

Попадает же он за десятки тысяч световых лет — в шаровое скопление. Шаровое — сравнительно тесная куча небесных светил, от звезды до звезды один световой год всего лишь; в нем сотня тысяч солнц, возле них сотни тысяч планет, добрая сотня цивилизаций, у каждой своя история, есть что изучать, что сравнивать. Условия на планетах разные, и расы разные — по Колмогорову, не по Ефремову, и чтобы не страшиться, не морщиться, глядя друг на друга, в шаровом изобрели особый прибор — анализатор подобия — „анапод", этакие очки, показывающие не внешность, а сущность. Смотришь сквозь них на лягушку, видишь царевну, потому что она, хотя и лягушка, но в своем лягушачьем мире царевна, ведет себя как царевна, чувствует себя царевной, рассуждает как царевна, обращаться к ней надо, как к царевне. Очень удобный прибор для кино этот анапод. В прологе покажешь сонмище монстров, потом наведешь анапод, а дальше играют обычные артисты со вполне понятными человеческими чувствами. Речи ведут об обычных проблемах, личных, практических, моральных, местных или вселенских: как жить, как выжить, зачем жить, как жизнь устроить, расти или не расти?

В первые дни мой герой только ахает: „Ах, какое чудо! Ах, и это вы решили! И это у вас есть, и это есть, и даже это есть!" Но в конце концов устает удивляться. Начинает спрашивать: „А зачем? Зачем вам сносить горы и возводить горы, увеличивать тяготение и уничтожать тяготение, зачем ускорять время и замедлять время, носиться в надпространстве и подпространстве в тысячу раз быстрее света? Зачем вы на Землю прилетали, зачем меня сюда привезли? Что вам дома не сидится?"

И получает ответ:

— Нам необходим космос. У нас там забот полно. Посетите наш Вселенский Диспут. Главная тема: РАСТИ или НЕ РАСТИ?

Выше, плывя по руслу фантастики, писал я, что следующий плес после „Трудно быть богом", по-моему, должен называться „Диспут богов". Не угадал, не согласились со мной, не послушались братья-фантасты, не захотели спокойно обсуждать, предпочли обличать. Пришлось взяться за диспут самому.

В шестидесятых шла у нас в газетах дискуссия физиков и лириков. Поэт Борис Слуцкий сформулировал ее в четких стихах:

Что-то физики в почете,

Что-то лирики в загоне,

Видно, дело не в просчете

Дело в мировом законе…

А в популярной песенке пелось:

Первым делом, первым делом самолеты,

Ну, а девушки, а девушки потом…

И лирики восстали. Девушка какая-то, оттесненная самолетами или космическими ракетами на задний план, написала в газету, что и в космосе нужна ветка сирени. Символом стала эта ветка сирени, гербом лириков. Выше описанная дискуссия, начатая Колмогоровым, тоже превратилась в спор физиков-математиков и лириков-литераторов. Со временем формула „физики-лирики" забылась, но спор-то продолжается. Правда, позиция изменилась: нынче в загоне физики, а в почете лирики-политики. Видимо, мировой закон Слуцкого маятниковый с качаниями: в загоне — в почете — в загоне — в почете.

Четверть века назад, когда мой герой покидал Землю, спор был в разгаре, и с физиками встречи у него были и с лириками. И в Шаровом, надев анапод, он сразу увидел Их-Физика и Их-Лирика.

Как раз речь держал Их-Физик. Он говорил о тесноте в Шаровом скоплении. Освоение другого, ближайшего, планировалось уже давно, там работы хватило бы на столетие. А поскольку в нашей Галактике четыре сотни шаровых, стало быть и о тысячелетии можно было не волноваться. Но Их-Физика не устраивал такой вариант развития. Их-Физик видел в нем скучное' количественное умножение, копирование сегодняшнего уровня, нечто напоминавшее историю испанцев, насадивших два десятка Испаний в завоеванной Америке, или же сотый, двухсотый, трехсотый цилиндр… типовое строительство космических хрущоб. Их-Физик предлагал нечто новое и сверхграндиозное — осваивать не звездный „шарик", как он выразился пренебрежительно, а все Галактическое ядро разом — сотню миллиардов звезд. Это действительно был иной уровень: не пятиэтажка без лифта, а небоскреб, уходящий за облака. Их-Физик был в упоении от сверхсложностей и переполнен идеями.

— Повторение или творчество? Выбирайте! — закончил он с пафосом.

И кто же возражал ему? Их-Лирик.

— Лучшие планеты давно заселены в Ядре, — сказал он. — Там могут быть свои сапиенсы.

— Сапиенсы? Если бы были, давно связались бы с нами.

— А низшие расы вы собираетесь уничтожать?

— Не передергивайте. Я имел ввиду освоение планет с досапиенсами, животными.

— Как опознаете вы уже не животных и еще не сапиенсов?

— Для этого существует наука.

— Ваша наука столько раз ошибалась.

— Это не моя наука, а ваша — астродипломатия, астропсихология.

Полный протокол Диспута, вероятно, было бы скучновато читать, и в романе я перебивал его вставными новеллами — историческими примерами или поездками гостя по планетам. Был пример и неудачной астродипломатии. Отсталому народу огненной планеты подсказали решение его проблем на сотни лет вперед (так плуг на сотни лет решил прокормление Западной Европы). И жители той огненной планеты на века избавились от самостоятельного мышления. Как молитву твердили инструкцию астродипломата, самого его превратили в пророка Астралата.

На следующем заседании Их-Лирик предлагал вообще не расселяться, ни на другие шаровые, ни в Галактическое Ядро. По его мнению общение с низшими культурами замедлит развитие. „Возясь с недоразвитыми недосапиенсами, мы сами растеряем высокие моральные принципы, — говорит он, — застрянем на детском уровне". Он за отмену роста количественного и пространственного, он за рост духовный, за невмешательство в естественный, установленный природой порядок.

И не Их-Физик, существо с умом быстрым и немного ироническим, напоминает Их-Лирику историю яхты Здарга.

Это тоже вставная новелла, рассказывающая о великом ученом Шарового, открывшем искусственное тяготение, возможность нормально жить на маленьких небесных телах и передвигать их как корабли. В награду ему подарили личный астероид Астреллу, и он организовал на нем заповедник для талантливых физиков и талантливых лириков, возможность каждому творить беспрепятственно и неограниченно.

Астрелла плавала по космическому океану, удалившись от своей родной, беспокойной и неустроенной планеты. Солнце у нее было свое — искусственное, нормальное искусственное тяготение, щедрое ратомическое снабжение. И все были заняты приятным делом: физики в свое удовольствие решали уравнения с частными производными, лирики самовыражали себя в полотнах, скульптурах и стихах, классических, реалистических, символических, абстрактных и абсурдных. С полгода или год все шло прекрасно, но потом возникла рознь. Физики, получив какие-то результаты, решили испробовать их на практике, лирики же не торопились закончить самовыражение, предпочитали держаться от практических неурядиц подальше. Даже и сражения были, и лирики взяли верх. Астрелла удалилась в межзвездный простор, но не все получилось, как было задумано. Технарей перебили, лирикам пришлось самим заботиться о быте, и со временем все у них пришло в упадок — и ратомику пришлось заменить земледелием, и тяготение стало пошаливать, даже искусственное солнце померкло. СОС послали потомки лириков, и на том кончилась история независимой Телемской обители.

Физикам Председатель возражал, лирикам Председатель возражал. Обе стороны раздраженно потребовали его мнения.

Он ответил образно:

— Недавно я плыл по реке, извилистой, с меандрами. Природа вообще не любит прямых линий, и рек прямых не бывает. Фарватер то ближе к правому берегу, то к левому, кормчий то и дело крутил рулевое колесо. Иногда выгоднее было держаться левее, а иногда правее. Прямая ведет в тупик, в глухую стену. Необходимо своевременно сворачивать. Куда?

И Председатель предлагает объявить конкурс оригинальных предложений.

Предложения сыплются. Работает фантазия у жителей Шарового.

Например:

1. Сосредоточить усилия науки над проблемой сверхскоростей. Тогда, не считаясь с расстояниями, можно будет заселять любую удобную планету, не только в нашей Галактике, но и в других, самых отдаленных.

2. Найти дорогу в четвертое измерение, в антимир. Там могут быть подходящие планеты очень близко, совсем рядом, но по четвертому направлению.

3. Усовершенствовать уменьшение людей и переселиться в атомы. Ведь каждый атом тоже мир. Возможно там есть своя жизнь, можно приспособить те микромиры и для сапиенсов. Уж атомов-то хватит надолго.

4. Полигон. Их-Физика изучает свойства вакуума. Вакуум научились уплотнять, выстраивать миры искусственно, в частности делать оболочки вокруг звезд наподобие дайсоновских.

5. В вакууме надо не строить, а жить, не природу переделывать, а сапиенсов. Создадим породу эфирных жителей, плавающих в пространстве и питающихся солнечными лучами. Растения питаются же.

Тут же немедленно возражение:

Выродятся эти люди-растения. Жизнь слишком легкая. Плавай себе и плавай, впитывая лучи. Мозги атрофируются за ненадобностью. Не случайно же у растений нет мозгов.

6. Темпополигон. Два времени — житейское для всех жителей Шарового, ускоренное — для ученых, решающих вселенские проблемы.

7. Психополигон — для совершенствования разума сапиенсов.

Тут явно просится поворот в сторону, на смежную психологическую протоку, которая очень занимает меня в последние годы. Тогда в романе я ее не раскрыл, несколько строчек написал, что нужен этакий психополигон. Сейчас могу кое-что добавить.

Недавно, каких-нибудь три года назад я написал повесть под названием „Судебное дело“. А судят в ней не человека, а человечество, судят на чужой планете, аж в антимире, поскольку там считают наш мир для себя опасным. Там у них много претензий, но самые главные с их точки зрения противоречия человека такие.

Первое — биологическое. Великолепный божественный разум помещен в тело обезьяны. И помещен, как ни обидно, чтобы обслуживать эту обезьяну, спасать ее, поскольку ее собственный обезьяний разум не обеспечивал ей выживание в первобытных лесах, проигрывала она в естественном отборе. Но в силу обезьяньей своей природы, разум она свой не уважает, помыкает им, заставляет помалкивать и все норовит поступать неразумно в угоду своим обезьяньим прихотям. Впрочем, изредка, не всегда, разум все-таки воспаряет, вырвавшись из цепких обезьяних лап.

Есть и другое противоречие — биосоциальное. Пищу люди добывают сообща, а едят врозь, каждый кладет в свой рот. Добывать тяжко, хочется поменьше сил затратить, а жевать приятно, побольше бы досталось. И очень желательно вообще вкусно есть, не тратя на то особых усилий.

Биологическая тяга: давать поменьше, получать побольше. И от того болезненные споры о справедливой дележке. На дележку уходит больше сил, чем на добычу.

Вот такие противоречия. И как их разрешить? Я не знаю? Кажется, никто не знает. Тем более, надо думать и писать. Напоминать, требовать, долбить, зудеть, беспокоить. Может быть, все вместе найдем ответ когда-нибудь.

На том отступление кончилось. Вернемся в Шаровое.

Гостя Земли интересуют все предложения. Он хочет побывать везде — на микрополигоне, на темпополигоне, на физическом полигоне, на психополигоне. Он даже согласен удвоиться, учетвериться, чтобы все успеть осмотреть.

И тут ему говорят: „Прощай!“

— Мы приглашали вас не для обучения, — говорят ему. — Приглашали для знакомства, чтобы впечатление было о нас. Возвращайтесь на свою Землю, расскажите, как живется в Шаровом, какие достижения, какие Заботы Вселенские. Если понравилось, присоединяйтесь. Если опасаетесь, мы вас обойдем стороной, не тронем.

„Возвращайтесь!“ Гость задумался. Вернуться домой неплохо. Давно хочется, соскучился. Круглолицая жена кинется на шею с поцелуями и слезами. Круглолицый сын уцепится за штанину: „Папа, а что ты мне привез такого?“

— Я готов. Отправляйте хоть сейчас. Но только дайте мне с собой „Свод знаний", чтобы я не напутал чего в докладах.

Он давно присмотрел этот „Свод знаний" — энциклопедию Шарового, но не словарный справочник, как у нас, а тематический. Первый том — „Бескачественные количества", то есть математика. Как же заманчиво будет, с утра переведя страничку, после обеда, как на службу, ехать в Академию Наук и там прочитывать вслух почтительно внимающим докторам, кандидатам. А те будут слушать, головами кивать, переспрашивать: да так ли они поняли? — восхищаться: „Ах, какое остроумное, неожиданно простое решение!“

— Нет, мы не дадим вам „Свод знаний", — говорят хозяева жестко. — Разве у вас на Земле не учат решать задачи самостоятельно? Сразу выдают готовые решения? Вспомни опыт астродипломатов, Человек. Им подсказали все на тысячу лет вперед, они и думать разучились. Расскажешь, что увидел у нас, что можно создать. Если понравится, делайте.

— Но мне не поверят.

— Дело ваше. Важно, чтобы задумались.

Работая над этой книгой, все время просматриваю я собственную долгую жизнь. Место действия меняется, обстановка меняется, я сам меняюсь, меняются и мысли. Все изменилось, но нет-нет и набегает светлая волна из далекого детства. Вот, восхищенный и подавленный стою я перед темно-зелеными с золотом обрезом томами Брокгауза. Все написано в этих книгах, хорошо бы прочесть ВСЕ, хорошо бы даже переписать строчка за строчкой… Невыполнимо… но хочется.

Фантастика видоизменяет мечту. Пусть это будет энциклопедия, но не наша — космическая, звездная, о волшебных открытиях сверхлюдей, где каждая строка — откровение, не для меня, мальчишки, для всего человечества.

Мне даже снилось, что я нашел „Волшебную книгу". Долго искал ее, выкопал из какого-то хлама, терял, нырял за ней в воду, носился, к груди прижимал, громадную, в ласково-гладком переплете. И все мне мешали, отвлекали, в кустах каких-то я схоронился, открыл, погладил веленевую страницу… но буквы начали расползаться. Я понял, что просыпаюсь, зажмурил глаза покрепче, стараясь хоть несколько слов запомнить. Но неумолимый свет бил в глаза. Я повторил заученные слова, но не мог запомнить…

Написал я тогда рассказ о том сне, написал еще о многолетнем странствии звездолетчиков, всю жизнь везших „Волшебную книгу" на Землю. Да и Шорин у меня тоже мечтал привезти свод космических знаний. Но двести с лишним лет требовалось на полет туда и обратно. Откладывать на двести?.. И Шорин сказал: „Своим умом надо доходить."

Вот и отец сказал мне когда-то: „Энциклопедия своих знаний — это хорошо. Но зачем ты в уже составленную заглядываешь?"

И вот на старости лет начал я писать и написал книгу обо всем, что в жизни узнал, о чем думал, до чего додумался, книгу обо всем вместе взятом. Так и озаглавил „Книга обо всем".

О ней — в следующей, заключительной, итоговой главе.

Глава 11. МОРЕ-ОКЕАН

Все реки текут в море. Все русла самой широченной дельты впадают в море. Но об описании общенаучного моря-океана не думал я в молодости. Вообще, так мне кажется, молодые люди думают больше — на чем плавать, а не куда плыть. Собираются стать писателем, музыкантом, физиком, биологом, политиком; много позже задумываются, чего будут добиваться в литературе, физике, политике? Тем более, не ставил я больших целей после встряски космополитизмом, когда меня уличали, разоблачали, исключали, восстанавливали, реабилитировали, но по инерции продолжали отстранять. Как-как цеплялся я, чтобы не остаться за бортом и без заработка.

Подкармливала меня одна единственная редакция — для детей старшего возраста на радио.

Очень колоритная была редакция. Она состояла из одного единственного стола справа у окошка и помещалась в необыкновенно громадном зале. За соседним столом размещалась редакция среднего возраста, ведавшая Клубом Знаменитых Капитанов, далее младший возраст и другие — всего столов двадцать. У каждого толпились авторы, режиссеры, композиторы, дикторы, певцы. Тут же стоял рояль, где проигрывались песенки, да еще кто-нибудь включал микрофон, чтобы прослушать запись своей передачи; тогда раздавался истерический вопль:

— Да заткнитесь же вы, прекратите гвалт.

Но как-то работали. Обеспечивали радио. Телевидение тогда было еще в зачатке. В Политехническом музее впервые увидел я зеленый и очень невнятный экран. Страна слушала радио.

Основная работа для меня начиналась весной. В начале апреля в газетах публиковался список лауреатов по науке и технике. На радио же он сообщался заранее, недели за три, и тогда нас — активистов — призывали к столу и позволяли застолбить несколько тем. Задача заключалась в том, чтобы грамотно и понятно растолковать детям старшего школьного возраста, за что именно получил лауреат свою премию. Бывали очень интересные люди. На всю жизнь запомнил я одного механика, который на охоте прострелил себе ладонь. Первая мысль его была: „Ладно! Сделаю себе руку". Тогда он не представлял, насколько это сложно, но все же трудовую руку себе сделал с навинчивающимися инструментами: руку-молоток, руку-клещи, руку-отвертку. Была у него и для красоты особая рука в черной перчатке.

Обычно я выбирал естественников — астрономов, физиков, биологов, реже инженеров, навещал их, расспрашивал и с энтузиазмом рассказывал об их достижениях, об открытых ими удивительнейших гигантских молекулах белка и карликовых галактиках, громадных жуках и карликовых китах, огромных кристаллах и звездах-карликах, белых и красных. И мне захотелось, для себя хотя бы, навести порядок во всем этом немыслимо гигантском и немыслимо миниатюрном, расставить по порядку, по росту или по массе.

Сделал я это без труда, взял цифры из справочных таблиц, всем физическим телам подал команду: „В одну шеренгу становись!"

И сразу увидел… некую закономерность.

Физические тела оказались разборчивы, неуживчивы, образно говоря. Сходные тянулись друг к другу: звезды к звездам, галактики к галактикам, атомы к атомам, живое к живому. И даже среди живого намечалась явная неуживчивость. Не было ни одной бактерии размером с насекомое, ни одного насекомого хотя бы с крысу размером, ни одной горы величиной с самую маленькую звезду, ни одной звезды, равной самой маленькой галактике. Все распределялось по своим уровням — как бы селилось на разных этапах. Так я и назвал для себя это свойство — „этажностью".

Некоторые этажи граничили вплотную, даже заходили друг на друга, например, атомный и ядерный, в других же местах встречались просветы, в частности между планетами и звездами. Именно в этом просвете можно было предложить существование тепловатых звезд — „инфр". Об инфрах я писал в русле космическом.

Еще своеобразнее оказался просвет в черте порядка — в 10 тысяч раз — между звездами-гигантами и карликовыми галактиками. Есть у меня соображения на эту тему, опубликованные, но, естественно, специалистами не замеченные. По моей гипотезе просвет этот зависит от того, что вокруг звезд и вокруг Солнца нашего имеется некая оболочка. Из чего она состоит, не представляю, но она абсолютно прозрачная, свет сквозь нее проходит беспрепятственно, но не так уж проницаема она для физических тел. Можно прикинуть ее размеры: радиус около одного светового года. Можно прикинуть прочность: ее пробивают тела при скорости около 1000 километров в секунду. Обычно звезды движутся медленнее, а это значит, что мы с вами навеки обеспечены от столкновения с чужой звездой. Но не с кометами, такие столкновения бывали…

Человек оказался где-то в середине долгого ряда, протянувшегося от электромагнитных волн до Вселенной. Но не потому, что человек центр и пуп мироздания. Просто мы вели исследования, начиная от себя, от ближайшего к отдаленному, и продвинулись примерно на равное расстояние и к грандиозному и к ничтожному.

Итак, простейшая схема — все тела выстроены в ряд. И уже есть о чем поразмыслить. Границы схемы — это горизонты нашего сегодняшнего познания. Значит есть надежда найти за горизонтом нечто новое. Например, за Вселенной некую Метавселенную, глубже известных волн некие милливолны… Наметились просветы — тема открытий. Наметилась этажность, стало быть появилась надежда открыть новые этажи. А это крайне интересно. Ведь сами по себе этажи довольно однообразны: звезды-звезды-звезды, атомы-атомы-атомы, мухи-мухи-мухи, но друг от друга этажи отличаются заметно.

— А почему этажи? — спросила меня как-то жена, вынужденный и многотерпеливый слушатель моих рассуждений.

Я как-то сам не задумывался. Констатировал, что существуют эти этажи и успокоился. Но на заданный вопрос сумел ответить не задумываясь. „Этажи — это зоны устойчивости. В каждом теле, в любом теле борются силы скрепляющие и разрушающие, проще назвать их плюс- и минус-силы, и даже шире того: плюс- и минус-факторы. Пока плюсы берут верх, этаж существует, когда побеждают минусы — этажу конец".

После этого можно было составить еще одну таблицу: таблицу этажей и сил, плюсов и минусов. И тут опять оказались просветы, пустые клетки, как у Менделеева. Например, в галактиках неизвестны минус-силы, ограничивающие их размеры. А в электронах и протонах неизвестны и плюс-силы и минус-силы.

Табличку размеров я опубликовал раньше, первую в 1951 году. Но тут сложилась новая таблица и новая статья-гипотеза с пустыми клетками неведомых сил. Я предложил ее в родимое „Знание — сила". Это было уже после статьи о ратомике, после гипотезы о победе над старостью. Но в журнале сменился редактор. Новый оказался расчетливым и практичным. Он сказал мне, даже с сочувствием: „Вы столько времени потратили на эту статью, а оплачивается она как обычна". Подразумевалось: „Я бы на вашем месте лучше написал бы десяток бесспорных, без всяких претензий на оригинальность".

Это был год 1960. Только шесть лет спустя мне удалось поместить в „Детской энциклопедии" статью „Разберемся в размерах" исключительно о размерах, без всяких намеков на белые пятна и пустые клетки. А уж статья с рассуждениями об этажности, о силах неведомых вышла только в 1971 году в „Химии и Жизни". И там же прошла еще одна статья, которую я для себя называл „Зигзаг удачи". Мне видите ли, для поселения потомков в космосе понадобилось искусственное тяготение. Вот я и прикидывал, сколько на это понадобится энергии? Начал расставлять точки на миллиметровке, взявши цифры из обычных справочников, и вдруг у меня получился зигзаг с острыми углами. Почему зигзаг? Почему острые углы? Норма для природы — более или менее плавная кривая… Вот тогда, среди прочих размышлений и возникла идея о прозрачных оболочках вокруг звезд, более или менее похожих на атомные оболочки. И еще много интересного. Получилось, например, что мы с вами живем, сами того не подозревая, в недрах черной дыры, очень даже просторной черной дыры, где размещаются без труда миллиарды галактик…

Возможно, вы отметили даты: 1951-1960-1971. Естественный вопрос: а в промежутках я думал о чем-нибудь? Думал, конечно. Блуждал по другим руслам. Везде находил материалы, набирал про запас.

Раз десять, а то и пятнадцать, начинал я главную свою книгу обо всем на свете, этакое натурфилософское обозрение. Но бросал всякий раз на первой главе, откладывал ради срочной и оплачиваемой работы. Все-таки семья, не слишком большая, но семья. Не мог я позволить себе отключиться года на три, писать многотомное сочинение, почти без надежды на публикацию. Ведь надо мной всю жизнь висело как лозунг изречение Молчалина: „В моих чинах не должно сметь свое суждение иметь". Кто я таков?

Литератор, ну даже с инженерным образованием. Но при чем тут звездные оболочки и черные дыры?

Но тут подвернулась надежда.

Михаил Васильевич Хвастунов, я знавал его как редактора журнала „Техника — молодежи", а потом „Комсомольской правды", человек грузный, уверенный в себе, жуткий работяга, автор своего рода популярной энциклопедии — нескольких книг об энергии жизни, сказал мне как-то: „Ваши статьи интереснее романов (не слишком приятный комплимент). Вы бы собрали их в книжку“. И даже вызвался рекомендовать меня издательству „Советская Россия".

Со мной заключили договор, безавансовый, т. е. автор работает и рискует, издательство не рискует ничем. Будущую книгу назвал я — „Виднеется за горизонтом". Две темы включил я в нее: „Неживая природа" и „Жизнь". Писал года два, не уложился, опоздал со сроком, но мне и не напоминали. Кончил все-таки, отпечатал два экземпляра, проверил и позвонил в редакцию, что работа сделана, в понедельник я ее принесу.

— Подождите, пожалуйста, до вторника, — почему-то сказала редактор.

А в понедельник поутру я получил срочное извещение о том, что редакция расторгает со мной договор, потому что я не уложился в срок.

Передумали, решили, спокойнее — не связываться.

Спорить было бессмысленно. Я протестовал. Мне изготовили рецензию, резко отрицательную.

Какой это был год? 1978, если не ошибаюсь. До пенсии я уже дожил.

Вскоре, однако, открылась еще одна надежда. Со мной заключили договор в издательстве „Знание". Тоже безавансовый. Пропускаю подробности; рукопись я сдал в срок, даже приложил положительную рецензию уважаемого академика.

Но за время работы прежний редактор ушел, а новый решил — не надо лишних хлопот. На положительную рецензию академика мне выдали две отрицательных — доктора и кандидата наук. Кандидат был на редкость трудолюбив и старателен. Он написал сто замечаний на первые сто страниц моего сочинения, а редакция предложила мне на все замечания ответить тоже письменно. Я понял, что это труд на добрый месяц, и к тому же бессмысленный. Попробовал схитрить: ответил только на каждое кратное пяти замечание, так чтобы видно было, что я не выбираю нарочито. Но редакция была тверда, ответила, что рукопись ей не подходит. Я пошел к главному, и мы вдруг с ним мирно и благодушно договорились, что взамен всеобъемлющей „Книги обо всем" мне издадут сборник фантастики. И сборник этот вышел под названием „Учебники для волшебника". Имеется в нем и рассказ с соответствующим названием. Есть даже формула волшебного творчества, очень солидная формула — многочлен с дифференциалами и сигмами — безупречно правильная и столь же непригодная для практики. В данном случае я вышел на несуществующую пока науку, общую науку о превращениях, „метаморфистикой" я ее назвал. А почему она не существует? Только потому, что не понадобилась пока. Нам нужны тысячи разных превращений: превращения молекул в химии, превращения энергии в энергетике, превращения пищи в желудке, превращения материалов в строительстве, тысячи специальных превращений, но все они делаются по-разному и изучаются специальными науками. Вот когда изобретут ратомику, тогда понадобится к ней и общая метаморфистика, поскольку в ратомике все превращения единообразны: образец — копия, или запись — предмет.

А время шло. И на дворе были уже восьмидесятые. И сам я давно разменял седьмой десяток.

Некуда уже было откладывать главную книгу.

В шестнадцатый или в семнадцатый раз сел я за стол и на лучшей из своих тетрадей начертал красиво:

„Книга обо всем".

Составил план: том I, том II, том III… Пять томов намечалось. И тогда моя жена посоветовала:

— Ты хотя бы мысли запиши. Коротко. Тезисами.

И я послушался. Не принадлежу к числу горделивых мужчин, которые стесняются признаться, что прислушиваются к советам жен. Действительно, следовало писать тезисы, а не монографию.

Что давали мне тезисы? Избавляли от необходимости подробно и многословно пересказывать историю вопроса с упоминанием всех справедливых и ошибочных точек зрения, начиная с Демокрита и Гераклита. Избавляли от непременного упоминания поголовно всех современников, высказывающихся по данному вопросу, от обстоятельной полемики с ними и длинного перечня упоминавшейся в библиографии литературы, которую я на самом деле не читал, только списал названия с карточек. Избавляли от цитат и переписывания ненужных мне формул. Короче, решил я выдавать только пять своих новых процентов, опустив девяносто пять общеизвестного.

Кроме того, я очень надеялся на таблицы. Таблица содержательнее иной главы. Не раз уже говорил я: „Попробуйте изложить словами содержание пейзажа, портрета, географической карты. Измучаетесь сами, измучаете читателя, все равно он ничего не поймет".

Я написал эти тезисы за два года, месяцев за шесть чистой работы. Очень уж продумано было все, писалось не раз в статьях или черновиках. Написал я не две тысячи страниц, а двести и приложил к ним 35 таблиц. Задумано-то было пять томов — Неживая природа, Жизнь, Разум, Общество, Наука. Вместо пяти томов сделал пять разделов. Ну и каждая таблица прибавляла страничек пять содержания.

Все разделы писались по знакомой, заранее отработанной схеме: в начале парад фактов, общий их обзор. Горизонты были видны сразу: граница современного знания, за ней фактов нет, одни предположения. Обзор показывал этажи, в каждом плюсы, обеспечивающие их существование, и минусы. Внутри этажа график борьбы плюсов и минусов, показывающий, как наростает и падает прочность. Характер распада. Пустые клетки, если нашлись. В заключение общие закономерности всего ряда, и на основе их гипотезы о неоткрытом еще продолжении, о том, что можно ожидать за горизонтом.

Этажи оказались везде, не обязательно количественные, иногда и качественные, часто те и другие. В мире атомов и звезд почти все решало количество — масса или размер. Для живых организмов размер играл второстепенную роль, там важнее было качество — совершенство организмов. А вот в обществе неожиданно опять важнейшее значение приобрело количество — количество населения и величина страны, даже количество покупателей на рынке.

Конечно, устойчивость обязательна. Устойчивое существует, неустойчивое разваливается. И зависит устойчивость от соотношения плюсов и минусов. Когда минусы побеждают, звезде, человеку, процессу конец.

Плюсы интереснее, они разнообразнее, нередко на каждом этаже новый плюс. У физических тел плюсы это новые силы: на звездном и галактическом этажах — тяготение, у молекул — химические связи, в мире атомов — электромагнитные, в атомных ядрах — ядерные, в адронах — глюоны. Какие именно силы обеспечивают прочность электронов, пока не установлено, но, возможно, там играет важную роль резонанс.

У живых организмов плюс — это новый орган: ноги, плавники, крылья для движения, легкие, использующие кислород воздуха, твердый скелет, обеспечивающий постоянную форму и вместе с тем позволяющий наращивать мускулы, сердце, проталкивающее кровь по всему телу, молочные железы, позволяющие выкармливать малышей.

Органы управления я описывал отдельно в русле биокибернетическом. И там на каждом этаже есть свой плюс: новое уменье. Уменье выстроить точную копию самого себя, вид сохранить таким образом, уменье согласовать развитие тела со средой, уменье выполнять сложные движения, уменье менять поведение и, наконец, уменье передавать свой опыт потомству словами. И, конечно, каждый плюс обеспечен новым органом — генами, железами, нервами и нервными узлами, мозгом, корой.

Самые необходимые плюсы в истории связаны с уменьем добывать пищу: охотой, скотоводством, земледелием или же ремеслом и промышленностью. Можно при желании строить историю и по этажам материалов: палеолит, неолит, бронза, железо, синтетика. Можно строить по энергетике — дрова, уголь, нефть, атом. Можно по одежде, жилью, по транспорту, по связи, по информации (язык, письмо, печать, телефон, радио, телевидение). В истории производства плюсами были не органы, а орудия.

Но мне все же представляется, что пища была основой всего. Без пищи не удавалось обходиться ни в каком климате, ни в какие времена.

И, наконец, наука. В истории науки резкие рывки были связаны с открытием новых областей исследования, поставляющих множество новых фактов: новые материки — Америка, Азия, новые небесные тела, планеты, звезды, галактики, микроэтажи — микробный, атомный, ядерный. И здесь, как и в мире техники, решали орудия исследования — корабли, а затем телескоп, микроскоп, спектроскоп, фотография.

Прямой вывод: хотите продвигаться вперед, начинайте с аппаратуры.

Минусы, пожалуй, однообразнее. Повсюду — в этажах физических, органических, общественных и прочих есть минусы внешние и внутренние. Внешние — неблагоприятная среда и посторонние тела: астероиды или метеориты или лучи в неживом мире, в живом мире — также среда, хищники и паразиты, в голове — заблуждения от неверной информации, у общества — враги закордонные. Минусы внутренние — ограниченность и исчерпываемость плюсов (здоровья, прочности, плодородия, территории), а также, вот на это надо обратить внимание: независимые самостоятельные движения элементов, из которых состоит тело. Элементы физических тел — это атомы, движение их измеряется температурой, а температура может быть и критической, так что тело расплавится и даже испарится. Внутреннее движение есть повсеместно: в галактиках движутся звезды, галактики в метагалактике, в молекулах атомы, в атомах частицы, в ядрах — адроны. С полным правом можно говорить и о температуре галактик или атомных ядер, о критической температуре их плавления или испарения.

В отличие от физических тел живой организм — образец дисциплинированности и слаженности: клетки в нем лишены права голоса, подчиняются безропотно, организм их даже поедает беззастенчиво, это называется „худеет". Органы только безвольно скулят, если они больны или голодны. Но вот в системе — в стае, в стаде — животные уже обладают самостоятельным движением, личными целями и намерениями и могут проявлять их во внутривидовой борьбе, которая все-таки существует, что бы ни говорил Лысенко, также как существует и противоположный ей симбиоз. Что же касается общества, не перечислишь всех его сотрудничающих и борющихся — национальных, классовых, территориальных, профессиональных, идейных, религиозных, возрастных, прогрессивных, консервативных. Может быть, когда-нибудь наука даже сумеет определять социальную температуру общества и своевременно поднимать тревогу: „Берегись, близка критическая, развал грозит!“ Что же касается науки, научные минусы — это ошибки. „Свойственно ошибаться", — есть и такой рассказ у меня. Там я описал классификацию ошибок — очень разветвленную. Есть среди них ошибки незнания и неумения, личные, узко-профессиональные и всеобщие — из-за неведения сюрпризов, припасенных природой. Есть колоритные ошибки от пристрастий, личных и идеологических. Они очень были заметны, когда советская идеология противостояла западной. Тогда у нас настойчиво преувеличивали значение среды, а на Западе — наследственности. У нас подчеркивали роль сознания и условных рефлексов, на Западе — подсознания; у нас — симбиоз, у них — внутривидовая борьба; у нас превозносили классовую борьбу, у них подчеркивали роль личности и т. д.

Естественно, в пределах этажа идет борьба между плюсами и минусами. Борьбу эту можно изобразить на графике, причем типовых графиков оказывается немного.

Первый график — почти прямолинейный, начинается с нуля или ничтожных, незаметных величин, плавно нарастает и вдруг на каком-то уровне обрывается резко, видимо, когда включается некая новая, ранее нечувствительная сила. Этот график характерен для галактик, звезд, а также для фотонов, там где плюс-силы просто неизвестны.

Второй тип — очень своеобразный, точечный. Тела устойчивы здесь только в отдельных разобщенных точках, а в промежутках категорически неустойчивы. Можем вообразить себе этакую расу, где есть люди метрового роста, двухметрового, четырехметрового и никаких других размеров! Этот редкий и не очень понятный график присущ атомным оболочкам и элементарным частицам — электронам, протонам, нейтронам. По всей вероятности он связан с резонансом, другого объяснения пока нет.

Но чаще всего встречается третий тип, первейшим надо было бы его назвать. Начинается он крутым подъемом, затем следует пологая вершина, а за ней спад, превращающийся в развал. Этот график характерен для атомных ядер, а также для всех почти процессов развития; для роста организма, для общества, для экономики, для науки, для техники, для людей и теорий. Что же касается разрушения, то и у него три характерных типа: откалывание (у радиоактивных ядер хотя бы), раскалывание (двойные звезды, амебы) или же полное рассыпание (взрыв, гниение, полное поглощение — хищником, завоевателем, пожаром, наводнением). Как видите, все время идет перекличка между самыми отдаленными науками.

В давнишние времена я начал со сравнения физических тел исключительно, выстроил многоэтажную башню от фотонов и электронов на нижнем этаже до метагалактики на вершине. В семидесятых годах, готовя книгу в издательства, меня обманувшие, я уже написал про две башни — физическую и биологическую. А десять лет спустя, поднабрав материал на новых руслах, решил в тезисах поставить еще три башни — для психики, общества и науки (надо бы еще для техники и для искусства, но не осилил, не набрал мыслей).

И думал я, что только добавляю материал, дописываю накопившееся.

Но новые факты потянули за собой новые выводы. Между пятью многоэтажными башнями появились горизонтальные галереи, увязывающие их в единой здание — Мироздание. Законы у всех нашлись общие, не точно такие же, но похожие, преобразованные. Очень интересно было прослеживать их изменения, все равно, что наблюдать поведение человека в разных обстоятельствах — тот же и не такой! И еще напоминало это конвергенцию живых организмов в различной среде.

Что такое конвергенция? Стремление к сходству форм при различном содержании.

В биологии это проявлялось так: вот появился тип, класс, отряд с существенным плюсом. Важнейший плюс пресмыкающихся — легкие, позволяющие использовать обильный кислород воздуха для получения энергии. Воздухом дышащие покоряют сушу и бегают по ней на четырех ногах или же скачут на двух: если ползают, тогда обходятся без ног, как черви, и сами похожи на червей. Если переселяются в воду, приобретают плавники и сами похожи на рыб. Если покоряют воздух, выращивают крылья.

Потом на смену им приходят млекопитающие с более важными плюсами: у них горячая кровь, молоко для выкармливания и забота о потомстве. Они покоряют сушу й бегают по ней на четырех ногах или прыгают на двух, они переселяются в воду, приобретают плавники и сами уже похожи на рыб, а если покоряют воздух (летучие мыши), то выращивают крылья.

Примерно так же на видоизменение законов природы влияет та обстановка, в которой они проявляются.

В качестве примера привожу повсеместный в природе закон экономии энергии.

В физике его называют законом роста энтропии, коротко и непонятно. Можно многословнее и понятнее: стремление тел занять самый нижний энергетический уровень. Еще понятнее: самое устойчивое положение для тела такое, которое не требует энергии для своего сохранения. Никакой энергии добавочной и даже как можно меньше собственной! Идеальное состояние: неподвижность или равномерное прямолинейное движение.

Живой организм тоже стремится к неподвижности. Для движения нужна энергия, для энергии — пища. Пищу добывать трудоемко и опасно. Если сыт, лучше всего спи в безопасной норе, не трать тяжко добытую энергию.

В психике экономия работает по своему. Сознание — самая энергоемкая система. Думать трудно, легче не думать, действовать автоматически, к тому и сводится обучение работника. Легче повторять, легче идти проторенными путями. Да и в самом деле: если ежедневно ходишь на завод, зачем тратить силы и время, придумывая новый путь?

Впрочем, у экономии есть противовес. Лени и инерции противостоит скука. Лежать приятно и безопасно, но надо и побегать немножко, чтобы бегать не разучиться. Автоматизм легок и экономен, но надо и подумать иногда, чтобы думать не отучиться. Ведь, может быть, еще понадобится думать.

Об экономии в экономике могу не распространяться. Возьмите любой отчет об обсуждении бюджета.

Экономия в науке такая же, как в психологии, поскольку наука и есть общественная психология: инерция, тяга к проторенным путям, бездумное повторение общепризнанных истин. Кроме того, играют роль и социальные мотивы: не спорить с авторитетом великих ученых, не спорить с авторитетом своего начальства.

Еще один всеобщий закон — закон приблизительности, он же принцип соотношения абсолютной и относительной истины. Природа бесконечна и поэтому все до конца мы не можем знать ни о чем. Как правило, знаем существенное, несущественное опускаем, вольно или невольно. Вот до конца XIX века, изучая химию, занимаясь химией, мы ведать не ведали о том, что существуют еще какие-то ядерные реакции, распад радиоактивный. И ныне, хотя мы и знаем про радиоактивность, как правило, в химии можно ее игнорировать.

Живое существо узнает о бесконечном внешнем мире с помощью глаз, ушей, носа, кожи, языка. Все органы чувств, все до единого, информируют нас приблизительно, у всех — пределы чувствительности. Уши слышат колебания от 20 до 20 тысяч в секунду, за их пределами — неслышные инфразвуки и ультразвуки. Глаза воспринимают цвета от красного до фиолетового, за их пределами инфракрасные и ультрафиолетовые невидимые лучи. По-видимому, интервал видимости — достаточная необходимость. Мы не видим далекое, мы не видим мельчайшее — микробов не видим болезнетворных. Очевидно, можно было обходиться без этого, не различать эту живую пыль, мельтешащую вокруг нас. Все равно не переловишь, пальцами не раздавишь, зубами не перегрызешь. Нам хватало приблизительного зрения.

Хотя третий глаз на затылке очень не помешал бы. И зачем превратился он в шишковидную железу?

Приблизительность в психике неизбежна. Мир бесконечен, и все обо всем знать невозможно. Нужно выбрать существенное и игнорировать несущественное. И сколько же ошибок при этом простом выборе даже у самых великих Людей: одни преувеличивают важнейшее, другие упускают. Приведу два примера только. Представителем преувеличивающего видится мне Фрейд. Да, он понял значение комплекса Эдипа, разглядел и запомнил сексуальные переживания маленького мальчика и связанные с ними страхи его, но распространил свои наблюдения на всю психику человека. Ну да, есть в ней подсознательное, но, кроме того, еще и сознание присутствует. У нормального человека то и другое играет роль.

0 приблизительности в истории и политике разрешите не говорить. Тут отдельный том надо писать, больше того — по тому для каждой страны и каждой эпохи.

Приблизительность есть даже в самой точной из точных наук — в математике. Математика точна только пока она абстрактна, чисто количественна, бескачественна. Приведем простейший пример, даже не школьный, детсадовский.

1 + 1 = 2; 2: 2 = 1. Безупречно!

Дается задача: у Маши и Миши два яблока. Надо разделить поровну. 2: 2 = 1. Каждому достается одно. Но поровну ли это? справедливо ли? Ведь яблоки не совсем одинаковы. Одно зеленее, другое румянее; одно чуть побольше, одно с бочком, одно с червоточинкой, одно кислее, другое послаще, одно ароматнее, другое не пахнет совсем. Не получается одинаковость.

Мы в XX веке преисполнены почтения к формулам. Приводим формулы, ссылаемся на формулы и кажется, что все доказали. На самом деле формулы еще надо примерить к природе, уместны ли они в данном случае и до какого предела уместны? Классический пример, школьный уже, не детсадовский, формула Гей-Люссака Vt = Vо (1/273) — объем газа при охлаждении уменьшается с температурой. Но при самых низких температурах она неверна, потому что газ становится не газом, а жидкостью, потом твердым телом, а при -273° объем его вовсе не равен нулю.

Всегда есть опасение: вдруг за пределами наших знаний выскочит что-то неожиданное? Так в конце ритмичной таблицы Менделеева объявилась радиоактивность и оборвала всю таблицу. Так на сверхвысоких скоростях вдруг растет еще и масса, и надежные формулы Ньютона приходится заменять формулами теории относительности. И нет уверенности, что формулы эти не надо будет подправлять, когда дело дойдет до бесконечности или нуля.

Природа любит извилистость и шероховатость. Природа любит преподносить сюрпризы. В каждой главе своей книги я твердил, что нет ничего абсолютно сходного, но нет и ничего абсолютно непохожего. В самых далеких разделах вдруг всплывают самые неожиданные аналогии.

В пятидесятых годах я начал со сравнения физических тел: земных и небесных, малых и больших — атомов, камней, планет, звезд, галактик. Переходя с физического русла на все другие, прибавил материал жизни, психики, общества, науки. Больше стало разнообразия, сравнения богаче, обобщения шире.

И написал я „Книгу обо всем“, потом в редакции ее переименовали в „Лоцию будущих открытий". Писал и понимал, что это главная моя книга, итоговая, вторую, столь же значительную, не напишу. Расширю, может быть, разделы добавлю, но тема будет та же. Да и времени уже нет. Восьмой десяток разменял, первый инфаркт заработал. И решил я, что уж эту книгу я пробью. Десять экземпляров отпечатаю, в десять редакций пошлю, если отвергнут, наверх писать буду. В те годы верха еще интересовались культурой, книгами издающимися. А в качестве-первого издательства выбрал „Науку". И не стал разбираться, к какому отделу моя работа относится. Понимал, что в устном разговоре, по телефону тем более, легко отказать: „Ваша рукопись не по нашему профилю, обратитесь в другую редакцию". Так что послал я свое сочинение на имя директора издательства с просьбой самому решить, в какой отдел направить рукопись.

Самая первая попытка была. Но мне повезло. Рукопись моя попала в либеральный момент, когда издательству рекомендовали хотя бы парочку книг принять по инициативе авторов, не только по рекомендации институтов. И мое сочинение директор заслал в отдел географии и геологии, в редакцию посвободнее, и прочла рукопись редактор Алла Михайловна Гладкова, и работа показалась ей интересной, захотелось издать. А еще через месяц появился в моем доме молодой чернобородый философ из новаторов, и учинил мне двухчасовой экзамен, чтобы убедиться, что я понимаю то, о чем пишу. И книга была издана… через каких-нибудь три года. А если бы опоздала на год, не была бы издана вообще. К тому времени все забил коммерческий интерес, читатель потребовал бы твердую обложку, яркий переплет, листаж посолиднее и автора позарубежнее, если не иностранца, то эмигранта хотя бы. Но так или иначе, книга вышла, даже и премирована была, в читальнях имеется, по каталогу можно разыскать, прочесть и оценить самостоятельно.

Обычно на форзаце дается аннотация: книга адресована такому-то читателю, написана так и этак… Я сам себя спрашивал: кому адресована моя книга, непривычно-неспециальная, неизвестно к какому отделу относящаяся? Сам я полагаю, что адресована ВЫБИРАЮЩИМ: старшим школьникам, выбирающим свое место в жизни, студентам, выбирающим тему для научной работы; я же неустанно подчеркивал: вот она пустая клетка, что-то в ней неведомое; вот он горизонт, передний край науки, за ним океан открытий. И смею думать, что работа моя полезна даже и выбирающим пути науки, даже самым главным выбирающим, чтобы могли отойти в сторонку и оглядеть все сразу, как оно было, как есть и как может быть.

К аннотации принято добавлять сведения об авторе. Но год рождения я уже сообщил, образование — высшее, диплом инженера-строителя, по профессии — писатель, по призванию — омнеолог. Омнеология это очень древняя, забытая и потому новая наука обо всем вместе взятом. От философии отличается тем, что не гнушается использовать конкретный материал любой науки, сравнивать между собой несравнимое: наука о сравнении природы, общества и человека.

В начале книги было у меня сомнение: имею ли я право занимать своей персоной читателя? Потом решил: каждому стоит рассказать о своем любимом деле. Читаются же записки врача, записки геолога, записки солдата, записки генерала, записки учителя. Я предложил ЗАПИСКИ ОМНЕОЛОГА, специалиста по антиспециализации.

Анализируя плавание по разным руслам, я невольно анализировал сам себя. Огромный же период — семьдесят лет с лишним, целая эпоха. На себя давнишнего смотрю посторонними глазами, с критикой и не без иронии. Тот голодноватый парнишка, рисовавший лошадей с заднего копыта, я ли? Ну ничего общего. А юноша, так старавшийся, чтобы обнаженная женщина на мольберте не завалилась бы набок? Разве я? А этот — в лаптях и ватнике, с шеей, изъеденной комарами, с напряжением вытаскивающий застрявшую в щели тачку с черной, глянцевитой от влажности глиной?.. А тот, что в штормовую волну ринулся в море, чтобы доказать миру и себе, что человек сильнее стихии?.. Может быть, я — старик, ковыляющий по комнате, опираясь на костыли? Нет, уж этот точно не я! Вот тот, что, завернувшись в доху, в морозную ночь рифмует стихи о звездах — это уже я. Добрый десяток „Я“.

Вспоминая русла, одно за другим, не без любопытства наблюдал я за этой командой „я“. Следил за превращениями: как „я“ переходит в „не я“, в совсем другое „я“, а там, глядишь, у самого устья сверкнет струйка истока, голосок жадного детства: „Все интересно, все хочу знать, все хочу охватить и продолжать дальше". И роман „Все цвета радуги", и роман „Все, что из атомов", и „Книга обо всем" в заключение. Брался. Что получилось, не мне судить.

Самые внимательные из читателей возможно отметили, что в датах у меня часто упоминаются 50-е годы. Верно, почти все главы начинаются у меня в 50-х годах, тогда, в 50-х, я открывал для себя новые русла, а дальше уже продвигался по ним к морю-океану.

По возрасту я не отношусь к славному племени шестидесятников. По-видимому, я пятидесятник, представитель предыдущего поколения. Я не пережил резкого перелома, душевного переворота, который достался молодым людям, воспитанным покорными сталинистами и вдруг огорошенным XX съездом. Я из тех, кто постарше, кто читал книги и журналы двадцатых годов, кого учили учителя двадцатых годов, учили самостоятельности и скептическому отношению к газетам. Со школьных лет я умел читать между строк. И когда занавес начал раздвигаться, я был готов пуститься в свободное мышление.

В итоге, написано не мало, можно в библиотеке спросить…

Но молодость осталась позади, зрелость заканчивалась, шестой десяток пошел. Спешить, спешить надо было высказать главное… а дела пошли медленнее. *

Не по моей вине. Все на свете связано. Фантастика, как и любой вид литературы, тоже связана, с той же политикой.

Пришла эпоха застоя. Пришла, застыла, окрепла и начала оформляться административно. Над литературой воздвигся Комитет по печати, который должен был планировать и координировать работу всех издательств. Утверждать, проверять, глядеть, чтобы они не выпускали лишнее, не дублировали… вообще, чтобы один автор не выпускал больше одной книги в год. Конечно, были и исключения для исключительно нужных.

„Темпоград“ вышел у меня через восемь лет, а „Зенит" через пятнадцать.

Сейчас себя спрашиваю: на что ушли у меня эти пятнадцать лет ожидания?

Ждал, конечно, ждал. Но ждал не сложа руки. Что-то другое начинал, что-то продвигал, поденщиной зарабатывал (литературная поденщина это рецензии и редактирование).

И все это время, помня, что годы уходят, что впереди совсем немного, рвался сообщить читателям ВСЕ накопленное.

Накопленные литературные сюжеты, кстати, я тоже пробовал излагать, составил „Книгу замыслов". („Гиша, почему это не я придумал?" — сказал мне однажды Аркадий Стругацкий). И этот сборник, вылежав лет десять, вышел в свет („Древо тем", М., 1991). Так что успел я отчитаться и по чисто литературной линии. Но о той книге не рассказываю отдельно — там литературное развитие мыслей, в основном изложенных здесь.

Итак, отчитался. Мог бы сделать лучше, мог бы сделать больше, если бы не застревал надолго на административных мелях. Признаюсь, я сам от себя не в восторге. Масса ошибок, глупостей, а главное: твердости не вижу. Не отступал, но уступал, откладывал, переходил на другое русло, чтобы вернуться на главное начало позже. Такой вот характер: уступчиво-настойчивый. Если бы сосредоточился, долбил и долбил бы в одну точку, может, и пробился бы куда. Но тогда не было бы „Книги обо всем", было бы одно практически полезное и конкретное достижение. А писатель все-таки не долото.

Долбить не люблю, люблю думать. С удовольствием думаю, никогда не скучаю сам с собой. Всегда голова при себе, в ней изрядный запас проблем. Собственных. Не жалею, вопреки вселенскому закону экономии, затрат психической энергии.

Полагаю, что в течение жизни нашел штук восемь стоящих идей. Это не так уж мало для одного человека. Особенными озарениями не могу похвалиться. Не знаю рецептов озарения. Я по образованию строитель и по методике строитель. Я выкладываю мысли, как кирпичи, ряд за рядом, потом проверяю по отвесу. Методика простейшая, я излагал ее, могу повторить: собираешь факты, как можно больше фактов, выстраиваешь их по порядку, делишь на „этажи". В каждом этаже есть пол и потолок, в каждом борются плюсы и минусы, внешние и внутренние. Плюсы в конце концов исчерпываются, значит, для продолжения надо готовить или подыскивать следующий плюс. Кроме того, поскольку природа бесконечно разнообразна, могут вмешаться и непредвиденные неведомые силы. О них тоже надо помнить. Только и всего.

Вы знаете это давным давно? Вы именно так и рассуждаете? Не делаете выводов на основе одного яркого факта, одной яркой речи? Не приходите в восторг, восхитившись плюсом, не устремляетесь за обещаниями, давя по дороге сомневающихся? Увидив изнанку, не приходите в ужас, не топчете ногами плюс, проклиная его и себя? Ярясь на внешний минус, не забываете о внутренних, о недостатках ваших собственных? Разумно взвешиваете пределы выбранного вами полюса, не забываете подготовить почву для следующего? Всегда так делаете?.. Тогда могу вам позавидовать. У меня так получалось и получается не всегда. То одно упущу, то другое.

Нет, я не поучаю. Я лишь поделился собственным опытом, рассказал о своих ПРИКЛЮЧЕНИЯХ МЫСЛИ.

Доброго мышления вам. Самостоятельного. Ясной цели, светлой головы!

Комментарии

1

Пепел на голову (азерб.).

2

Нэнэ — бабушка (азерб.)

3

Видишь? (азерб.)

4

Очень хорошо (азерб.)

5

Счастливого пути (азерб.)

Content

ПРОЗА СИБИРИ
№ 3 1995 г

УСЛОВИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА

Евгений Войскунский ДЕВИЧЬИ СНЫ Роман

Глава первая БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Глава вторая СЕРПУХОВ. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

Глава третья БАКУ. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

Глава четвертая БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Глава пятая БАЛТИКА. 1941 ГОД

Глава шестая БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Глава седьмая БАЛТИКА. 1941 ГОД

Глава восьмая БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Глава девятая БАЛТИКА. СОРОКОВЫЕ ГОДЫ

Глава десятая БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Глава одиннадцатая БАКУ. 1918 ГОД

Глава двенадцатая БАКУ. СОРОКОВЫЕ ГОДЫ

Глава тринадцатая БАКУ. ДЕКАБРЬ 1989 ГОДА

Глава четырнадцатая ЛЕНИНГРАД. 1946–1948 ГОДЫ

Глава пятнадцатая БАКУ. ДЕКАБРЬ 1989 ГОДА

Глава шестнадцатая БАЛТИЙСК. 1948–1950 ГОДЫ

Глава семнадцатая БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Глава восемнадцатая БАКУ. ПЯТИДЕСЯТЫЕ — ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Глава девятнадцатая БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Глава двадцатая БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Николай Мясников МОИ СОСЕДИ ЗНАЮТ О ПАРИЖЕ

ОДИНОКИЙ Я

I

II

III

УЧИТЕЛЬ

КОГДА ВСЕ СПРОСОНЬЯ, ЭТО ОЧЕНЬ ОПАСНО

ЗАГАДОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ

СКУЧНО ИМ БЫЛО

РЕДКАЯ РАДОСТЬ

МОИ СОСЕДИ ЗНАЮТ О ПАРИЖЕ

Александр Етоев ПЕЩНОЕ ДЕЙСТВО

Роман Солнцев ДВОРЕЦ РАДОСТИ

„И разве не заслужили они бессмертия?"

Николай Самохин ЛЮБОВЬ БЕЗ МЯГКОГО ЗНАКА (маленькая повесть)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ПЕРЕВОДЫ. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ. НАУКА. КРИТИКА

Георгий Гуревич ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЫСЛИ Автоментография

Глава 1. ИСТОК

Глава 2. ВЕРХНЕЕ ТЕЧЕНИЕ

Глава 3. РУСЛО ФАНТАЗИЙ

Глава 4. ГЕОЛОГИЧЕСКОЕ РУСЛО

Глава 5. РУСЛО ЖИЗНИ

Глава 6. ПОРОГИ НА РУСЛЕ ЖИЗНИ

Глава 7. РУСЛО БИОКИБЕРНЕТИЧЕСКОЕ

Глава 8. РУСЛО КОСМИЧЕСКОЕ

Глава 9. РУСЛО ТЕМПОЛОГИЧЕСКОЕ

Глава 10. ФАРВАТЕР ФУТУРОЛОГИЧЕСКИЙ

Глава 11. МОРЕ-ОКЕАН

Комментарии