Далекие журавли

ПРЕДИСЛОВИЕ

В многонациональной семье советских писателей живет и трудится активный отряд литераторов, пишущих на своем родном немецком языке. При этом речь идет об авторах исконно советских, не знающих иной родины, кроме СССР, о потомках тех давних переселенцев из Германии, которые в конце XVIII и первой трети XIX веков на Волге, в Приднепровье, Таврии, а позднее также на Кавказе, на Алтае, в Зауралье и Средней Азии образовали так называемые колонии.

Включаясь в новую, российскую систему экономических и общественных отношений, большинство немецких переселенцев с самого начала рассматривало себя как частицу многонациональной России и вместе со всей страной пошло путем революции и социалистического строительства. В славном ряду выдающихся представителей всех национальностей нашей Родины есть немало выходцев из среды российских немцев — это герои революции и гражданской войны, Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, известные ученые, деятели искусства и культуры, спортсмены.

С Октябрьской революцией к немцам России пришло осознание самих себя как одного из советских народов, связанного общей целью со всеми другими народами Советской страны. С этим осознанием пришла и потребность самовыражения, потребность отразить жизнь советских немцев в литературе. Именно в первые два послеоктябрьских десятилетия заявляет о себе и бурно развивается новая советская немецкая литература. Виднейшими ее представителями были Франц Бах (1885—1942), Георг Люфт (1882—1934), Давид Шелленберг (1903—1954), Герхард Завацки (1901—1944), Иоганнес Шауфлер (1909—1935) и другие. Их творчество складывалось под влиянием как немецкой классической литературы, так и русской классики, русской революционной поэзии и прозы, а содержание и гражданский пафос их произведений определялись революционным развитием и новой, советской действительностью.

Значительное воздействие на советскую немецкую литературу оказали в 30-е годы писатели-антифашисты, эмигрировавшие из Германии и нашедшие всестороннюю поддержку в Стране Советов: И. Бехер, Э. Вайнерт, В. Бредель, А. Курелла, Э. Фабри, Ф. Вольф.

Сегодня немецкое население в Советском Союзе активно трудится буквально на всех участках народного хозяйства и культуры — на великих стройках, на целинных нивах, на заводах и фабриках, на хлопковых полях Голодной степи, в научных учреждениях и учебных заведениях. Его жизнь, его повседневный труд в содружестве многонационального советского народа и являются главной темой советской немецкой литературы послевоенного этапа ее развития.

Благодатный пример современной русской литературы и литературы других народов СССР, общая тенденция развития национальных литератур, драматизм пережитого со всем советским народом в военные годы и стремление отразить сегодняшний день способствовали тому, что немецкая литература в нашей стране почти во всех жанрах достигла заметных успехов. Наполненная раздумьями, проникновенная лирика Ф. Больгера и Г. Генке, гражданские, публицистически страстные стихи Р. Жакмьена и К. Вельца, тяготеющая к философским обобщениям поэзия И. Варкентина уже многие годы пользуются заслуженным признанием у читателя. Кстати, поэзия в советско-немецкой литературе всегда была наиболее развитой ее ветвью, что и поныне удивляет зарубежных немецкоязычных критиков. В два альманаха советской немецкой поэзии — «Надежда живет во мне» и «Сказ о моих друзьях», — выпущенных издательством «Прогресс» в 1972 и 1974 годах, вошли произведения около пятидесяти поэтов. Эти сборники, вызвавшие положительный отклик в прессе, наглядно отражают идейно-художественный уровень советской немецкой поэзии настоящего времени.

В многожанровой советской немецкой литературе проза всегда занимала значительное место. Ей хорошо знакомы и «малые» формы — этюд, миниатюра, рассказ — и «большие» — развернутое повествование, роман. Правда, развитие «большой» формы происходило неравномерно. Так, после романов и повестей Д. Шелленберга, Г. Фихтнера, Г. Завацки, Х. Эльберга, написанных в 30-е годы, наступила длительная полоса «малой» формы, потом, в 60-е годы, новое поколение советских немецких прозаиков дружно обратилось к повести и роману. Именно в те годы одно за другим шли широкоохватные повествования В. Клейна («Завоеванная земля», «Смена, вперед!»), Д. Гольмана («Разбитые оковы», «Осенняя буря и дыхание весны»), А. Закса («Коловерть»), А. Реймгена («Люди нашей среды», «Там, где свищет ветер пустыни»), А. Дебольски («Туман»). При различии описываемых событий и индивидуальных писательских манер эти произведения объединяло внимание к сложным судьбам, к сильным характерам, к острым проблемам современности. Писатели как бы спешили высказать то, о чем они думали, чем жили и что видели вокруг. В этих произведениях перед читателями развертывалась жизнь послевоенного немецкого села в степном краю и Голодной степи, жизнь с буднями и праздниками, со всеми ее большими и малыми заботами. Их герои — большей частью советские немцы, которые стойко вынесли все тяготы и удары судьбы, которым присущи чувство ответственности, долга, любви к родине, к людям, гражданская и моральная чистота и целеустремленность.

В ряде произведений названных авторов изображены эпические картины дореволюционных событий и первых послереволюционных лет, освещены разные этапы пройденного народом пути. Писатели обращались к прошлому, вооруженные знанием истории и марксистско-ленинской методологией. Поэтому названные выше произведения не являются лишь художественной иллюстрацией к фактам общего исторического процесса нашей страны. Понятно, что великие события пашей эпохи — Октябрьская революция, гражданская война, классовая борьба, коллективизация и строительство государства нового типа и т. д. — были едиными, общими для всех народов многонационального Советского Союза. Но конкретные общественные и социальные условия, конкретные условия самой жизни и участие в строительстве новой жизни, отношение к разным событиям и т. п. были у разных народов разными, как и духовный уровень, достигнутый тем или иным народом в своем историческом развитии, а также национальный колорит, национальные особенности социальных процессов. Именно это — своеобразный тернистый путь немецкого крестьянина в России к новой жизни, пробуждение самосознания, социалистического по содержанию и национального по форме, непосредственное, активное участие вчерашней немецкой бедноты в строительстве свободного социалистического общества, формирование новой национальной культуры нового человека, нравственное совершенствование личности — реалистически показали советские немецкие прозаики в романах, повестях и рассказах на историческую тему.

Наиболее широкое распространение в советской немецкой прозе получил рассказ. При этом нужно отметить, что в последние годы в советском немецком рассказе произошли заметные качественные сдвиги: он стал менее прямолинейным, менее назидательным и схематичным, в нем все сильнее чувствуется тяга к психологизму, к экономному письму, к поиску новых выразительных средств и приемов. Все это позволяет говорить о росте культуры творчества советских немецких прозаиков.

Проза советских немецких литераторов почти не знакома широкому советскому читателю. Рассказы и повести, отрывки из романов, очерки, миниатюры на немецком языке регулярно печатаются в газетах «Нойес лебен» (Москва), «Фройндшафт» (Целиноград), «Роте Фане» (Славгород), выходят отдельными книгами и коллективными сборниками в издательствах «Прогресс» и «Казахстан». Своеобразным дебютом явилась книга «Будем знакомы, друзья», вышедшая в издательстве «Советский писатель» в 1967 году, — сборник рассказов двадцати пяти советских немецких литераторов, переведенных Марией Бахрах. В 1974 году издательство «Жазушы» (Алма-Ата) выпустило сборник «В степном краю», куда вошли рассказы советских немецких писателей Казахстана. В том же издательстве в последние годы увидели свет в переводе на русский язык документальная повесть Д. Вагнера «Рыцари без страха» и сборник повестей и рассказов А. Реймгена. В 1979 году «Советский писатель» издал книгу А. Дебольски «Такое долгое лето».

Настоящий сборник «Далекие журавли» знакомит широкого читателя с достаточно известными в советской немецкой литературе прозаиками в несколько большем объеме и тематическом разнообразии, чем прежние. При этом, естественно, невозможно было включить в книгу всех заслуживающих внимания советских немецких литераторов.

Надеемся, что произведения, включенные в сборник «Далекие журавли», смогут познакомить читателя с характерными явлениями современной советской немецкой прозы, а также с ее тематикой и в значительной степени с ее художественным уровнем.

Герольд Бельгер,

член комиссии по советско-немецкой литературе при СП СССР

ДОМИНИК ГОЛЬМАН

ДУША В ДУШУ

Рассказ

Да, вы правы, мы и есть настоящая механизаторская семья. Это точно. Мой муж Матвей уже тридцать лет сидит на тракторе. Он был первым трактористом из наших деревенских ребят. Я тогда была еще совсем молоденькой и вот… Да уж ладно, расскажу вам все, ведь я теперь уже бабушка.

Каждый раз, как, бывало, вспомню про Матвея, кровь мне в голову бросается. А Матвей ничего не видел, кроме своей машины. Он за ней ухаживал, ласкал ее, а я потихоньку смотрела и ревновала. Смешно, правда? Ни словом еще с ним не обмолвилась, а только издали влюбленно на него смотрела, страдала. А иногда, поверьте, плакала, слезы лила из-за своей «несчастной» любви. Вот дурочка, а?

Однажды комсорг послал меня в поле с газетами — в весенний сев это было. У полевого стана одна кухарка находилась. «Подожди, говорит, девушка, сейчас придут на обед».

И правда. Очень скоро — вижу — идут четверо, прямо по пашне шагают. Мне как-то сразу не по себе стало, в голове закружилось, а сердце затрепетало, как у пойманного воробья, — среди тех четырех и мой Матвей. А вид у него — страх господний, только зубы сверкают. Это он мне улыбается. Я ничего не соображаю, газеты кладу. А он вдруг как глянет в упор на меня, будто солнечный луч по лицу скользнул.

Словом, хочу я сказать, что мы друг для друга вроде бы судьбой были предназначены. И поэтому нас судьба и свела — на всю жизнь. И мы посейчас еще живем как в первый день. Правда! Вы-то можете думать, что вам угодно, но я твердо верю в судьбу, которая сводит для общей любви двух людей.

С той первой встречи прошел еще целый год, а мы все таили свою любовь. Каждый сам по себе — в сомнениях, надеждах, в неодолимом стремлении друг к другу. Целый долгий год. Потом было сказано решающее слово, а еще через год мы поженились.

Ой, чего же я рассказываю. Вам должно это показаться скучным и неинтересным. Я же совсем про другое хотела…

А еще спустя два года война началась. Матвей, конечно, тоже пошел на фронт. Я тогда думала, сердце пополам разломится… Но горе-то для всех одно было. Что же оставалось? Стиснуть зубы да держаться до последней возможности.

Матюшин трактор стоял на бригадном дворе одинокий, как бедная сиротинка. И когда проходила мимо, казался он мне обиженным и даже каким-то съежившимся. Такая жалость меня к нему взяла — села я на него и уж не вставала все эти четыре года. Раньше Матвей мне все показывал на нем да рассказывал. Теперь я еще в книжках почитала. И дело пошло. Правда. Малыша нашего, Сашку, свекровь к себе приголубила.

На свекровь грех мне жаловаться. Только иногда, бывало, поворчит: «Не бабье это дело — на тракторе ездить». Да и правда, как надену мужнины сапоги, ватные штаны, голову шалью обмотаю — тут уж женского ничего не оставалось. Но ведь надо было.

Когда он вернулся, Матвей мой, я продолжала еще работать на тракторе. Все лето проработала. А тут Маруся родилась. Перерыв у меня получился. Потом еще одну упряжку сделала: с весны и до снега. Тогда уж «ДТ-54» появились, хорошие были машины, мощные.

Как видите, я тоже трактористка. Это, значит, нас уже двое в нашей семье. Вот посмотрите, грамоты у меня с того времени, храню их. Вы не подумайте, что я хвалюсь, но истинно правда, что работали мы тогда в трудное время как положено, долг перед Родиной выполняли. А что трудно было, так это действительно, очень трудно. И первые годы после войны не легче. Как говорится: и голодно и холодно. Одежа-то тоже вся поизносилась. Ну это вы и сами хорошо понимаете. И то спасибо, что вообще Матвей вернулся…

Ой-ой, опять я в сторону свернула. Но ведь так уж создан человек: начнешь вспоминать — будто пряжу сучишь, так и тянется ниточка.

Саша наш, конечно, в отца пошел, и в этом удивительного ничего нет. Он еще стригунком бегал, а Матвей его уже на трактор брал, баранку давал подержать. Хлебом не корми — дай до машины дорваться, В третьем классе когда учился — все детали, все гайки тракторные знал. И Матвей и я не противились этому — пускай с малолетства к делу привыкает. Ведь профессия эта — доблестная, самая интересная крестьянская профессия. Саша дальше нашего пошел. Как жатва — так он на комбайн. Да он в любое время и на машину шофером сядет. Широкий профиль называется. У него у самого теперь уж баловник растет. Ну точь-в-точь как сам Сашок был. Гляжу на днях в окно — грохочет Александр на своем «кировце», а на коленях у него Витька — держит руль, как капитан.

Маруся, что вскорости после войны заявилась, была любимицей Матвея. Не успеет он трактор остановить около дома, как она со всех ног бросается ему навстречу. А как пошла в школу, то и ее, бывало, на колени возьмет да и прокатит по улице. Вот девка была! Как подросла — невысокая ростом, как вот я, но крепкая, сильная, в кого только удалась. С любым парнем поборется. С кулаками на него бросится. Правда. Когда в девятом классе мальчики стали трактор изучать, а девочек за швейные машины усадили, она решительно заявила: «Не буду я шитьем заниматься!» — и пошла вместе с мальчиками к трактору.

По сей день на тракторе работает: и пашет, и сеет, и сено возит. В жару, в дождь, в холод, в пургу — все ей нипочем. Ясно, и замуж вышла за тракториста. Ну, что вы на это скажете? Должно быть, это в крови, что ли, фамильное, так я полагаю.

Анатолий, младший наш… Посмотрите-ка, сколько на ваших часах… Ай-яй-яй, вот сижу и болтаю и совсем забылась. А вы с дороги, с утра, чай, ничего и не ели. Но скоро Матвей должен прийти. У них, знаете, сегодня заседание сельсовета. Он ведь у меня депутат. Наши колхозники хорошо разбираются в людях. Если кто нос по ветру держит: нынче так, завтра этак, к руководству подмазывается, а про народные нужды не помнит, — такому, знаете, они не очень доверяют. А Матвей мой свое суждение прямо в глаза говорит, кто бы ты ни был: хоть начальник какой, хоть свой брат колхозник. Расхлябанности терпеть не может. Если кто схитрить норовит, чтоб свои безобразия скрыть — бывает еще и такое, — Матвей мой гром и молнии мечет. И я его в этом одобряю. Да и вообще мы с ним всегда заодно — душа в душу.

И знаете, только не подумайте, что я вас поучаю, но сказать должна: очень важно, чтобы в семье шло все правильным путем. Я так считаю — это для семьи каменный фундамент. А у нас это так и есть. И в Сашиной семье — тоже. Александр наш во всем отцу, Матвею, подражает. Во всем: и в работе, и в семейных делах, и характером — в отца. У Марии тоже характер отцовский. Ежели увидит, что Петр ее в компании меры не знает, она ему при всех, хоть тут десять мужиков за столом сидит, свое слово скажет, стопку отберет, не даст лишнего выпить. В нашей семье — закон: муж есть муж, а жена есть жена, все как положено. Вы же знаете, ежели у шестеренок зубья не сцепляются — не сработает. Вот так и в семье.

Однако хватит. Пора мне… Вы посидите тут. Я вам наш семейный альбом дам, чтобы не скучали. Или — знаете что? Пойдемте со мной в кухню. Там посидите, а я за стряпней своей и доскажу вам нашу семейную историю…

Вот я про нашего Толю начала. Он сейчас в армии служит. К осени вернется. Писал, чтобы отец ему здесь место обеспечил. За этим, конечно, дело не станет. До армии он уже год на тракторе работал. Но у него планы другие, голову задирает выше. Намекнул, что хотел бы работать шофером и учиться заочно в институте. Мечта его — стать механиком. Вон куда метит! А что? Молодежь. У них другой полет. И пусть. Времена сейчас иные и цели выше. Жизнь, она как лестница: ступай по ступенькам — все вверх.

А вот с младшенькой, с Верунькой, у нас не получается. Представляете, она совсем другая, вроде бы другой породы. И из себя — тонкая, хрупкая, как та фарфоровая фигурка. И такая же характером. С капризами, знаете, что совсем не идет к нашей семье. По правде сказать, мы ее сами избаловали. Я в это время в колхозе уже не работала постоянно, домашние дела взяла на свои плечи. А Верунька все за книгами. Ну и дальше — больше: наряды, прически, помады. И при этом, заметьте, полное отвращение, неприязнь какая-то ко всяким машинам, механизмам. Машины — это в ее представлении пример грубости, грязи. А ей бы все только убираться, чистить, мыть, тереть. Чтобы ни пылинки, ни пятнышка. Уже год, как лаборантка на молокозаводе. Белый халат, белая шапочка, как докторша. Когда Саша получил свой «кировец», предложил ей как-то: «Пойдем, сестренка, прокачу. Смотри, какой богатырь. В кабине — как в театральной ложе!» Но Вера только носик вздернула и рукой небрежно махнула.

А с Толиком у нее все время перепалки. «Вы, машинисты, только и заняты железом, металлом, мазью да грязью. Тьфу! А эстетика где? Грубость одна. Человек создан для красоты!» — заявила она как-то ему. А Толик в ответ: «Такая белоснежка, как ты, скоро бы с голоду умерла, если бы не добывали мы хлеб насущный. Ты видишь хлеб, только когда маслом его мажешь. С твоей эстетикой далеко не ускачешь. Сперва сытно поесть надо, а потом можно и об эстетике вести разговор». Да как захохочет — от всей души. А Вера — шмыг в свою комнату и надулась.

Пластинки с новыми песнями, модные журналы — это ее вкусы. Всех киноартистов по имени знает, портреты их покупает. «Вы старики, — говорит нам, — ваши вкусы устарели». В этом, конечно, что-то есть справедливое — она уже к другому поколению относится. Однако не строптива, это правда. Послушна, особенно когда отец свое слово скажет. Но противоречие все же имеется. «Марьяновы гарнитур купили, румынский, темно-коричневый, полированный. А у нас рухлядь стоит, смотреть тошно», — заявила как-то отцу. А он повернул голову и как топором отрубил: «Когда свое гнездышко совьешь — хоть из Японии себе закажи!»

Наша мебель, конечно, старая, что и говорить, сами понимаем. Но, знаете, каждая вещь как бы к сердцу присохла. Вот шкаф наш платяной. Я могла бы рассказать о нем длинную историю. Или диван. Он, правда, пообтерся. Но выбросишь — и будто бы кусок жизни своей вместе с ним исчезнет. Молодым людям этого не понять. Но опять же подумаешь — в конце-то концов они правы. Я это нутром чувствую. И Матвей тоже. Жизнь вперед летит. А мы вроде бы на месте топчемся.

А вот и он идет. Видите? Как раз вовремя. Но он сперва в хлев зайдет, корове корму задаст. То, что я тут о вкусах нашей меньшей рассказала, это не такая уж и беда. Это, так сказать, дух времени. Мы другим озабочены. Она частенько говорит: «хочу», «хотелось бы» или: «не хочется», «не желаю». И не слышно от нее: «я должна». Не видит она обязанностей в жизни. Очень ей все легко дается — так я разумею — книги, музыка, клуб… А вот работа, труд — это как бы что-то постороннее, не главное, довесок к развлечениям. Хотя работу свою в лаборатории выполняет добросовестно.

Вспомню, бывало, как мы… Наработаемся, намотаемся в колхозе, домой придем оба усталые. А дома еще куча дел. Управимся, сядем за стол и чувствуем себя спокойными, удовлетворенными. Потому что знали: сделали доброе дело — для общего блага, да и для самих себя тоже. Вера даже иногда упрекает нас: вы, мол, рабы своей работы, своих нескончаемых хлопот. У нее совсем другое понятие о счастье, об удовлетворенности жизнью. Разве это не должно нас беспокоить? Может быть, это пройдет, когда у нее будет своя семья и появятся свои нужды и заботы? В последнее время тут что-то намечается. Я это вам по секрету говорю. Нынче весной в нашу механическую мастерскую новый механик прибыл, прямо из института. Матвей говорит, парень — молодец, в машинах разбирается, не белоручка, не боится запачкаться. И слесарничать мастак. Везде сам — не только словом, но и делом. И вот заметили мы… Кабы они сошлись, хорошо было бы. И главное — Вера включилась бы тоже в нашу семейную профессию.

Ну вот и он… Матвей, что-то ты долго нынче заседал. Сними там в передней сапоги. И руки вымой. Не мешкай только. У нас гость…

Перевод автора.

ФЕДЬКА ЧЕРПАЧОК

Рассказ

— От правления бригадира не ждите — не будет! Что они, у меня за пазухой спрятаны — эти бригадиры? Вынь и пожалте! — Вальков выкинул вперед пятерню, в голосе чувствовалось раздражение. — Один из вас и должен взяться за дело. Если бы у старика не схватило желудок, еще бы лет пятнадцать об этом разговора не было. А теперь вот решайте…

Все сидели молча, опустив глаза. К «старику», как уже много лет звали бригадира, все давно привыкли. Беспрекословно слушались его. Но в последнее время из-за болезни желудка он все меньше уделял внимания работе. Дисциплина в бригаде немного пошатнулась. Колхозное правление отправило «старика» в санаторий — пусть подлечится!

Глаза председателя прошлись по лицам трактористов, на мгновение задержавшись на каждом.

— К тому же демократия у нас, — снова заговорил он. — Вы же знаете друг друга до самого нутра… Я, конечно, безо всякого мог бы сказать, вот ты, мол, Беспалов, будешь бригадиром. И кончен бал. Приступай к работе!

Крепкого сложения мужчина рывком, как бы боясь опоздать, встал.

— Да вы что, Як Яклевич! Меня-то? — Затем повернул голову к трактористам: — Да вы же знаете, товарищи, что я… что у меня нервы. Мне не сегодня-завтра к докторам надо, в больницу. Разве я…

Вальков усмехнулся, но тут же лицо его снова стало серьезным.

— Для примера сказал. Сами выбирайте себе бригадира.

В правлении колхоза опять наступило молчание. За много лет присутствующие здесь трактористы привыкли к тому, что кто-то ими руководит, указывает, им даже в голову не приходило, что когда-нибудь место «старика» придется занять кому-нибудь из них.

Наконец среди общей тишины Егор Вихров, хрипло кашлянув, неуверенно выдохнул:

— Дядя Миша вроде бы старший среди нас…

— Да боже упаси! — скороговоркой откликнулся дядя Миша. — Никто не может упрекнуть меня в том, что я от работы увиливал, трактор не держал в порядке или еще что. Пусть так и дальше будет.

Сергей, сидевший рядом с дядей Мишей, решил заступиться за него:

— Что ты, Егор, на других указываешь? Сам бы взялся да и запрягся в эту колымагу.

Было названо еще два-три имени. Но каждый кандидат находил самые невероятные причины, чтобы дать себе отвод. Оно и понятно: в бригадирах хотя и почетно ходить, да все же хлопотно.

Вальков слушал доводы трактористов и уже хотел было закончить эти пустые словопрения, ударив плашмя ладонью по столу, но вдруг заметил, как Александр Бегунец наклонился к своему соседу Тимофею Чалому и шепнул ему что-то на ухо, потом закрыл рот рукой и прыснул. Тимофей поднял глаза на Валькова и громко сказал:

— Я Федьку предлагаю… — Тут же запнулся, поняв, что несерьезно как-то получилось, «Федьку», и поправился: — Федора значит, Черпалина.

Это было так неожиданно, что все трактористы повернули головы к Тимофею — не ослышались ли? А через мгновенье дружно зашумели:

— Верно, Черпалина.

— Черпалина — почему бы нет?

— Пусть Черпалин будет бригадиром.

— Вроде бы молод еще, — осторожно заметил Вальков.

— Ничего, сколько раз говорилось — молодых выдвигать.

— Точно, и в газетах об этом пишут, — раздались в ответ голоса.

А молодого парня, Федю Черпалина, что сидел в дальнем углу, казалось, эти слова вдавили в скамью. Глаза его робко зыркали по сторонам. Лицо то бледнело, то становилось пунцовым, и мелкие веснушки, перекатывающиеся через острую спинку носа, то исчезали, то резко проявлялись. Мягкий золотистый чуб, казалось, излучал свет. Он впервые, пожалуй, услышал свое настоящее имя: Федор Черпалин. Ведь и стар и мал звали его не иначе как Федька Черпачок.

Старики рассказывали (слышали от своих отцов), что, когда закладывали эту деревню — а было это где-то в начале века, — среди переселенцев оказалось двое Черпалиных. Прибыли они из разных мест, и никакого родства между ними не было. Один был крупный мужик с мясистым лицом, говорил громко, и слова вылетали из его широкого рта какие-то гулкие, увесистые. Звали его Василий Сидорыч, и это тоже звучало солидно. От него и пошло поколение Черпалиных, рослых, могучих.

Другой был юркий старикашка с птичьим лицом, острым носом и рыжеватой клинышком бороденкой. Говорил он дребезжащим голосом, похожим на птичий щебет: «Я-те скажу, вот помяни-те мое слово-те…» Это часто повторяемое «те» звучало как побрякивание жестянки. Старика прозвали Черпачком, и эта кличка прилипла ко всему его потомству.

Федька унаследовал не только внешность от своего пращура, но и беспокойную натуру. Вечно суетился, крутился, как волчок.

В первой бригаде работал он уже три года, однако все еще был самым молодым по возрасту. Среди сверстников своих выделялся озорством, бесшабашностью. Всяких проделок и острот у него был неуемный запас. Мог дико крикнуть спящему товарищу в ухо, спрятать чей-либо сапог, спеть нелицеприятную частушку. К этому уже в бригаде привыкли. Любил Федька рассказывать и небылицы и при этом хлопал длинными белыми ресницами, чтобы не так заметно было его плутовство.

Оживленные высказывания трактористов постепенно улеглись, затихли. Все теперь смотрели в угол — что скажет Федька Черпачок? А он встал растерянный — разве мог ожидать такое? — и вдруг заговорил необычно серьезно:

— Здесь, товарищи, шуткам не место… Но если вы взаправду, по-настоящему… Я вам вот что… Я — комсомолец, мне положено дисциплину соблюдать… Опять же ответственность…

Говорил он нескладно, путано. Но все поняли, что он хотел сказать.

…На расширенное заседание правления Федор Черпалин явился заранее — в белом свитере, в новом костюме. Сидел в заднем ряду необыкновенно подтянутый и серьезный. Приходившие после него косили глазами: Черпачку-то что здесь надо? Когда же завфермой, человек веселого нрава и балагур, проходя мимо Федора, громко сказал: «А-а, вот как, и Федька Черпачок тут!», Федор с достоинством ответил: «Товарищ завфермой, здесь контора, официальное учреждение, и не следует вам называть людей уличной кличкой». От таких слов завфермой оторопел, дернул плечом, хотел было сесть рядом с Федором, но передумал и прошел на два шага дальше.

Была предвесенняя пора. Много важных дел обсуждалось на этом заседании, и оно затянулось надолго. Уже при всеобщей усталости председатель Вальков сказал:

— Коротко еще одно дело. Бригадира из первой тракторной послали мы лечиться. Бригада единогласно назвала своим бригадиром Черпалина Федора Акимовича. Думаю, утвердим эту кандидатуру. Человек он, правда, молодой, но энергичный. К тому же комсомолец.

Члены правления удивленно переглянулись. Кто-то бормотнул что-то невнятное, но проголосовали единогласно.

Мать сердилась, была недовольна, что сына избрали бригадиром. Федор и раньше отличался упрямством и строптивостью, а теперь и совсем сладу с ним не было. Утром перекусит на ходу, хлоп дверью и был таков. И с обедом никак к нему не приноровиться. А ведь у нее тоже своя работа в колхозе. По вечерам стал все позже и позже приходить домой. «И как это родители позволяют своим дочерям до глубокой ночи миловаться с парнями», — ворчала мать, когда Федор тревожил ее сон.

— Знаешь, Федь, женись поскорей. И девчатам спокойней будет, да и я смогу отдохнуть наконец… — сказала она как-то.

— Всему свое время, — буркнул Федор. — А насчет девчат — тут вы, маманя, мимо цели стрельнули. Не знаете, что ли, какая у меня работа теперь? И еще вам скажу, чтоб Федькой больше ни-ни. Нет Федьки. Кончился. И сопляку этому, Вовке, закажите, да крепко, а то отлупцую его, пускай потом не жалуется.

Да, времени для девушек у Федора не было. Каждый вечер то совещание, то инструктаж, то комсомольское… У агронома (он же парторг) масса разных наставлений, указаний — голова пухнет.

Вот сегодня уж наверняка, думал он, обойдется, выпадет свободный вечер. Но дудки! Надо заключить договор соцсоревнования с третьей бригадой. Весь вечер просидели, ломая головы над составлением договора, чтобы соревнование было не пустой формальностью. А Валя? Боже мой! Неужели уже неделя, как не был у нее? А она-то… О чем только, наверное, не думает.

А Валя Родникова и впрямь вся извелась. Может, он в другую влюбился, этот милый дурашливый Федюшка. Что в самом деле произошло? Уже целую неделю нет и нет его! Девушки и молодухи у колодца пересмеиваются: «Федька Черпачок, слыхали, бригадир, хи-хи-хи». Ну и что? Разве из-за этого он не должен больше приходить к ней? Тракторист ли, бригадир ли, да кем бы Федя там ни был, он прежде всего ее любимый, и все тут. И знать она больше ничего не хочет. А его нет и нет. Иногда, когда сердце от тоски будто из груди выскочить хочет, накинет Валя полушалок, выбежит за ворота, но… Безутешная пустота! Затаит свою печаль и грустная вернется в избу.

— Не заболела ли? — в который раз спрашивает мать. Значит, заметила ее настроение. Ой, влечет ее, сил нет, как влечет к этому парню! Раньше она и представить себе не могла, что так сильно, так безмерно можно полюбить.

Еще года не прошло, как Федя яблоками девчат угощал. Всех угощал. И как-то вдруг, сам сейчас не поймет, как это случилось, обнаружил, что Валя Родникова совсем не такая, как остальные. Свежа, румяна, как то яблоко наливное, только что с ветки сорванное. И весь мир в ней одной сфокусировался… Валя вздрагивала от жаром пышущих слов Феди и в каждой клеточке своего тела ощущала блаженное, неизведанное доселе чувство. Когда позже подружки говорили ей, что Федя в общем-то не очень красивый, рыжеват, веснушки, она твердо отвечала: «Ну и что, а все же он лучше всех!»

Как неизмеримо долго тянулся для них день. С каким нетерпением ждали они вечера, чтобы встретиться и в сотый раз нашептывать друг другу слова любви. А теперь неделя прошла. Подумать только — целая неделя. Нет, такое дольше вынести невозможно.

Наконец-то… Точно! Слабый, еле различимый стук, как будто птичка клювом в окно стучит. Но чуткое ухо Вали уловило его. А острый глаз узнал сразу в глубоких вечерних сумерках родной силуэт. У Вали моментально улетучилась досада, забылись все слова упрека, которыми она хотела встретить Федора, обвинения в черствости, в неверности даже. Они берутся за руки и, оглянувшись, быстрыми шагами направляются в проулок между садами, привычным путем идут к речке и вдоль берега, где длинные прутья вербы уже усажены серенькими пушистыми комочками и дышат пряным весенним ароматом. И только тут наедине вновь всплывает вся тоска, печаль, обида, все пережитое в эти дни.

— Ну почему? — всхлипывает Валя. — Почему ты?.. Разлюбил? — Больше у нее нет слов, глаза утопают в слезах. — Люди говорят… ты за… счетоводкой в конторе… ухаживаешь.

— Глупышка ты, моя милая, клянусь тебе… — шепчет Федор.

Должна же она понять, что не может он, как раньше, как все другие парни, стоять с девушкой за углом, шутить, шептаться, миловаться. Ведь он теперь… у него ответственность. Но пусть она не беспокоится — любовь его не померкла, не поблекла.

— Валюша, сердце мое, звездочка моя, да за кого ты меня принимаешь? Чтобы я… Чтобы тебя?..

Сколько горячих, сколько убедительных слов у любви! Валя верит им, льнет к Феде, ласкает его, потому что каждое слово его свято, потому что иначе и быть не может.

— Ах, Федя, — молит она при расставании, — брось ты эту должность, будь как и прежде, самым обыкновенным.

— Нельзя, милая, не могу, звездочка моя вечерняя. Мне доверили… должен я.

…Когда Федор спешил рано утром на бригадный двор, где дел было всегда невпроворот, где шла в полном разгаре подготовка к весенней страде, голова гудела от дум, сомнений, надежд. Он то бодрился, то переживал за какое-то вчерашнее упущение и каждый раз внушал себе, что не должен ронять комсомольской чести. Первый бригадир-комсомолец в колхозе — это что-то значит. Тут держи, брат, ухо востро! Федор понимал, есть в колхозе такие, кто с удовольствием станет раздувать каждый его промах. Даже в своей бригаде. Сашка, например, или тот же Тимоха. Уязвленное самолюбие: подумаешь, мол, бригадир, подчиняться Черпачку? Молокосос еще, а туда же — распоряжаться.

Федор знал настроение своих товарищей по бригаде. Большинство трактористов воспринимали его указания и замечания как должное. Он — бригадир, ему и распоряжаться. Но кое-кто протестовал. Однажды Федор уловил слова, сказанные Александром. Тимофею: «Ишь ты, он еще недоволен моей работой, придира!»

С пожилыми, опытными трактористами Федор разговаривал почтительно, советовался, знал, что опыта у него самого мало и что надо его набираться у других. Он даже заходил к ним домой после работы, когда одолевали сомнения.

Это приносило свои плоды. Если кто-либо из строптивых упрямился, глядишь — другой урезонивал: «Он бригадир. Дело говорит. Разве мы не сами его избрали?..»

Федор прямо-таки страдал от боязни, что сможет что-либо важное упустить или сделать не так. Поэтому суетился пуще прежнего. Даже во сне иногда вскрикивал, бормотал несвязные слова. К членам бригады он стал требовательно-придирчивым, особенно когда должен был начаться смотр готовности к севу:

— Дядя Петя, не хватает же у вас гайки на гусенице. Я вам, кажется, вчера указывал.

— Далась тебе эта гайка. Кто ее заметит?

— Нет уж, пожалуйста, сейчас же, сию минуту… А у тебя, Александр, почему полбака горючего? Не знаешь разве… Приятно ли глазами хлопать, когда комиссия укажет.

— А что, обязательно до краев?

— Обязательно. И вообще я тебя предупреждаю. С меня спрос, а я должен к тебе меры…

И вот бригада в поле. Это были те горячие и напряженные дни, о которых говорят, что они год кормят. Ночью, когда другие спали, Федор ворочался, не мог уснуть, вставал, бродил меж тракторов, словно ночное привидение. Он успевал обслуживать и свой агрегат и проследить за работой других. Бегал, мотался, появляясь то здесь, то там. Скулы Федора начали остро выпирать, глаза покраснели, отчего белесые ресницы казались еще длинней. К концу третьего дня его друг Егор не выдержал и сказал:

— Слушай, Федор, вид у тебя — словно из могилы встал. Угробишь ты себя своими бесконечными хлопотами.

Но Федор в ответ только рукой махнул. А вечером собрал бригаду и сказал:

— Мужики, должен я вам еще раз повторить: дело у нас важное. Если не приложим все силы… Товарищ Вальков вот-вот, может уже завтра, заедет к нам в бригаду. С ним, ясное дело, и представитель из района. Как мы будем перед ними?.. Не позориться же. Вот вы меня выдвинули бригадиром. Людям на посмешище, что ли?..

Один из трактористов, Беспалов, грубоватый парень, огрызнулся:

— Что ты все о своем бригадирстве? Надоело слушать!

Федор проглотил эти слова, но на другой день за обедом заметил:

— Если ко мне будет такое неуважение, как это делает Петр Беспалов, я откажусь от бригадирства. Выбирайте другого.

Все сразу зашумели:

— Не будет этого!

— Тебя избрали, ты и бригадирствуй!

— Эх, Петро, Петро, кто тебя за язык тянет?

Вскоре приехал агроном. Посмотрел работу бригады и остался доволен.

— Ну что же, Черпалин, работаете вы хорошо.

— Товарищ агроном, — раздраженно сказал Федор, — вы ведь парторг. Почему же мало помогаете молодому, неопытному бригадиру? В третьей бригаде наверняка уже раза три побывали. А у нас? Ясно, к ним тянет. А мы ведь с ней соревнуемся.

— Брось, Федор, приписывать мне такое.

— А иначе как же понять? Где обещанная помощь да поддержка? Один я маюсь…

— Ну, скажи, скажи, в чем нуждаешься, где прорыв?

— Завтра к вечеру подберемся вон к тому холму. Наверху пылит — сухо, а внизу — грязь, трактор завязнет. Как тут быть?

— Где мокро — оставь, обойди. Через два-три дня и там пообсохнет. Да я подъеду к тому времени.

— А техобслуживание? — не унимался Федор. — Разъездная мастерская, столько слов о ней было, но у нас еще ни разу не показывалась. Все своими силами. Вчера ночью сам ездил в село за деталью.

— Хорошо, пришлю, обязательно пришлю, — дал слово агроном и, прощаясь, добавил: — Только ты проследи, чтобы не было огрехов при посеве. Ни малейшего, понял? И норму высева точно соблюдай.

Федор и сам знал об этом и следил за всем дотошно. При малейшем отклонении от нормы прямо выходил из себя:

— Тимофей, Александр! Доведете меня до того, что вынужден буду принять меры.

Ребята злились на такие слова, однако старались не допускать больше огрехов.

Десять дней сева, суровых, трудных, напряженных. С раннего рассвета и до темноты. Все устали, утомились до предела. А Федор больше всех. Когда солнце в десятый раз огненно-красным боком коснулось дальнего края пашни, один за другим, громыхая, стали прибывать агрегаты к стану. Все. Конец. Выдержали!

От вечерней похлебки валил пар, вкусно пахло мясом. Но некоторых запахи эти не привлекали, люди торопились домой. Однако бригадир отрицательно мотал головой: нет, нет. «Что такое? Почему? В чем дело? Что он там еще выдумал?» — недоумевали члены бригады.

Когда чашки были опорожнены, Федор поблагодарил товарищей за усердие в работе, а затем сказал:

— Теперь всем спать. Завтра еще будет дело.

Члены бригады поворчали, пошумели и улеглись. За эти трудные дни все стали как-то дружнее, покладистей. Да и убедились, что распоряжения бригадира были всегда правильными.

…Вчера снова приезжал агроном. Досконально проверил работу, однако был скуп на слова. Оседлав свой «ИЖ» и уже отъезжая, произнес:

— Значит, завтра к вечеру кончишь?

Федор кивнул.

В тот же день агроном доложил председателю о первой бригаде. Черпалин выдержал экзамен. Отпали полностью все сомнения — потянет.

— Молодой, да прыткий. Работа добротная, качественная. Считаю, что надо его поощрить. Думаю, завтра вечером, к их приезду в село, в честь бригады следует поднять флаг трудовой славы. Ну и, естественно, хоть небольшую речь-благодарность произнести.

— Неплохая мысль, — поддержал председатель агронома, — однако люди приедут усталые. Не до торжеств.

— А мы не задержим. Самую малость. Им же приятно будет. Скажу, чтоб школьников выстроили. Пусть песню споют.

Однако черпалинскую бригаду напрасно прождали в тот вечер.

— В чем дело? — спрашивало начальство друг друга в недоумении. — Не успели или дотемна затянули работу?

Когда солнце, свежее, искрящееся, блестящее, только-только проглянуло меж голых ветвей лесополосы, оно увидело, что все агрегаты первой бригады зигзагом огибают лесистую впадину меж полей.

…Ночью, когда все еще спали, Федор, как не раз уже бывало, «взнуздал» Егоров мотоцикл и понесся в третью бригаду. До него дошел слух, что не все там ладилось, что были серьезные поломки. А один трактор вообще на целых три дня выбыл из строя. «От такой напасти никто не застрахован. Не оставлять же его в беде. Не чужой ведь», — рассуждал Федор сам с собой по дороге, имея в виду бригадира третьей бригады.

Когда Федор среди ночи разбудил бригадира третьей бригады, тот угрюмо произнес:

— Подвела нас нынче техника. Твоя взяла, Федор.

— Брось, не об этом сейчас речь. Сколько у тебя осталось?

— За лесом вон участок — две добрые дневные нормы, не меньше, — раздраженно сказал бригадир.

Поздно ночью — деревня спала еще глубоким сном, разве какая дворняжка нет-нет да и гавкнет спросонья — обе бригады длинной вереницей подходили к околице. Ясная луна косилась на устало шагавших по пустым улицам людей.

Ряды спящих изб, онемевшие вдруг трактора, тихий лунный свет — все это представляло собой мирную обычную картину.

Перевод автора.

ТОПОЛЬ

Рассказ

С чувством большого уважения гляжу я на могучий, налитый силой тополь против моего окна. Удивляюсь и любуюсь им. Бугристая кора облекает его толстый, крепкий ствол. Однажды я наблюдал, как трое школьников, взявшись за руки, пытались обхватить его. Но каждый раз, когда левая рука первого с отчаянным напряжением тянулась к правой руке третьего, цепь рвалась где-то в другом месте.

Внизу у самой земли ствол еще шире, как будто для того, чтобы дерево могло тверже стоять на земле. На самом деле это ширятся корни, которые уходят глубоко в землю. Из ствола выросли могучие сучья, сами по толщине своей равные деревьям. Они вздымаются кверху, как сильные мускулистые мужские руки. Бесчисленные ветви и веточки, плотно усаженные листьями, образуют густую овальной формы крону. Лишь кое-где сквозь листву можно различить прожилки ветвей и сучьев. Широко раскинулась тень шатра этого удивительного тополя, целый десяток людей может укрыться под ним в дождь.

Высоко и величественно устремляется тополь в небо, поражая и подавляя своей мощью. Солидный дом с резными наличниками и высокой кровлей смиренно присел под ним. Но даже этот гордый дом-красавец меркнет перед красавцем тополем. Еще не растает в глубине сонливых улиц утренний сумрак, а его вершина уже ловит первые золотом брызжущие лучи, и листья веселыми своими блестками, как радостной улыбкой, шлют первый привет дневному светилу. Когда же солнце, усталое, клонится к закату, последним своим взором багряно окрашивает маковку тополя.

Много раз, замечтавшись, я разглядывал это гигантское дерево. Какая это отрада, когда он, притихший, замерший, стоит, не шелохнувшись ни одной веткой, когда не чувствуется в нем ни малейшего дыхания! Все самые разнообразные оттенки зелени можно наблюдать на пластическом рисунке его кроны. Ни один лепесток не колышется, и кажется, что весь этот великолепный рисунок — искусная аппликация на нежно-голубом шелке чистого неба.

Как я тебе благодарен, волшебница природа, что ты даришь мне эту прелесть, радуешь сердце, услаждаешь душу, призываешь к добру!

Но недолго длится эта минута торжественного покоя. Вдруг задрожит один крайний листочек в конце тонкого прутика, за ним закачается другой, третий… И снова замрут. Но тут же зашевелятся, зарезвятся листья другой ветви с другой стороны кроны. Покачивание и мерцание листьев поразительно похоже на порханье мотыльков. Мне кажется, что это нежный зефир кружит вокруг зеленого шатра, то задевает в озорной игре ветку, то надувает пухлые щеки и тихо дует в гущу листвы. И вот уже во многих местах то здесь, то там залепетали, заискрились серебристой зеленью шаткие листочки. Те, что на тонких стебельках свисают книзу, так напоминают маленькие колокольца. Чу! Слышишь, как звучит их серебристый перезвон?

И опять покой. Кроткая тишина. Но только на одно мгновение, а затем снова повторяется эта забавная игра, доставляющая мне столько радости и наслаждения, как милая забава маленьких детей.

Бывает, потянет ровный поток воздуха, рожденный в степных просторах, потечет поверх лесов и гор, поверх крыш и обступит крону тополя, запутается в ветвях. И все сразу ожило: тонкие ветви задвигались, закачались; листья дружно задрожали, зашевелились, запорхали, тревожно зашептались, зашушукались. И все это похоже на огромный рой пчел, на массу блестящих стрекоз, на крошечных искрящихся светлячков, ни на миг не знающих покоя.

Мириады блесток — в глазах рябит, ослепляет. Зажмуришь глаза и все еще видишь…

Но вот настал день, когда солнце закрыли тучи, когда злой порыв ветра помчался по улице, взвихрил столб пыли и погнал его, поднимая выше и выше, как крутящуюся колонну. Со злобой набросился он на тополь, ворвался в сплетение сучьев и ветвей, стал неистово рвать и дергать их. Ветви гнулись и извивались, отбиваясь в яростном отчаянии. Толстые сучья грузно качались из стороны в сторону — угрожающе размахивали мускулистые мужицкие руки. Вся огромная зеленая масса кроны неистовствовала, кипела, бурлила, бушевала, вихрилась. Все новые порывы ветра вторгались в густую массу ветвей, и лишь теперь стало видно, как много их и как они упруги. Ветви отбивались все яростней. А ствол стоял недвижим, неустрашим, непоколебим.

Вдруг ветер подул сильнее — и тут же раздался треск. От ствола отломился сук, упал на землю. На нем были лишь худосочные ветки с хилыми бледными листьями. Сук был гнилой. Среди многих корней, достающих питательные соки из земли и подающих наверх жизнетворную силу, нашелся один, который впитывал ядовитые растворы. Напоенный ими сук не выдержал напора ветра.

Здоровая сила дерева отшвырнула от себя этот больной, трухлявый побег.

И стоит, как прежде, тополь — гордый, крепкий и здоровью, с благородным достоинством — на радость и защиту людям.

Перевод автора.

АЛЕКСАНДР РЕЙМГЕН

СОЛЕНЫЕ ТРОПЫ

Повесть

1

— Алло, Федя… Алло-о… Слышишь? Где Фельзингер?

Леонов, как всегда спокойный, медлительный, обвел воспаленными глазами потолок кабинета, будто именно там надеялся найти заместителя предколхоза. Потом озабоченно потеребил ухо и подул в телефонную трубку.

— Федя, разыщи Фельзингера. Обязательно, понял? Скажи, пусть немедленно пришлет машину Бретгауэрам… Да, да… Саманушка их вот-вот развалится.

Леонов положил трубку, руки, однако, не отнял. Помолчал, рассеянно глядя на старика у порога. С того капало, точно с водяной крысы.

— Идите домой, Иван Иванович… Сейчас пришлют машину.

— Ах, несчастье… Какое несчастье! — запричитал старик, подергивая дрожащей рукой мокрую сивую бороденку. — Вот беда-то, а?.. Куда ж теперь нам податься со своим скарбом?

— Куда же? Пока перебирайтесь в клуб.

— Клуб… Там и так уж битком набито. Не повернуться… — Старик на мгновенье задержался у порога. — Может, к моей Лизе попроситься?..

— Воля ваша, Иван Иванович. Шофер отвезет, куда прикажете.

— Ах, несчастье… Ах, несчастье…

Четвертые сутки беспрерывно лил по-весеннему теплый дождь. Метровые снежные сугробы, наметенные у дворов за зиму, вмиг потемнели, осели и расползлись жидкой грязью. Земля, еще не успевшая оттаять, не принимала, не впитывала воду, и ручьи, глухо журчавшие и клокотавшие под снегом, сталкивались, перехлестывались и, бурля и пенясь, образовывали лужи, запруды, маленькие озерца. Полая вода, ледяная и еще прозрачная, переполнила колдобины и санные следы, залила тропинки, улицы и неумолимо подкрадывалась к дворам и домам. Жителей охватила тревога, а метеорологи не предсказывали пока никаких перемен. И хотя серьезной опасности наводнения не предвиделось, члены правления колхоза на всякий случай дежурили ночами в учреждениях. Сырдарья протекала более чем в ста километрах от колхоза, на ее пути вздымались бесчисленные дюны, и в этих местах река при всей своей буйности еще ни разу не выходила из берегов. Происшествие, как писали в отчетах, носило локальный характер.

Большинство жилых домов, а также колхозные постройки и скотные дворы были в первые годы освоения Голодной степи построены из самана, притом многие — в страшной спешке — даже без фундамента. Теперь толстенные глиняные стены жадно впитывали воду, разбухали, и уже доходили тревожные сведения о развалившихся, покосившихся стенах, обвалившихся потолках. Четыре аварийные бригады, организованные главным образом из молодежи, находились в непосредственном распоряжении правления колхоза. В ремонтной мастерской, в отделениях пожарной охраны, в амбулатории постоянно дежурили у телефона. Кроме того, для более оперативной связи Леонов отобрал из учеников восьмого класса трех вестовых.

В высоких резиновых сапогах, в заскорузлом, болотного цвета дождевике, неуклюже сутулясь, в кабинет ввалился председатель Мунтшау.

— Скверные дела у Бретгауэров, — заметил Леонов и опять приник ухом к телефонной трубке.

Вечерние сумерки медленно просачивались в помещение, размывая очертания предметов вокруг, окутывая все в тусклый, серый цвет. Мунтшау, ничего не сказав, хмуро кивнул и вышел.

На улице он с тоской посмотрел на темное, тяжело нависавшее небо, на набухшие тучи и натянул на голову башлык. Потом направился боковым проулком к восточной окраине села, расположенной в низменности, где жилым домам и колхозным хозяйственным постройкам вода угрожала особенно. Здесь под временным укрытием — брезентовым навесом — ровно, в лад жужжали две электрические насосные установки. Рядом тарахтел дизельный мотор, центрифугой сгоняя воду в канал. Еще в нескольких шагах вовсю старалась красная пожарная машина. Несмотря на все эти меры предостережения, вода неуклонно прибывала, заметно расширяя свои границы. Больше всего беспокоили сейчас Мунтшау два склада: с семенами и концентрированными кормами. Он перекинулся несколькими словами с механиком, обслуживавшим насосные установки, попросил у чумазого моториста сигарету.

— Поглядывайте в оба, ребята. Не упускайте из виду уровень воды, — предупредил председатель и пошел, пошатываясь, под льющимся дождем дальше.

На подступах к складам кипела напряженная работа. Десятка два людей, промокшие до нитки, — с лопатами, вилами, заступами, — то исчезали в темноте, то вновь появлялись, мелькая в зыбком свете фонарей на воротах. По распоряжению Мунтшау спешно сооружали насыпь из старой соломы, шлака, кормовых отбросов. Едва земля немного оттает, у подъезда к складам образуется такое болото, что любая машина завязнет здесь под самый капот. Кто знает, что еще выкинет вода! Может, придется срочно зерно спасать? В таких случаях предосторожность не помеха.

Мунтшау постоял в тени у ворот, наблюдая за работой. Тасбулат Аблязимов первым заметил председателя и, обтирая руки о жесткую робу, направился к нему.

— Чепуха все это, баскарма! — Концы его мокрых усов смешно торчали из-под капюшона, с которого струйками лилась вода, и выдавали каждое движение его губ. — Неужели не ясно? После такого ливня в этом месиве и лошади утонут.

— Что же ты предлагаешь?

— Хворост нужен. Хворост!

— Где его возьмешь? — Мунтшау пристально посмотрел на бригадира. — Фруктовые саженцы рубить прикажешь?!

— Зачем саженцы? Саженцы не надо. А вот разные кусты-мусты на задворках рубить можно. Потом опять вымахают.

Мунтшау сдвинул башлык чуть назад.

— Что ж… нужно будет, Тасбулат, и кусты срубим. Думаю, однако, обойдемся.

— Эйэ, председатель! — воскликнул Виланг. (Парня звали вообще-то Вилли Лангом, что означает «Вилли Длинный». Но кому-то из остряков взбрело в голову назвать его «Виланг», что можно перевести как «какой длинный». Так и закрепилось за ним это прозвище.) Он подошел, грузно переваливаясь, к воротам, с размаху всадил вилы в грязную смесь глины со снегом, поставил на них ногу. — Скажите же, Роберт Петрович, Леонову: пусть позвонит туда, наверх. Этот старец на небеси, должно быть, отвернул все краны, а сам закемарил невзначай по причине дряхлости. Что он творит? Это же форменное свинство с его стороны!

— Не кощунствуй, Виланг, — слабо улыбнулся Мунтшау. — Разозлим старика — не миновать нам второго всемирного потопа. Тогда, считай, конец нашим глиняным дворцам.

Все столпились вокруг председателя для короткого перекура. Еще с утра у Мунтшау кончились сигареты, а сбегать домой специально за ними было недосуг.

— Кто угостит куревом? — спросил он, хотя курил лишь минуту назад.

Сразу несколько рук потянулись к нему с сигаретами.

— Не надо бы вам… не надо… — тихо попросила Вероника.

Девушка стояла рядом, задумчиво упершись подбородком в черенок лопаты.

Мунтшау, однако, ее не послушал. Прикурил сигарету, прикрывая ее ладонью от дождя, и раза два кряду глубоко затянулся. Последовало легкое, привычное покашливание, и затем он весь затрясся от надсадного, удушливого кашля.

Покурив, все снова принялись за работу, и только Вероника осталась возле председателя. Мунтшау никак не мог унять сухой, мучительный кашель, и девушка встревоженно смотрела на него, поправила ему башлык и при этом как бы невзначай провела ладонями по его щекам.

— Вам нельзя простужаться, Роберт Петрович. Поймите: нельзя!.. Берегите себя хоть немножко, — будто умоляла она и, вдруг резко отвернувшись, побежала прочь, перепрыгивая через лужи.

На обратном пути Мунтшау светил себе карманным фонарем, чтобы в темноте не поскользнуться ненароком и не угодить в яму, наполненную водой. Дождь не унимался. Сквозь его монотонный гул отовсюду доносились людские голоса, лязг и грохот ведер и тазов. Во всех дворах шла борьба с водой. Каждый отводил опасность, как мог. «Вот что может наделать одна-единственная зима! — с горечью и досадой подумал Мунтшау. — Кто бы мог предположить, что здесь, у самой черты пустыни, где вода исстари была первой и главной заповедью жизни, Голодная степь таила в себе такую чудовищную неожиданность!»

У входа в колхозную контору, в глубокой луже Мунтшау долго очищал и смывал грязь с резиновых сапог. Дождь исступленно барабанил по его согнутой спине. «Как хорошо, что сберег эти сапоги, — улыбнулся Мунтшау, проводя ладонью по гладкой, скользкой поверхности голенищ. — Пожалуйста, пригодились, голубчики!» Одиннадцать лет назад, когда, вынужденный расстаться с шахтой, Мунтшау приехал в эти края, то тут же забросил столь необходимую для горняков и шахтеров обувку на чердак. Разве полагал он, что эти добротные горняцкие сапоги могут понадобиться в истомленной зноем, пыльной степи? И вот… Поистине, никогда не знаешь, что ждет тебя впереди.

— Разбудишь, если что… — устало бросил Мунтшау Леонову и прошел в свой кабинет.

Ноги он передвигал уже с трудом. В голове гудело. Глаза слипались. Лицо заострилось, осунулось. Дышал он тяжело, отрывисто, со свистом, будто воздух в его больных легких ударялся о каменную стенку и с хрипами выталкивался назад. Стародавняя, запущенная хворь, причинявшая ему немало мук…

Мунтшау с трудом стащил сапоги, поставил их рядом, бросил сверху портянки. Едва он, задыхаясь, плюхнулся на диван, как взахлеб задзинькал телефон. Мунтшау заковылял к столу.

— Алло!.. Да, да, это я, Мунтшау… Что вы, Афанасий Павлович, боже упаси… Пока еще держимся на поверхности. Нет, нет, спасибо, не тревожьтесь. Ну, уж если приспичит, конечно, сами «караул!» закричим. Пока терпимо… Думаю, обойдемся… Хорошо, договорились… Всего доброго!

«Да-а… беспокоится Соколов, — подумал Мунтшау, — тоже не спит. А сколько таких забот у секретаря райкома?..»

Заскрипели, застонали пружины в диване. Мунтшау улегся поудобней. В его воспаленном мозгу вспыхивали обрывки мыслей. «Хоть бы насосы не отказали… Интересно, прорыла Герда канавы до оврага или… Ах, Герда, Герда!..»

Все вокруг шумело, гудело, плескалось, чавкало. Четвертые сутки бушевал ливень… В сознании Мунтшау все перепуталось, смешалось, и он уже не знал, откуда этот однообразный, осточертевший гул; то ли это шумит в нем самом, в его усталом, разбитом теле, то ли за окном, то ли где-то далеко-далеко, там, где в бездонную пучину стремительно летит подъемная клеть и стальные канаты; точно стометровые струны, вызванивают гулко и протяжно…

Вдруг тихий, серебристо чистый звон на мгновенье отчетливо ворвался в этот тягостный гуд, как бы перекрыл его, и нежные девичьи пальцы робко и приятно коснулись запавших щек Мунтшау…

2

Фельзингер брел, глубоко увязая в месиве из снега и глины. В густой темноте он не видел, куда ступает, лишь смутно улавливал в тоскливом, удручающем гуле ливня смачно чавкающие звуки под резиновыми сапогами. За спиной, словно сквозь тускло-серебристый занавес, зыбко мерцали огни поселка. Фуфайка давно уже насквозь промокла; Фельзингер чувствовал, как тяжелая, ледяная влага просачивалась через свитер и рубаху и неприятно обжигала потное, разгоряченное тело. «Ничего, — успокаивал он себя. — Как-нибудь перетерплю».

Фельзингер возвращался от Бретгауэров. В ушах его до сих пор стояли причитания старой супружеской четы. До чего же беспомощными могут быть иные люди, очутившись в беде! Дядюшка Иоганн со своей почтенной женой уже настраивались на то, что окажутся погребенными под стенами собственного дома, хотя на фронтоне едва обозначилось лишь несколько трещин. Правда, в таких случаях лучше не мешкать, одному богу ведомо, что может в следующую минуту натворить вода. Пока Фельзингер вместе с шофером погрузили весь — до последней тряпицы! — скарб стариков на машину, обоих прошиб пот.

Фельзингер вошел в проходную ремонтной мастерской, где у телефона дежурил Федя.

— Ну, где еще горит?

Федя, рослый, крепкий парень с взлохмаченной модной гривой, приглушил транзистор, из которого ошалело рвался хриплый шлягер, и широко улыбнулся:

— Полный порядок, Владимир Каспарович!

— Хм… Неужели полный?

Фельзингер снял с себя тяжелую, будто свинцовую фуфайку, повесил ее на гвоздь, возле докрасна раскаленной железной печки, облегченно потянулся. В это время оглушительной трелью залился телефон. Федя поднес трубку к лохматой голове, уставился на Фельзингера, глаза его вдруг расширились, округлились.

— Там… там… у канала…

— Что-о?! — Фельзингер вырвал из рук Феди трубку, хрипло закричал: — Где?.. Где, черт побери?.. Возле моста?! — Он швырнул трубку и сорвал с гвоздя обволокшуюся паром фуфайку.

Случилось непредвиденное и самое худшее. К весне все шлюзы Сырдарьи обычно прочно закрываются. Лишь отдельные ручейки, извиваясь, текут на дне канала. Теперь же канал переполнился талой и дождевой водой. Кому-кому, а Фельзингеру хорошо известно, как страшен сейчас прорыв дамбы.

У моста были уже в сборе все аварийные бригады. В нескольких шагах от основания моста вода клокотала, бурлила во мраке, хлестала через плотину. Тесно, плечом к плечу, по обе стороны образовавшейся бреши стояли люди и торопливо сгребали, сбрасывали землю в воду.

Напрасные усилия. Неужели они этого не понимают? Фельзингер побежал назад, к машине.

— Слышишь, Зеер? Давай за горючим! Живо доставь бочку!

Вскоре в темноте ночи вдоль дамбы запылали костры. Тускло поблескивала черная, как нефть, вода в отблесках неровного света. Неистовый напор пробил брешь в дамбе шириной в четыре метра, вода продолжала стремительно размывать края. Серьезную оплошность допустили строители моста. Его соорудили лишь в прошлом году и при закладке бетонного основания громоздкой техникой сильно разрыхлили верхний плотный слой грунта. Вода теперь легко разрушила слабую, неутрамбованную насыпь и прорвала дамбу.

Фельзингер быстро поднялся на гребень дамбы, оценил обстановку. Брешь ширилась на глазах, разрастаясь в обе стороны и неумолимо приближаясь к основанию моста. Да-а… нужно срочно что-то предпринять. Скорее остановить воду, иначе потом никакими силами ее не удержишь. Дрожащее пламя костров ярко освещало Фельзингера на гребне насыпи, высветляя его высокую, ладную фигуру под низко нависшим аспидно-черным ночным небом.

— Аблязимов! Ли! Зеер! Вилли! Цой! Касимов!.. — хриплым голосом перекрикивал Фельзингер гулкое клокотанье воды.

Человек тридцать — все, как на подбор, здоровые, сильные мужчины — тотчас окружили его. Фельзингер запахнул фуфайку, застегнул все пуговицы, раскинул руки, как крылья, и бросился в беснующийся поток. Остальные последовали было за ним, но их остановил донесшийся из темноты окрик:

— Наза-а-ад!..

На место происшествия примчались Мунтшау и Леонов. Председатель пригрозил кулаком:

— Вы что, совсем спятили?!

Покорители Голодной степи часто имели дело с разрушительной силой воды, особенно в первое время, когда и каналы, и многочисленные арыки укреплялись просто обыкновенной земляной насыпью. Прорывы воды тогда были едва ли не повседневным событием. В таких случаях обычно долго не раздумывали. Одни бросались в воду и образовывали плотную живую стену, телами закрывая брешь, а другие заделывали эту брешь или быстро сооружали новую насыпь. Трудного в этом ничего не было, все происходило обычно в жару, под палящим солнцем. Но теперь… Мунтшау невольно поежился, почувствовал озноб, когда увидел Фельзингера, стоявшего по самую грудь в ледяной, бурно вскипавшей воде.

Председатель поднялся к мужчинам, столпившимся на гребне дамбы. Фельзингер сидел уже на кочке, с досадой сдергивая резиновые сапоги и выливая из них черную воду. Он был заметно обескуражен.

— Не понимаю… Ведь через час-другой все село зальет, — пробубнил он.

— Да! Нужно срочно всех эвакуировать, — решительно предложил Касимов, бывший фронтовик. Он стоял рядом с Мунтшау, широко расставив ноги, крепко зажав окоченевшие руки под мышками.

Легко сказать — эвакуировать! Но куда? И на чем? Вода разбушевалась повсюду. К тому же по теперешнему бездорожью на грузовых машинах далеко не уедешь. Тракторы еще почти все на ремонте. Только на скотобазе имеются два дряхлых, маломощных «ДТ-54».

— Роберт Петрович, я обо всем сообщил в район, — сказал Леонов.

Но Мунтшау то ли не расслышал его слов, то ли просто пропустил их мимо ушей. Он кого-то выискивал, высматривал в толпе.

— Савва!

— Здесь! — тотчас откликнулся один из парней, с головы до ног вымазанный глиной.

— Быстро на ферму! Заведи свою тарахтелку и привези из ремонтной мастерской культиваторы. Цепляй, сколько твой железный мерин потянет!

Тракторист тут же исчез в темноте. Фельзингер искоса посмотрел на председателя. Он, кажется, начинал понимать, что тот задумал.

— Давай, Тасбулат, вези хворост и солому, — продолжал отдавать указания Мунтшау.

Дождь по-прежнему лил как из ведра. Клокотанье у моста перешло в жуткий, тревожный рев. Люди — уже не в состоянии что-либо предпринять — томились в ожидании. Ночью время тянется особенно медленно. Наконец в густой мгле слабо блеснули две фары; издалека, точно ощупью, приближался трактор. За ним тянулся длинный хвост культиваторов. Тракторист подвез их к самой бреши. Мужчины сразу же бросились их отцеплять и подталкивать к месту прорыва. Стоя по колено в воде, они изо всех сил удерживали культиваторы в водовороте, ставили один к одному в плотный ряд, наспех укрепляя их сверху между собой. Поток с ревом обрушивался на неожиданную преграду, упругие струи пробивались между спицами, через щели, находя, где только возможно, лазейки. Культиваторы трещали под напором воды, железо скрежетало, лязгало. Словно рыбаки в бушующем море, стояли мужчины в воде, подпирая плечами шатающуюся железную изгородь. Мунтшау выпрямился и, загораживая лицо рукой, что-то крикнул Савве. Тот вскочил в кабину трактора, завел мотор. Как разъяренное чудовище, цепко вгрызаясь в землю, трактор медленно пополз вверх по крутому склону. Вода шипела, подбираясь к перегретому мотору, казалось, вот-вот он заглохнет — и тогда трактор безнадежно застрянет в взбаламученной воде. Но вот он поднатужился, затрясся весь от напряжения, готовый захлебнуться в собственном реве, и уткнулся стальным лбом в шаткую, еле удерживаемую преграду. Взревев еще раз, трактор сразу умолк и застыл. Мужчины облегченно вздохнули. Этой железной глыбе разъяренная стихия нипочем. Культиваторы встали теперь надежным бастионом.

Вовремя подоспел и Аблязимов со своими помощниками. Хворост и солому свалили впритык к культиваторам и начали лихорадочно засыпать глиной. Вскоре на месте недавней бреши выросла новая насыпь. Напор воды тотчас ослаб, стих.

Мунтшау только теперь заметил Веронику, единственную женщину здесь, на дамбе. Она работала наравне с мужчинами без передышки. Платок ее давно уже соскользнул к затылку. Волосы растрепались, мокрые пряди упали на пылающие щеки. Казалось, она ничего не замечала вокруг и не чувствовала усталости. А силы Мунтшау были уже на пределе. Время от времени он отходил в сторонку, устало опирался на лопату и ловил ртом воздух. Меньше всего хотел он сейчас, чтобы кто-нибудь заметил его состояние. Блуждающим взглядом скользнул по девушке, глухо сказал:

— Оставь, Вероника. Не надсаживайся… Теперь уж как-нибудь сами управимся.

Поток терял упругую силу, нехотя усмирялся. В канале заметно поднялся уровень воды. Стало ясно, что на этом месте опасность миновала. Мунтшау жестом подозвал Ли:

— Бери, Николай, несколько человек и внимательно осмотри дамбу. Может, еще где прорыв угрожает.

Тут же небольшая группа отделилась от толпы. Закинув лопаты на плечи, с факелами в руках горстка людей растворилась во мраке дождливой ночи.

3

Еще одну ночь — о боже, сколько их уже было! — приходится Герде одной томиться в постели. Ее счастье, что не страдает бессонницей. Храпит себе всю ночь напролет, словно после тяжких трудов, даже не шелохнется.

Муж довольно часто не ночует дома. Если дела заканчивает поздно, да к тому же еще и нездоровится, то он обычно коротает ночь на продавленном диване в своем рабочем кабинете. Правда, ее это почти не волнует, ибо ночуй он даже и дома, все равно толку от этого почти никакого. Герда и забыла, считай, какая она бывает-то, бабья радость…

Герда перевернулась на спину, отшвырнула одеяло и закинула полные, горячие руки под голову на пышной подушке.

В доме сущий тарарам. Одежда, в которой она ходит день-деньской, развешана и разбросана где попало: на спинке никелированной кровати, на стульях и даже на полу по углам. У кровати стоят старые калоши с налипшими комками грязи, рядом валяются давно не стиранные чулки. Пол так густо заляпан глиной и разукрашен следами обуви, что мудрено определить его первоначальный цвет. Стол, подоконник, плита, подставка заставлены немытой посудой. Электрический сторож, к которому теперь прибегают в универмагах и кассах, тут был бы явно неуместен. Вор наверняка сломал бы себе шею или поднял бы невообразимый грохот, пробираясь к нужной вещи.

Тоскливое однообразие буден унижало и подавляло Герду. Она с грустью думала, что снова лежит одна, что придется снова одной подниматься с постели, застегивать на себе бесчисленные крючки и пуговицы (слава богу, половина их оторвалась, а пришивать не хочется, да и к чему?), облачаться в затрапезный халат (перед кем же в платье красоваться?), потом умываться, расчесываться, готовить еду, вытирать пыль, топить печь, скоблить, подметать пол — господи, как все это опротивело, опостылело! Сотни, тысячи, десятки тысяч раз делала она все это за свою жизнь. Что тут удивительного, если ни к чему уже не лежит душа?..

Нет, жизнь ее не удалась. Можно сказать, и не жила она вовсе. В этом Герда была абсолютна убеждена. Что это за жизнь женщины без здорового, крепкого мужика, понимающего толк в любви? Ни-че-го! Одно несчастье. Такая женщина — служанка. Не более.

Когда Роберт посватался к ней — это случилось незадолго перед войной, — ей чудилось, что она заарканила самую большую удачу. Молодой агроном был совсем недурен собой. Она в то время уже гуляла, или, как теперь говорят, дружила с трактористом Вильгельмом, доморощенным остряком и балагуром. Правда, это было не единственным его достоинством. Вильгельм отличался прилежностью в работе и зарабатывал вполне подходяще. Но одно дело — беспечная гулянка, поцелуи, и совсем другое — весь век промаяться с чумазым трактористом. Небось руки до костей протрешь, день-деньской обстирывая его. К тому же, выйдя за такого, всю жизнь в колхозе проторчишь, а у нее, у Герды, уже тогда были совершенно иные намерения. Словом, она быстро одумалась, переседлала, как говорится, лошадку удачи и отдала свою благосклонность агроному.

Скука и разочарование подкрались сразу же после медового месяца. Роберт работал тогда в МТС, и то, что она ушла из колхоза, было небольшим утешением. Долгие дни, слоняясь из угла в угол, проводила она одна в четырех стенах. Работа ее не привлекала. Ела и спала она теперь сколько душе было угодно и вскоре раздобрела, округлилась. Роберт между тем целыми днями пропадал в поле, поднимался спозаранок и возвращался поздно, голодный и усталый. Едва дойдя до кровати, валился как подкошенный. Герда, прислушиваясь к его надсадному дыханию, наливалась обидой и раздражением. Все чаще вспоминался ей простодушный увалень Вилли. Может, зря оттолкнула его… Забывалась Герда лишь к утру, когда муж, проснувшись, уходил из дому опять на весь день. Вялая, разбитая, с гнетущей тяжестью во всем теле, она поднималась только к обеду. И опять не находила себе места и, бывало, не однажды обливала подушку злыми слезами.

Потом обрушилась война и разлучила их, Роберта и Герду, как миллионы других семей. Роберт стал шахтером; она, в другом городе, — уборщицей в одном из учреждений строительного треста.

Герда, пышная молодка, любила поесть. Но ни вязать, ни вышивать она не умела, бродить же по убранному картофельному полю в поисках затерявшегося клубня было выше ее сил. И сидела Герда на скудном заработке, предаваясь горестным думам.

Недолго, однако, длилась ее тоска.

Нашелся один мужчина, который стал навещать ее то с кошелкой картошки, то с котелком горохового пюре и оставаться взамен за заботу у нее на ночь. Она не обращала внимания на косые взгляды товарок, с которыми жила в общежитии. И вскоре все привыкли к тому, что среди двенадцати женщин в одной комнатушке жил-поживал, как у себя дома, мужчина.

Даниэль был на одиннадцать лет старше Герды, но зато именно из тех мужчин, о которых она давно мечтала. Теперь нужда и голод уже не беспокоили Герду. Чужды ей были какие-либо угрызения совести, она все воспринимала так, как оно есть, совершенно не заботясь о том, что будет завтра. Она легко освоилась со своим новым положением, быстро привыкла к своему Данесу, как ласково называла Даниэля, и почти напрочь забыла про мужа.

Позже, когда кончилась война и разлученные супруги, оставшиеся в живых, начали разыскивать и находить друг друга, пришел как-то раз в общежитие слегка озабоченный Данес, почему-то без привычной кошелки с картошкой, и с порога холодно заявил: «Все, Гердхен, шабаш! Хватит. У меня жена и дети. Мне нужно домой».

Герду едва не хватил тогда удар. И плакала она, и умоляла, и унижалась, но милого Данеса как подменили. Сдержанно поцеловал он ее на прощание и исчез, будто и не было его никогда. Герда растерялась сначала. Как жить дальше? Но, к счастью, Роберт получил вскоре возможность вызвать ее к себе. После продолжительной неистовой любви с Данесом Роберт показался ей еще более квелым, чем раньше. Единственным утешением было для Герды то, что она вскоре почувствовала себя в положении. Это ее поразило. Когда она поведала об этом мужу, тот только усмехнулся: «Чему удивляешься? Небось не зря столько лет скучал по тебе».

Эльвира, их дочка, выросла незаметно, а здоровье мужа все ухудшалось. Врачи запретили ему работать под землей. Тогда-то они и переехали в Голодную степь. Здесь, вновь вернувшись к своей специальности агронома, Роберт Петрович надеялся на свежем воздухе быстро поправиться, окрепнуть. Эльвира окончила школу и поступила в медицинский институт. И Герда опять целыми днями оставалась предоставленной самой себе…

В замочной скважине щелкнул ключ. Герда услышала мужские голоса. Она спешно накрылась одеялом по самый подбородок и сделала вид, что крепко спит. Поддерживаемый Фельзингером, вошел, шатаясь, муж. Герда приоткрыла один глаз. Мужчины насквозь промокли и были с головы до ног измазаны глиной. Муж нечаянно натолкнулся на закоптелую кастрюлю, пнул ее в сердцах с такой силой, что она, громыхая и оставляя за собой лужу, закатилась под кровать. Однако и этот грохот не «разбудил» сморенную сном жену.

— Спасибо, Володя, — прохрипел Роберт Петрович и стал негнущимися пальцами расстегивать дождевик.

— Отлежитесь пару дней дома, — посоветовал Фельзингер. — Отоспитесь хоть… Постараемся управиться без вас.

Фельзингер тут же ушел, а Роберт Петрович начал медленно раздеваться… Он долго копался в шкафу, искал в ворохе всякой всячины теплое нижнее белье. Он дрожал всем телом, хрипло дышал и тихо ругался.

4

Еще через сутки, к ночи, ливень наконец прекратился. Ясный небосклон у восточного горизонта предвещал погожее утро. Многодневный дождь смыл весь снег. На полях, на улицах, во дворах и в огородах поблескивали, переливаясь в утренних лучах, бесчисленные лужи и ручьи. Ветер утих, воздух был насыщен влагой, пахло оттаявшей землей.

Фельзингер встал чуть свет и спозаранок обошел все село. Только теперь он получил полное представление о последствиях разбушевавшейся стихии. Он насчитал восемь развалившихся мазанок. Значит, восемь семей остались совсем без крова. А сколько домов в аварийном состоянии? Некоторые хозяева успели укрепить потрескавшиеся стены досками, установили со всех сторон подпорки. Конечно, это лишь временные меры. Все это придется перестроить, и в спешном порядке. К счастью, колхозные зернохранилища и склады уцелели. Правда, один коровник необходимо срочно освободить. Фронтон наполовину завалился, и кровля опасно покосилась. Того и гляди — обрушится.

В кабинете председателя колхоза Фельзингер, подавленный и озабоченный, опустился в кресло, уронил отяжелевшую голову на руки и закрыл глаза. Когда он спал в последний раз по-человечески? Но теперь, когда мог наконец хоть немного спокойно подремать, сон не шел к нему. Еще вчера он решил созвать членов правления на внеочередное заседание, сам же вот притащился в контору за три часа до начала совещания.

Та-ак, с чего же следует начинать? Фельзингер мысленно еще раз прошелся по всем дворам, прикидывая, кто бы мог потесниться, уступить пострадавшим на время одну комнату или хотя бы летнюю кухоньку. Первым делом нужно как-то определить оставшихся без крова. Потом до начала полевых работ необходимо успеть привести в порядок, отремонтировать дома. При этом ни в коем случае нельзя запускать поля, чтобы при первой же возможности приступить к посеву. Каждый хлопкороб прекрасно знает, что малейшее опоздание во время посева неминуемо приведет к плохому урожаю. Для созревания хлопок нуждается в максимально высокой температуре. Если созревание начнется осенью, то вместо хлопка придется собирать нераскрывшиеся коробки. Такая перспектива больше всего пугала Фельзингера. Ведь еще не скоро можно будет отправлять тракторы на поле. После такого ливня долго придется ждать, пока подсохнет земля.

Первый яркий снопик лучей, веселый, живой, как сама весна, ворвался в окно. Ослепительные блики бойко запрыгали по столу, отражаясь в толстом, гладком стекле, осветили слегка вьющиеся, светлые волосы Фельзингера, пробежали по картинам и плакатам на стене и резво заплясали вокруг стульев. Вслед за предвестниками-лучами ровный, нежный свет щедро залил кабинет председателя. В мыслях Фельзингера одна забота сменялась другой, и от них, казалось, распухла даже голова. Фельзингер сжал кулаки, с силой опустил их на стол и, как бы встряхнувшись, вскочил. Пышный рассвет манил, притягивал взор. Он подошел к окну и стал задумчиво вглядываться в занимающееся утро.

Пока Роберту Петровичу нездоровится, он, его заместитель, несет ответственность за все дела в колхозе. Это, как говорится, яснее ясного.

Фельзингер еще молод, ему едва стукнуло двадцать семь. Однако сама судьба позаботилась об его житейском опыте. Ему пришлось уже кое-что изведать и хлебнуть за эти годы. Вырос он здесь, в Голодной степи, с детских лет был живым свидетелем всего, что происходило в этих краях, и теперь относился к тем людям, кого все в колхозе — от мала до велика — почитают. Редко кто знал, как пусто и тоскливо порой бывает у него на душе. После того ужасного несчастья он все еще не может прийти в себя. Какой уж тут разговор о новой семье? Жалко сынишку, которого после нелепой гибели Гали забрала к себе во Львов бабушка. Фельзингер очень тосковал по ребенку, порой ему становилось так не по себе, что охотно бросил бы все к чертям и уехал бы куда глаза глядят. Но такие мысли приходили лишь в минуты отчаяния. Он сам хорошо понимал, что никогда не сможет оставить Голодную степь, ибо тут его настоящий дом, только тут он чувствует себя человеком на земле.

Когда и как здесь все началось?.. Было это в начале пятидесятых. Будущим покорителям новых земель оказали большую помощь и поддержку. Уже через год-другой каждая семья имела свое жилище, а колхоз — все необходимые постройки, инвентарь и достаточно техники для пробуждения и преобразования пустынного края. Со всех сторон понаехали смельчаки — русские, украинцы, казахи, немцы, корейцы… Даже одна ненецкая семья решила попытать на этой земле счастья.

Мария Фельзингер, уже овдовевшая к тому времени, начала тоже здесь новую жизнь, как и остальные поселенцы. Вместе со своим верным помощником, как она называла шестилетнего Вольди, она прежде всего слепила себе времянку. С первого дня прилежно и старательно работала в колхозе, научилась выращивать хлопок. В те годы, когда об уборочных машинах и гербицидах здесь ничего еще не знали, нужда в женских руках была особенно велика. Едва пробившись, нежные ростки на хлопковом поле тут же переходили на попечение женщин. Только им была под силу эта работа. Надо было заботиться о каждом ростке. Ухаживать, полоть, прореживать. Позже — срезать верхние тонкие побеги, чтобы куст хлопчатника вырос крепким и пышным, раскидистым, со множеством коробок. И все это на сотнях и сотнях гектаров. Осенью опять же неутомимые женские руки собирали хлопок, обирая куст за кустом. Под палящим солнцем. С утра до вечера. Чуть ли не до самой зимы. Хлопок требовал от людей внимания, любви, великого терпения.

Умение и старание Марии Фельзингер вскоре заметили, ее выбрали сначала звеньевой, потом — бригадиром. Еще через год ее бригада собрала самый высокий урожай в районе, Мария и несколько женщин были награждены орденами и медалями.

Смышленый Вольди проводил все свое свободное время в бригаде матери. Его особенно привлекали машины, техника. Любознательный, расторопный мальчик то подсаживался к дяде Мише на тарахтящий трактор, то становился добровольным подручным у Бориса Тяна, когда тот принимался за ремонт машины. Окончив школу, Вольди поступил на курсы механиков и овладел специальностями тракториста, шофера и комбайнера. Вскоре его назначили начальником ремонтной мастерской. Парень старался, работал с увлечением. Три года назад его единодушно избрали заместителем председателя колхоза.

Таков был жизненный путь Владимира Фельзингера, так сказать, с внешней стороны. Но была еще и неприметная, невидимая для постороннего глаза и внутренняя жизнь, зачастую очень непростая. Сомнения, недовольство собой, юношеский порыв и страстная увлеченность, сменяющиеся то и дело безразличием и разочарованием, разные человеческие слабости были ему отнюдь не чужды. Однако от многих сверстников его отличали энергичность, целеустремленность и решительность там, где дело касалось общего блага. А поводы для доказательства этих качеств встречались в повседневной жизни в избытке.

Нет, иной жизни, чем в суровой Голодной степи с ее отважными людьми, Фельзингер себе не представлял. Да и мать, пожалуй, никакими силами не уговоришь уехать отсюда, хотя ей, конечно, приходилось сейчас нелегко: надо было и дом содержать, и о сыне заботиться, и на работе не ударить лицом в грязь. Правда, сыну она не жаловалась. Но иногда, когда, вконец обессиленная, возвращалась с поля, а дома ее еще ждали бесконечные хлопоты по хозяйству, она пристально и печально-укоризненно смотрела на него и только молча вздыхала. Смысл этих вздохов был совершенно прозрачен. Он старался во всем помогать ей, когда позволяло время, но это было совсем не то, в чем нуждалась мать.

Фельзингер досадливо поморщился. Об этом ли сейчас ему думать?

За окном ласково светило солнце. Теплые лучи нежно гладили его по лицу, старались, будто заигрывая с ним, заглянуть в его синие, грустные глаза…

В переулке показался Леонов. Он старательно обходил лужи, выбирал места посуше, прежде чем сделать шаг. У крыльца долго и аккуратно вытирал модные, на платформе туфли. Бог знает почему вдруг заведующий фермой решил покрасоваться в модной обувке сейчас, когда везде непролазная грязь. Скорее всего, из-за необходимости. У кого сейчас в доме найдешь сухую обувь?

— Доброе утро!

Леонов устало опустился на стул и сосредоточенно уставился в угол кабинета. Лицо его было помятое, бледное. Под глазами набрякли мешки.

Фельзингер молча кивнул. Неразговорчив Леонов, суховат, но в деле незаменим. Как говорят, всегда в борозде. На таких, как он, и держится колхоз.

Вскоре появился Тасбулат Аблязимов в новой стеганой фуфайке. Калоши снял у порога. На ногах мягкие хромовые сапожки. Голенища — гармошкой. Между складками видна прошлогодняя пыль. Ну конечно же разыскал в чулане эти хромовые летние сапожки.

— Салем, Владимир! — бодро поздоровался он и сел напротив. В его узких, миндалевидных глазах играла смешинка, выдавая спокойствие, уверенность и добродушное лукавство.

Тут же подошли Геннадий Ли и Ефросинья Мельченко. Бригадир второй бригады галантно поддерживал Фросю под локоть, пока она счищала веником грязь с ярко-красных сапожек. Фрося неизменно пунктуальна и аккуратна. Несмотря на свою полноту, поразительно подвижна, неугомонна, и члены плодоовощной бригады в шутку называют ее «моторизованными калошами». Ли поддерживал Фросю скорей из чисто рыцарских побуждений, так как она на одной ноге стоит устойчивей и надежней, чем щуплый, маленький кореец — на двух.

Вслед за ними пришли Мария Фельзингер и другие члены правления. Владимир Каспарович подошел к столу.

— Зачем понадобилось нам внеочередное заседание, думаю, всем ясно. Как вы знаете, Роберт Петрович серьезно болен. И нам нужно взять руководство колхозом пока на себя. Дело не должно страдать. А посоветоваться есть о чем. Итак…

5

В тот же день Фельзингера вызвали на совещание в район. Вряд ли добрался бы он до асфальтированной дороги на машине или на тракторе, поэтому отправился в район верхом на лошади.

Совещание затянулось допоздна. Фельзингер так вымотался за последние дни, что не рискнул глубокой, темной ночью по бездорожью возвращаться домой. Поехал окраинными переулками (вроде неприлично ехать на лошади по освещенной улице районного центра) к Майерам.

Дом молодой супружеской четы стоял в укромном углу, окутанный непроглядной тьмою. Он тихо постучал в окно. Тотчас вспыхнул в комнате свет, будто его, Фельзингера, ждали. Потом послышались торопливые шаги в коридоре, кто-то прошаркал в комнатных тапочках. Звякнула щеколда.

— Наконец-то! — хриплым от волнения голосом воскликнула Элла, чуть отступая в сторону. Она была в просторной ночной рубашке; распущенные волосы мягкими волнами спадали на обнаженные плечи. Фельзингер, смутившись, задержался на крыльце, предупредительно сказал:

— Элла, это я… Вольдемар.

— Ах, господи! Я подумала — Виктор. — Она поспешно скрестила руки на груди. — Он… он еще не пришел… Ну, что стоишь? Заходи же!

— Мне это… неловко… за мое вторжение среди ночи. Извини… Только что кончилось совещание, и я…

— Да ладно уж! Извиняешься, будто тебя когда-нибудь выгоняли отсюда. — Она успела накинуть на плечи пестрый халатик и поправить волосы. — Сейчас я мигом кофе соображу.

— Нет… нет… Что ты? Страх как спать хочу. Уже пару ночей толком глаз не смыкал.

— Полчасика как-нибудь еще протерпишь, — улыбнулась хозяйка и заспешила на кухню.

Фельзингер сел в кресло возле стола и, позевывая, оглянулся вокруг. Да-а… ничего не скажешь, быстро же обарахлились Майеры. Модная дорогая мебель, ковры, ворсистые паласы, нейлоновые гардины. Конечно, обзаводиться этим в наше время нетрудно. Были бы деньги да время…

За кофе они обменялись несколькими незначительными фразами. Разговаривали они обычно в непринужденной, насмешливой манере. Но сейчас Фельзингеру было не до шуток, а Элла казалась чем-то явно взбудораженной. Фельзингер выпил кофе и сразу же поднялся. Элла отодвинула тяжелые шторы на двери в боковую комнату — спальню.

— Иди, ложись в кровать Виктора.

— Зачем?.. Мне бы где-нибудь здесь, на диване.

— Иди, иди, не возражай.

Упрашивать Фельзингера не пришлось. У Майеров он как у себя дома. С Эллой они выросли вместе, восемь лет даже просидели рядом на школьной скамье. В девятом классе все считали их влюбленными, поддразнивали, как водится, женихом и невестой, но это отнюдь не омрачало их искренней дружбы.

Едва Фельзингер нырнул под одеяло, как тут же тяжелый сон захлестнул его. Элла, услышав ровное мужское дыхание, грустно улыбнулась, выключила люстру. Мерцающий ночник наполнил комнату таинственным розоватым светом. Она тихо присела на край дивана и опустила голову.

Да простится ей бесхитростная ложь: всех родных и знакомых она уверяла, что муж уехал в длительную командировку, тщательно скрывая, что Виктор оставил ее навсегда. Уже скоро год, как он завел себе в Риге новую семью. Формально, правда, они не разведены, и потому в ней все еще теплилась крохотная надежда. Хотелось верить: одумается непутевый Виктор, спохватится и в один прекрасный день вернется к ней. Однако напрасными были все надежды, и она сама об этом смутно догадывалась, ибо уж очень серьезными были причины крушения ее семейного счастья.

Когда-то Элла работала в бригаде Марии Фельзингер. Красотой девушка не выделялась, но никто и не осмелился бы назвать ее дурнушкой. Отличалась старательностью и прилежностью. Был у нее один физический недостаток: слегка припадала на правую ногу — последствие запущенного в детстве вывиха. Это доставляло ей много горя и слез. Девушка часто становилась мишенью для неумных острот своих сверстников. Особенно больно и обидно было ей, когда кто-нибудь из бестактных парней, похохатывая, подражал ее неуклюжей походке. В такие минуты она становилась раздражительной, одинаково дерзила и обидчикам, и невиновным. Именно по этой причине совершенно неожиданно повздорила она и с бригадиром.

В тот день моросил нудный дождь. Бригада как раз пропалывала хлопковое поле. Работать было трудно, тяжелые комки глины прилипали к тяпкам, и женщины, решив передохнуть, отправились к полевому стану, под укрытие. В таких случаях, как известно, всегда находятся охотницы поболтать, позубоскалить, перемыть кому-нибудь косточки. Так и на этот раз, рассевшись, женщины принялись от скуки беззлобно, простодушно разыгрывать Эллу. По обыкновению начали подбирать ей жениха и «сватали» ее то за тракториста Савву, то за Володю Фельзингера, пока не остановили свой выбор на хромом чудаковатом стороже Бепле. И Лиза Бретгауэр, сухопарая, неугомонная болтушка, не отличавшаяся ни умом, ни тактом, тут же сымпровизировала сцену из их будущей семейной жизни. Подражая Элле, проковыляла к двери, порывисто обняла воображаемого сторожа, томным, с любовным придыханием голосом спросила: «Это ты, мой милый Гансик?» За этим последовал звучный, смачный поцелуй. Потом Лиза перевоплотилась в Ганса, грузно прохромала к столу, плюхнулась на табурет, хриплым басом проурчала: «Тысяча сто чертей! Отстань, Элла, со своими лобзаниями. Я жрать хочу!» На что Элла ласково и заискивающе защебетала: «Сейчас, сейчас, сию минуту, мой милый Гансик. Сегодня я сварила тебе клецки в сметане».

Женщины от души смеялись. И только Элла, густо покраснев, угрюмо молчала в углу.

— Ох, бесстыдница ты, Лиза, — сказала вдруг Вера Леонова. — Оставила бы девчонку в покое.

Тут-то и выросла нежданно на пороге Мария Фельзингер. Смех сразу оборвался, лишь некоторые продолжали похихикивать. Бригадир молча обвела всех взглядом.

— Что, делать больше нечего?! Расселись тут, когда поле сорняками заросло…

— Какая же это работа, тетя Мария! — попыталась возразить Лиза. — Топчемся только на месте, глину месим…

Другие тоже начали оправдываться:

— Вот подсохнет чуточку — нагоним.

— Перекур-то должен быть, бригадир…

Мария была не в духе: не вовремя заладил этот чертов дождь. В конце мая, когда хлопчатник входит в рост и начинались прополка и прореживание, дождь в этих краях бывал крайней редкостью. А тут — на тебе…

— Неужели непонятно? Сорняк задушит хлопок — и вся наша работа псу под хвост! Разве время теперь лясы точить?

Мария помолчала, глядя на свою притихшую бригаду, отвела от лица мокрую прядь волос.

— Ну, хорошо, нельзя работать тяпкой, тогда хоть прореживанием пока займитесь. Потом все же легче полоть будет.

В избушке зашумели:

— Вообще-то верно…

— Могли бы и сами додуматься.

— Не злись, бригадир… Сами понимаем.

— Что ж… пойдемте. Небось не сахарные — не размокнем.

Одни направлялись к выходу, другие, как бы еще раздумывая, нехотя поднимались с места. Элла продолжала сидеть.

— Тебе что, особое приглашение надо? — уставилась на нее Мария.

— Мне сегодня на поле делать нечего, — с вызовом отрезала девушка.

— Вон как?! Не такая, что ли, как все?

— А вот и не такая!

Мария хмыкнула.

— Представь, я и не знала…

— Ну, так знайте! — В Эллу вселился бес упрямства. — Вечно командуете тут, подстегиваете. Покрикиваете. Видно, хотите за наш счет еще один орден заработать, да?!

У Марии округлились глаза. Лиза, выходя, испуганно обернулась:

— Что ты мелешь, Элла? Опомнись!

Женщины в изумлении остановились. Такое еще никому в голову не приходило. Их бригада уже несколько лет считалась лучшей в районе. Все ценили и уважали Марию за ее бескорыстие и честность. Она была ко всем строга и требовательна, но и себя в работе не щадила. Словом, для обид основания не было. Все в бригаде получали высокую оплату, часто — премии. Ордена имели и другие, не считая множества знаков отличия. То, что сказала в раздражении Элла, было просто необоснованной дерзостью.

— Работай хорошо, и ты получишь орден, — сухо заметила Мария. — А сейчас — марш на поле!

Элла не шелохнулась. Тетя Вера приподняла ее под мышки.

— Ладно, не упрямься, девонька. Пойдем… Мы, бабы, глупы иногда, как пробки. Бог весть что болтаем… Не обижайся.

Мария чуть задержалась у двери, прищурилась.

— Если и впрямь считаешь, что на меня работаешь, то можешь спокойно покинуть бригаду.

Мария, однако, не думала обижаться на Эллу, не держала на нее зла. Молодая, глупая. Не с той ноги, должно быть, встала, вот и вспылила ни за что ни про что. Другие женщины тоже вели себя так, будто ничего и не случилось. Но Элла мучилась, казнила себя, чувствовала себя отныне чужой в бригаде и вскоре неожиданно уехала из села. Она устроилась швеей в районном комбинате бытового обслуживания. О размолвке с бригадой она очень сожалела. Одна мысль, что теперь тетя Мария ее конечно же презирает, причиняла ей невыносимую боль. «Так тебе и надо! Сама виновата». — терзала она себя. В ней словно что-то оборвалось, потухло; все тайные надежды и мечты оказались сразу под сомнением. Ведь Мария Фельзингер была не только бригадиром, но и матерью Володи, а по нему-то и сохло девичье сердце. Только что делать с непрошеной любовью? На что может надеяться девушка в таком, как она, положении? Правда, Володя еще в школе всегда внимательно относился к ней. Заступался, когда кому-либо вздумывалось над ней потешаться. Помнится, ударил даже как-то Петра Фризена, когда тот назвал ее хромой гусыней. Как благодарила она тогда в душе Володю! С того времени и жила в мыслях только для него.

Увы, любовь ее осталась безответной. При встрече они по-прежнему говорили о том о сем, о незначительном, безобидно подтрунивали друг над другом, как это велось между ними с детских лет. Каждая встреча с ним доставляла ей радость. Она восхищалась его добротой, сердечностью, но с болью сознавала, что он к ней равнодушен. Потом Володя женился, и она окончательно убедилась в бесплодности своих грез. И жизнь показалась пустой, бессмысленной.

В комбинате она шила верхнюю мужскую одежду. Вскоре об Элле заговорили как об искусной швее, и в заказчиках недостатка не было. Особенно стремились попасть к ней парни, считая, что модные брюки умеет шить в районе только она. Однако хвала и благодарности ее мало трогали. Каждый раз, когда во время примерки стояла она за ширмой у зеркала наедине с несколько взволнованным, взбудораженным заказчиком, сердце ее сжималось от боли. Сколько красивых и сильных молодых мужчин на свете! И никто ее не замечает, никому она не нужна и вынуждена влачить унылое, безотрадное существование.

Однажды ладный, видный из себя парень заказал дорогой, модный костюм. Парень оказался весельчаком, балагуром, обходительным, без умолку сыпал остротами и был очень щедр на комплименты. В другой раз, на примерке, когда Элла прилаживала воротник пиджака, он порывисто привлек ее к себе и поцеловал в щеку. Она вспыхнула от возмущения, резко оттолкнула его и дала пощечину.

— Ты что, взбесилась, прелестная мадонна? — спокойно усмехнулся он. — Никто ведь не видал!

Виктор — так звали бесшабашного молодого человека — на примерках находил разные предлоги, умышленно придумывал претензии, и Элле поневоле пришлось еще несколько раз с ним встречаться. Рук он уже не распускал, вел себя подчеркнуто вежливо и предупредительно. Его смиренность и любезность пришлись ей даже по душе. Но держалась она скованно, робко, чуралась его, и все же, когда он вскоре предложил ей руку и сердце, Элла не стала долго раздумывать.

На свадьбу пригласили весь комбинат бытового обслуживания. Родители Эллы, зажиточные, состоятельные колхозники, не поскупились, провели свадьбу с размахом, на широкую ногу: гулянка шла день в районе, два — в селе. Элле тогда почудилось, что наконец-то она добилась своего счастья.

И в самом деле жизнь складывалась как нельзя лучше. С квартирой молодоженам повезло: комбинат выделил им сразу приличный отдельный домик. Виктор показал себя расторопным и заботливым хозяином. Был он коренаст, плотно сбит, с крепкой, уверенной хваткой. Женщины завидовали Элле: «Ну, и отхватила ты сокола! Такого сыскать!» Шутливо и нежно называл он ее, бывало, «моя милая хромоножка», и это ее — как ни странно — ничуть не обижало. Ей нравилось перебирать его густую, смолисто-черную гриву, подолгу разглядывать его мужественное, обветренное лицо, и она охотно отвечала на его настойчивые, нетерпеливые ласки.

Виктор работал шофером в строительном тресте. Он имел сугубо практический взгляд на жизнь и вещи. Не бывало дня, чтобы он возвращался из района с порожней машиной. Очень скоро молодожены приобрели дорогую мебель. Пожалуй, во всей округе никто не одевался богаче и красивей их. Виктор даже кичился этим. «Главное — уметь жить. А хочешь жить — умей вертеться», — было его любимой присказкой. Домашнее благополучие порой настораживало Эллу, она знала, что муж ее «левачит», догадывалась, каким образом достаются ему длинные рубли, однако в дела его не вмешивалась (так было удобнее), помалкивала, стараясь даже не думать об этом.

Неожиданное счастье так же неожиданно и кончилось. Вскоре открылось, что Виктор оставил в Сибири жену с ребенком. Начались семейные неурядицы. Виктор, однако, оказался почитателем покоя и уюта; семейные дрязги, изнурительная молчанка были ему не по душе, и он понемногу начал избегать дом, находить радости жизни на стороне, все чаще уезжал в подозрительно продолжительные служебные командировки. Потом и вовсе исчез, оставив жену и мебель…

В густой ночной тишине дважды глухо-протяжно ударили настенные часы. Элла затаила дыхание, прислушалась, не разбудил ли перезвон часов ее дорогого гостя. Нет, Володя дышал по-прежнему ровно и глубоко. Совсем уморился, видать, бедный.

Да-а, вот так должно было быть в ее жизни. Она и Володя. Ее давняя, тайная любовь. В одном доме. Наедине. Под одной крышей. Всегда и всюду вдвоем. Вместе. Неразлучно. На всем долгом, долгом жизненном пути. Во всех стремлениях, в радости и в горести. Вот так. Вдвоем. Она и Володя…

Она старалась забыть все, что было между ней и Виктором, и предавалась в вязкой ночной тишине сладким своим мечтам.

…Она уже спит, когда Володя приходит домой. Вот он тихо, на цыпочках — чтобы не разбудить ее! — проходит в спальню. Вот он целует ее нежно, и она улыбается ему сквозь сон, замирает. Ночью она просыпается, и ей до дрожи приятно от сознания, что рядом лежит муж. Достаточно подойти к его кровати, протянуть руку, скользнуть под его одеяло и ласково прильнуть к его сильному, горячему от сна телу…

Нет, нет… Она не может даже думать об этом, у нее нет никаких прав на него. Хотя как хотелось бы найти утешение в своем отчаянии…

Элла встала и, держа стиснутые кулаки у подбородка, неслышными шагами заходила взад-вперед по комнате. Затем, казалось, целую вечность стояла за шторами, закрывавшими вход в спальню, чувствуя, как горит лицо, как гулко, тяжело колотится сердце. «Ну, что? Ну, что?..» — нетерпеливо выстукивало оно. Холодная дрожь прокатилась по телу. Она невольно покосилась на стрелки часов и опять заметалась в смятении из угла в угол.

…На рассвете, когда Фельзингер проснулся, она лежала рядом, прижавшись лицом к его груди, и тихо всхлипывала…

6

Вероника рванула дверь, скосила опухшие от слез глаза на Фельзингера и глухо проронила:

— Роберт Петрович… у… умер… — И тотчас повернулась, убежала куда-то.

Фельзингер машинально отодвинул от себя бумаги на столе, встал.

— Та-ак… — сказал он, еще плохо соображая, что произошло.

В колхозной конторе царила непривычная тишина. Даже секретарша, вечно что-то отстукивавшая на машинке в приемной, куда-то исчезла. Яркое апрельское солнце нарисовало на полу кабинета золотисто-желтый квадрат с темным крестом посередине. Фельзингер в недоумении смотрел на него некоторое время, потом, очнувшись, схватил телефонную трубку. Да, ошибки не было: сердце Мунтшау навсегда остановилось в шесть часов утра.

Фельзингер позвонил в районный комитет партии.

То, чего больше всего опасались, — случилось. Простуда, подхваченная той холодной, ливневой ночью, приковала председателя к постели. С воспалением легких Мунтшау доставили в районную больницу. Врачи не отходили от него, сделали все, что было в их силах, но…

Фельзингер сорвал с вешалки кепку и поспешно вышел.

У дома председателя собрались сельчане. Аблязимов, Леонов, Ли, Кудайбергенов, агроном колхоза, стояли в сторонке возле ограды и о чем-то тихо разговаривали. Фельзингер направился к ним.

— Герда будто окаменела. Сидит на кухне и молчит. — У Ли едва шевельнулись губы. Лицо его, точно выточенное из янтаря, оставалось непроницаемо неподвижным. — Женщины утешают ее. И в доме прибирают. Жуть что там творится!

Фельзингер снял с головы кепку, скомкал ее и сунул в карман куртки.

— Да-а… Печальные хлопоты… А что поделаешь? Сходите, пожалуйста, Тасбулат-ага, в столярную и закажите гроб. И еще зайдите в ремонтную мастерскую. Пусть из нержавеющей стали надгробье сделают. А ты, Кудайбергенов, возьми несколько парней и покажи им, где копать могилу. Вы, Ли, позаботьтесь о поминках.

Мужчины кивнули и молча разошлись. Фельзингер тронул за локоть понуро стоявшего Леонова.

— Съездите, Евгений Иванович, в район. Я только что говорил с Соколовым. Просят кого-нибудь прислать, чтобы обсудить все.

…На третий день, после обеда, все село собралось у дома Мунтшау. Из района приехали на трех автобусах. Мотоциклы, грузовики, личные автомашины из соседних колхозов и совхозов выстроились длинным рядом вдоль улицы.

Поплыли над селом надрывные звуки духового оркестра. Траурная процессия медленно двинулась в сторону холма на окраине села.

Недалеко от могилы машина с гробом и остроконечным стальным надгробьем, с родственниками и близкими усопшего остановилась. Наступили самые тяжкие, скорбные минуты. Люди застыли в понуром молчании. Женщины тихо всхлипывали. Герда погасшим, отсутствующим взглядом смотрела на желтое, восковое лицо мужа. Вероника, почерневшая, осунувшаяся за эти дни, крепко держала под руку Эльвиру, дочь Роберта Петровича, приехавшую на похороны.

К гробу подошел Соколов. На его худощавом лице с заметным шрамом возле левого виска застыла скорбь. Седые, поредевшие волосы тщательно зачесаны на пробор. Он помолчал. Поднял голову. Обвел всех спокойным взглядом.

— Наш незабвенный Роберт Петрович Мунтшау относился именно к тем жизнелюбам и борцам, которые неизменно и высоко чтут главную заповедь жизни — борьбу и труд, чтобы жизнь на земле была богаче и краше. Основа жизни — хлеб. И, зная это, Мунтшау стал хлеборобом, агрономом. Он не щадил себя, стараясь принести людям пользу. Потом, в военное лихолетье, он стал шахтером и опять не жалел себя, ибо хорошо понимал значение своего труда. Подорвав здоровье и став пенсионером, он опять-таки никогда не искал себе теплого местечка, тиши и уюта, а приехал сюда, в суровый край, на самый тяжелый участок, чтобы проложить свои тропы, нелегкие, поистине соленые тропы в Голодной степи… В эту землю он вложил свою душу… — Сиплый голос Соколова чуть дрогнул, шрам у виска побагровел, задергался. — Роберт Петрович боролся со стихией так, словно защищал нас и эту землю от самого большого бедствия. Так поступают истинные коммунисты. Голодная степь открыла нам свои сокровища, мы заставили ее это сделать, и за это она порой нам мстит. Но мы не отступим! Каждый из нас проложит в этом краю свою заветную тропу. И примером мужества и упорства будет служить нам яркая жизнь нашего дорогого товарища и друга…

Под скорбно рокочущие звуки траурной мелодии гроб медленно опустили в могилу. Герда стояла в окружении женщин, судорожно прижимала мокрый от слез платок ко рту и беззвучно исходила слезами. Рыдающая Эльвира рвалась к могиле, ее удерживала Вероника. Эльвира покачнулась и стала оседать. Фельзингер едва успел схватить ее за руку, чтобы она не упала.

Вероника вдруг вскрикнула, кинулась, ничего не видя, сквозь толпу и побежала без оглядки в пустынную степь. Голова ее была откинута, руки будто плети повисли вдоль тела, волосы разметались по ветру…

7

Солнце сияло так ярко и безмятежно, словно не имело никакого отношения к недавней стихии. Степь разморило под его жаркими лучами. Земля курилась. Густой, удушливый пар струился, затрудняя дыхание.

Фельзингер и Кудайбергенов мотались на газике из края в край но колхозным полям. Лужи и озерца, образованные весенним ливнем, вскоре под палящим солнцем испарились, высохли, но на это ушло немало времени, и с посевом колхоз опоздал на одну-две недели. А тут новая беда: не успели вспахать и отсеяться, как совершенно некстати снова полил дождь. На многих участках появились зловещие белесые проплешины. На почве то здесь, то там образовалась плотная корка. Нежные, радующие душу земледельца ростки хлопчатника не в силах были пробить эту корку и чахли на корню, не увидев желанного солнца. Жутко было смотреть на мертвые поля.

Та самая вода, которой издревле так не хватает пустыне, сыграла с людьми злую шутку. Вода таит в себе и животворную, и разрушительную силу. Пока ею умело и властно управляют, она служит верно и полезно, но стоит ее на мгновенье упустить из рук, как она жестоко мстит за былую покорность. В течение двух десятилетий измученная вековой жаждой пустынная степь слишком щедро орошалась. Не управляемая строгой оросительной системой, не заключенная в каналы и арыки с твердым грунтом, поливная вода просочилась в недра земли и подняла из глубин грунтовые воды. А неистовый ливень ранней весною послужил как раз той самой последней каплей, которая, как известно, переполняет чашу. Во многих местах грунтовая вода поднялась до уровня пахотной земли, а вместе с ней, с водой, — и соль. Началось засоление почвы — страшный бич земледелия.

Коварное действие соли первыми заметили колхозники возле своих домов. Зеленые насаждения вокруг жилищ и молодые фруктовые сады никак не хотели в этом году пробуждаться от зимней спячки. На деревьях не набухали почки, и это сразу всех насторожило. Выступившая соль, оказывается, разъедала, сжигала корни деревьев. Люди сажали овощи на заботливо ухоженных грядках, но ростки были жалкие, чахлые.

Непредвиденной оказалась еще одна беда. Вода впитывалась в фундаменты и в саманные стены домов, теперь же, когда влага испарилась, соль осталась. Стены и бетонные основания, изъеденные солью, рушились на глазах. Жилища становились ненадежными.

Многие земледельцы, напуганные нежданной напастью, начали подумывать о новом местожительстве. Им казалось бессмысленным жить на бесплодной земле. Обстановка сложилась крайне сложная. Фельзингер, единодушно избранный после смерти Мунтшау председателем колхоза, был в растерянности. Его опорой в то время были спокойный, рассудительный Леонов, возглавлявший партийную организацию в колхозе, и коммунисты.

Прежде всего нужно было успокоить односельчан, развеять панику и все сомнения. На собраниях, на рабочих местах при каждом удобном случае коммунисты призывали людей не падать духом, проявить благоразумие и спокойствие.

Вскоре Леонов привез известие: ученые многих институтов, инженеры и мелиораторы интенсивно ищут выход из создавшегося положения. После многих безрезультатных попыток и опытов — водоотводные сооружения, каналы, фильтры из бетонных труб под посевными площадями — возникла вдруг и такая идея: бурить глубокие колодцы, выкачивать из глубины воду, чтобы грунтовая вода вновь опустилась, а вместе с ней осела и соль.

— Глупость! — решительно мотал головой старый Бретгауэр. — Из-под сотни тысяч гектаров Голодной степи воду не выкачаешь.

— А куда прикажете девать соленую воду? — недоумевали другие.

— По бетонным желобам и каналам пустим в пустыню… — успокаивал Леонов.

Однако слова его убедили не многих.

Бретгауэр со своей старухой первыми уехали из колхоза. Оба они были пенсионерами, в колхозе уже не работали, и потому причин для особого беспокойства вроде бы не было. Однако опасность таилась в том, что их примеру могли последовать и другие. Так и случилось. Вслед за Бретгауэрами уехали еще три семьи, и колхозное и районное руководство не на шутку встревожилось.

Правление колхоза делало все, что было в его силах. Усерднее, чем прежде, шла работа по восстановлению жилых домов. Колхоз не жалел ни средств, ни строительных материалов.

Но беда, как говорят, одна не приходит. Недаром казахи уверяют, что у ней, у беды, семеро братьев. С жильем вроде нашли выход. Но как быть с хлопководством? Если колхоз не даст урожая, тогда… Тогда грош цена всем остальным мерам…

Агроном и председатель колхоза вышли из машины и напрямик через поле направились к Марии Фельзингер, которая посередине пашни, стоя на коленях, пальцами дробила, крошила вокруг себя плотную корку на почве.

Мужчины молча остановились перед ней. Крохотные, чахлые ростки, высвобожденные Марией из-под соленой корки, жалко поникли на солнце. Стебельки согнулись, искривились; бледные, желтые листочки свернулись по краям, ссохлись. Мария тяжело поднялась. Слезы блеснули в ее глазах.

— Не надо, Мария Теодоровна. — Кудайбергенов поморщился. — Слезами тут не поможешь…

— Смотрите… бедные, бедные… Они же все задохнутся…

— Может, пустить по полю легкий каток, чтобы раздробить корку, а? — предложил Фельзингер.

— Только не это! — возразил Кудайбергенов. — Сломаем стебельки, и тогда вообще весь труд насмарку. Единственный выход — все пересеять.

— Пересеять? А смысл? Мы и так ведь запоздали с посевом. Ты понимаешь, что говоришь?

Кудайбергенов грустно усмехнулся:

— Понимаю, конечно, Владимир Каспарович… Как-никак я агроном. И уже позаботился, чтобы нам выделили рано созревающий сорт хлопчатника. Большой урожайностью, правда, он не отличается, но все-таки лучше, чем ничего.

«Да, он прав, — подумал Фельзингер. — Две трети посевной площади скрепя сердце придется перепахать и вновь засеять».

На это и были срочно брошены все силы. Днем и ночью тарахтели на колхозных полях тракторы…

8

Возвращался Фельзингер домой всегда поздно. Он был молод и здоров, не поддавался ни болезням, ни усталости.

Наскоро поужинав, брал по обыкновению со стола кипу газет и журналов по специальности и устраивался поудобнее на кушетке. Бегло просматривал почту, если попадалось что-нибудь интересное для него, тут же прочитывал.

Потом, как всегда, в одиночестве сидел или лежал в своей комнате, предаваясь томительным думам и мечтам. Матовый абажур настольной лампы смягчал, скрадывал яркий свет, и все предметы обретали смутное, расплывчатое очертание.

Все вокруг привычно и просто. Круглый стол, покрытый светлой скатертью, посередине комнаты. Рядом два глубоких мягких кресла. В углу этажерка, плотно заставленная книгами. На верхней ее полке разные фигурки, флакончики, зеркальца, безделушки. Все это стояло в том порядке, как расставила еще Галя. У стенки широченная двуспальная кровать, на которой он уже три года спит один.

Ах, Галя, Галина!..

Фельзингеру — в который раз! — живо представляется одна и та же картина. То, чего уже никогда не будет…

Резко распахивается дверь, и на пороге появляется Галя, неуклюжая в замасленном комбинезоне, вся сияющая от радости и счастья. «Коти-ик!» — зовет она ласково, чуточку нараспев, и Костя, который беспокойно ерзает на коленях отца, пытаясь вырвать из его рук газету, издает торжествующий вопль. Улыбаясь, Галя машет сынишке рукой и спешит в душ. Вскоре она возвращается переодетая, краснощекая, посвежевшая. «Да забери ты наконец бесенка своего… Читать не дает», — деланно ворчит Фельзингер. Галя берет малыша на руки, одаривает мужа легким поцелуем и начинает кружиться с Костей по комнате, весело напевая.

Потом она укачивает мальца, укладывает в постель, рассказывает ему про маленькую-маленькую черепашку, которую она сегодня увидела на пашне и отнесла в сторонку, чтобы не раздавить гусеницами трактора. Костя слушает, таращит глазенки, и Галя тихо напевает ему украинскую колыбельную. Усыпив его, она подходит к мужу, устраивается рядом с ним, обнимает за шею. «Володя, я устала. Пошли спать, — хрипловатым голосом говорит Галя. Она быстро раздевается и, юркнув под одеяло, опять зовет: — Ну, Володя!.. Ну, миленький, коханый мой…»

Да-а… ничего этого уже никогда, ни-ког-да не будет. Фельзингер покосился на огромную пустующую кровать. Что же ты наделала, Галина…

В тот день Галя проезжала на своем тракторе мимо детского сада. Искушение взглянуть мимоходом разок на сынишку было слишком велико. Она остановила трактор у ворот, заглушила мотор и забежала во двор сада, нетерпеливо ища глазами Костю. Никто, конечно, не мог бы осудить за это молодую мать, целыми днями пропадающую на поле.

Когда она вернулась, возле трактора резвились дети, возвращавшиеся из школы. Одни облепили гусеницы, другие ощупывали радиатор. Двое мальчишек и девочка залезли в кабину и попеременно хватались за рычаги. Галя прогнала любопытную ватагу. Потом прислонилась к гусеницам, дернула пускач. Трактор резко затарахтел, рванулся, дал неожиданно ход и затянул ее под гусеничную цепь…

Сколько раз уговаривал, убеждал себя Фельзингер: хватит, не думай об этом, не вспоминай, горю теперь не помочь, а значит, и нет смысла травить душу. Галю больше не вернешь, а ты молод, одинок, тебе нужно найти другую жену. Но легко сказать! Попробуй забудь… Порой он вспоминал Эллу. Разве не могла бы она разделить его одиночество? Но он знал: мать будет решительно против, ибо она не могла забыть и простить ей уход из бригады, ее дезертирство, как она выразилась однажды. Правда, мать, конечно, со временем смирилась бы. Ради сына забыла бы всякие обиды. Тут дело в другом. То, что он испытывает к Элле, совсем не любовь. Какая тут любовь, если он не только ее, а любую женщину, попадающуюся на глаза, невольно сравнивает со своей Галей и все они непременно блекнут перед нею еще до того, как он приходит к какому-либо выводу?!

В последние дни он часто ловил себя на том, что думает об Эльвире. Когда он ее тогда, на могиле отца, почти невменяемую, удержал, ухватив за руку, она, беспомощно всхлипывая, припала к его груди. Он в тот миг почувствовал к ней странную, неизъяснимую жалость, перемешанную с нежностью; он испытал тогда желание слегка прижать ее к себе, погладить по волосам, чтобы утешить ее. На обратном пути он неотступно — до самого дома — следовал за ней и ее матерью.

Через день Фельзингер вызвал Эльвиру в правление. Она вошла в кабинет и тихо уселась напротив. Лицо ее заметно осунулось, побледнело. В школе она была худенькой, невзрачной, неприметной. К тому же кто из старшеклассников замечает длинноногих, угловатых пищалок из пятого-шестого классов? Мелюзга, и все тут! Фельзингер и не помнил ее толком. Теперь он словно впервые ее видел. Она и сейчас была легкая, стройная, но ничего уже не осталось у нее от угловатости девочки-подростка. Модная прическа очень шла к ее худощавому, бледному лицу. Карие глаза, прямой, точеный нос, полные губы; внешностью она не походила ни на отца, ни на мать. Должно быть, в ней повторились черты кого-нибудь из предков, и этот предок, несомненно, отличался благородной красотой.

— Эльвира, — осторожно заговорил Фельзингер. — Прежде чем ты уедешь снова, нужно, пожалуй, кое о чем поговорить.

Он провел ладонью по редеющим курчавым волосам, опустил глаза. Эльвира молчала.

— Я понимаю… банальные слова утешения, сочувствия тебе и твоей матери сейчас ни к чему. Горю они не помогут. Просто хочу спросить, чем мы можем помочь.

Эльвира распахнула глаза, быстро глянула на него, но не ответила. Только странно повела плечом, сникла и приложила платочек к глазам. Фельзингер встал, подошел к ней ближе. Вновь, как и тогда, на кладбище, его захлестнуло горячее чувство нежности и жалости к этой девушке.

— Не надо, Эльвира… Возьми себя в руки. Поговори с мамой, пусть выберет себе любую работу. Пойдем навстречу. Поваром в детском саду, горничной в гостинице, дояркой — что по душе…

Фельзингер опять сел. Наступила пауза.

— Стипендию получаешь?

Девушка кивнула.

— Ну, тогда нет смысла колхозную стипендию хлопотать. Много бюрократической возни. Однако на время учебы помогать будем.

Эльвира отрицательно покачала головой. Но Фельзингер, будто не заметив этого, тихо продолжал:

— Только обещай: после окончания института будешь работать у нас. Село большое, одним фельдшером не обойтись.

— Это не от меня одной зависит.

Девушка теперь спокойно смотрела на Фельзингера.

— Охотно поможем, если согласна.

— Рано об этом говорить…

В день отъезда Фельзингер решил довезти ее до аэропорта. Ему, дескать, тоже нужно в город по неотложным делам.

Чемодан и баул ее он закинул на заднее сиденье газика, сам сел за руль, а Эльвире предложил занять место рядом.

— Чтобы не скучно было в дороге, — улыбнулся он.

У Эльвиры тоже чуть дрогнули губы в ответ. За последние дни она несколько успокоилась, даже, казалось, посвежела, только в глазах застыла печаль, и отвечала она часто рассеянно.

Ехали молча. Потом, чтобы как-то завести разговор, Фельзингер спросил:

— И сколько еще осталось учиться? Год?

Она откликнулась не сразу. Газик бойко катил по гладкой асфальтированной дороге, и Эльвира задумчиво смотрела на все, что так стремительно откатывалось назад.

— Год учебы и еще год ординатуры.

Фельзингер от удивления присвистнул.

— Семь лет учиться, чтобы стать врачом?! С ума сойти! Кто это вытерпит?!

Улыбка впервые за все эти дни осветила лицо девушки.

— И только после этого, говорят, начинается для врача настоящая учеба, — сказала она.

— Верно, пожалуй… Говорят же: практика делает мастера. Сам испытал. Вот трактор, к примеру. Изучаешь его в техникуме вдоль и поперек. Ну, вроде бы все-все о нем знаешь. А начнешь на нем работать, он всякие финты выделывает, вредный норов свой выказывает. Ну, прямо злобой изойдешь, пока наконец сообразишь, где собака зарыта.

— Трактор — что… Его человек своими руками сделал. Да и железный к тому же. А попробуй иметь дело с больным человеком. Тут иногда и профессора бессильными оказываются.

Фельзингер согласно кивнул.

— Слава богу, я до сих пор еще всерьез не болел — Он опять улыбнулся и с осторожным намеком сказал: — Лишь с недавних пор обрушилась на меня нежданная хворь.

Эльвира искоса скользнула по нему любопытным взглядом.

— На что же вы жалуетесь?

— На сердце…

Он сильно смутился и на мгновенье подумал: «Ну, понесло меня. Нашел время шутки шутить. Сейчас она обидится или — еще хуже — решит, что я просто пошляк».

— В вашем возрасте жалобы на сердце?! Что это? Порок сердечного клапана? Стенокардия?

Фельзингер загадочно усмехнулся.

— О, нет… До этого еще не дошло. — Он опять покраснел и глухо промямлил: — Думаю, более простой диагноз: любовь.

Фельзингер сразу почувствовал, что сморозил глупость, что не к лицу ему такой банальный треп, что этим он только отталкивает, отпугивает девушку от себя.

Эльвира и в самом деле презрительно поджала губы, стала серьезной, отчужденной и снова принялась смотреть через ветровое стекло на дорогу. Понятно, что она сейчас о нем думает. Старый козел, а туда же… заигрывает… Ему стало вдруг не по себе. Ни с того ни с сего нажал на клаксон, резко затормозил, вышел и поочередно попинал ногой все колеса, словно предупреждая возможную случайность в пути. Слегка оправившись от смущения, вновь сел на сиденье и прильнул к баранке. Неловкое молчание затянулось.

Наконец он спросил, не глядя на Эльвиру:

— Если я тебе напишу, ответишь?

Она промолчала.

На аэровокзале он помог ей сдать багаж. Потом проводил ее к выходу на посадку, до железной ограды, за которой стояли самолеты, точно гигантские застывшие птицы. На прощание она подала ему руку, и он задержал ее в своей ладони.

— Эльвира, ты так и не ответила на мой вопрос…

Она улыбнулась.

— Сначала еще нужно долететь, Владимир Каспарович…

— Что за разговор, Эльвира?!

Распахнулись проходные ворота, и девушка исчезла в сутолоке, увлекаемая толпой.

— Эльвира! — крикнул он вслед. — О матери не беспокойся. И… обязательно напиши. Буду жда-ать…

9

Итак, вертикальные колодцы. В них видели единственный выход из создавшегося положения.

На полях совхоза «Большевик» пробурили для пробы три скважины глубиной в семьдесят восемь метров, выкачали соленую воду в бетонные желоба и направили в отводной канал. Согласно проекту, каждый такой колодец избавлял от опасности соленой грунтовой воды площадь в радиусе двух километров. Уже поговаривали об обнадеживающих результатах.

Казалось, настало время для радикальных мер. Ждать дальше уже невмоготу. В сознании Фельзингера эти вертикальные колодцы (почему, собственно, вертикальные? Разве бывают диагональные или горизонтальные?) засели основательно. О них он думал порой и глубокой ночью, они даже снились ему.

Каждый житель Голодной степи прежде всего заботился о том, чтобы обсадить свое жилище деревьями. Дом, не защищенный от жгучего солнца деревьями, за день накаляется до такой степени, что в нем даже ночью бывает нестерпимо жарко и душно. Теперь же большинство жилых домов в колхозе оказались почти оголенными. Понадобятся годы, пока подрастут новые деревья, если они вообще вырастут.

Настроение у людей ухудшалось. Они становились раздражительными, нервными. Казалось, силы их таяли под нещадными лучами солнца. Ведь вокруг, на необъятных просторах страны, люди прекрасно жили, не ведая горестей, не зная всех этих забот. Достаточно было уехать отсюда за сотню-другую километров, как все проблемы решались сразу и сами по себе. Некоторые так и поступали, покидали эту неблагодарную скрягу степь. И Фельзингер с тоской думал: если и дальше так будет продолжаться, то вскоре от колхоза ничего не останется.

Нет, надо устоять! Во что бы то ни стало! Любой ценой! Но как? Даже если вертикальные колодцы полностью оправдают себя, колхозы еще не скоро будут оснащены всем необходимым техническим оборудованием. Пока поставят трубы, наладят серийное производство комплексных электронасосов, пройдет много времени.

Фельзингер с Леоновым сидели в конторе. Внешне Евгений Иванович обычно никак не проявлял своей озабоченности, он и сейчас был, как всегда, спокоен и непроницаем.

— Слушай, ты ведь дипломированный механик, — сказал он, тыча недокуренной сигаретой в пепельницу. — Придумай что-нибудь. Неужели мы сами не сообразим эти проклятые колодцы?

Фельзингер озадаченно посмотрел на Леонова.

— Что ты имеешь в виду? Собственными силами, что ли?

— Ну, конечно.

— Хм-м… Может, это идея, черт побери?! — Фельзингер вскочил. — Ведь колодец, как бы там его ни называли, всего лишь колодец. А?!

— А я о чем говорю! Пусть будет не такой глубокий и с меньшей мощностью. Но ведь колодец! Должен же быть от него какой-нибудь толк!

— Верно! Только… — Фельзингер замялся.

— Что «только»?

— Да представление у меня об этих колодцах весьма смутное. Хотя и все о них твердят.

— Невелика беда. Поезжай в «Большевик», посмотри.

— Женя, ты… я даже не знаю, кто ты!.. — возбужденно сказал Фельзингер и снова сел.

— Ну, договаривай, кто же?

— Светлая голова — вот кто!

— Спасибо, не знал. Значит, рискнем? Говорят же: не боги горшки обжигают.

— Какой разговор! Ты, Евгений Иванович, приглядывай здесь за порядком, а я немедля отправлюсь в путь.

Фельзингер едва поверил своим глазам, когда увидел первый колодец. Полусогнутая труба диаметром в четверть метра высовывалась из земли посередине хлопкового поля, и из нее мощной струей била вода, растекаясь по бетонным желобам. И никакого мудреного сооружения вокруг, даже заурядного навеса. И ни одной живой души.

Пораженный, даже несколько раздосадованный, направился он ко второму колодцу. Здесь ему повезло: как раз меняли фильтр. Соленая вода разъела его. Фельзингер внимательно наблюдал, как рабочие демонтировали колодец. Опытный механик, он легко уловил суть всей конструкции. И тут его сразу покинула смелость.

Оказалось, электромотор смонтирован с насосом в одном защитном корпусе и погружен в подземную воду. О нет… такое соорудить им не под силу.

Возвращался он подавленный. Однако упрямая мысль не выходила из головы: все равно нужно что-то предпринять. Колодцы они пробурят помельче и используют центрифуги и моторы грузовых машин и комбайнов. Конечно, это временная, крайняя мера, даже полумера, но без нее не обойтись.

Ночи напролет просиживал Фельзингер над чертежами и расчетами. За консультацией раза два съездил в район к знакомому инженеру. Не терпелось скорее осуществить замысел. Леонов тоже поторапливал. Сельчане узнали про задумки руководства и с нетерпением ждали результатов.

Глубокой ночью, когда мать давно уже спала и на него самого обрушивалась страшная усталость, Фельзингер в который раз перечитывал письмо Эльвиры. Долго заставила она его ждать, однако все же написала. Он точно впитывал в себя каждое ее слово, находя в этом утешение и отраду. Письмо придало ему силы, и он принялся за работу еще упорней, еще неистовей.

10

Фельзингер возвращался из мастерской. Что-то не ладилось с ремонтом прополочной техники. Уже зазеленели хлопковые поля, все жители — от мала до велика — были брошены на прополку и прореживание. Пора уже и культиваторы пустить в дело, однако те, что были повреждены во время прорыва дамбы, до сих пор находились в неисправности.

Солнце, застряв в самом зените, палило нещадно, и Фельзингер с удовольствием разделся бы сейчас до плавок, если бы не сознание того, что председателю колхоза не к лицу ходить чуть ли не нагишом среди белого дня.

Вскоре его нагнала насквозь пропыленная «Волга».

— Садись, баскарма! — весело крикнул кто-то, распахивая дверцу машины. Фельзингер узнал директора районного комбината бытового обслуживания.

В машине было нестерпимо душно и жарко; пахло бензином, газом, пылью. Фельзингер уселся поудобней, достал платок, вытер пот с лица.

— Добрый день, Володя! Или не узнаешь?

После ослепительного солнечного света он действительно не сразу разглядел, кто сидел рядом с ним: из-за занавешенных окон в машине было сумрачно. Оглянулся — Элла! Фельзингер, чуть смутившись, поздоровался.

— Что, в гости небось едешь? По отцу-матери соскучилась?

— По отцу-матери тоже…

Он понял намек и не нашелся что ответить. Выручил директор комбината, невысокий, круглый, с узкими, шустрыми глазками.

— Нет, баскарма, не в гости Эллочка едет, а работать к вам едет. Мы решили в вашем колхозе открыть филиал нашего комбината. Филиал! Недурно, а? Для начала организуем пошивочную мастерскую. Наша Элла-джан мигом поставит дело на лад. От тебя, баскарма, требуется подыскать какой-нибудь домик или — на худой конец — приличную комнату. А позже с вашего согласия сами построим ателье.

— Вы же видите, тут можно ходить почти нагишом, — пошутил Фельзингер. — К чему нам еще пошивочная мастерская? При надобности приедем к вам и закажем все, что нужно. Не так ли?

— Э, нет, баскарма. Непрактично рассуждаешь. У людей нет сейчас времени для разъездов. Кому охота, скажем, из-за брюк взад-вперед мотаться? Да и райисполком так решил.

Фельзингер в ответ промолчал. Он видел, что Элле неловко, что она смущена и, чтобы скрыть смущение, подавшись всем телом вперед, разглядывает свои босоножки. «Скорей всего она сама настояла, чтобы здесь работать, — с досадой подумал он. — Конечно, в ее возвращении хорошего мало. Появится повод для разных кривотолков. Но…»

— Что ж… если нужно, возражать не станем. Нехорошо от помощи отказываться. Пустующих домов в колхозе сейчас хватает, однако — сами знаете — их нужно сначала отремонтировать.

— Желательно, конечно, в центре, на видном месте.

— И это можно…

Фельзингер попросил остановиться возле домика Бретгауэра и вышел вместе с директором комбината из машины.

— Ой, ой, хитер же ты, баскарма! Хочешь нам сплавить самую никудышную халупу. А потом, когда мы ее приведем в божеский вид, вернется хозяин и выгонит нас. А?

— Вы же сами просили центр для своего филиала. Вот вам и центр. А не нравится, могу показать другие дома. Правда, все на краю села. Пожалуйста!.. Насчет хозяина, кстати, можете не беспокоиться. Старики перебрались навсегда в город к сыну. Домик свой они оставили дочери, а она передала его колхозу.

— А-а!.. Тогда другое дело! — сразу же согласился директор комбината.

Из машины вышла Элла.

— Я завтра вернусь, Естай Ермаганбетович. Схожу проведаю родителей.

Директор комбината, ничего не сказав, сел в машину и поехал дальше.

— Это он меня уговорил принять филиал, — заметила Элла. — Наш шеф себе на уме: знает, что у меня здесь родители и, следовательно, о жилище заботиться не надо.

— Да, деловой мужик…

Бессмысленная, пустая речь. Каждый думал сейчас о другом, скорей всего оба об одном и том же. И оба это хорошо чувствовали. Фельзингер понимал, почему Элла так легко согласилась на предложение директора. То, что между ними случилось, вызывало в нем глухую досаду. Он опасался, что назойливость, навязчивость Эллы могут быть замечены людьми. Да и вообще вся эта история была ему неприятна.

Элла не трогалась с места и откровенно с нетерпением ждала от него других слов. Стоять вот так в молчании было для нее мучительно, и она наконец тихо спросила:

— Ты что, сердишься на меня, Володя? Я почти каждый день… каждый вечер ждала тебя… тосковала… а ты…

Избегая взгляда Фельзингера, Элла смущенно чертила что-то носком босоножки в пыли. Он видел ее волнение, понимал, что молчать ему нельзя, что это просто глупо, неблагородно, наконец, но ничего утешительного сказать ей не мог.

— Сама ведь знаешь: у меня совершенно нет времени… — Он вздохнул. — А потом… к чему все это, Элла? Так… безнадежно… Моя мать…

— Да, да, Володя, я знаю… знаю, что виновата перед твоей матерью. Мне больно, досадно, что так получилось… Но… дело прошлое, не вернешь его, не поправишь. Я готова просить прощения…

— Зачем? Мать зла на тебя не имеет.

— Тогда… в чем дело?

Он не ответил.

— Признайся… — голос Эллы задрожал, — ты тогда пришел ко мне из жалости, да?

— Не надо, Элла!.. Лучше не говорить об этом. Я понимаю: тебе ведь не только дружба моя нужна…

— Ах, Володенька, если бы только знал, как я… как…

— Знаю, Элла… Но не могу же я злоупотреблять твоим чувством. С моей стороны это было бы просто…

— Не говори так!.. Я тоже все понимаю. От жалости, от сострадания до любви всего лишь шаг, Володя. Я… не гордая. Что же мешает нашему сча… сча…

Она поспешно закусила губу.

— Оставь… Зря только…

Элла резко повернулась и пошла прочь, заметнее обычного припадая на ногу. Фельзингер с болью глядел ей вслед. Элла, Элла… Добрая, отзывчивая, с неудавшейся судьбой. И он, ее школьный товарищ, друг детства, ничем не может ей помочь. Странно как-то все получается, нелепо и горько…

11

Правление колхоза утвердило предложение Леонова. Первый «доморощенный» колодец решили пробурить поблизости от дворов, особенно пострадавших от соли. Бурение не представляло большой трудности: бур легко входил в податливую, глинистую почву. В ремонтной мастерской усердно готовили все необходимые приспособления.

Через десять дней первый колодец был готов; месяц спустя грунтовая вода забила еще из двух скважин. Собрались люди, смотрели, удивлялись, радовались, хотя некоторые по-прежнему сомневались в «безумной» затее.

— Поливайте сады основательно. Пусть вода вымоет всю соль, — советовал Кудайбергенов хозяевам, чьи дворы находились вблизи колодцев.

И тут неожиданно разразился гром среди ясного неба. Примчался заведующий районным отделом сельского хозяйства Сагидуллин.

— Партизанщина! — загремел он, едва взглянув на колодцы. Густые черные волосы его развевались от резких движений головы. — Кто вам разрешил без одобрения высших инстанций транжирить колхозные средства? Как вы смеете швырять народные деньги на ветер? Пользы от ваших колодцев — кот наплакал!

— Этого пока еще сказать нельзя, товарищ Сагидуллин, — пытался смягчить гнев начальства Кудайбергенов. — Я ежедневно беру пробу почвы, проверяю количество соли, слежу за растениями в садах колхозников. И совершенно убежден: есть толк в том, что мы делаем.

— Вы… вы… если хотите действительно что-то делать, должны первым долгом о хлопковых полях заботиться. Там сгорели целые участки, а вы тут в своих огородах копаетесь. Собственники вы! Ясно?! — Сагидуллин с силой хлопнул дверцей машины и уже через открытые окна пригрозил: — Сегодня же с вас снимут стружку! Вы мне ответите за самодеятельность!

Фельзингер срочно разыскал партсекретаря.

— Что же это получается, Евгений Иванович? Или мы не с того конца начали? Сагидуллин обругал нас на чем свет стоит.

— Он всегда гром и молнию мечет. — Леонов усмехнулся, достал сигарету, закурил, направил тонкую струю дыма к потолку. — Не расстраивайся, Владимир. Все правильно.

Сагидуллин угрожал неспроста: уже через несколько часов Фельзингера, агронома и секретаря парторганизации колхоза срочно вызвали в райком. Когда они приехали, Сагидуллин повел их сразу к Соколову.

Секретарь райкома, как выяснилось, был уже в курсе дела. Он закончил с кем-то телефонный разговор, положил трубку и жестом пригласил всех сесть.

— Рассказывайте… Что вы там такое сотворили?

Фельзингер коротко передал, каким образом дошли они до «партизанщины» и что уже успели «сотворить».

— Сооружение водоотводных вертикальных колодцев отнюдь не простое дело, — заметил, выслушав его, Соколов. — Составляются детальные планы, намечается, где и в какой срок бурить колодцы. А вы испугались, что вас обойдут?

— Нет, Афанасий Павлович, не испугались, — ответил Фельзингер. — Но прекрасно понимаем, что ни сегодня, ни завтра черед до нас не дойдет. А сидеть сложа руки и ждать у моря погоды тоже не можем. Поля наши лежат в низине, где соль сказывается особенно губительно. Вот и решили рассчитывать пока на собственные силы.

— Но добьетесь ли вы чего-нибудь? Для успеха дела нужна более серьезная техника.

Кудайбергенов рассказал о своих наблюдениях.

— Если бы мы не убедились в эффективности наших колодцев, мы перестали бы их бурить, — закончил он.

— А почему вы копаетесь на подворьях?! — вмешался Сагидуллин. — Они, Афанасий Павлович, с посевной площади более чем двухсот гектаров не получат в этом году ни грамма, понимаете ли, ни грамма, хлопка. Это прямо-таки неслыханно, что они у себя творят! Они, понимаете, прежде всего заботятся о своих личных участках, о своих садах и огородах, а государственные интересы для них не существуют!

Леонов, молчавший до сих пор, откашлялся.

— Хотелось бы мне спросить товарища Сагидуллина, кто должен сеять, выращивать и убирать хлопок? И не только в этом году, но и в будущем.

— Как «кто?»! — Сагидуллин полоснул по нему угольно-черными глазищами.

— Вот именно — кто?

— Да тот, черт побери, кто всегда это делал. Колхозники, хлопкоробы.

— Правильно, конечно. Но как быть, если хлопкоробы не хотят и не могут жить в домах, вокруг которых нет ни клочка зелени, ни чахлого кустика? Нельзя ведь их заставить жить в раскаленной пустыне!

Соколов улыбнулся и покосился на озадаченного завотделом сельского хозяйства, как бы говоря: «Ну, что на это скажешь?»

— Из одного нашего колхоза и так уже девять семей уехало, — произнес негромко Фельзингер. — И все были хорошими земледельцами. Мы не можем терять людей, заботясь лишь о сегодняшнем дне. Люди должны иметь ясную перспективу.

— Вот видишь, Сагидуллин, — подхватил Соколов. — Накладка получилась. И нужно это признать. Вместо того чтобы приветствовать и поддержать добрую инициативу, ты поднял напрасную тревогу. Надо уметь в любом деле прежде всего увидеть суть, а не порхать по поверхности. Выходит, товарищи правы. Продолжайте свое дело. Я постараюсь на днях к вам заглянуть. Посмотрим все собственными глазами. Возможно, и другим не помешает у вас поучиться…

12

Тень от кустов, пышно разросшихся вдоль канала, тянулась до площадки перед автостанцией. Фельзингер пораньше приехал в район, чтобы вовремя добраться до города: самолет вылетал в одиннадцать.

Автобус предстояло ждать почти час. Фельзингер постоял на малолюдной площадке, с удовольствием дыша еще по-утреннему свежим воздухом и спокойно разглядывая все вокруг. Редко выпадали такие случаи, когда можно было вот так бесцельно, праздно постоять, походить и ни о чем значительном не думать. Все бесконечные повседневные заботы можно было сегодня отодвинуть. За изгородью, обсаженной густыми акациями, возвышалась бетонная скульптура сборщицы хлопка. Громоздкий символ пробужденной Голодной степи. Стояла бы эта скульптура метров на двадцать левее, ее можно было бы увидеть и за мостом. А так только напрасно печется на солнце. Когда-то, находясь неподалеку от старого, деревянного моста, она вроде бы производила впечатление. Теперь воздвигли новый, железобетонный мост, а про монумент сборщицы хлопка забыли. Жаль… А впрочем, кто знает… Заметно изменилась Голодная степь. Изменились и вкусы. То, что раньше казалось внушительным, значительным, теперь зачастую кажется грубым и топорным.

Вот эта бетонная сборщица хлопка появилась здесь в самом начале генерального наступления на степь. Помнится, когда Фельзингер с матерью прибыли в эти края и жизнь их, как говорится, начиналась с нуля, была и другая скульптура — восьмиметровая громадина, неприступным оплотом возвышавшаяся в голой степи, на месте будущего села. Стоила она, несомненно, больших денег, и поставили ее вопреки здравому смыслу, не считаясь ни с чем, в то время как сами покорители Голодной степи ютились в наспех слепленных мазанках. Но настали другие времена, ту суровую громадину снесли и на том месте нынче разбили цветочные клумбы, а рядом построили летний кинотеатр. Пожалуй, там теперь неплохо бы смотрелась скульптура сборщицы хлопка, только, конечно, не такая, как эта, а более изящная.

Наконец из-за угла, покачиваясь, выплыл автобус, и пассажиры, лихорадочно хватая чемоданы и баулы, ринулись к нему, как на приступ. Водитель резко просигналил. Однако люди словно ошалели. Странная человеческая психология! У каждого есть билет, каждому гарантировано место, раньше времени автобус тоже не уйдет, и все равно лезут напролом, толкаются, давятся, стремясь непременно войти и занять место первым.

Фельзингеру досталось место у окна, на солнцепеке. Значит, два часа предстоит обливаться потом. Он пристроил чемоданчик между ног, снял и положил на колени пиджак. Рядом сидел загоревший до черноты старик в просторном вельветовом костюме. Фельзингер понял, что с соседом дорогой не поговоришь, ибо старик сразу повернулся к заднему сиденью, к маленькой, высохшей бабульке в огромном белом тюрбане и о чем-то бойко затараторил ей. На сморщенном темно-шоколадном личике старушки поблескивали не по годам живые глаза. Время от времени она поправляла тюрбан, заправляла седые космы за уши, как бы ненароком показывая большие серебряные, в форме полумесяца серьги. На старушке были широкое, цветастое платье, синяя плюшевая безрукавка. На сухих, узких кистях — тяжелые позолоченные браслеты. Наблюдая за живописными стариками, прислушиваясь к многоязычной речи в автобусе, Фельзингер и не заметил, как пролетели два часа пути.

…Когда самолет поднялся в воздух, Фельзингер прильнул к иллюминатору и стал любоваться красочным ландшафтом, медленно проплывавшим под крылом. Вот она какая, Голодная степь — многотрудный плоский клочок земли! Он восхищался затейливыми и строгими геометрическими формами колхозных и совхозных полей; мелиоративными сооружениями и системами, изрезавшими вдоль и поперек бурую — как она казалась с вышины — равнину. Чуть далее, к югу, желтая пустыня — огромное унылое песчаное море. Колхоз его, подумал сейчас Фельзингер, находится совсем рядом с пустыней, почти на краю, у самой межи. Он знал: в сорока километрах от нее уже ничего не растет. И это наполнило его чувством собственного достоинства и гордостью за земляков, за тех людей, которые наступали на пустыню, самоотверженным трудом своим оживляя, украшая некогда мертвое пространство.

Фельзингера всю дорогу не покидали какая-то неосознанная радость и восторг. Когда самолет нырнул в километровую толщу облаков, ему померещился сказочный мир: белые волнистые сугробы, точно пласты меловых гор; зыбкие переходы, галереи между причудливыми колоннами; бескрышие здания, пронизанные розовыми лучами. Огромные кучевые облака создавали видимость со странным, затейливым смещением перспективы. Иногда Фельзингер отрывался от иллюминатора, оглядывал салон, с недоумением замечая, что кто-то шуршит привычно газетой, кто-то задумчиво посасывает леденец, тот вон дремлет, откинувшись на спинку сиденья, а двое сбоку, наклонившись друг к другу, азартно играют в подкидного. Чудно! Невообразимо! Здесь, на жуткой высоте, вблизи стратосферы, ощущать себя кровно связанным с матерью-землей…

Через шесть часов Фельзингер оказался во Львове. Сынишку он не видел больше года. Но была у него и еще одна цель, о которой он Леонову, однако, не сказал ни слова. Фельзингер надеялся втайне встретиться с Эльвирой. Впрочем, проницательный Леонов, может быть, кое о чем и догадывался, потому что сразу откликнулся на его просьбу.

— До уборки еще недели две, — сказал он. — Хлопок дозревает, на полях пока особой работы нет. Так что воспользуйся недолгой передышкой и решай все свои дела, Каспарович.

«Все свои дела»… Неплохо бы, конечно, их решить. Да и пора, пожалуй…

— Володя! Боже мой… Володя! — радостно воскликнула Полина Матвеевна. Она обняла его, расцеловала и бросилась в боковую комнатку за Костей: — Котик! Котик! Папа приехал!

Костя прижался к косяку двери. Чуть опустил голову, брови слегка нахмурил, настороженно, искоса поглядывал на отца. Мальчику шел шестой год. То ли он смущался, то ли от неожиданности не мог прийти в себя — ни шагу не сделал навстречу. Так и стояли отец и сын молча друг против друга. «Как вырос, как вытянулся мальчишка за этот год! И как он поразительно похож на Галю!» — подумал Фельзингер. Боль подкатилась к его сердцу, в глазах странно защипало. Он порывисто кинулся к сыну, подхватил его на руки, подбросил высоко и, поймав, крепко прижал к груди.

13

Эльвира, вся в белом, перебирала за столом больничные карточки. Семнадцать человек из одиннадцатого корпуса, которых она курирует, вызваны сегодня на осмотр к врачу. Пока Алексей Максимович еще не пришел, она бегло просматривала истории болезни, чтобы иметь более подробное представление о каждом пациенте. Большинство больных — почечники, которым предписан курс санаторного водолечения.

Алексей Максимович, как всегда стремительный, легкий, на мгновение застыл на пороге, галантно поклонился:

— Доброе утро, милый доктор!

«Доктор» в отношении к Эльвире звучит так же официально-возвышенно, как и отчество совсем еще молодого, очень простого и добродушного Алексея Максимовича. К тому же Эльвира пока и не доктор вовсе, но такое обращение принято среди медиков.

— Ну, так с кем сегодня дело имеем? — поинтересовался Алексей Максимович, тщательно вымыв руки и надевая халат. Его свежее, розовое лицо с четко очерченным крючковатым носом светилось искренней, дружелюбной улыбкой. Он сел рядом с Эльвирой. — Сегодня мы с вами поменяемся ролями. Я буду вам ассистировать. Действуйте смелее.

Добросклонность и доверие уже известного врача смутили Эльвиру. Алексей Максимович работает здесь всего лишь третий год, но старые врачи разговаривают и советуются с ним, как с равным. На доске Почета у входа в курортный парк Эльвира видела его портрет. Втайне она гордилась тем, что попала к такому куратору, с благодарностью прислушивалась ко всем его тактичным, неназойливым советам и указаниям.

Вообще она заметила, что ей доставляет удовольствие слушать Алексея Максимовича. Он такой умный, вежливый и предупредительный! Как хотелось бы узнать, кто он такой, собственно, этот Алексей Максимович, откуда родом, почему третий год живет один в гостинице. Но Эльвире, естественно, неудобно любопытствовать, хотя он-то знает о ней все и называет ее «девой пустыни», в чем чудится желание польстить ей.

Начался прием. Эльвира, словно опытный врач, задала больному обычные вопросы, заглянула в последние анализы и определила дозу лечебной воды. Алексей Максимович согласно кивал.

Кто-то осторожно приоткрыл дверь.

— Извините, доктор. Можно поговорить с вашей ассистенткой?

Эльвира удивленно вскинула брови. У порога стоял Фельзингер. Она быстро взглянула на Алексея Максимовича. Тот понимающе улыбнулся.

— Откуда вы, Владимир Каспарович? Как вы сюда попали? — спросила Эльвира уже в коридоре.

— С неба свалился, — рассмеялся Фельзингер. — Проведал Костика, а заодно решил и с тобой встретиться. Курорт-то не так и далеко.

Они шли по длинному коридору, неслышно ступая по мягкой ковровой дорожке. Мимо, не обращая на них внимания, торопливо проходили мужчины и женщины.

— Как мама?

— Нормально. С тех пор как стала работать, она, по-моему, чувствует себя бодрой и здоровой. Сено и отходы уже выписали.

— Спасибо… — Эльвира задумалась. — Где вы остановились?

— Нигде. Заглянул было в гостиницу, но там, как-обычно, мест нет.

— А меня как нашли?

— Просто. Зашел в отдел кадров, спросил…

— Подождите минуточку.

Эльвира быстро вошла в приемную и вернулась с запиской в руке.

— Моя хозяйка вас устроит. Вот адрес. А меня извините: раньше трех не освобожусь.

— Конечно, я подожду. Спасибо.

Фельзингер пошел наугад по ухоженным улочкам и переулкам маленького уютного городка, в котором не было ни автобусов, ни трамваев. По многочисленным тропинкам и булыжной мостовой гулял отдыхающий люд. Рябило в глазах от пестрой, многоликой одежды; здесь, пожалуй, можно было лицезреть все моды за последнее десятилетие.

Городок расположился вблизи подножья Карпат, был вдоль и поперек изрезан балками, ущельями, зелеными крутыми холмами и пологими косогорами. И все вокруг утопало в пышной зелени и сверкало чистотой. Такой сочной и чистой листвы Фельзингер никогда не встречал. В Голодной степи, где за долгое-долгое лето не увидишь ни дождинки, все так густо покрывается въедливой пылью, что деревья кажутся такими же серыми, как и земля. А здесь во всей непостижимой красе поблескивали на солнце каштаны, бук, ели, платаны и дуб. Плющ и другие диковинные вьющиеся растения украшали каменные стены, остроконечные двускатные крыши и балкончики. Радовали взор аккуратные, ухоженные газоны и цветы, цветы, цветы. Море цветов! Наверняка большинство людей, обитавших в этом роскошном раю на земле, не имело даже смутного представления о том, как трудно иногда приходится тем, кто с таким упорством обживает Голодную степь. Но ведь кому-то нужно быть первопроходцем, кто-то обязан дерзать, терпеть поначалу разные лишения и неудобства, ибо стране нужен хлопок, а хлопку — знойное солнце. Сколько тонн белого золота дает людям Голодная степь!

Фельзингер долго ходил по улицам, не переставая восхищаться красотой природы и городка. Изредка, как бы очнувшись, он поглядывал на часы: хоть бы скорее кончилась у Эльвиры работа.

Указанный Эльвирой дом он нашел быстро. По обе стороны калитки тянулась стена из аккуратно сложенного булыжника и сплошь увитая грациозными декоративными растениями. Он нажал на щеколду, открыл калитку и, озадаченный, застыл: перед ним бугрился обсаженный цветами газон. В глубине двора, на пригорке, стоял маленький домик с островерхой крышей и застекленной верандой. Два громадных старых дуба могуче нависали над крышей. Узкая тропинка, выложенная белыми плитами, вела через сочные заросли к домику.

Хозяйка сразу увидела пришельца, встала в проем двери и оценивающе оглядела его с ног до головы.

Фельзингер поздоровался.

— О, нет, нет… У меня нет свободных коек, — объявила хозяйка, даже не ответив на приветствие. Дебелая, простоволосая, с аккуратным пробором, в длинной светлой кофте с вышитыми рукавами, она стояла, пристально щурясь и с подчеркнутым достоинством сложив пухлые руки на груди.

Фельзингер невольно сопоставил ее со своими землячками, худощавыми, пропыленными и прокаленными нещадным зноем на хлопковом поле. Да-а… они, его землячки, пожалуй, поприветливей, порадушней этой дородной владелицы сказочного терема на зеленом пригорке.

Он извинился и протянул ей записку. Хозяйка, шевеля губами, долго изучала Эльвирины мудреные каракули.

— А-а, студентка… Вы, значит, ее сродственничек будете? Сколько думаете здесь пробыть?

— Одну ночь. Не больше.

Она подумала и провела его на веранду, показала на раскладушку в углу:

— Вот, если вас это устраивает. — И уплыла за дверь.

Эльвира вернулась на два часа раньше. Фельзингер стоял около калитки и даже не сразу ее узнал, когда она вдруг вынырнула из потока людской толпы.

— Алексей Максимович проявил деликатность и отпустил меня, — улыбнулась Эльвира. — Не каждый день ведь из родного края гости приезжают.

— А тут еще и родственник…

— Извините, это была вынужденная небольшая хитрость. Иначе ночевать бы вам на улице. Здесь очень трудно найти угол… Чуточку подождите, Владимир Каспарович. Я только переоденусь.

Вернулась Эльвира в темных расклешенных брючках. Сквозь прозрачные, воздушные рукава блузки просвечивала розовая нежная кожа. Закрывая калитку, Эльвира обернулась, лукаво скосила на Фельзингера чуть подведенные глаза.

— Ну, пойдемте, прогуляемся по нашему городишку.

— «По нашему»? — усмехнулся Фельзингер.

— Я так быстро к нему привыкла, будто всю жизнь прожила здесь.

— Вон как! — Фельзингер почувствовал что-то похожее на досаду. Он осторожно скользнул глазами по легкой, стройной девичьей фигурке. — Эльвира, да ты… ну, прямо… картинка. Хоть сразу в журнал мод.

Она засмеялась:

— С модой в ногу шагать стараемся…

Эльвира сразу заметила, как Фельзингер, взглянув на нее только что, явно растерялся и неуклюже скрывает свое смущение. Фельзингер действительно был несколько растерян. Достоин ли он находиться вблизи этого прелестного создания? Не слишком ли неотесанный, деревенский у него вид? Вообще-то ради такого случая он вырядился в свой лучший костюм. Да и галстук, который он вчера приобрел в невероятной толкучке во Львове, — последний крик моды. Так во всяком случае уверяла смазливая продавщица. Его немного удручали, правда, рано обозначившиеся залысины. Он инстинктивно провел ладонью по коротким, рыжеватым волосам. Там, в родном селе, он привык носить кепку, а здесь все мужчины ходили без головного убора, и выделяться ему не хотелось. Что еще? Здоров, худощав, строен. Лицо загорелое, обветренное, мужественное. Так что, может, и нет оснований для особых волнений.

Подхваченные людским потоком, они шли и оживленно беседовали, как заядлые курортники. Улица тянулась в низину, и отсюда, с холма, взгляд скользил по крышам домов и верхушкам деревьев.

— Там источники и санаторные блоки, — пояснила Эльвира.

Очутившись в низине, они прошли под сплошной зеленой крышей плотно стоявших вековых дубов и каштанов, мимо десятка киосков, лотков, лавочек, клумб, садовых скамеек к огромному зданию, где лечащиеся перед обедом пили воду. Многие приветливо улыбались Эльвире, здоровались.

— Примем и мы глоток перед едой, — предложила Эльвира, поднимаясь по широким ступенькам.

Фельзингер замешкался.

— Но… мы ведь, Эльвира, не больны.

— Какой вы смешной, Владимир Каспарович! Не бойтесь: вода эта никому не повредит. Попробуйте.

Больные стояли повсюду, набирали из краников целебную воду и пили ее сосредоточенно, мелкими глотками, с серьезным видом, будто священнодействовали.

Фельзингер попробовал и сморщился. Вода была соленее, чем в Голодной степи, и к тому же резко отдавала нефтью.

Эльвира взглянула на него, улыбнулась и ничего не сказала.

Пообедав в огромном стеклянном баре, обсаженном розами, они пошли по извилистым тропинкам в парк, причудливо изрезанный расселинами. Эльвира была в настроении, много смеялась и без устали рассказывала о всех достопримечательностях, встречавшихся им на пути. На открытой площади под высокими деревьями возвышался памятник.

— Кто это? — спросил Фельзингер, когда они присели на свободную скамейку.

— Адам Мицкевич.

— А-а… — Фельзингер почесал затылок и стал молча разглядывать задумчивую фигуру на постаменте. Наконец набрался храбрости и хрипло заговорил: — Эльвира… надеюсь, догадываешься, что я приехал сюда не для того, чтобы любоваться красотами этого города.

— Разве? — Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Нет, Эльвира… я вполне серьезно.

— Что ж… смутно догадываюсь, Владимир Каспарович…

— Прошу тебя: оставь это официальное обращение. Мне неприятно. Да и неуместно ведь. Выросли в одном селе, ходили в одну школу. И старше-то я всего лишь на четыре года. А ты говоришь так, будто я по крайней мере твой начальник.

— Вас все так в селе называют. Мне кажется, по-другому и нельзя.

— То «все», да еще в селе. А ты зови меня проще. Вольдемаром или Володей, как хочешь…

Она ничего не сказала.

— А потом… — Он откашлялся, дернул тугой узел галстука, — пора бы нам говорить в открытую… и… и по-деловому. Нам ведь не семнадцать. Нам позволителен конкретный разговор. Не так ли?

Эльвира посмотрела куда-то вдаль, прищурилась; ее немного коробило от этих слов: «конкретный разговор», «по-деловому».

— Я часто думаю про… вас.

— Опять «вас»! Ты убиваешь меня, Эльвира… Я же просил.

— Ну, хорошо. Я часто думаю о… нас. И мне… только не обижайся… мне кажется невозможным это. Ты обязательно пожалеешь потом. Насколько я тебя знаю, ты…

— Зачем так говоришь, Эльвира? Может, ты думаешь, я навязываю себя вместе со своим сыном? Нет же!.. Я люблю тебя… Понимаешь, люб-лю! И я тебе в каждом письме о том пишу.

— Не надо так горячиться… Скажи: как ты представляешь нашу дальнейшую жизнь, если, положим, мы… соединим свои судьбы? Я, видишь ли, буду работать скорей всего где-нибудь в санатории. Возможно, даже здесь. Алексей Максимович уже намекнул на это. А ты — председатель колхоза. Как быть? Если уж говорить конкретно…

— Думаю, выход найдется, если решим главное. При чем тут санаторий? Врачи нужны и нам.

— Нет! Для меня Голодная степь определенно исключена, — сказала, как отрезала, Эльвира.

— Ну, ладно, ладно. В конце концов я везде найду работу. Приеду к тебе. Куда хочешь…

— Это слова. Ты не сможешь. Ты слишком привязан к своему колхозу. Это я по твоим письмам хорошо поняла. Да и…

— Ну, уж ради любви человек на все способен.

Эльвира опять замолчала, задумалась. Фельзингер положил руку на спинку скамейки, слегка касаясь плеча девушки. Ему хотелось обнять ее, притянуть к себе, вдыхать запах ее волос, но рядом сидел старичок и кормил птиц, и присутствие его смущало Фельзингера. На ладонь старика шумной ватагой слетались с веток деревьев зяблики, торопливо склевывали хлебные крошки и упархивали прочь.

— Никто тебя, Владимир Каспарович, не отпустит…

Теперь пришел его черед молчать и вздыхать. Работу он, конечно, найдет. Хоть механиком, хоть шофером. А вот отпускать его, разумеется, не захотят. Да и он уедет оттуда скрепя сердце, только ради Эльвиры. Соколов, Леонов, колхозники, конечно, поймут его. Имеет же он, наконец, право на личное счастье! Незаменимых людей нынче нет. Подыщут нового председателя. Впрочем, об этом еще рано думать.

— Не беспокойся, Эля, — сказал он. — Отпустят. И я приеду к тебе. Договорились?

— Не будем спешить, Владимир Каспарович. Время само все решит.

— Не время — люди решать должны!

Эльвира поднялась, и они молча пошли дальше. Взобрались по крутому склону зеленого холма и оказались в сосновом бору. Здесь было безлюдно, тихо и прохладно. Едва шелестели листья, струился густой, духмяный воздух. Под разлапистой старой сосной они остановились. Фельзингер взял Эльвиру осторожно за плечи, затем решительно приник к ее губам. Она чуть откинула голову и застыла, замерла, а он целовал и целовал ее…

На следующий день Фельзингер полетел домой. Всю дорогу ему чудилось, что он летит не на самолете, а на собственных крыльях.

14

В Голодную степь вновь пришла весна. Солнце улыбалось щедро и радушно, как всегда в весеннее время. Небо мерцало шелковистой голубизной.

Прошедшая зима опять выдалась холодной, но жители Голодной степи за всю зиму так и не увидели снега. Должно быть, небо за предыдущие два года неосмотрительно израсходовало всю влагу и теперь перешло на жестокую экономию.

Земледельцы, однако, не испытывали особых затруднений: орошали колхозные поля из канала. Но у хлопкоробов забота осталась прежняя: почва все еще находилась во власти соли. Район твердо намеревался обеспечить всю посевную площадь необходимым количеством дренажных установок. Специализированный трест мелиорации обязался выполнить весь объем работы. Фельзингер добился гарантии, что его колхозу наряду с другими хозяйствами будет уделено внимание в первую очередь.

Как всегда, накануне посевной кампании правление колхоза обсудило все предстоящие задачи. Техника находилась в полной готовности; все арыки, канавы — прочищены. Кудайбергенов докладывал, где и когда необходимо начинать сев.

— И вот еще что, товарищи, — сказал он в заключение. — До начала сева следует закончить корчевание деревьев. На место каждого засохшего, погибшего дерева нужно посадить новые саженцы. Это касается не только колхозного фруктового сада или общественных лесных насаждений, но и каждого двора, каждого личного хозяйства. Надо как можно скорей обзавестись тенью над головой.

Надежда вселилась в сердца людей, хотя последствия трудных годов предстояло преодолевать еще долго. Жилые дома были побелены и покрашены; дувалы, изгороди обновлены. Колхозники перекапывали сады и огороды, сажали деревья, цветы, выращивали овощи. У полевых и строительных бригад дел оказалось невпроворот.

Днем Фельзингер задерживался в своем кабинете лишь на несколько минут для неотложных телефонных разговоров с административными органами или для того, чтобы подписать многочисленные бумаги. Каждый день посещал он фермы, ремонтную мастерскую, детский сад, плодоовощную бригаду; потом мчался на своем газике с одного поля на другое, давал указания, помогал советами, подбадривал людей. Работал без передышки, как одержимый, и радовался тому, что все удавалось легко. Он был счастлив, одни только мысли о Эльвире заражали его неистощимой энергией.

Его часто приглашали на семейные торжества — на дни рождения, свадьбы или обычные воскресные посиделки, где за стаканчиком вина соседи, близкие и просто знакомые вели нескончаемые беседы о житье-бытье и пели песни. Людям нравилось, когда председатель не отказывался от приглашений, поддерживал веселье, но сам Фельзингер в таких случаях особенно остро чувствовал и переживал свое одиночество. Его раздражали неизменные плоские шутки и намеки по поводу его постной жизни бобыля. Находились охотники скоропостижно оженить председателя. Он отшучивался, как мог, и думал о недалеких приятных переменах в своей личной жизни. Ждать оставалось меньше года, когда Эльвира получит диплом: в повседневных заботах и суете этот год может пролететь незаметно. Соколову он уже намекнул о возможном отъезде, и тот, конечно, не одобрил и простодушно пошутил: «Мы тебе, парень, всем районом такую кралю подыщем, что спасибо скажешь». Втайне Фельзингер надеялся все же уговорить Эльвиру. Не может быть, чтобы дочь Роберта Петровича Мунтшау, создавшего их колхоз на совершенно голом месте, оставалась равнодушной к этой земле.

Дома было по-прежнему скучно и одиноко. К его приходу мать обычно спала. Чтобы ее не тревожить, он даже не включал телевизор. Мать в последнее время как-то неожиданно сникла. Должно быть, сказывалась нелегкая вдовья доля. О том, чтобы бросить работу, она и думать не желала. Ведь до пенсии рукой подать.

Двор и сад у них были запущены. Руки не доходили после работы заниматься еще и хозяйством. Правда, находились добрые люди, готовые им помочь, но мать с сыном всякий раз решительно отказывались от помощи.

Однажды вечером, идя домой с работы, Мария Фельзингер с удивлением заметила, что кто-то копается в их палисаднике. Пригляделась. Да это же почтенный дядя Готлиб, отец Эллы.

— Зачем себя утруждаете, дядя Готлиб? — крикнула Мария еще издали. — Оставьте! В воскресенье с Володей управимся как-нибудь.

— Что вы?! Где у вас время-то? А мне, пенсионеру, все равно делать нечего. Отчего не помочь?

— Спасибо. Только зря беспокоитесь. Сами вскопаем грядку.

— Сами так сами. Дело хозяйское, — пробубнил старик и засеменил со двора, закинув лопату на плечо.

Когда Мария рассказала об этом сыну, он ничего не ответил. Конечно, это Элла отца подослала. Она настойчиво напоминала о себе, всюду искала повода для встречи. Вместе с двумя швеями она устроилась в домике Бретгауэров и прилежно обшивала весь колхоз. Целыми днями сидела Элла у открытого окна за своей швейной машинкой, надеясь увидеть Фельзингера. А он упорно обходил этот дом, стараясь не попадать ей на глаза. Она понимала, что любовь ее удручает Фельзингера.

Из армии вернулся брат Эллы. По этому случаю старик Готлиб устроил ужин. Пригласили, понятно, и Фельзингера с матерью. Председатель пытался было отказаться, но не нашел подходящего предлога. Да и отсутствие его на торжестве вызвало бы кривотолки. Пришлось пойти.

Отслуживший армию брат Эллы Руди встретил Фельзингера у ворот. Поздоровались, пошутили, как старые знакомые.

— Твой трактор тебя ждет, — заметил Фельзингер, похлопывая парня по плечу.

— А я в армии переквалифицировался, Владимир Каспарович. Электриком стал.

— Ничего. И для электрика работы хватит.

Дядя Готлиб с подчеркнутым вниманием повел под руку Фельзингера к столу и усадил рядом с собой. За столом были все знакомые: казахи и корейцы, русские и татары, немцы и чуваши… Фельзингер знал не только имена и фамилии присутствующих на торжестве, но и характер, голос, склонности и слабости каждого. А принарядились-то как! В этом колхозники нынче, пожалуй, перещеголяли городских. Особенно молодежь не отстает от моды. Непрошеная грусть сжала вдруг сердце председателя. Неужели он скоро расстанется с этими людьми?..

Первый тост, как положено, был произнесен в честь демобилизованного. Руди стоял в новой, с иголочки, солдатской форме, подтянутый, стройный, слегка ошалевший от радости и всеобщего внимания. Щедро улыбаясь, он покорно выслушал традиционные, неизбежные в подобных случаях пожелания. После второго тоста — теперь уже в честь и за радость счастливых родителей — аппетит и настроение у всех заметно повысились. Элла с матерью едва успевали подносить блюда. Жаркое из утятины уступило место неизменной нудельзуппе — домашней лапше. Ее сопровождали салаты, солонина, другие диковинные закуски. Не обошлось, конечно, без традиционных на немецких пиршествах кофе, компота и обильной домашней стряпни.

Элла носила из погреба вино в пузатых графинах и дымчатых «четвертях». Почти у каждого земледельца Голодной степи свой виноград, свои вина, свои секреты виноделия. Без легкого кислого винца здесь и за стол не садятся. Многие берут в поле вино вместо воды: и жажду утоляет, и приятно взбадривает.

Дядя Готлиб, довольный, повеселевший, шепнул Элле:

— Принеси-ка из того, маленького бочонка.

Испробовав мускатное вино хозяина, гости принялись шумно выражать свой восторг. Польщенный старик тут же распорядился принести еще более крепкое и терпкое вино. Фельзингер замахал обеими руками:

— Уймитесь! Сжальтесь! Споить, что ли, нас хотите? Эдак из-за стола не встанем.

Он чувствовал, как кто-то пристально разглядывает его. У порога стояла Элла в белом переднике и не спускала с него глаз. Она взбила себе волосы, подкрасила губы. Щеки горели, в глазах играл веселый блеск. Фельзингер никогда еще не видел ее такой красивой. Только к чему это? Зачем ему ее красота? Все его думы и помыслы о другой. Странно, что Элла об этом даже не догадывается…

Наконец с трапезой покончили, спешно вынесли столы и стулья: молодежь желает танцевать. Руди включил свой любимый магнитофон, по которому истосковался за годы службы, и, лихо щелкнув каблуками, пригласил Веронику в круг. Смерть Мунтшау потрясла девушку, и она до сих пор переживала свое горе. Все в колхозе знали про странную, безответную ее любовь к Роберту Петровичу. Странную, потому что непостижимым, непонятным казалось чувство молодой девушки к взрослому, познавшему жизнь, седеющему мужчине. Поистине неисповедимы пути любви. Теперь, видя, как девушка вдруг вся встрепенулась, ожила и весь вечер не отходит от Руди, сельчане облегченно вздохнули. Кто знает, может, эти двое созданы друг для друга и вскоре в этом доме сыграют шумную свадьбу…

Фельзингер пробился к выходу, обменялся несколькими словами с курильщиками на веранде и выбрался в сад подышать свежим воздухом. В темном углу под яблоней он опустился на чурбак, которым дядя Готлиб, должно быть, пользовался при подрезке винограда.

В голове слегка шумело. Напрасно он поддался уговорам хозяина: последний стаканчик был, конечно, лишним.

Прислонившись спиной к стволу яблони, он смотрел сквозь скудную листву на ночное небо. Дул легкий ветерок, и с темно-синего низкого неба между черными на его фоне листьями мерцали, глядели на него две маленькие звезды. Листья, трепыхаясь, то и дело закрывали одну из них, как бы стирая ее с небосклона, но звездочка тут же вспыхивала вновь. Фельзингер, ни о чем не думая, равнодушно смотрел на эту незатейливую игру в вышине и наслаждался прохладой и истомой в теле.

Рядом послышались шорох, шаги. Из мрака выплыла легкая, будто невесомая, Элла. Он узнал ее по белому переднику, однако сделал вид, что не заметил. Элла остановилась под яблоней неподалеку и молчала. Фельзингер не шелохнулся. Через некоторое время ему послышалось тихое, сдавленное всхлипывание.

Он поднялся, потянулся с хрустом, словно вблизи никого не было, и быстро вышел из сада.

15

Прощание с колхозом неминуемо приближалось. Леонов уже знал, что очень скоро ему предстоит взять на себя все обязанности и заботы председателя.

Фельзингер работал, однако, с прежним усердием и даже, пожалуй, с еще большей жаждой, стремясь успеть закончить многие дела. Он жил все это время как в угаре, раздираемый сомнениями, склоняясь то к одной, то к другой мысли. В нем поднимались досада и раздражение, когда он думал о том, что вот-вот покинет колхоз, все привычное и родное, оставит людей, Голодную степь, к которой прикипел сердцем. Это казалось невозможным, непостижимым. Но стоило ему подумать об Эльвире, о будущем счастье, о совместной жизни, о своем теплом, уютном гнезде, по которому он так истомился, как все становилось просто и ясно, вполне естественно и правильно, и сомнения мгновенно улетучивались. Потом начиналось все сначала, и на душе опять становилось тревожно и нехорошо.

Письма Эльвиры и радовали и огорчали. Почти в каждом письме она осторожно высказывала свои сомнения в искренности его любви и намерения и пространно рассуждала о роковом заблуждении, о том, что нехорошо подавлять чужую волю, переступать через себя. Фельзингер злился, расстраивался, переживал, однако чувствовал, что с каждым днем все больше любит Эльвиру. Он горячо возражал ей, писал, что он отнюдь уже не мальчик и прекрасно понимает, что испытывает и чего хочет. «Ты или никто!» — решительно заявлял он в каждом письме. Он писал часто и коротко, она — редко и пространно, туманно, и в иных строках Фельзингеру чудились холодок, сдержанность, обычная вежливость и даже наигранность, неискренность, и это его настораживало, удручало, навевая грусть и тоску.

Мать недавно вышла на пенсию и сразу забрала внука к себе. Костя был очень рад, что наконец-то будет жить с отцом все время, а не так, как это бывало раньше, только в дни его приезда. Он быстро подружился с сельскими мальчишками, целыми днями пропадал на улице. Забав было много: рыбалка, купание в канале, разнообразные игры с мальчишками.

Однажды Фельзингер столкнулся на улице с Тасбулатом Аблязимовым. Тот был непривычно возбужден.

— Оу, Владимир, новость! Знаешь… из колодца на моем участке вдруг вода горячая ударила.

— Не может быть!

— Да накажет меня аллах, если вру!

Председательский газик помчался в поле.

У новой скважины собралась вся бригада. Из трубы била горячая, глинистая вода. Колодец очистили. Воду попеременно пробовали на ощупь, потом — на вкус. И все дружно решили, что это, наверное, минеральный источник.

Вернувшись в контору, Фельзингер сразу же связался с Соколовым.

— Не бредишь, дружище? — по обыкновению пошутил Соколов, потом серьезно добавил: — А впрочем… все может быть. Даже предполагалось… Ладно, приеду со специалистами. Прямо сейчас!

Новость покатилась по всему району. Соколов проявил бурную деятельность. Комиссии следовали одна за другой. После многочисленных проб и анализов было установлено, что из пятого колодца бьет целебная минеральная вода редкой консистенции.

Приехавшие из области товарищи распорядились огородить большой участок вокруг колодца. Пошли слухи, что уже в этом году начнут строительство областного экспериментального санатория.

Больше всех, пожалуй, поразило это событие Фельзингера. У него кружилась голова от радости. Неужто сама судьба пошла ему навстречу? Неужели все его долгие сомнения, все муки разрешатся вдруг самым неожиданным и прекраснейшим образом? Вот это было бы везенье!

Он часто навещал тот благодатный источник, пробовал на вкус теплую, солоноватую воду, заботился о чистоте колодца, интересовался в районе проектом и масштабом будущего санатория.

— Уж не в директора ли санатория метишь? — шутили друзья.

Фельзингер в ответ загадочно улыбался.

Однажды после очередного осмотра источника он вернулся к себе в кабинет и написал Эльвире письмо. Сердце его ликовало.

«Эльвира, сокровище!

Приезжай. Для тебя здесь подготовили такой сюрприз — ахнешь. Куда еще нам уезжать отсюда? Здесь прошли наши детство и молодость. Здесь живут наши матери. Здесь, в этой земле, покоится твой отец. Здесь и наше с тобой место. Приезжай, не раздумывай!

Представляешь: здесь, у нас, в степи, под боком, появится санаторий. Да, да, да! И вода — лучше вашей. Приедешь — убедишься! Санаторию нужны будут врачи, а их сюда не сразу заманишь. Твое место — здесь. Только здесь!

Решись! Буду ждать, моя желанная.

Привет от наших мам. Костя по-мужски жмет твою ручку. А я целую твои прелестные щечки.

Твой Володя».

Он прочитал свое сумбурное письмо еще раз, добавил несколько восклицательных знаков и заклеил конверт. Костя как раз вертелся в кабинете, разглядывал плакаты и диаграммы на стене.

— Костик! Дуй на почту, отнеси письмо.

— Во весь дух?

— Во весь дух!

Мальчик шмыгнул носом, глянул на конверт, но читать он еще не умел, да ему было и безразлично, кому предназначалось письмо. Он вскрикнул от избытка радости и пулей выскочил из кабинета.

Фельзингер, глядя вслед сыну, улыбнулся и принялся просматривать бумаги на столе. В мыслях был сумбур, он перебирал в памяти слова из своего письма, которые показались ему теперь беспомощными, неубедительными, и быстро, почти механически подписывал и складывал в папку разные заявления и отношения.

— Можно?..

Фельзингер поднял голову. В двери стояла Герда Мунтшау. Фельзингер удивился и встал.

— Да, да, проходите, пожалуйста… Чего спрашивать-то?..

Герда подошла к столу, привычным движением сдвинула платок к затылку. На полном, круглом лице, в уголках глаз обозначились морщины, и все же для своего возраста она выглядела очень моложаво. Глаза ее светились радостью.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Фельзингер удивился, чувствуя, как он почему-то робеет перед этой женщиной.

— Нет, садиться не буду. Тороплюсь… Я с просьбой.

— Говорите. Чем могу помочь?

— К дочери собираюсь. Отпусти меня, Вольдемар…

— К дочери?.. К Эльвире?..

— Ну да… К Эльвире.

— В гости, что ли?

— Нет… навсегда.

— Как… навсегда?!

— Да так… зовут, значит. Алеша, муж ее, Алексей Максимович, сам мне написал. Все продайте, пишет, и приезжайте к нам, мама. Так и написал: мама. Новую квартиру, пишет, получили… Три комнаты, кухня, ванная, паровое отопление… Такое вежливое, приятное письмо. Даже прослезилась, когда читала…

Герда, увлекаясь, говорила и говорила что-то еще, но Фельзингер уже не слышал ее. Он медленно сел, чувствуя, как кровь отхлынула от лица и слабость прокатилась по ногам, тупо глядел на Герду, на ее круглое, гладкое, довольное лицо, потом уставился на ее заявление. Стол перед ним вдруг покачнулся, в глазах помутнело, закружилось, замельтешили, заплясали, запрыгали тысячи красных чертиков, делая злорадные рожицы. Он помотал головой, разгоняя наваждение, нащупал на столе шариковую ручку и аккуратно, подавляя дрожь, вывел в верхнем левом углу заявления одно слово «удовлетворить» — и быстро, размашисто поставил поперек подпись. На Герду он старался не смотреть и больше не сказал ни слова.

Вбежал Костя, шумно отдуваясь, решительно взобрался в кресло.

— Спасибо! — сказала Герда и, довольная, потрепала чуб мальчику.

…Такие, значит, дела, милейший Владимир Каспарович. Фельзингер язвительно усмехнулся, уронив голову на руки. Ловко же тебя обвели, пока ты тут сомнениями терзался да письма строчил. Необъяснимо… Непостижимо…

Почему так? Почему так упорно обходит его счастье? Галю унес нелепый случай. Элла, поняв, что не суждено сбыться ее мечте, погналась за неведомым в Ригу. Не получилась жизнь у нее. Как и у него. Не получилась…

Костя сидел в кресле у окна и с любопытством глазел на улицу. Фельзингер подошел к окну, склонился над сыном.

— Ты что меня целуешь, папа? — у Кости округлились глаза. — Хочешь меня опять к бабушке Полине отправить? Но я не хочу уезжать, пап. Мне здесь больше нравится. Я хочу с тобой остаться, па-ап…

Фельзингер поднял сына на руки, прижался щекой к вихрастой головке.

— Нет, Костик, никуда тебя не отправлю. Никуда. Останешься со мной и с бабушкой Марией. — У него дрогнул голос. — Никуда мы отсюда не уедем…

Перевод Г. Бельгера.

ЭРНСТ КОНЧАК

ВЕРОНИКА

Рассказ

То, что я спрыгну с поезда, мне стало ясно, как только я узнал о намерении родителей ехать дальше. В семье, конечно, поднимется переполох. Но через некоторое время я неожиданно появлюсь дома, и все снова успокоятся.

Мне бы только не прозевать, когда поезд, пыхтя и надрываясь, начнет подниматься в гору и замедлит движение. В это время можно спрыгнуть без особого риска. Если же упустишь момент — дело может кончиться плохо.

Несколько раз я уже прыгал с поезда, и всегда удачно, хотя и летел с откоса кувырком.

Неопытные считают, что нужно прыгать против движения поезда, снизив якобы тем самым скорость. Какая наивность. Если прыгающий таким способом сломает только ногу, все равно может считать себя счастливчиком.

Но сейчас ночь, кромешная тьма, не видно даже протянутой руки, не говоря уже об очертаниях домов. Единственная надежда определить наиболее подходящий для прыжка момент — это замедленный перестук колес.

Из предосторожности открываю дверь лишь на ширину ладони. В лицо хлестнул холодный ветер. Состав как раз находится на повороте, и в темноте видно, как из трубы паровоза неравномерными толчками взлетают к небу снопы искр.

Монотонно поют колеса: тах, тах-тук, тах, тах-тук! Но вот начинается подъем. Паровоз фыркает, кряхтит, тянет из последних сил, однако сохранить прежний ритм ему все же не удается, и перестук колес становится все более замедленным. Еще несколько секунд, и я спрыгну в ночную темень, не простившись ни с отцом, ни с матерью. Что поделаешь. Мне необходимо еще раз увидеть Веронику.

А всему виной этот неожиданный отъезд! Мы даже не успели с ней обсудить наши планы, поговорить о будущем, о том, как все устроить, чтобы остаться вместе, навсегда.

Кроме нас в вагоне находятся еще несколько семей, которые работали на совхозных полях под Самарой и теперь вслед за линией фронта устремились к своим родным местам. Рассказывают, что дорога свободна всего лишь на каких-то двести — триста километров, а там снова придется ждать, пока будут разгромлены банды белых и восстановлены железнодорожные мосты.

Конечно, я мог бы сказать родителям, что мне хочется еще несколько недель поработать в совхозе, чтобы получить побольше денег. Работа у нас хотя и была тяжелой, но платили хорошо. Однако такой маневр все равно оказался бы бесполезным. «Ты поедешь с нами! — отрезал бы отец. — В такое трудное время семья должна быть вместе».

Рассказывать же им о Веронике не имело смысла. Это разгневало бы отца, а мать довело бы до слез. С родителями я всегда был откровенным, и они отвечали мне взаимностью. Вероника была моей первой тайной.

Когда я, три года назад, самостоятельно, без помощи родителей, нанялся кучером к одному фабриканту, мне было двенадцать лет. Отец тогда сказал матери: «За Виктора у меня голова не болит, если я умру, он сам заработает себе на хлеб».

Я очень гордился признанием отца и чувствовал себя если не мужчиной, то все же достаточно взрослым, чтобы поступать самостоятельно. И вообще старался выглядеть старше своих лет, постоянно вытягивался, тянул шею, чтобы казаться более высоким. Иногда это помогало. Но скоро я действительно обогнал в росте своих сверстников на целую голову.

Да, с давних пор моим желанием было как можно скорее стать взрослым. При случае я всегда прибавлял себе пару лет и носил сапоги на высоком каблуке. Поэтому когда семнадцатилетний Роберт поинтересовался однажды, сколько мне лет, я ответил: шестнадцать. Он поверил и взял меня с собой на работу в поле помощником.

Было начало июля. С восхода солнца и до позднего вечера мы окучивали картофель. К концу дня у меня страшно ныла спина и гудели руки, я с трудом передвигался.

— Привыкнешь, — утешал меня Роберт. — Через два-три дня это пройдет.

Зарплату мы получали каждую субботу. Никогда в жизни я не зарабатывал столько денег! То была внушительная трехзначная цифра. Но главное — давали есть. Утром и вечером — кипяток, сколько хочешь. На обед щи, правда без глазков жира, но зато в них было несколько мелко нарезанных кусочков картофеля. И еще мы ежедневно получали шестьсот граммов лепешек из жмыха, испеченных на растительном масле. Прямо объедение.

Кроме кухни, склада и других надворных построек здесь стояли два длинных дощатых барака для ночлега, один для женщин, другой для мужчин. Солома служила нам подстилкой и подушкой. Холодными ночами мы укрывались верхней одеждой.

В нескольких километрах находились фруктовые сады, до недавнего времени принадлежавшие помещикам, а теперь ставшие государственным достоянием. Каждый вечер у костра собирались подростки и пекли на огне зеленые фрукты.

— Сумасшедшие, они же могут заболеть холерой, — сказал как-то Роберт.

— Ничего страшного, — возразил я. — Жар убивает бациллы.

— Со сторожем тоже шутки плохи. На прошлой неделе, говорят, кому-то достался заряд мелкой дроби в одно место…

— Ты прав, — поддакнул я. — Лучше подождать еще несколько дней, появится картошка.

…Было около полуночи, костры давно погасли, и все погрузилось в глубокий сон. Вдруг какой-то шорох разбудил меня. А может, это был чей-то голос? Вначале мне показалось, что звуки исходят издалека. Когда же остатки сна окончательно улетучились, я затаил дыхание и услышал, как кто-то прошептал у самого уха:

— Витя, Витя, возьми!

Кого это, черт побери, принесло сюда глубокой ночью?

Возле моей головы через щель в деревянной стене просунулась чья-то рука. И снова тот же шепот. Теперь явственно можно было различить девичий голос:

— Витя, на, возьми!

— Что я должен взять?

Быстро повернувшись, сунул руку туда, где шуршала солома. Мои пальцы нащупали два теплых испеченных яблока.

Кто же это мог быть? Девчонок здесь много. Но за три недели, что я работаю в совхозе, почти ни с кем из них не обмолвился и парой слов. За день так намахаешься тяпкой, что не очень-то после этого тянет на разговоры.

По утрам бригадир выделял каждому из нас два ряда картофеля для прополки и окучивания и… начиналась настоящая гонка. Через определенные промежутки времени он давал команду на перекур. Однако не проходило и пяти минут, как снова раздавался его строгий голос: «За работу». Нещадно пекло солнце, пот катился по спине, капал с лица. Двое парней не успевали носить в ведрах питьевую воду.

Ночное происшествие за напряженной работой забылось, но вечером я внимательно оглядел сидевшую у костра группу молодежи. К моему сожалению, девчат среди них не было. Я лег на свой соломенный лежак и тотчас уснул.

Среди ночи я снова вдруг почувствовал легкое прикосновение и нежные толчки в плечо.

— Витя, вот возьми! — раздался знакомый голос, и два душистых яблока покатились к моему плечу. Прежде чем я успел опомниться, моя добрая быстроногая фея исчезла.

В легенде о грехопадении Ева срывает яблоко с запрещенного древа и дает его Адаму. Но в том райском саду не было сторожа с заряженным ружьем. К тому же Еве не надо было выбирать одного из полсотни парней и тайно выяснять, за какой щелью в деревянной стене спит этот ее избранник.

На следующий день я начал усиленно наблюдать за девчатами, во время обеда старался быть поближе к ним. Но ни одна из них не удостоила меня даже взглядом. Интересно, придет ли она снова сегодня ночью?

Вечером я, как обычно, улегся пораньше и уставился в темноту, обдумывая свой план.

Ждал я долго и терпеливо. Ночное время для меня всегда пролетало быстро, но этой ночи, казалось, не будет конца. Ни шагов, ни звуков, тишина. Слышно только дыхание спящих.

И вот едва различимый шепот у моего уха:

— Витя, Витя!

Вскочить и кинуться к выходу? Но тогда нужно будет обежать длинный барак — и… ищи ветра в поле. Нет, у меня был наготове иной, более приемлемый план.

— Витя, Витя!

— Хр-р-р… Хр-р-р, — послышался в ответ мой громкий и протяжный храп. Я открыл глаза и заметил, как чья-то рука с яблоками просунулась сквозь щель в досках. Капкан не захлопнулся бы быстрее, чем это сделали мои пальцы. Пышущие жаром яблоки покатились в солому.

— Витя, отпусти.

Придвинувшись к щели, я различил в темноте неясный силуэт девушки.

— Витя, пожалуйста, отпусти меня! — умоляла она.

Прежде чем я выйду, она исчезнет.

— Нет, не отпущу. Скажи, как тебя зовут?

Девушка молчала.

— Назови свое имя, иначе продержу до рассвета.

— Вероника.

Среди девушек была только одна по имени Вероника. Все звали ее просто Вера. Однако ее полное имя казалось мне более мелодичным. На следующий день я беспрестанно следил за ней глазами, меня все более неудержимо влекло к ней.

И вот теперь, даже не простившись, я должен был расстаться с Вероникой? Никогда! И уже не обычное «тах, тах-тук, тах, тах-тук» выстукивают колеса, а отчетливо слышимое «Веро-ни-ка, Веро-ни-ка».

Кто-то зажег в вагоне коптилку. Ее мерцающий свет выхватил из темноты согнувшуюся фигуру матери, дремавшей на узле с вещами, отца, переставляющего наши пожитки, стараясь уложить их так, чтобы на них могли разместиться мои младшие сестры. Только бы он не посмотрел в мою сторону. Если отец что-нибудь заподозрит, то тут же схватит меня за шиворот и отбросит подальше от двери.

Теперь самое время. Сейчас! Внимание! Все должно произойти в одно мгновение. Отодвинуть дверь, прыгнуть по ходу поезда и немного в сторону, иначе воздушный поток затянет под колеса, руки вытянуть вперед, чтобы защитить при падении лицо.

О том, что в поезде тотчас же поднимется шум — неосторожный мальчишка вывалился из вагона, — что на ближайшей станции отец всех поднимет на ноги, чтобы разыскать сына, который, возможно, с переломанными ногами беспомощно лежит под откосом, — эти простые мысли пришли мне в голову гораздо позже.

— У меня почему-то разболелась голова, — раздался вдруг голос матери. — По-моему, здесь сквозит.

— Закрой дверь, Виктор! — приказывает отец таким тоном, что мои руки сразу же начинают дрожать. Рывком я пытаюсь отодвинуть дверь, но она подалась всего на несколько сантиметров. Наверное, заклинило ролики. Упираюсь ногами в косяк. Но тут руки отца ложатся на мои. Он считает, что мне одному не справиться. С глухим ударом дверь захлопывается.

Отец отходит в сторону, я остаюсь у двери, чтобы снова попытаться ее открыть. Но уже поздно. Поезд преодолел подъем. С возрастающей скоростью он мчится вперед. Сейчас прыжок наверняка стоил бы жизни.

Я забился в угол и начал обдумывать план дальнейших действий. Любое препятствие, каким бы трудным оно ни было, я должен непременно преодолеть. Таков мой девиз.

На каждой станции и каждом разъезде поезд надолго останавливается. То ремонтируются где-то впереди пути, то нужно ждать встречного. Час едем, два стоим.

Через двое суток объявляют, что нужно выходить. Неизвестно, как долго нам еще предстоит ютиться в бараках. Мы продвинулись вперед примерно на 300 километров. Хорошо, что уехали не слишком далеко, ведь мне придется проделать весь этот путь обратно. Нужно только найти повод. Это, кажется, не трудно сделать. Уже неделю я ищу работу, но ничего подходящего пока не подвернулось. Фабрики и заводы остановлены. В деревне неподалеку зажиточные крестьяне за харчи нанимают работников. Но я вышел из возраста, когда батрачат за тарелку супа.

Мне уже четырнадцать лет, точнее — пятнадцать, если не считать нескольких месяцев. Значит, я почти на год старше Вероники. Ей же я сказал, что мне шестнадцать, и кажется, она поверила.

— Если парень не хочет работать за еду, — говорит одна из женщин своему мужу, но так, чтобы мог услышать и я, — тогда он еще не знает, что такое голод. Пусть помается.

В дороге всегда легче вдвоем, однако ребята, те, кто помоложе, кажутся мне слишком глупыми. Я считаю, что попутчиком моим должен быть парень обязательно старше меня или же, по меньшей мере, такой же «пробивной», как я. Поэтому поехать со мной в этот благодатный совхоз я уговариваю Вальтера Клемке — ему скоро исполнится восемнадцать лет. И мне приятно, и мать будет меньше беспокоиться, если со мной будет находиться старший товарищ. О лепешках из жмыха и водянистых щах я, конечно, умалчиваю.

— Целый килограмм хлеба выдают там ежедневно, — фантазирую я. — И никто не взыщет за то, что при уборке несколько особенно крупных картофелин окажутся в наших карманах. А вечером их можно будет испечь на костре.

Мы решаем отправиться в путь в ближайшие дни. Две девушки хотят поехать с нами. Мне лично все равно, но Вальтер возражает:

— С бабьем лучше не связываться. Они как гири на ногах.

Мы вежливо отказываем девушкам.

В бараке я сплю на верхних нарах рядом с младшими сестренками. На нижних — устроились родители. Я лежу, накрывшись одеялом, и обдумываю еще раз все подробности предстоящей поездки. Мать считает, что я заснул, и говорит отцу:

— Виктор хочет вернуться в совхоз. Что ты скажешь на это? Отпустим его?

Я затаил дыхание. На такой оборот дела я не рассчитывал. Когда об этом говорил с матерью, она промолчала. Разве ее молчание не означало согласия? Мое решение возвратиться непоколебимо. Ничто не может изменить его, даже воля родителей. Все во мне протестует. Неужели я недостаточно взрослый, чтобы поступать так, как мне хочется? Разве не зарабатываю я свой хлеб самостоятельно? Мать, конечно, подчинится воле отца. Поэтому в разговоре со мной она не высказала никаких возражений. Но если отец воспротивится, я все равно уеду, уеду без их согласия. Однако родителей я люблю и уважаю и не хотел бы их огорчать. Только от них зависит, быть конфликту или нет. С затаенным дыханием прислушиваюсь к ответу отца:

— Если хочет, пусть едет.

У меня отлегло от сердца.

На следующий день мать чинит и приводит в порядок мою одежду, заворачивает в бумагу ломоть хлеба, несколько лепешек и немного соли. Я должен взять с собой еще пальто и даже одеяло. К моему огорчению, узел становится слишком большим.

Как мы с Вальтером и ожидали, трудности начались сразу же, на станции. Поезда курсируют вне всякого расписания. Решаем: билеты не покупать. Немного денег, имеющихся у нас, могут вполне пригодиться для другой цели. Обойдемся местечком на крыше вагона.

На путях стоит товарняк. Это то, что нам надо. Стараясь не обращать на себя внимания, прогуливаемся вдоль вагонов. Но вот появляется бригадир поезда, видит наши узлы и прямиком направляется к нам.

— Ваши билеты?!

Вопрос не застает нас врасплох. Мы готовы к нему. Жизнь уже успела научить нас разным мошенническим проделкам.

— Билеты? Пожалуйста! — Моя рука тянется во внутренний карман пиджака.

Но на сей раз бригадира провести не удалось. Он не стал ждать, пока я «извлеку» прямоугольную картонку.

— Марш отсюда! Чтоб я вас больше не видел!

Мы не перечим ему. Огибаем последний вагон и идем вдоль состава с другой стороны. Когда поезд медленно трогается, мы вскакиваем на буферы одного из вагонов.

Так это повторяется на многих станциях. Нам все время хочется есть, но кусочек хлеба, положенный матерью в узелок, трогать нельзя. Кто знает, что нам еще предстоит. Ночью начинает моросить дождь. Хорошо, что мать уговорила меня взять с собой одеяло. Вальтер и я сидим на крыше вагона, поджав колени и натянув на голову одеяло — единственную защиту от дождя и холода.

Все эти трудности не мешают мне постоянно думать о Веронике. Она все время стоит перед глазами, ее голос звучит в ушах. Будь я художником, нарисовал бы ее портрет по памяти, а если бы писателем — рассказал бы о Веронике красивыми, возвышенными словами.

Но мне не дано ни того, ни другого. За школьные сочинения в лучшем случае я получал тройку. Возможно, я лишен наблюдательности, иначе почему я не нахожу в ней никаких особых примет. Вероника такая же девушка, как и все остальные. Наверное, поэтому я раньше и не замечал ее, несмотря на то что наши картофельные ряды часто бывали рядом.

Ее короткое, много раз стиранное, выцветшее, неопределенного цвета платье едва прикрывало коленки, она выросла из него, оно было ей явно тесным. Каблуки туфель, так же как и моих сапог, сносились на одну сторону. Красную косынку носит по последней моде — узелком на затылке. Что еще? Каштановые волосы и карие глаза, а на левой щеке — родимое пятнышко.

Как-то принесли на поле воду. Я только что напился и хотел передать кружку другому. Рядом со мной стояли двое парней и девушка. Я зачерпнул полную кружку и подал девушке. И тут заметил на ее щеке мушку. Махнул рукой, чтобы ее согнать. Но мушка и не думала улетать. Тогда попробовал смахнуть ее пальцем. Девушка от души расхохоталась:

— Это же родинка!

Но даже если Вероника ничем, кроме родинки на левой щеке, и не отличается от других, все равно она единственная и неповторимая. Я чувствую это, хотя словами передать не могу.

Оказывается, ничего лишнего я Вальтеру не наобещал. В совхозе начали действительно вместо жмыховых лепешек давать хлеб, а щи варить иногда с мясом. И заработок выше всякого ожидания.

На копке картофеля заняты в основном девушки и женщины. Нам с Вальтером и еще двум парням предложили после работы выходить в ночной дозор, охранять картофель. За это нам полагалась добавка к зарплате. Ружье есть только у сторожа. Мы вооружены толстыми палками. Однако не поздоровится тому воришке, который попадется нам в руки.

К моему горькому разочарованию, Веронику здесь я уже не застал. Ее родители не хотели, чтобы она продолжала работать в совхозе. Об этом мне рассказала ее подружка Оля. Неприятная новость ошеломила меня, все здесь стало мне нелюбо, чуждо, в тягость. Даже с Вальтером не было желания говорить.

Останусь здесь еще на некоторое время, чтобы заработать побольше денег, и займусь поисками. Она живет в деревне Варваровка, в тридцати километрах от железной дороги.

…Наконец мы заканчиваем уборку картофеля. Заработал прилично, более тысячи рублей. Делю деньги на сотенные пачки и, предосторожности ради, зашиваю в нижнее белье. В дороге, среди чужих людей, нужно ко всему быть готовым.

Если мне повезет, завтра буду у Вероники. Тридцать километров это тебе не сто. Шагаю в хорошем темпе — сто двадцать шагов в минуту. До наступления темноты нужно обязательно попасть в Варваровку.

Чтобы как-то скрасить время, свищу или напеваю разные мелодии, все, что придет в голову. При этом ловлю себя на том, что снова и снова возвращаюсь к одной и той же старинной немецкой песне:

Принц и принцесса

Любили друг друга,

Но встретиться вместе

Никак не могли.

Их разделяли

Заросли леса,

Глубокие воды,

Наделы земли.

Все лето эта мелодия преследует меня. Еще до того как познакомился с Вероникой, я услышал, как на прополке картофеля три девушки пели эту песню. Пели они ее на два голоса, один из них звучал приятным сопрано. Казалось, в песню вливается трель соловья. Позже я узнал, что это был голос Вероники. Теперь мне становится ясно, для кого она тогда пела…

Только одну короткую передышку позволил я себе. Вначале надеялся, что меня догонит какая-нибудь телега и подвезет. Но этого не случилось. Однако не беда. Идти оставалось совсем немного. В лучах заходящего солнца уже виднелись золоченые верхушки деревьев, крыши домов. «Конечно, на ночь глядя не стоит расспрашивать жителей села о Веронике», — решаю я. Всегда найдется стог сена, в котором можно хорошо устроиться на ночлег.

Село расположилось на берегу небольшой речушки, вдоль которой тянется единственная длинная, без конца и края, улица. И только изредка встречаются короткие переулки.

…Утром я прежде всего чищу сапоги, одежду, тщательно стряхиваю с нее зацепившиеся соломинки. Мне не хочется выглядеть перед Вероникой каким-то бродягой.

Но постой! Какая досада! Ведь я даже фамилии ее не знаю. И Ольгу не догадался спросить, а она наверняка знает. Что же мне, заходить теперь в каждый двор и заглядывать в лицо каждой девушке? Так и за три дня не управиться. Сегодня воскресенье, а в понедельник утром я должен быть на работе. Придется расспрашивать девчат. На селе все они друг друга знают. Но такое бывает в небольшом селе, а в таком громадном, как это?

Ага, вот идут несколько девушек.

— Вероника? — переспрашивает меня одна из них, курносенькая.

— Да, она примерно одного с вами возраста. На щеке у нее мушка.

— А ты что, девушку или мушку ищешь? — улыбается курносая. Подруги засмеялись. Мне понравилась шутка, и я рассмеялся вместе с ними.

— Ее зовут Вера, — начинаю объяснять я.

— Ах, Вера! Так я знаю ее, — вступает в разговор другая девушка. — Нужно идти прямо до переулка, там увидишь колодец, с правой стороны, на углу, ее дом.

Мчусь как на крыльях, не ожидал, что так быстро достигну своей цели. К счастью, у калитки стоит женщина.

— Вера дома?

— Да, дома. Вера-а-а! — зовет женщина, наверное мать. — Выходи-ка, к тебе кто-то пришел.

Неожиданно чувствую сильное волнение. Сердце начинает бешено стучать. Наконец открывается дверь веранды и на ступенях появляется полная женщина с выпирающими из-под выреза платья грудями. Смотрит на меня жабьими глазами.

— Простите… — лепечу я. — Мне нужна… другая Вера… То есть ее так зовут. А вообще-то она Вероника.

— Так сразу бы и сказал, — перебивает меня женщина. — Ее здесь каждый знает. Яша! Яша-а-а! — кричит ока. — Иди покажи дяде, где живет тетя Вероника.

Появляется шестилетний карапуз. Так, теперь я уже дядя. Но почему тетя Вероника? Ну конечно же, если я для малыша дядя…

Мы идем довольно долго. Наконец мальчуган сворачивает с улицы в сторону речки. Останавливаемся у избушки с неровными стенами, наполовину вросшей в землю.

— Здесь она живет, — говорит мальчишка и скачет обратно, считая свой долг выполненным.

Несколько минут стою в нерешительности. Я догадывался, что родители Вероники не богаты. Но увидеть такой бедности не ожидал. В единственном окне отсутствует несколько стекол, проемы заткнуты тряпками. Если бы на плоской глиняной крыше не рос пышным цветом чертополох, стены этой избушки можно было бы принять за археологическую раскопку времен неандертальцев. А вот и хозяйка — она соответствует своему жилищу.

— Что ж ты стоишь у двери? Заходи, сынок, смелее!

Внутри так темно, что вначале ничего не могу различить. Старуха садится на деревянную лежанку, мне пододвигает табурет.

— Что привело тебя ко мне, молодой человек?

— Я ищу знакомую девушку. Она живет где-то здесь, в этой деревне. Вероникой ее зовут.

— Смотри-ка, моя тезка. А как же ее фамилия?

— Я работаю в совхозе недалеко от железной дороги. Там с ней и познакомился. Мне почему-то не пришло к голову спросить ее фамилию.

— Вот-вот, вам, теперешней молодежи, всегда невтерпеж. Деньги у тебя есть?

— Деньги? Для чего?

— Думаешь, девчонку заполучил без денег и у меня на так обойдется? Ну, можно и не деньгами, все равно а них проку нет. Копченка, сало или водка, если есть водка, даже лучше. На каком она месяце?

— Я вас не понимаю.

— Эк удалец! С девчонкой был — все понимал. Я спрашиваю, сколько времени прошло с тех пор, как ты с ней был.

— Почти два месяца.

— Самое время обратиться ко мне.

— Мне нужно обязательно поговорить с ней, но я не знаю, где она живет.

— Это пустяк. Мне здесь все известно, и даже лучше, чем сельсовету. Если уж кому деваться некуда, приходят ко мне. Вероника, говоришь? Погоди, дай подумать. Здесь поблизости нет другой Вероники. Значит, тебе нужно поискать в другом конце деревни.

Осуществить задуманное во что бы то ни стало — это у меня от отца. И то, что я случайно набрел на выживающую из ума повивальную бабку, было не так уж и бесполезно. Вскоре я сидел у родителей Вероники.

Как я и предполагал, жили они в бедности. Но в доме все блистало чистотой. Мать встретила меня приветливо. Конечно, прежде всего пришлось объяснить, как я познакомился с ее дочерью.

— Так что же тебе от нее нужно? — спросила она.

— Вероника забыла свой платочек.

— Платочек? Покажи-ка!

Я, наверное, покраснел. А женщина внимательно смотрела на меня.

— Я не захватил его с собой. Он остался у ее подруги Оли.

— И ради носового платка ты прошел тридцать километров пешком?

— Ну почему же. Я думал найти здесь хорошую работу. А девчата попросили меня передать Веронике привет.

— За привет спасибо. А что касается работы, оставайся-ка ты лучше в своем совхозе. Заработки у нас неважные. Мой муж тоже работает на стороне.

Узнав, что я в тот же день собираюсь в обратный путь, мать Вероники пригласила меня к столу. Все это время я сидел как на иголках. Каждое мгновение могла открыться дверь и войти Вероника. Но судьба готовила мне жестокий удар.

Мать вежливо попросила передать привет девушкам от ее дочери. Сама Вероника, оказывается, уехала в далекий город к своей тете, которая обещала помочь ей устроиться там на работу и приобрести какую-нибудь специальность.

Все во мне сникло от этого известия.

Удрученный и подавленный, я отправился в обратный путь.

В совхозе бригадир передал мне телеграмму: «Приезжай немедленно. Отец очень болен».

Уже несколько дней отец лежал при смерти.

— Теперь тебе нужно будет заботиться о матери и твоих младших сестрах. Будь умницей, — сказал он, увидев меня.

Вскоре отца не стало. Заболела мать. И так уж получилось, что Веронику мне больше увидеть не удалось.

Где она теперь? Что с ней стало? Наверняка давным-давно вышла замуж. Я и сам обзавелся семьей. Но в мыслях почему-то снова и снова возвращаюсь к Веронике.

Перевод Г. Керна.

РУДОЛЬФ ЖАКМЬЕН

РОНАК, ПОСЛЕДНИЙ МАРСИАНИН

Фантастический рассказ

1

Ронак беспокойно ворочался на подстилке из мха. С тех пор как Тетла — Большой Огненный Глаз, еще недавно такая близкая, снова начала удаляться, и без того холодные ночи стали еще холоднее. Здесь, у входа в пещеру, где Ронак обитал уже два лета и зиму, это было особенно ощутимо. Но не холод не давал ему уснуть. Ронака тревожила маленькая, необычная звезда, которая уже несколько ночей подряд появлялась из-за ближайших холмов, прочерчивала вдалеке темное небо и исчезала в той стороне, где лежал мертвый город.

Появится ли она сегодня?

Ронак поднялся, натянул меховую шапку на покрытую густыми волосами голову, укутал плечи в одеяло из шкур и выбрался из пещеры. Свирепствовавшая несколько недель песчаная буря наконец улеглась.

Почти отвесно над ним находилась Села, самое большое из двух больших светил, восходивших каждую ночь над Таиром. Ее бледный свет холодно лился на широкую, простиравшуюся до горизонта равнину. У входа в пещеру Ронак прислонился спиной к скале, сохранившей немного тепла, полученного днем от Тетлы.

Было около полуночи, Ронак посмотрел в сторону холмов. Неужели он прозевал появление этой новой, гораздо более быстрой звезды, чем оба старых ночных сверила Таира?

Но нет, вот она!

Светлая блестящая точка поднималась над холмами. Ронак, запрокинув голову, внимательно наблюдал за ее полетом. Она пролетела близко от Селы, спустилась, не замедляя движения, к горизонту и исчезла.

Ронак оттолкнулся от скалы, сделал несколько шагов вперед. Его взгляд еще раз скользнул по усыпанному звездами ночному небу. Неожиданно он насторожился: что это? Какой-то призрак его дурачит или обманывают обычно такие зоркие глаза? Вторая светящаяся точка появилась почти на том же месте над холмами, где находилась только что и первая, и в том же темпе взбиралась в темную высоту. Новая звезда летела прямо на большое ночное светило, и если она сохранит это направление, то обязательно столкнется с Селой!

Невольно затаив дыхание, Ронак уставился, как зачарованный, на маленькую звезду. Вот Села поглотила ее! Но нет — она появилась вновь, невозмутимо продолжает свой полет и, точно так же, как и первая, исчезла за горизонтом.

Что бы это значило? Откуда появились обе эти звезды? Может, оторвались от неба, чтобы, подобно Селе, вращаться вокруг Таира?

Ронак еще раз внимательно осмотрел ночное небо. Нет, остальные звезды мерцали на привычных для него местах и между ними, как всегда спокойно, плыла Села.

Ронак возвратился на свое ложе в пещере, укутался в серые короткошерстные шкуры, попытался уснуть. Но сон не шел. Перед глазами все еще проплывали одна за другой маленькие быстрые звезды…

Ему вспомнился мертвый город. Почему эти звезды исчезали именно в направлении бесконечной песчаной пустыни, где торчали остатки разрушенной стены и, словно одинокая скала, высилась треугольная башня с тупым обломанным острием, почти засыпанная песком?

Может, это было каким-то сигналом для него, последнего жителя вымирающего Таира?

Ронак вновь увидел себя в подземном зале, вход в который обнаружил случайно, когда хоронил свою мать Ро. Мать была стара и слепа, но обладала ясным и живым рассудком. Бесконечными зимними вечерами, когда они сидели у маленького костра из сухих веток, изредка выплевывавшего раскаленные искорки, мать рассказывала ему удивительные истории, которые передавались из поколения в поколение и повествовали о том, что когда-то, бессчетно много лет назад, Таир был густо населен и выглядел совсем иначе, чем сегодня. Вместо мертвой песчаной пустыни его покрывали тенистые леса с высокими деревьями, буйно зеленеющие поля. Большие тучные стада лохматых четвероногих паслись на сочных лугах, а на полях возделывались разнообразные растения, из которых можно было приготовить сотни вкуснейших блюд. Страну прорезали большие и малые реки, из которых сколько угодно черпали чистую свежую воду. Таиряне не обитали, как их последние потомки, в пещерах, они жили в таких городах, как тот, который обнаружил Ронак, были высокими, стройными и носили легкую цветную одежду.

Никто не знает, почему они повздорили между собой. Вспыхнувшая ненависть в конце концов так ослепила их, что они бросались друг на друга, как дикие звери, и убивали, никого не щадя. Они обладали ужасным оружием, которое доставлялось гигантскими металлическими птицами и тысячекратно низвергалось с неба, грохоча и шипя, вспыхивая ярче, чем сотни таких светил, как Тетла, уничтожая города и обжигая землю горячими огненными языками… Затем коварный, медленно действующий яд сделал поля бесплодными, а всех оставшихся в живых — неизлечимо больными, и так они постепенно угасали и умирали, изъеденные ядом, от которого не было спасения.

От поколения к поколению число сынов и дочерей умирающего Таира становилось все меньше, терялись накопленные ими знания. Бывшие когда-то сильными и смелыми, дети Таира выродились в жалкие беспомощные создания, живущие в пещерах и с трудом добывающие себе пищу, неспособные остановить медленно надвигающуюся погибель.

Он, Ронак, был последним из своего рода и, возможно, потому выше ростом и крепче, чем его ближайшие предки, что в нем еще раз сконцентрировались последние силы и соки его погибающего народа. Но и он, одинокий, был обречен на неизбежную смерть.

Постоянные поиски воды, пищи, тепла и одежды принудили его ютиться там, где из скал просачивались едва заметные струйки воды, во влажных низинах рос чахлый кустарник, где каменистую почву покрывали мох и лишайники, а в пещерах обитали последние представители животного мира — маленькие ширококрылые летучие существа с серой шерстью, комками висевшие на сводах пещер; покидали они их только ночью и, подобно призрачным теням, бесшумно скользили сквозь темень.

Заросли кустарников служили Ронаку топливом для костра; мох и лишайник, слизистая пещерная улитка и жесткое мясо летучих мышей были его пищей. Из тонких, короткошерстных шкурок летучих мышей он с трудом сшил себе одежду и одеяло…

Неожиданно Ронак поднялся. Резкая, как вспышка молнии, мысль пронзила его мозг: а что, если эти так нежданно появившиеся звезды были знаками, предназначавшимися ему?! Что, если они неспроста летели в направлении мертвого города, который он впервые посетил пять лет назад? Расстояние до этого города в два дневных перехода. Он возьмет пищу и воду и отправится в путь под ласковыми лучами Тетлы. Вдруг ему удастся разрешить загадку новых звезд?

2

На сборы ушло три дня. Камнями Ронак сбил несколько летучих мышей, повялил мясо на воздухе, сшил из свежих шкурок два новых мешка для воды и заполнил их измельченными кусочками льда из пещеры. На утро четвертого дня он свернул одеяло, перекинул его через плечо и, когда огненно-красный диск Тетлы уже разогнал последние ночные тени, вышел из пещеры. Он почувствовал легкое прикосновение теплых пальцев-лучей Тетлы на своем бородатом лице, поправил за спиной мешки с запасом пищи и направился в сторону мертвого города, где и в прошедшую ночь снова исчезли обе странные звезды.

Ронак шагал быстро. Скоро остались позади последние торчащие из песка камни и обломки скал. Впереди лежала безжизненная, ржаво-коричневая пустыня. Песчаная буря затянула все тонким покрывалом из зыбкого песка, в котором обутые в шкуры ноги Ронака оставляли отчетливые следы. Инстинктивно придерживаясь правильного направления, Ронак безостановочно шагал и шагал, одновременно держа все вокруг в поле зрения, надеясь после появления загадочных звезд обнаружить что-нибудь необыкновенное. Но окрестность оставалась неизменной. Гладкую в основном равнину изредка пересекали небольшие, едва заметные возвышения. Иногда ему приходилось обходить маленькие кратеры, широко разбросанные по всей равнине. По опыту он знал, что кратеры нежелательно пересекать напрямую, потому что слой пыли был в них значительно толще и он мог увязнуть в ней по колено.

Прирожденная способность к ориентированию и на этот раз не подвела Ронака: под вечер, когда усталая Тетла собиралась завершить свой дневной путь, он добрался до знакомой, довольно глубокой и длинной лощины, что находилась на полпути к цели. На дне ее рос редкий кустарник. Ронак быстро собрал кучку сухих, причудливо изогнутых веточек, достал из кармана два огнива и мешочек с драгоценным желто-зеленым порошком, который тотчас же вспыхивал, когда выбитая из камней искра попадала в него. Через несколько минут затрещал огонь под маленьким, наполовину заполненным кусочками льда котелком, который он в прошлый раз при посещении мертвого города прихватил с собой. Когда вода начала кипеть, Ронак бросил в нее несколько источающих приятный запах лишайников. Вскоре он с наслаждением хлебал горячее питье, закусывая кусочками вяленого мяса. Потом посидел еще некоторое время в раздумье над потухшим костром.

Наступили сумерки. Ронак плотно укутался в одеяло и, утомленный напряженным переходом, почти мгновенно уснул.

Проснулся он рано, окоченевший от холода. Несколько раз протопал вокруг места своего ночлега, чтобы размять застывшее тело, торопливо проглотил скудный завтрак, ничем не отличавшийся от его вчерашней трапезы, и снова собрался в дорогу. Необъяснимая тревога, охватившая Ронака, неудержимо гнала его вперед. Он отказал себе в послеобеденном отдыхе, пожевал на ходу немного мяса, пососал кусочек льда и безостановочно продолжал свой путь.

Задолго до того как Тетла начала склоняться к горизонту, далеко впереди над равниной взгляд Ронака обнаружил все более увеличивающуюся в размерах тупую треугольную башню — символ мертвого города. Час спустя он уже стоял у ее подножия. Стены башни были облицованы белыми и голубыми плитами. Их цвет и гладкая поверхность устояли перед натиском непогоды и выглядели так, будто только вчера были выложены умелыми руками строителей.

Ронак огляделся. Нет, ничего здесь не изменилось со времени его последнего посещения. Как и в прошлый раз, то здесь, то там возвышались над накопившимися массами песка остатки руин мертвого города — безмолвные свидетели его далекого и загадочного прошлого. Впереди, не далее пятидесяти шагов, возвышался полуразрушенный купол здания, внутри которого Ронак похоронил мать и где он обнаружил вход в подземный зал. Он медленно приблизился к строению, взобрался по крутому песчаному бугру под широкой аркой и очутился в просторном круглом помещении, покрытом куполом только наполовину. Песок скрывал обрушившиеся обломки и пол помещения. У стены все еще стоял тот самый непонятный для Ронака предмет, которым он вырыл могилу для своей матери и при этом случайно расчистил украшенную орнаментом каменную плиту, под которой многоступенчатая лестница вела в таинственный подземный зал.

Легкая дрожь охватила Ронака, когда он вспомнил о том, что здесь тогда произошло…

Не без усилий он потянул за кольцо, вделанное в плиту, та немного подалась, а затем неожиданно поднялась сама. Под плитой был вход в подземелье, ступени лестницы терялись в темной безвестной глубине. Когда Ронак в нерешительности поставил ногу на верхнюю ступеньку, внизу вдруг стало светло. Он испуганно отдернул ногу, и свет погас. Но так как ничего страшного не случилось, Ронак осмелел и не спеша спустился вниз. Он попал в просторный зал, гладкие и одновременно прозрачные стены его излучали свет, который так напугал Ронака вначале.

Осторожно, шаг за шагом, он приближался к стоявшим вдоль стен столам, на которых лежало много удивительных предметов. Их надобность и значение были ему неизвестны. Некоторые из них он с любопытством рассматривал, но никак не мог понять, для какой цели они могли служить далеким предкам.

И тогда случилось что-то жуткое: маленький, блестящий ящичек, который Ронак со всех сторон рассматривал и ощупывал, вдруг заговорил. И так громко, что казалось, содрогнулся весь зал. Объятый внезапным ужасом, он выпустил его из рук, но голос продолжал говорить, и, гонимый им, Ронак устремился наверх, бросился к выходу и покинул зловещий город…

Ронак нашел взглядом то место, где, по его предположению, находился вход в подземелье. Тогда, при своем поспешном бегстве, он, сильно толкнув ногой плиту, захлопнул его. За это время зыбкий песок снова засыпал плиту. Ронак подавил поднимавшийся в нем страх и принялся расчищать вход. Слой песка оказался тонким, я Ронак вскоре добрался до плиты. Он ухватился обеими руками за кольцо, глубоко вдохнул и рывком дернул. Как и прежде, плита бесшумно поднялась. Поколебавшись немного, Ронак поставил ногу на верхнюю ступеньку, и точно так же, как и тогда, темнота отступила, появился мягкий свет. Ронак начал спускаться по лестнице, считая при этом на пальцах левой руки количество ступеней. Восемь раз он сжимал и разжимал кулак, прежде чем ступил на гладкий, выложенный цветными плитками пол зала. Настороженно осмотрел просторное помещение. Все здесь было по-старому. Столы стояли на своих местах, а в нескольких шагах от них лежала та блестящая коробка, которая говорила громоподобным голосом. Сейчас она молчала. Ронак обошел ее и двинулся в глубину зала. В конце его он увидел высокую дверь под аркой, сплошь покрытую непонятными знаками.

3

Осмелев, Ронак толкнул дверь, и она легко и бесшумно отворилась. Перед ним открылся второй, еще больший зал, свет в котором исходил откуда-то с пола и потолка. Стены здесь не светились, а были сверху донизу разукрашены огромными картинами. На правой стене была изображена просторная окаймленная великолепными сооружениями площадь, в центре которой устремилась ввысь треугольная башня. По белым и голубым плитам Ронак узнал тупую башню, которая все еще возвышалась над мертвым, засыпанным песком городом. Так вот как она выглядела когда-то! А это… Это же они!.. Он подошел ближе к картине. Да, это, должно быть, они, его предки, давно исчезнувшие жители когда-то такого гостеприимного и жизнестойкого Таира! Высокие и стройные, в ярких светлых одеждах, легко облегающих их фигуры, стояли они в одиночку и группами на площади.

Ронак сделал несколько шагов влево, где на переднем плане, во весь громадный рост, были изображены двое, мужчина и женщина. Их лица имели характерную для жителей Таира треугольную форму и выглядели моложаво. Безбородое лицо мужчины с широким угловатым лбом, орлиным носом и тонкими губами производило более суровое и строгое впечатление, чем лицо женщины, в котором преобладали мягкие, нежные линии. У обоих были треугольные глаза без ресниц, обычные для таирян, с зеленоватыми, отливающими всеми цветами радуги зрачками.

Ронак повернулся к другой стене, на ней был изображен мирный, приятный пейзаж. Узкая серебряная лента, в которой последний из таирян тотчас узнал реку, протянулась плавным изгибом по красивым лугам. На переднем плане были видны цветущие сады, вдали темнели леса, а высоко над этим очаровательным уголком прежнего Таира в темно-голубом небе сияла Тетла — его красное солнце.

Погруженный в глубокое раздумье, Ронак долго стоял перед этим видением, от которого не мог оторвать взгляда; оно было намного красивее, чем мог его описать оскудевший со временем язык устных преданий.

Картина на передней стене зала, к которой теперь приближался Ронак, настолько испугала его, что он невольно замедлил шаги. Это были они, гигантские металлические птицы, о которых рассказывала ему мать. Они неслись вниз из мрачного, дымного неба, из их чрева падали черные капли, и там, где они соприкасались со строениями уже частично разрушенного города, вырастали яркие огненные столбы, рушились целые здания. Повсюду лежали, в самых неестественных позах, застывшие тела таирян, убитых несущими смерть птицами. Спасающиеся мужчины и женщины, старики и дети бежали прямо на зрителя, и их искаженные страхом лица, широко раскрытые глаза выражали беспредельный ужас.

Ронак почувствовал, что этот неприкрытый ужас передался и ему, заставил его содрогнуться и отступить. Он понял, что перед его глазами начало драмы, закончившейся гибелью всего живого на опустошенной огнем земле Таира. Он довольно долго стоял посреди зала, встревоженный взгляд его скользил от картины с великолепными зданиями и площадью к картине с мирным ландшафтом и снова к изображению ужасающего разрушения.

Наконец немного успокоившись, Ронак заметил в углу, где продольная стена соединялась с торцовой, узкую боковую дверь. Чтобы поскорее избавиться от неприятного ощущения, навеянного страшной картиной, он, не задумываясь, направился к этой двери. Открыл ее и ступил в находящееся за ней небольшое помещение. С десяток шагов понадобилось бы, чтобы пересечь его, но Ронак остался стоять у порога и с любопытством огляделся.

Справа он увидел широкое низкое ложе, застланное нежно-зеленым покрывалом, которое свисало до самого пола. Пол был темно-красного цвета, наверное, покрыт шкурой какого-то зверя. Напротив двери стоял небольшой стол, на котором лежало нечто, похожее на плоский ящичек. Рядом стояли два прозрачных сосуда, один большой, другой поменьше. Две треноги служили, очевидно, для сиденья. Три стены комнаты состояли, казалось, сплошь из таких же ящичков, что стоял на столе. Четвертая стена, слегка выпуклая, серебристо-матового цвета, мерцала, как Села, когда ночное небо не заволакивали пыльные облака.

Ронак подошел к столу, чтобы лучше разглядеть коричневый ящичек. Легкий, едва уловимый шорох за спиной заставил его вздрогнуть и обернуться. В следующее мгновение он издал пронзительный крик и испуганно отшатнулся. Дверь закрылась сама собой, а с ее внутренней стороны на Ронака уставилось лохматое, с заросшим лицом существо, одетое в серые шкуры.

Онемев от страха, Ронак стоял и смотрел на незнакомца, пока не узнал в нем самого себя, — недавно он видел свое изображение в ледяном зеркальце, образовавшемся на уступе скалы от капающей сверху воды. Ронак стряхнул оцепенение и подошел к зеркалу ближе. Отражение его лица в ледяном зеркальце было темным и нечетким, здесь же был хорошо виден даже каждый волосок на голове и бороде. Большие треугольные глаза под кустистыми бровями ясно свидетельствовали о том, что Ронак был настоящим потомком народа, когда-то счастливо и весело жившего на Таире. Эти глаза смотрели на него с чисто детской любознательностью. «Значит, это и есть Ронак, — казалось, говорили они, — сын Ро и Нака, ушедших навсегда в вечное, темное еще до того, как ты смог самостоятельно добыть первых летучих мышей? Это ты и есть Ронак, последний представитель своего рода, последний из когда-то многочисленных детей Таира? Да, ты рослый, как твои далекие предки, но неуклюжий, облаченный в серые шкуры, неприглядность которых ты наверняка осознал после того, как увидел своих предков, изображенных на картинах. О Ронак, Ронак!..»

Он взглянул на свою фигуру и вдруг с ужасом обнаружил, что из мешка, в котором лежали кусочки льда, капает вода. Только теперь Ронак обратил внимание на то, чему до сих пор, под впечатлением обрушившихся на него открытий, не придавал значения. В этом таинственном подземном мире царила теплая, равномерная температура, и поэтому, пока он здесь ходил, лед в его мешке начал таять. Если он останется без воды, то должен будет скоро покинуть мертвый город. Ронак отстегнул мешок от пояса и растерянно огляделся.

Ага, вон же стоят эти диковинные прозрачные сосуды! Шагнув к столу, он вылил остатки воды с еще не растаявшими до конца льдинками в самый большой из них и облегченно вздохнул, — из собственного опыта Ронак знал, что выдержать несколько дней можно голод, но не жажду.

Он осторожно поднял лежавшую возле сосудов плоскую коробку и чуть не уронил ее, когда в его руках она неожиданно открылась и в ней начали сами неторопливо переворачиваться какие-то листы. Ронак удивленно ощупывал эти тонкие белые листы, усеянные такими же непонятными знаками, что были и на входной двери в большой зал. На некоторых листах он обнаружил цветные картинки и вскоре понял, что они изображают сцены из жизни таирян. В преданиях стариков никогда не упоминались подобные ящички, иначе Ронак знал бы, что в руках он держит книгу и что стены библиотеки, в которой он находился, уставлены тысячами книг самых различных форм и размеров.

Осматривая более внимательно помещение, Ронак натолкнулся на дверь, скрытую за легким занавесом, и тут же замер. Нет, острый слух не мог его подвести. Такой шум он уже слышал несколько лет тому назад, когда в постоянных поисках пищи и ночлега обследовал глубоко вдававшуюся в скалу пещеру: за этой дверью был слышен тихий плеск воды. Да, там вода!

Ронак рванул дверь и издал возглас безграничной радости. Из стены напротив била упругая струя воды в палец толщиной и журча падала в неглубокий, выложенный светло-голубыми плитами бассейн, занимавший почти все помещение. Одна из стен представляла собой сплошное зеркало, на второй была изображена река, в которой плескались раздетые мужчины и женщины. На третьей стене — такой же бассейн, как и этот, но гораздо больших размеров. В нем множество таирян обоего пола предавались удивительному и, судя по выражению их лиц, довольно приятному развлечению на воде. Перед четвертой стеной, прикрытой, как и вход в это помещение, занавесом, стояла у самого края бассейна статуя женщины. Она выглядела так естественно, что Ронак почувствовал желание протянуть руку и коснуться ее. Камень, из которого она была высечена, имел теплый, розоватый оттенок, большие глаза светились зеленовато и маняще, как у той женщины, на картине в зале. Она стояла, слегка наклонившись вперед, и ее тонкие руки с изящными пальцами держали прозрачную чашу, в которой от постоянно находящейся в движении поверхности воды сверкающими искрами отражался падающий сверху свет.

4

Ронаку понадобилось некоторое время, чтобы освоиться с новыми впечатлениями. Совсем осмелев, он наклонился и зачерпнул сложенными ладонями воду из бассейна. И снова у него вырвался крик восторга.

О Тетла! Теплая вода! Вода, которую не нужно греть на огне. И в каком количестве. Сколько таирян могли бы ею утолить свою жажду!

Ронак осторожно попробовал драгоценную влагу. Она имела странный привкус, и когда он сделал большой глоток, в носу так сильно и одновременно приятно защекотало, что он чихнул. И тут же непроизвольно засмеялся, легко и весело, как, наверное, никогда в жизни не смеялся. Разве только тогда, еще ребенком, когда Ро качала его на коленях, а На к жарил на костре мясо молодых летучих мышей…

О Тетла! Нет, эти странные звезды появлялись не напрасно, не напрасно побудили его еще раз посетить мертвый город. Он будет теперь чаще приходить сюда, приносить с собой еду — мясо, мох, лишайник и целые вязанки сухого кустарника для разведения огня, чтобы провести в этом чудесном месте много дней и ночей.

Снова и снова Ронак наклонялся, зачерпывал и пил удивительную воду. Взгляд его случайно упал на занавес у стены за статуей. А что, если он скрывает еще какие-нибудь двери, новые чудеса?

Ронак осторожно обошел статую, отодвинул желтую ткань в сторону и действительно увидел перед собой целый ряд очень узких дверей, находившихся одна возле другой. Он не сразу догадался, что они открывались не вовнутрь, а наружу, а когда понял это, с нетерпением, полным любопытства, открыл одну из них. Но вместо новых помещений Ронак обнаружил встроенные в стену ниши и в них большой выбор одежды светлых тонов, какую носили его предки на картинах в большом зале. А что, если он поменяет свою старую примитивную одежду из шкур на одно из этих мягких и гладких на ощупь одеяний? И побудет в новой одежде. Хотя бы здесь, в этих залах, где так тепло, что кожа летучих мышей уже не нужна была.

Сбрасывая поспешно шкуры, Ронак сделал неосторожный шаг назад — и тяжело плюхнулся в бассейн. Когда вода захлестнула его, он в ужасе открыл рот, чтобы закричать, но тут же захлебнулся. Ронак изо всех сил замолотил руками, фыркая и тяжело дыша вскочил на ноги и хотел уже выскочить из бассейна, но тут увидел рядом с собой на настенной картине мужчин и женщин, плескавшихся с явным удовольствием в таком же бассейне. Несмотря на то что вода была ему всего лишь по пояс, он боязливо держался за край бассейна и вскоре почувствовал не изведанное ранее приятное ощущение во всем теле. Ронак решился, в конце концов, присесть так, чтобы вода доходила до шеи, и отдался полностью этому неожиданному, великолепному наслаждению. Ему показалось даже, что прекрасная женщина из камня с чашей в руках вдруг приветливо улыбнулась ему…

Немалых усилий стоило Ронаку прервать наслаждение первого в своей жизни купания. Он вышел из бассейна, стряхнул с себя сверкающие капли воды и после короткого раздумья выбрал золотисто мерцающее одеяние, которое как бы само собой прилегало, льнуло к его телу. Повернувшись, он увидел, что с противоположной зеркальной стены на него смотрит статный таирянин. Только разлохмаченная борода и густая, нечесаная шевелюра не соответствовали его одежде. Несмотря на это, Ронак весело подмигнул своему изображению и даже поднял в приветствии руку, на что его двойник в зеркале ответил тем же жестом.

Ронак собрал свою старую одежду, возвратился в комнату, где находились странные ящички, и пренебрежительно бросил шкуры в угол. Затем вылил из большого сосуда, стоящего на столе, мутную, из растаявшего льда, воду, заменил ее свежим, вытекающим из стены над бассейном питьем, съел несколько кусочков мяса и задумался. С тех пор как он проник в подземные помещения, прошло немало времени и уже давно должна наступить ночь, а вместе с ней должны появиться и приносящие счастье звезды…

Как он мог забыть о них! Он ведь последовал их зову, благодаря им пришел сюда и сделал все эти удивительные открытия. Возможно, они только для этого и появились на небе Таира, а теперь снова исчезнут?

Ронак бросился из комнаты, пробежал оба зала, взлетел по лестнице и остановился, тяжело дыша, с непокрытой головой у круглого строения, скрывавшего могилу Ро и вход в таинственный подземный мир. Его пронзило холодом, но он не обращал на это внимания, жадно обшаривал глазами ночное небо.

И вдруг, будто дождавшись появления Ронака, первая звезда начала подниматься над горизонтом с той стороны, откуда он пришел и где находилась его пещера, пролетела над ним и исчезла, как и прежде, далеко внизу, на юге. А вторая?

Ронак снова перевел свой взгляд на север. Там появилась и вторая светлая точка. Как и в прошлый раз, она устремилась прямо на Селу, исчезла в ней, но тотчас появилась вновь, чтобы вслед за первой опуститься на юге. Неужели там находится еще один город?

Ронак почувствовал, как влажные волосы и борода смерзлись на морозе, стали твердыми и колючими. И тут же с удивлением отметил, что тело его было надежно защищено от холода. От тонкой, мягкой одежды таирян исходило приятное тепло. Новая загадка, решить которую он также был не в состоянии.

Ронак опять направился в круглое строение. Ступив на лестницу, он заметил, что на ступенях уже намело немного песку, и потому закрыл за собой плиту.

Оказавшись снова в библиотеке, Ронак неожиданно почувствовал усталость. Он подошел к широкому ложу для отдыха. Но едва он прилег, положив под голову один из находящихся в изголовье мягких рулонов, как невесть откуда полилась нежная мелодия. Гармоничные звуки приятно ласкали слух и вызывали непреодолимое желание слушать их с закрытыми глазами и не противиться их убаюкивающему действию.

Ронак был уже готов уступить этому желанию, как вдруг заметил висящий над головой шнур с кольцом на конце. Рука непроизвольно потянулась к нему. Ронак дернул на себя кольцо.

Находящаяся напротив ложа серебристо-матовая стена неожиданно начала светлеть, становясь все более прозрачной. Одним рывком Ронак приподнялся и увидел, что из темнеющей глубины навстречу ему движется человек. Это была женщина в длинной до самого пола одежде из темной ткани. Светлые волосы ниспадали на плечи и достигали пояса. Узкий обруч цвета Тетлы окаймлял ее высокий открытый лоб. Женщина медленно приближалась, все больше увеличиваясь, пока ее строгое, с правильными чертами лицо не заняло почти всю стену. Взгляд ее необычно больших, треугольных глаз был полон печали. Помолчав некоторое время, пристально глядя на Ронака, она вдруг заговорила.

Ронак сидел как завороженный и, сдерживая дыхание, слушал этот дивный голос, интонация которого совпадала с только что умолкнувшей музыкой. Несомненно, женщина говорила на языке таирян, и несмотря на то что речь ее содержала много непонятных для Ронака слов, он все же мог уловить смысл сказанного.

— Кто бы ты ни был, пришелец: далекий ли потомок нашего умирающего народа, или чужеземец, может быть даже сын бога, посланец другого мира, другой планеты, — мы приветствуем тебя. — Женщина слегка наклонила красивую голову и продолжала: — Добро пожаловать в страну таирян. Мы не знаем, какой она будет к моменту, когда я смогу заговорить с тобой, и будет ли Тетла, Большой Огненный Глаз, все еще светить и греть Таир, нашу родину, или же она из цветущего сада превратится к этому времени в мертвую песчаную пустыню? Горе нам! Первые признаки приближающейся беды уже отчетливо видны: источники высыхают, реки мелеют, поля родят скудный урожай, леса погибают. Когда-то большой и сильный род таирян, которых было в тысячу раз больше, чем видимых невооруженным глазом звезд на небе, чахнет, изъеденный коварным ядом лучевой смерти.

Ты спрашиваешь о причинах несчастья? Так знай: жажда власти одних, зависть других и беспечная слепота всех остальных вызвали споры — и споры эти привели к войне, которая повлекла за собой смерть и погибель…

Наши города разрушены, поля и сады становятся неплодородными, и, что самое страшное, теряют способность рожать наши женщины. Все реже звучит беззаботный детский смех… Мы обречены на гибель, и эта обреченность наполняет нас печалью и гасит утешительный свет надежды в наших плачущих сердцах.

Если ты, слушающий сейчас меня, являешься одним из последних потомков погибающего Таира, скорби вместе с нами. Если же ты чужестранец, то обрати остроту ума и зрение сердца своего на вот эту стену, которая покажет тебе живые картины нашего счастливого прошлого и последний акт ужасной трагедии, с которой началось наше вымирание. Посланец другого мира, предостереги свой народ не идти подобной, ведущей к гибели, дорогой, какой пошел несчастный народ Таира! Прощай! Передай от нас привет своим братьям и сестрам и не погреби память о нас в холодной тьме забвения!

Женщина снова слегка наклонила красивую голову, картина тут же потускнела и начала расплываться в наполненных слезами глазах до глубины души потрясенного Ронака. Он торопливо смахнул тыльной стороной ладони слезы, мешавшие ему видеть, но женщина уже исчезла. Вместо нее перед ним стало появляться следовавшее друг за другом множество картин, заставивших его позабыть обо всем.

5

Стена будто раздвинулась, стала шире, и Ронаку почудилось, что он парит высоко над Таиром.

Под ним медленно проплывали, как огромный, сине-зеленый ковер, леса, сменявшиеся бесконечными полями, расцвеченные всевозможными красками. Между ними извивались ручьи и реки, которые иногда сливались, образуя большие озера. На их поверхности плавали удивительные творения. Грудной голос исчезнувшей женщины, зазвучавший вновь после появления первых же картин, объяснял Ронаку все, что видели его глаза. В этих плавучих домах таиряне могли передвигаться по озерам и рекам, совершать далекие путешествия по стране. Узкие, длинные, часто пересекающиеся ленты, выглядевшие с высоты как ручьи, также служили им для передвижения. Маленькие и большие транспортные средства, снующие по ним, поддерживали связь между городами, что раскинулись по всей территории Таира. Больше всего их находилось около вечнозеленого экваториального пояса, но отдельные города располагались и в суровых районах вблизи обледенелых полярных шапок.

А вот и город, над которым возвышается громадная, треугольная, увенчанная красным шаром башня. Великолепные строения с неисчислимыми окнами-глазницами, в которых преломляются красноватые лучи Тетлы, приближаясь, росли, расступались, и неожиданно Ронак увидел себя на улице этого города, среди многочисленной толпы таирян в светлых одеждах. С большим любопытством всматривался он в лица прохожих. На первый взгляд они, казалось, не отличались друг от друга, но, присмотревшись, Ронак обнаружил, что среди них не было ни одного лица, похожего на другое. Напротив, их различало неисчерпаемое многообразие индивидуальных черт.

Особенно глубоко взволновало Ронака множество детей, с шумным весельем протискивающихся сквозь толпы взрослых, а на площадках, перед некоторыми строениями с длинным рядом громадных окон, они играли и веселились сотнями.

— В этих зданиях, — теперь в голосе невидимой женщины ощущались материнская нежность и теплота, — учили детей всему тому, что понадобилось бы им в дальнейшей жизни, вводили их в тайны наук и содействовали развитию способностей и одаренности каждого из них…

За городом, в окружении тенистых парков и цветущих садов, находилась овальная, покрытая прозрачным куполом чаша, окаймленная рядами сидений, ступеньками поднимавшимися вверх. Сотни таирян обоего пола и всех возрастов в набедренных повязках, не стеснявших движений, соревновались в беге и прыжках. Несколько групп бросали друг другу легкие мячи, другие плавали и ныряли в бассейне, имеющем в длину и ширину не менее ста шагов.

Картины одна за другой менялись пестрой чередой. Во многих местах в городе под землю вели широкие удобные ступени. Ронак надеялся увидеть там такие же залы, как эти, что находились здесь, но предположения его не оправдались. В тех залах царило большое оживление. Тысячи таирян сидели и стояли у диковинных машин, ловко манипулируя над ними. Неутомимый голос невидимой спутницы объяснил Ронаку смысл и цель этой деловой занятости. Здесь изготовлялись различные предметы для ежедневных нужд. Одежда, обувь, верткие трехколесные повозки, которые проносились по улицам, и еще сотни других вещей, предназначенных сделать жизнь таирян еще красивее и богаче.

Вскоре эта картина сменилась другой.

Ронак увидел роскошно оформленный просторный круглый зал с куполообразным потолком и расположенными полукругом рядами кресел, в которых сидели около трехсот мужчин, в основном пожилого возраста. Среди них были седоголовые и совсем безволосые старики, согнутые тяжестью лет, но все еще крепкие таиряне. Ронаку бросилось в глаза, что все они носили накидку одинакового покроя, но различного цвета: голубого, желтого и зеленого. Их лица были обращены в сторону возвышения, на котором за длинным столом восседали тридцать старцев. Цвет их накидок был одинаков — ярко-красный, и только высокие треугольные головные уборы были различны: голубые, желтые и зеленые.

— Ты видишь перед собой совет мудрых старейшин, — донесся до Ронака уже знакомый ему голос женщины, — представляющий высший орган власти жителей Таира и разрешающий все жизненно важные проблемы народа. К сожалению, в самом совете этих мудрых и достойных мужей царит все возрастающее разногласие в вопросе о дальнейшем пути общества в будущее.

Голубые выступают за полную технизацию всей жизни, за продолжение опытов по проникновению в космос, за исследование ближайших небесных планет в системе солнца Тетлы, где, возможно, существует разумная жизнь…

Желтые высказываются решительно против. Они утверждают, что нужно довольствоваться достигнутым, что замена живой рабочей силы механическими помощниками может породить безделье и связанные с ним пороки, что установление контактов с разумными существами других звездных миров таит в себе опасность враждебного инопланетарного вторжения…

Зеленые, в свою очередь, ратуют за возвращение к почти забытым старинным обычаям и традициям, к патриархальному образу жизни на селе, потому что скопление детей Таира в каменных клетках городов, по их мнению, противоречит их естественной потребности в неограниченном пространстве, в непосредственном, постоянном соприкосновении с вольной природой. Они восхваляют также старый культ почитания Тетлы — жизнь дающей…

С непередаваемым удивлением смотрел и слушал Ронак, как проходила эта жаркая дискуссия, как некоторые мужчины, в накидках разных цветов, сердито кричали друг на друга, а один из желтых даже занес кулак для удара.

Неожиданно картина погасла, но только на мгновение, чтобы смениться другой, ужасной, которая многими подробностями напоминала страшные события, изображенные на картине в зале, но далеко превосходившая ее своей потрясающей силой воздействия, потому что гигантские металлические птицы теперь действительно низвергались с воем и грохотом с темной от гари высоты на горящий город, сбрасывали несущие смерть черные капли — и там, где эти капли падали, взмывали ввысь с оглушительным треском яркие взблески огненных фонтанов.

Великолепные здания, обрамляющие улицы и площади, раскачивались, внезапно разверзались и рушились. Из-под белых куполов, напоминающих маленькие ноздреватые грибы, что растут во влажных местах пещеры, медленно выскальзывали блестящие шарики, которые при столкновении со стенами домов метали огненные молнии, воспламенявшие все на своем пути.

Гонимые паническим страхом, жители города спасались бегством, они бежали, не разбирая дороги, с бледными от ужаса лицами прямо на Ронака, и из их темных, широко раскрытых ртов вырывались пронзительные крики, которые тут же тонули в адском грохоте взрывов.

Ронак, охваченный ужасом, съежился, закрыл лицо руками, чтобы не видеть больше этой чудовищной сцены. Он боялся, что прозрачная стена, за которой происходили эти ужасные события, вот-вот расколется и неистовая огненная смерть ворвется к нему… Но не успел он закрыть лицо ладонями, как душераздирающие звуки таирян внезапно оборвались.

Не сразу Ронак решился снова взглянуть на стену, но когда наконец он уронил руки и робко открыл глаза, стена была немой и темной и только матовый отблеск ее гладкой поверхности оставался прежним.

Некоторое время Ронак лежал неподвижно. Он надеялся еще раз услышать голос невидимой женщины, но она молчала. И словно в утешение, снова тихо зазвучала музыка, едва не убаюкавшая его вначале. Однако Ронак сейчас был слишком возбужден, чтоб окунуться в сонное забытье. Нет, он не может и не хочет сейчас спать. Скорее на свободу, под открытое ночное небо, где, как всегда, мирно светит Села, далеко и знакомо мерцают звезды. Он должен видеть это мирное небо над собой, мирное, не низвергающее огонь и погибель.

Ронак не смог бы объяснить, почему он взял с собой из зала, где стояли столы с различными предметами, короткий удобный металлический прут. Оружие для защиты от возможных врагов? Может быть…

Приподняв и откинув каменную плиту над входом, Ронак, к своему удивлению, увидел, что стало уже светло. Он перешагнул через песчаный занос под арочными воротами круглого дома и осмотрелся. Тетла только что оторвалась от дымчатой линии горизонта, чтобы начать свое привычное небесное странствие. Значит, он всю ночь провел перед этой живой стеной, внимая поющему голосу удивительной, прекрасной женщины, сопереживая отрезок времени счастливого прошлого Таира и его жуткого конца.

Ронак энергично тряхнул плечами, будто сбрасывая с себя охвативший его снова страх, шагнул к треугольной башне, прислонился к ней спиной и попытался представить себе это место, лежащее погребенным под тяжелыми массами песка таким, каким оно было много лет назад. Сделать это ему было нелегко, в мысли вновь и вновь вклинивались ужасные картины горящего города. Вдруг ему почудилось, будто с башни сорвался красный шар — подобие Тетлы.

Он взглянул на тупой шпиль… и застыл, словно парализованный.

В ясном утреннем небе над ним парил, поддерживаемый тремя огромными белыми куполами-грибами, блестящий шар, который, казалось, спускался прямо на него. Ронак хотел закричать, но словно чья-то невидимая рука сжала ему горло, хотел кинуться прочь, спастись от угрожающего ему рока бегством, но ноги не слушались. Страх охватил Ронака, парализовал его. В каком-то оцепенении Ронак заметил, что несущий беду шар отнесло ветром в сторону и он, чуть не задев полуразрушенную крышу круглого дома, где находилась могила Ро, опустился неподалеку. Перед тем как шар коснулся поверхности Таира, раздался легкий хлопок. Белые грибы над шаром отскочили в стороны, а из него самого, шипя и фыркая, вырвались огненные языки-молнии, обращенные вниз. Когда шар коснулся поверхности Таира, огненные языки-молнии исчезли так же внезапно, как и появились.

Ронак, все еще ошеломленный и неподвижный от страха, услышал новый хлопок. Верхняя часть шара подпрыгнула и, перевернувшись в воздухе несколько раз, упала рядом в песок. Тотчас же из шара вытянулись вверх несколько блестящих тонких прутьев, раскачивающихся в разные стороны; они чем-то напоминали усики-щупальца пещерных улиток. Ронак с ужасом смотрел на происходящее.

Зловещий шар все не взрывался. «Наверное, ждет удобного момента, ждет, когда я подойду, чтобы с грохотом разорваться и убить меня, Ронака, последнего таирянина?!»

Неистовая злоба охватила Ронака, заглушила его страх перед этим немым врагом. Он вдруг сорвался с места…

Несколько больших прыжков — и Ронак оказался у шара. Он начал изо всех сил колотить своим случайным оружием — коротким металлическим прутом — по блестящим усам, которые со скрежетом перегибались и ломались под тяжелыми ударами. С шара посыпались искры, вспыхнула маленькая голубая молния и тут же погасла. Перестали сыпаться искры.

Ронак разразился неистовым победоносным криком и, высоко подпрыгивая, начал танцевать вокруг побежденного шара до тех пор, пока от изнеможения не свалился рядом на песке…

Спустя не более восьми земных минут в центре космической связи под Москвой внезапно оборвалась только что установленная радиосвязь со спускаемой капсулой межпланетного космического корабля «Марс-3».

Перевод Г. Керна.

ТРОНИ

Фантастический рассказ

Бросив авторучку, Гизела Прем разорвала нежно-зеленый лист писчей бумаги, на которой она обычно писала свои лирические стихи. Ода, посвященная началу XXII века, никак ей не удавалась.

— Трони, — негромко позвала она, и в ее голосе отчетливо послышались нотки раздражения.

— К вашим услугам. — Трони стоял в дверях и выжидающе смотрел на Гизелу.

— Не получается сегодня у меня, Трони, — с легким вздохом пожаловалась молодая женщина. — Я кажусь себе человеком, который ищет в море песка крупинку золота.

— Это было бы бесплодным занятием, — констатировал молодой человек с едва заметной улыбкой. — Может, вы пребываете не в соответствующем настроении, а может, Евтерпа, покровительница поэзии, просыпается не так рано, как вы, и сейчас почивает еще на своем божественном ложе, и я нахожу это, если позволительно будет высказать свое мнение, вполне объяснимым.

Гизела улыбнулась.

— Что за вычурность выражений. Ты, кажется, настроен сегодня иронически, мой дорогой. Если бы я не знала тебя так хорошо, то приняла бы твои слова за скрытый упрек. Ты не находишь?

Трони поднял на Гизелу голубые, со стальным отливом глаза и возразил:

— Вы же знаете, что мне и в голову прийти не может подобное намерение, достойное наказания. Но уже почти восемь. В девять у вас лекция в институте литературоведения, а вы еще не завтракали. Принести кофе на террасу?

Гизела кивнула головой, и ее покорный слуга исчез.

Пружинисто поднявшись, Гизела подошла к балюстраде на полукруглой террасе перед небольшим уютным бунгало, которое по ее желанию год назад построили здесь на пологом склоне холма. Отсюда открывался живописный вид на город, олицетворяющий смелый архитектурный замысел. Строгие, порой слишком прямые формы высотных домов XX века уступили место мягким линиям, изгибам, которые прекрасно сочетали в себе практичность и удобство планировки с художественным вкусом и современным комфортом.

Высокие дома, легкие и воздушные, созданные из искусственных материалов разнообразнейших световых оттенков, стремились ввысь, окаймленные обширными газонами, в которых проглядывали чистые зеркала озер и плавательных бассейнов. Между зданиями и парками, едва заметными с этой высоты, протянулись нити рационально проложенных автострад и проспектов.

Далеко впереди, в другой части города, отражаясь в лучах утреннего солнца, возвышался серебряный купол центра космических связей, где трудился Кирилл Сангин, старый школьный товарищ Гизелы. Несколько месяцев тому назад он возвратился из поездки на Марс, где руководил строительством радиорелейной станции «Марс-7».

При воспоминании о Кирилле Гизелу снова охватило странное чувство взволнованности, ранее ей не знакомое. Может, причиной тому были участившиеся в последнее время визиты Кирилла, чего нельзя было сказать перед его двухлетним пребыванием на Марсе, или же все объяснялось тем, что он, обычно такой красноречивый и остроумный, стал теперь заметно теряться, когда она внимательно смотрела ему в глаза?

Голос Трони прервал ее раздумья:

— Пожалуйста, ваш завтрак, фрау Гизела.

Трони бесшумно подкатил изящный столик с кофейником, румяными поджаренными ломтиками хлеба и глазуньей. Когда его молодая хозяйка села за стол, он налил ей в чашечку горячего душистого мокко, который только недавно начали выращивать на плантациях Венеры. Покончив с приготовлением завтрака, Трони собрался уйти, но Гизела остановила его.

— Останься, Трони, составь мне компанию, — приветливо сказала она.

Робот молча поклонился, но выглядело это скорее как исполнение просьбы, а не повиновение. Он прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди.

Гизела с каждым днем все больше удивлялась его поведению, не имевшему ничего общего с покорностью. Трони стал похож на любезного кавалера, которому доставляет удовольствие исполнять просьбы и желания своей капризной дамы. Втайне она часто с удовольствием отмечала, что правильно поступила, послушавшись совета руководства института из всего многообразия имеющихся роботов выбрать именно этот тип. «Электрон III» — последнее слово моды в области кибернетических машин, результат новейших достижений науки и техники, запрограммирован он был как универсальный помощник в доме — кулинар, массажист и неисчерпаемый кладезь знаний по литературе.

Создатели робота придали ему во всем человеческий облик. Трони производил впечатление энергичного молодого человека приятной внешности и хороших манер. Стальной оттенок его голубых открытых глаз удачно сочетался с пластиковой кожей цвета бронзового загара, а его статная фигура с атлетическим бюстом и узкими бедрами могла вызвать восхищение любого тренера. Кроме эсперанто, введенного полвека тому назад повсеместно как язык мирового общения, он отлично владел немецким, русским, французским, английским, испанским языками, был в состоянии цитировать высказывания греческих и римских философов древности и дискутировать о стиле различных поэтов нового времени.

Иногда Гизела просто забывала, что Трони, как ради краткости она его называла, был только роботом, чудом человеческого изобретательства, с которым можно было вести интеллектуальные беседы, хотя ей порой и казалось, что в последнее время он стал значительно молчаливей, а его речь монотонней и менее живой.

Поставив чашку, Гизела остановила Трони жестом, когда он подошел к столу, чтобы долить ей кофе.

— Благодарю, Трони, довольно. Сядь, пожалуйста, я хочу тебя кое о чем спросить.

Робот послушно опустился в стоящее рядом со столом второе кресло. Гизела изучающе посмотрела ему в лицо, показавшееся ей вдруг чужим и скрытным. На ее высоком чистом лбу обозначилась складка недовольства.

— Мне кажется, что с тобой не все в порядке. Можно ли это отнести за счет какого-либо технического дефекта? Если нет, то остается предположить, что ты намеренно отключил блок эмоций.

— Могу я ответить откровенно? — задал встречный вопрос Трони.

— Конечно!

— Я пришел к выводу, — после недолгих колебаний сказал Трони, — что изобретатели слишком поусердствовали, запрограммировав нашему брату эмоциональные чувства. На мой взгляд это совершенно излишне и…

— И?.. — нетерпеливо повторила Гизела.

— Опасно, — вполголоса ответил Трони.

Гизела удивленно подняла красиво изогнутые брови. Такого ответа она не ожидала.

— Как это понимать, Трони?

— Потому что в конечном итоге это может привести к нежелательным осложнениям, — сказал он поучительным тоном. — Вполне достаточно, если роботы выполняют те задания, ради которых они первоначально и были сконструированы, а именно: быть полезным человеку, освободить его от утомительной, однообразной и непродуктивной работы, сделать его жизнь красивее и удобнее. Человеческие чувства, восприятия, эмоции должны оставаться для них чуждыми.

— Не знаю, — задумчиво сказала Гизела, — приемлемо ли это. Ведь тогда была бы невозможна трогательная привязанность, свойственная чем роботам, которые предназначены для ухода и присмотра за детьми.

— Они могут и без этой привязанности заботливо и добросовестно выполнять свои обязанности.

— Но малышам нужно, кроме заботы о них, еще и человеческое тепло, особенно тогда, когда родители по роду своей службы длительное время отсутствуют, что сейчас далеко не редкость.

— В таких случаях детей необходимо определять в интернат, где за ними будут ухаживать воспитатели из плоти и крови.

— Оставим решение этого вопроса родителям. Ты же знаешь, в этом отношении нет и намека на принуждение. Но и нам, взрослым, отнюдь не безразлично, заботится ли о нас бездушная машина или же с нами под одной крышей будет жить существо, пусть даже искусственно созданное, но способное понимать наши мысли и чувства. Между прочим, — Гизела пытливо посмотрела на Трони, — что ты конкретно имел в виду, когда говорил о возможных осложнениях?

Робот повернул голову, его взгляд был направлен мимо Гизелы, куда-то вдаль.

— Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, — сказал он так медленно, будто дважды взвешивал каждое слово, прежде чем его выговорить.

— Я настаиваю, Трони!

Робот посмотрел на Гизелу в упор, и она могла бы поклясться, что в его глазах появилось выражение грусти.

— Хорошо, вы повелеваете, я повинуюсь. — Это было сказано с резкостью, какой Гизела прежде за Трони не замечала. — Если уж нам даны человеческая мысль и чувства, вы, люди, не должны удивляться, что и в нас могут пробуждаться такие чувства, которые для нас, поскольку мы являемся и остаемся машинами, противоестественны. Может случиться, что мы научимся ненавидеть или… любить человека.

Гизела почувствовала, как ее охватило странное волнение, и, непроизвольно наклонившись вперед, спросила:

— Хочешь ли ты этим сказать, что ты… что ты меня любишь?

Трони рывком вскочил и демонстративно бросил взгляд на ручные часы:

— Вам пора собираться, Гизела, иначе вы опоздаете на лекцию.

Гизела встала и сказала несколько строже, чем намеревалась:

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Вы обидитесь, — уклонился Трони.

— Я требую ясного ответа!

Трони подошел к краю террасы, посмотрел вниз на город и только тогда, не поднимая головы, сказал:

— Если вы непременно хотите знать… Да!

В первое мгновение Гизела почувствовала потребность рассмеяться: робот, человекоподобная машина из стали и пластика, с электронным мозгом и атомарным сердцем любит ее! Но что-то удержало ее от того, чтобы громко рассмеяться или просто возмутиться. И она тотчас же поняла, что это было сострадание. Сострадание к этому милому, всегда готовому к услужению, беззаветно преданному роботу марки «Электрон III», к которому она так доверительно обращалась на «ты» и называла кратко Трони. Сострадание к машине!

Гизела повернулась и вошла в дом, чтобы переодеться. Вскоре она вышла, села за руль двухместного электромобиля, который Трони заботливо вывел из гаража, и довольно резко начала спускаться с холма. Оглянувшись на первом повороте, она увидела, что робот стоит на террасе у балюстрады и смотрит ей вслед. В этот момент она вдруг вспомнила, что несколько минут тому назад Трони, напоминая ей о предстоящей лекции, упустил перед ее именем привычное слово «фрау»…

В течение дня мысли Гизелы неоднократно возвращались к утреннему эпизоду, и она не могла не отметить, что эпизод этот сильно взволновал ее. Даже во время заседания в совете института у нее не выходило из головы неожиданное признание Трони, вновь и вновь она видела перед собой его печальные серо-голубые глаза.

…Был уже пятый час, когда Гизела быстро поднималась в электромобиле по серпантину дороги к своему бунгало. Еще внизу издали она заметила неподвижную фигуру Трони, стоящего на террасе, но когда она поднялась наверх, он ждал ее уже возле гаража. Сделав вид, будто ничего не произошло, выйдя из машины, Гизела как обычно поздоровалась:

— Добрый вечер, Трони.

— Добрый вечер, фрау Гизела, — ответил робот сдержанно и тотчас же сообщил: — Три минуты назад звонил Кирилл Сангин. Я ему сказал, что вы сейчас подъедете. Он ждет вас у видеотелефона.

Гизела кивнула и быстро вошла в дом, наказав Трони поставить машину в гараж. Переступив порог уютной комнаты, она увидела на цветном экране видеотелефона улыбающееся лицо Кирилла.

— Ну, наконец-то, — воскликнул Кирилл, явно обрадованный. — Жду тебя уже целую вечность!

Непринужденная улыбка скользнула по лицу Гизелы.

— По безошибочной информации Трони эта «вечность» длится не более пяти минут.

— Ох уж этот двуногий счетный автомат! У него нет ни малейшего представления о том, что для мужчины иногда пять минут кажутся вечностью.

— Удивительно. Может, ты скажешь, почему ты мне звонишь?

— Конечно, я должен сегодня увидеть тебя, Гиз!

— Ты же видишь меня.

— И поговорить.

— Мы ведь разговариваем.

— Гиз!

— Ну хорошо. Когда ты собираешься приехать?

— Сейчас же!

— Ого! Это невозможно. Мне нужно еще кое-что сделать, привести себя в порядок. До восьми я не могу тебя принять.

— Это ужасно!

— Что я слышу, — весело улыбнулась Гизела. — Это похоже на любовный роман прапрабабушкиных времен. Возвратись в настоящее, несчастный, и не забудь: до восьми…

— Точно в восемь появлюсь в твоем заоблачном доме. Пока, — попрощался Кирилл на своем родном языке, хотя до этого говорил по-немецки.

— Пока, — повторила Гизела, помахала рукой Кириллу и нажала на кнопку видеотелефона.

Лицо Сангина потускнело, и экран погас. Когда Гизела повернулась, у дверей ее ждал Трони.

— У нас сегодня вечером будут гости, — весело сообщила она ему. — Позаботься, пожалуйста, чтобы стол был соответственно накрыт. Ты же знаешь, Кирилл любит фруктовый коктейль сильно охлажденным.

Трони слегка склонил голову и вышел.

Несколько минут Гизела стояла в нерешительности, потом направилась в спальню, разделась и прошла в изящно отделанную ванную комнату. Надежно укрыв светлые, чуть волнистые волосы купальной шапочкой, подставила обнаженные плечи под сильную с ароматной водой струю душа, которая массировала ее бело-розовую кожу, словно тысячи пальцев, сменила горячий душ холодным, затем, растерев грубым полотенцем тело, освеженная, подошла к большому, до самого потолка, зеркалу. Критическим взглядом окинула свою чуть ниже среднего роста, но стройную фигуру и с удовольствием отметила, что не смогла обнаружить в ней ни малейшего изъяна. Приблизив к зеркалу лицо, внимательно осмотрела блестящий, открытый лоб, четкие, словно два маленьких крыла, брови, глубокие и темные, почти черные глаза, резко контрастирующие со светлыми волосами, прямой и, как однажды заметил Кирилл, «римский» нос, несколько большеватый рот и очень яркие, не требующие помады, губы. Маленькая веселая ямочка на подбородке смягчала античную строгость ее лица.

Довольная результатом осмотра, Гизела накинула махровый халат, подошла к платяному шкафу, нажала кнопку — раздвижные дверцы послушно открылись. Несколько мгновений ее взгляд скользил от одного платья к другому, пока не остановился на новом закрытом вечернем платье темно-красного цвета свободного покроя с ниспадающими до самого пола складками, собранными в талии узким поясом из золотистой парчи. Легкие, сплетенные из того же материала туфли дополнили ее туалет. Со вкусом подобранная цепочка из желто-пламенеющего янтаря на шее была единственным украшением, которое она себе позволила.

Если бы кто-нибудь спросил, почему она именно в этот вечер стремится быть нарядной и красивой, Гизела не знала бы, что ответить. Может быть, все дело было в женском чутье, которое предсказывало ей, что сегодня должно произойти что-то необычное и важное.

Когда Гизела вошла в столовую, накрывавший на стол Трони резко повернулся — и десертный набор со звоном упал на пол. Но робот, казалось, не заметил своей оплошности, не слышал звона падающих ножей и вилок. Словно оцепенев, он стоял и с нескрываемым изумлением смотрел на нее. Гизела сначала даже немного растерялась от такого его взгляда, однако быстро справилась с собой, улыбнулась и слегка кокетливо спросила:

— Я тебя напугала, Трони?

Робот опустил взгляд, поднял ножи и вилки, затем пробормотал:

— Нас, роботов, нельзя напугать, фрау Гизела.

Несмотря на свое решение не касаться больше неприятного утреннего разговора, Гизела сейчас все же не удержалась:

— Ты противоречишь себе, Трони. Если вы можете ненавидеть и любить, то вполне естественно, вам должно быть знакомо и чувство страха!

Трони пожал плечами.

— Возможно, но такого чувства я еще никогда не испытывал. Наверное, потому, что нас запрограммировали таким образом, чтобы блок эмоций в подобных случаях автоматически отключался, а нами руководил только холодный расчет молниеносно командующего электронного мозга.

— Значит, ты сейчас не был испуган, а?..

— Удивлен, — закончил Трони мысль Гизелы.

— Следовательно, тебе нравится мое новое платье? — поинтересовалась Гизела, поддавшись чисто женскому любопытству.

— Вы в нем прекрасны.

— Смотри-ка, ты и комплименты можешь говорить.

— Я говорю всегда только то, что действительно думаю.

Гизела задумчиво посмотрела на робота.

— Это преимущество, которое вы имеете перед нами, людьми. Мы уже давно не говорим то, что думаем. К сожалению…

Шорох подъехавшего электромобиля заставил обоих повернуться к окну, выходившему во двор. Из двухместной машины такого же типа, как и у Гизелы, вышел высокий молодой человек в светлом, спортивного вида костюме, в длинных брюках и коротком, похожем на пуловер, жакете. В левой руке он держал большой букет цветов.

— Поразительно, — удивилась Гизела. — Кирилл и цветы? Может, сегодня праздник, Трони?

— Мне о нем не известно, — ответил робот и принялся хлопотать у стола.

Молодой человек одним прыжком преодолел ступени, ведущие на террасу, поднял букет как флаг над головой и весело произнес:

— Вот и я. Добрый вечер, Гиз. Принес тебе… — Вдруг он остановился на полуслове и несколько секунд стоял молча, зачарованно разглядывая хозяйку дома. — Святой Юпитер, — прошептал он с восхищением. — Как прекрасно ты выглядишь в этом платье!

Гизела улыбнулась.

— То же самое мне только что сказал Трони. Даже почти теми же словами.

— Здорово! Это говорит о том, что у твоего несравненного помощника хороший вкус. — Кирилл шутливо поклонился роботу. — Ваше электронное высочество, милостивейше прошу прощения, что я забыл с вами поздороваться. Ваша очаровательная госпожа привела меня в полное замешательство.

Трони так же низко поклонился, приложив при этом правую ладонь ко лбу, и ответил в том же тоне:

— Добро пожаловать, о покоритель Марса и повелитель межпланетной радиосвязи! Сын гениального духа изобретательства и высокого искусства конструирования шлет вам свой скромный привет!

Гизела восторженно захлопала в ладоши:

— Браво, Трони. Это мне нравится. Смотри, Кирилл, тебе будет трудно состязаться в остроумии с Трони.

— Не удивительно, — засмеялся Кирилл. — Мой бедный человеческий мозг, конечно, не может конкурировать с этим компьютером. А это для тебя, Гиз, — он протянул ей цветы.

— Спасибо, очень мило с твоей стороны. О, — воскликнула Гизела тут же с восторгом, — это же розы с Венеры! Где ты их раздобыл?

— Ты, наверное, забыла, что моя сестра работает в оранжерее института космической флоры. Мне, между прочим, пришлось употребить все свое умение убеждать, чтобы смягчить ее сердце. Она уступила эти чудесные экземпляры только потому, что мне они нужны по особому случаю, — Кирилл сделал упор на последних словах, его зеленоватые глаза, обращенные к Гизеле, излучали тепло.

— И этот особый случай — я?

— Угадала.

Приблизившись к Гизеле, Кирилл обеими руками нежно сжал ей левую руку.

— Знаешь, Гиз, мне решили доверить новую работу — руководство строительством технических сооружений нового межзвездного радиоцентра, который сейчас возводится на Памире. Оно продлится как минимум год… И мне не хотелось бы на сей раз проводить его так же одиноко, как на Марсе. Ты поедешь со мной?

Гизела окунула лицо в ярко-красные розы, которые, казалось, все еще источали зной своей родной планеты.

Так вот чем объяснялось то странное предчувствие, переходящее порою в беспокойство, которое все сильнее давало о себе знать за последние недели. Только теперь она поняла, что это было желанием любить, иметь нежного, доброго друга. И что старая, со школьных времен дружба, связывавшая ее с Кириллом Сангиным, незаметно переросла в глубокое, дарящее радость чувство…

Подняв глаза, Гизела увидела близко перед собой лицо Кирилла, эффектное, четко очерченное, увидела и маленький шрам от ожога у левого виска, еще со времен Марса, когда мельчайший метеоритный осколок скользнул по его лбу. Его губы, которым обычно было свойственно ироническое выражение, производили сейчас не такое строгое и скрытное впечатление, и внезапно ей захотелось нежным поцелуем еще более смягчить его черты. Кирилл обнял Гизелу так крепко, что у нее перехватило дыхание.

— Гиз, любимая!

Цветы, которые она все еще держала в руке, скользнули вниз, и, подчиняясь силе Кирилла, Гизела забылась в жарком поцелуе… Вдруг внезапная мысль, что в комнате должен находиться еще кто-то, отрезвила ее. Быстро освободившись из объятий Кирилла, Гизела чуть слышно проговорила:

— Кир, мы же здесь не одни.

Кирилл понял, кого она имела в виду, и спросил удивленно:

— Неужели ты стесняешься своего Трони, этого электронного манекена?

Гизела умоляюще приложила кончики пальцев к его губам:

— Не надо, ты не должен его обижать.

Опасения Гизелы оказались напрасными. Быстрый взгляд через плечо Кирилла убедил ее в том, что Трони здесь не было.

Кирилл хотел снова обнять Гизелу, но вспыхнувшее в ее глазах озорство остановило его. Упершись обеими руками в его грудь, она озабоченно сморщила лоб и спросила:

— А мои лекции в институте?

Кирилл весело рассмеялся:

— Для чего же существует вот уже два столетия телевидение и радио? Слушатели в аудитории должны будут некоторое время довольствоваться твоим цветным изображением на экране.

Гизела собралась было еще что-то возразить, но не смогла, горячие, упругие губы Кирилла не дали ей этого сделать.

На следующее утро, как обычно, ровно в семь появился Трони, чтобы сделать массаж, но Гизела отказалась, сославшись на плохое самочувствие.

Робот молча вышел.

Гизела долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь и стала внушать себе, что действительно чувствует легкое недомогание. Кирилл ушел очень поздно, и несколько часов сна недостаточно освежили ее. Когда же она после утренней ванны стояла перед зеркалом и причесывалась, то поняла, что причиной отказа от массажа было нечто другое. Никогда ранее ей не приходило в голову стесняться своей наготы перед Трони, хотя бы уже потому, что за последнее столетие нравы во многом изменились и были почти идентичны идеалам древних греков, преклонявшихся перед естественной открытой красотой человеческого тела.

Да, эта неожиданная робость перед Трони, который каждое утро энергично и вместе с тем осторожно массажировал ее, была вызвана его вчерашним признанием. Конечно, Трони был всего-навсего роботом, и она могла бы приказать ему полностью выключить блок эмоций, но делать этого ей не хотелось, ведь это означало бы ограничение данной ему свободы, а она ни за что не согласилась бы иметь робота с ограниченными возможностями.

…Неделя пролетела быстро. Кирилл приезжал к ней каждый вечер, и они с увлечением строили планы своей будущей совместной жизни, которая должна была начаться через месяц в живописных местах высокогорного Памира. Сегодня, в субботний вечер, он был особенно радостным и оживленным. Гизела знала причину его радости: по мировому радио уже несколько раз передавали сообщение о том, что Кириллу Сангину и его сотрудникам удалось уловить чрезвычайно слабые радиосигналы с космического корабля «Циолковский», считавшегося уже несколько месяцев пропавшим без вести. Удалось даже установить его координаты во Вселенной. По сообщениям астронавтов, звездолет «Циолковский», один из первых фотонных кораблей, успешно завершил исследования в весьма отдаленных пространствах Галактики, но на пути домой столкнулся с огромным метеоритом и сбился с курса. С большим трудом команде удалось ликвидировать неисправности и вернуть исследовательский корабль на заданный курс. Примерно через неделю «Циолковский» достигнет вблизи планеты Плутоний границы нашей солнечной системы и совершит посадку на новом космодроме «Луна-3».

— Можешь себе представить, Гиз, — возбужденно рассказывал Кирилл, — что творилось у нас в центре связи, когда «Цио» после долгого молчания объявился вновь. Некоторые просто прыгали от радости. И знаешь, кто первым услышал сигналы? Наш самый молодой оператор — Нинель Самарина!

— Самарина? Дочь командира «Циолковского»?

— Она. Днями и ночами сидела у приборов, забывая про сон и отдых. Несколько раз мне просто силой приходилось отправлять ее домой.

— Сколько же лет теперь Нинель?

— Восемнадцать.

— Значит, ей было всего три года, когда ее отец покинул Землю.

— Минутку. Да, верно. «Цио» стартовал 12 апреля 2085 года с космодрома «Памир-2».

— Пятнадцать лет ожиданий, страха и надежд, — задумчиво произнесла Гизела. — Ровно половина моей жизни. Трудно представить себе такое.

— Это первый полет, который продолжается так долго, — сказал Кирилл. — «Гагарин» — первый межзвездный корабль с фотонным двигателем — был в пути около семи лет.

— Семь лет, сто сорок три дня, семнадцать часов и девять минут, — уточнил Трони, накрывавший стол на террасе, где теперь влюбленные имели обыкновение проводить все вечера.

— Мне бы твою память, — улыбнулся Кирилл и, обращаясь к Гизеле, сказал: — Иногда становится не по себе от такой эрудиции. В присутствии твоего всезнающего Трони я кажусь себе просто школьником.

Гизела рассмеялась мелодичным смехом, который так нравился Кириллу и который всегда вызывал счастливую улыбку и у Трони. Поправив приборы и еще раз окинув критическим взглядом столик, на котором был сервирован ужин, робот удалился.

Кирилл пристально посмотрел ему вслед, затем нежно притронулся к руке Гизелы, наливавшей ему чай, и сказал:

— Знаешь, Гиз, если бы это звучало не так абсурдно, можно было бы утверждать, что этот чудный Трони в тебя влюблен.

Кириллу показалось, что при его словах Гизела слегка, едва заметно вздрогнула. Но он, должно быть, ошибся, потому что в следующее мгновение она непринужденно взглянула ему в глаза и возразила:

— В своем ли ты уме, Кир? Робот и любовь? Смешно.

Но, сказав это, Гизела не рассмеялась, даже не улыбнулась и тут же заговорила о каких-то пустяках. После ужина они пересели в укромный уголок комнаты и Гизела стала читать ему свои стихи. Одно из них Кириллу так понравилось, что он попросил прочесть его еще раз. Гизела подошла к раскрытому окну, взглянула на звездное небо и, обращаясь больше к нему, чем к Кириллу, стала декламировать:

Мелодии космоса

Звучат издалека.

Кто говорит со мной?

Других существ ли

Это голоса?

А может, бьется так

Пульс их любви?

И мое влюбленное сердце

Шлет в другие миры

Закодированные сигналы,

Блуждающие там в поиске…

Терпеливо, с надеждой

Жду отголоска, эха…

…В ту ночь электромобиль Кирилла простоял у красивого бунгало на холме до самого восхода солнца.

Гизела проснулась, когда мягкий, серебристо-серый рассвет еще робко пробивался через высокие окна, занавешенные полупрозрачными гардинами. С минуту она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Кто это разбудил ее таким нежным поцелуем? Ну конечно же Кир. Безмятежная и счастливая после событий этой ночи, она с умилением ждала следующего поцелуя. Но поцелуя больше не последовало. Гизела открыла глаза и посмотрела на Кирилла. Он спал, подложив руки под голову. Дышал ровно, глубоко. Гизела приподнялась и растерянно огляделась. Ее не покидало ощущение, что она все еще чувствует на своих губах прикосновение горячих упругих губ любимого.

Странно. Неужели ей это приснилось? Со вздохом разочарования она опустилась на подушку. В доме по-прежнему было тихо, только из сада доносилось редкое пение птиц.

И вдруг Гизелу пронзила мысль, заставившая ее оцепенеть. Трони! Неужели он осмелился?.. Сна как не бывало. Ей вдруг послышалось, как скрипнула дверь, ведущая в сад. Стараясь не разбудить Кирилла, Гизела осторожно соскользнула с кровати, набросила пеньюар, быстро, почти бегом прошла через коридор и отворила дверь в сад.

Свежий, настоянный на аромате цветов утренний воздух пахнул ей навстречу. Она окинула взглядом небольшой садик, тесно прижавшийся к крутому склону, поросшему, лесом.

Никого.

— Трони, — позвала Гизела с некоторым раздражением.

Ответа не последовало. Только птицы, скрытые в ветвях деревьев и кустов, продолжали беззаботно чирикать.

Возвратившись в дом, Гизела поднялась на верхний этаж, где находилась комната Трони. Дверь была приоткрыта и легко поддалась нажиму ее руки. Кресло, в котором любил сидеть неутомимый, практически не нуждающийся в отдыхе и сне робот, стояло как обычно напротив двери и было пусто. Рядом, на низком столике, лежало несколько книг из ее библиотеки. Чтение было единственным хобби, скорее страстью этого электронного интеллектуала. Самого же Трони нигде не было видно.

Гизела снова спустилась вниз, заглянула на кухню, в другие помещения и убедилась, что и здесь Трони нет Что заставило его так рано выйти из дому? Что за неотложное дело у него в еще спящем городе? Гизела вышла на террасу. Но и серпантин дороги был пуст. Стоящий перед домом электромобиль Кирилла навел ее на новую мысль. Однако, повернувшись в сторону гаража, двери которого не были закрыты, она увидела, что и ее электромобиль стоял на месте.

Пытаясь унять все возрастающую тревогу, Гизела прислонилась к балюстраде. Шорох приближающихся шагов заставил ее вздрогнуть. В одних плавках, с распростертыми руками, улыбаясь, навстречу ей шел Кирилл.

— Ах вот ты где, маленькая беглянка! — засмеялся он весело.

Гизела бросилась ему на грудь и в его крепких объятиях почувствовала себя надежно защищенной. Кирилл, видимо, заметил беспокойство в глазах Гизелы. Он озабоченно спросил:

— Что с тобой, Гиз? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. Только… Трони исчез.

— Трони? — удивился Кирилл. — Что это ты так беспокоишься о своем роботе? — спросил он с легкой иронией.

Гизела закрыла глаза и опустила голову ему на грудь.

— Не знаю почему, но я боюсь за него.

— Ах ты маленькая глупая девчонка, — успокаивающе улыбнулся Кирилл. — Боишься за свою красивую, большую пластиковую куклу. Идем, тебе надо выспаться. Найдется твой Трони.

Он поднял ее осторожно, как ребенка, на руки и медленно понес назад, в дом…

Если бы Гизела сразу же, как только проснулась, обошла сад, то наверняка наткнулась бы там на Трони. Когда она открыла дверь, он едва успел спрятаться за кустами жасмина, отделявшего сад от леса.

Трони видел ее стоящей в дверях, слышал, как она звала его, но не шевельнулся и не подал голоса, только пристально смотрел на ее стройную фигуру в незастегнутом пеньюаре, который она придерживала левой рукой у груди. Гизела стояла достаточно близко, чтобы он мог различить выражение недовольства и раздражения, появившееся на ее таком знакомом, изученном им до малейших подробностей лице.

«Все-таки я ее разбудил, — автоматически констатировал его мозг, — но она никогда не узнает, что я, робот, осмелился поцеловать ее. Прости, моя маленькая госпожа! И не ищи меня больше».

Когда Гизела снова скрылась в доме, Трони бросил прощальный взгляд на дверь, закрывшуюся за ней, и тихо прошептал:

— Прощай, Гизела Прем! — Затем повернулся и решительно направился в сторону леса.

Примерно через час контрольные приборы городского энергетического центра отметили короткое замыкание на линии электропередач, проходившей неподалеку от города через горы, с напряжением в два миллиона вольт. Дежурный диспетчер, зарегистрировавший этот необыкновенный случай, срочно вызвал аварийную бригаду, которая тут же на вертолете вылетела к месту происшествия. Давая указания по телефону, диспетчер уточнил:

— Посмотрите, что там случилось у опорной мачты 77 А.

Вскоре ремонтная бригада, стоя у опоры 77 А, с удивлением рассматривала обгоревшие до неузнаваемости останки суперробота марки «Электрон III».

Перевод Г. Керна.

ФРИДРИХ БОЛЬГЕР

ЖИВАЯ РАНА

Рассказ

Не дождавшись автобуса, Андрей отправился пешком. Он должен был навестить свою старенькую мать. Сестра, у которой она жила, сообщила, что мама приболела. Может, с ней очень плохо, подумал Андрей и, застегнув на все пуговицы пальто, заковылял вдоль улицы своей родной Степановки.

Когда он вышел в открытую степь, заметил, что метет поземка. Извиваясь, через дорогу носились снежные змейки, а горизонт застилала сплошная белая завеса. Андрей остановился. «Куда я пойду в такую погоду?» — мелькнуло в голове. Но нет, возвращаться он не будет! Мать больна и небось ждет его с нетерпением. До города недалеко, как-нибудь доберется.

Ветер крепчал с каждым шагом, и вскоре разыгралась такая пурга, какие даже у нас в Сибири бывают редко. Андрей еле держался на ногах. Дорогу занесло, и он с трудом продвигался вперед. Что делать? Андрей в тревоге оглянулся. От села и след простыл. Трудно было даже сказать, в каком направлении оно находится. Круговерть несусветная. Но тут Андрей заметил вдали едва заметную точку, которая то терялась в вихре снега, то появлялась снова. «Может, машина?» — подумал он.

Когда грузовик приблизился, Андрей поднял руку.

— Куда лукавый носит тебя в такой буран? — с раздражением спросил Артур, водитель машины, когда Андрей, стряхнув с воротника снег, уселся рядом с ним.

— В город надо, а автобус где-то запропастился.

— Добрый хозяин сейчас собаку не выгонит, а ты на культяшке своей в город собрался, — проворчал Артур. — Чего ты там не видал?

— Мать болеет…

Артур криво усмехнулся. «Тоже мне мамкин сынок!» — подумал он, напряженно всматриваясь в снежное месиво перед ветровым стеклом. Дороги не было видно, и он вел машину наугад. Вскоре остановился «дворник», стекло покрылось толстым слоем снега.

Андрей молчал. Он думал о матери и ничего вокруг себя не замечал. Молчал и Артур, раздраженный, что непогода застигла его на полпути. Когда он дома, в Шмакове, завел мотор, было вроде тихо. Он несколько раз вылезал из кабины, очищал стекло, но через несколько секунд оно опять покрывалось снегом.

Томительно тянулось время. Артур неподвижно сидел за рулем, прислушиваясь к завыванию ветра. Вдруг резкий толчок покачнул его. Мотор замолк, машина остановилась. Артур открыл дверцу. Порывистый ветер хлестнул по лицу колючим снегом. За кабиной бушевал кромешный ад. Артур снова завел мотор. Он заревел, машина вздрогнула, но с места не сдвинулась. Артур прибавил газ и попытался выбраться на дорогу задним ходом. Но безуспешно. Колеса далеко отбрасывали снег и все глубже увязали. Артур понял, что машина засела прочно.

«А тут еще этот калека! — подумал раздраженно он. — Что мне теперь с ним делать?»

Андрей тем временем преспокойно сидел на мягком сиденье и ни о чем, казалось, не беспокоился. Это еще больше обозлило Артура.

— Что будем делать? — обратился он к нему. — Мы застряли. Без трактора мне не выбраться.

В ответ Андрей не проронил ни слова. «Дуралей!» — мысленно выругался Артур, смерив соседа недружелюбным взглядом.

— Придется здесь ночевать, — сказал он, чтоб Андрей понял наконец, в каком щекотливом положении они находятся, и сам испугался своих слов. Ночевать он здесь не хотел. Но и не желал сознаться в своей беспомощности, ожидал, что попутчик его, дела которого были куда хуже, спасует первым. Мысль, что он тогда может корчить из себя спасителя, человека, попадавшего не в такие беды, в какой-то мере успокаивала его. Но Андрей и на этот раз промолчал. Как будто язык проглотил.

Артур откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. «Ну и хрен с тобой!»

Андрей, казалось, дремал. Мелкая снежная пыль, проникая сквозь невидимые щели в кабину, припудрила его пальто и воротник, щипала лицо. Очнувшись, он сбоку взглянул на шофера и робко прокашлялся.

— Слышь, — проговорил вполголоса, — ветер, кажись, затихает.

Артур громко зевнул и глубже упрятался в шубу, натянув на лицо шапку. Он замерз. Но и Андрею было не теплей.

— Слышь, — повторил он через несколько минут, — буря, кажись, улеглась.

Артур открыл глаза, зябко потянулся. Потом вылез из кабины и посмотрел по сторонам. Небо немного просветлело, но ветер не унимался. «Любого с ног сшибет», — подумал он. Усевшись поудобнее в кабине и не желая сбиться с начатого тона, проговорил безучастно:

— Аллах знает, где стоим. — Он хотел еще что-то добавить, но промолчал, ожидая, что скажет на это его товарищ по несчастью. Однако Андрей, казалось, не слушал его. Он рассеянно рассматривал свои рукавицы. — Здесь нас ни один дьявол не найдет, — продолжал Артур. — Придется пешком добираться до Степановки. Это недалеко, должно быть.

Он надеялся, что Андрей будет протестовать, потому что и сам боялся оставить машину, он сомневался, что доберется до села. Вместе с тем Артур понимал, если метель зарядила на несколько дней, как это бывает у нас в Сибири, то в машине им тоже будет каюк. Но Андрей не протестовал.

— Пешком так пешком, — сказал он и вылез из машины.

Артур с презрением посмотрел на него. «Куда ты пойдешь, култышка! Может, думаешь, что я тебе помогу? Дудки! В такой буран каждый сам себе хозяин».

— Ветер нам в спину, — заметил Андрей. — Он поможет нам идти.

Артур выбрался из кабины и зашагал широкими шагами в степь, гонимый больше страхом, чем решительностью. Андрей ковылял за ним, но не успевал и вскоре отстал. Ему было страшно остаться одному. Проваливаясь то и дело в снег протезом, он из последних сил спешил вслед за Артуром, пока не потерял его совсем из виду.

Артур оглянулся несколько раз и, не увидев Андрея, махнул на него рукой, крепким словцом заглушив в себе голос совести. Прошло минут двадцать. Артур уже забыл о своем собрате по несчастью. Он шагал и шагал, преодолевая напор ветра, и вдруг кувырком полетел в какую-то яму, которую в вихре снега не заметил Острая боль пронзила правую ногу, Артур громко вскрикнул. «Неужели перелом?» — холодом прошибла его страшная мысль.

Что же теперь делать? Края ямы заснежены, на двух ногах и то было бы не легко отсюда выбраться. А тут еще адская боль в ноге. Хоть плачь. Как же ему теперь вообще продвигаться дальше? Неужели придется навеки остаться в этой круговерти? И тут Артур вспомнил вдруг про своего пассажира. Тот ведь следовал за ним и должен быть где-то поблизости. Приложив руки ко рту, он громко позвал на помощь. Но никто не отзывался. Лишь ветер свистел в ушах. Однако Артур, ни на минуту не умолкая, кричал и кричал.

И Андрей наконец услышал его. Оставшись один, он бесконечно долго, как ему казалось, блуждал, спотыкаясь и падая, по заснеженному полю. Ему было досадно: мать, наверное, беспокоится, ждет его, а он, видишь ли, застрял тут в степи. Когда Андрей услышал, что кто-то зовет на помощь, он остановился. «Да это ведь Артур, — понял он. — Что же с ним стряслось?» И он побыстрее заковылял туда, откуда раздавались крики.

Вскоре Андрей вышел на откос песчаного карьера.

— Что с тобой? — крикнул он, увидев в сугробах на дне карьера Артура.

— Ногу сломал, — будто прорыдал тот.

— Да ты что!

Андрей обошел карьер, пока не наткнулся на покатый спуск, по которому выезжали самосвалы. Там он осторожно спустился вниз и подошел к Артуру.

— Больно?

Артур в ответ застонал.

Андрей помог ему подняться. Опираясь на Андреево плечо, Артур запрыгал рядом на одной ноге к выходу из карьера.

Когда они наконец выбрались на поверхность, то так устали, что казалось, не смогут уже продвигаться дальше.

— Иди один! — простонал Артур. — У меня больше нет сил.

— Нет, дружище, так не годится. Да и город, должно быть, недалеко отсюда.

— Какой город? Ты в своем уме?

— Ты в котлован упал. А такие котлованы находятся около города.

— Котлованов сейчас везде хватает, — зло пробурчал Артур, корчась от боли.

С помощью Андрея Артур пропрыгал еще несколько минут и снова остановился.

— Оставь меня! — простонал он и рухнул в снег. — Спасайся сам, если только тебе удастся.

У Андрея мурашки забегали по спине.

— Спасайся! — крикнул он. — А как же ты? Или думаешь, я могу тебя бросить? Нет!..

Андрей поднял Артура на ноги, но с места сдвинуть не смог. Тот хватался за больную ногу и плакал. Тогда Андрей нагнулся, сильным рывком взвалил его себе на плечи и, придерживая обеими руками, осторожно зашагал по степи…

Сколько это продолжалось, Андрей потом сказать не мог. Он нес Артура до тех пор, пока не свалился с ним, окончательно выбившись из сил.

— Передохну малость, — сказал Андрей, как бы извиняясь. А у самого душа в пятки ушла. Он потерял всякую надежду на спасение.

Вдруг Андрей услышал лай собаки. Он приподнялся и стал напряженно вглядываться в даль. Метель заметно ослабла, и он в отдалении увидел какие-то темные очертания. «Может, поселок?» — подумал он и воспрянул духом. Собрав последние силы, он на закорках потащил Артура в направлении предполагаемого селения.

…С тех пор прошли годы. Андрей и поныне живет в Степановке, а Артур, товарищ по несчастью в тот злополучный буранный день, — в Шмакове. Нога Артура давно уже зажила. Лишь бледный шрам свидетельствует о беде, что его тогда постигла. Но другая рана осталась навсегда открытой: при встрече с Андреем сердце Артура мучительно ноет.

Перевод автора.

ЭКЗАМЕНЫ

Рассказ

Мотор вдруг заглох, и автобус остановился. Шофер вылез из кабины, несколько минут повозился около двигателя и заявил:

— Все, товарищи, приехали… Ротор рассыпался.

Пассажиров в автобусе оставалось человек шесть. Они сначала возмутились, зашумели, потом один за другим вышли и пешком отправились дальше. Только Элла осталась сидеть в автобусе.

— А вы чего, ночевать будете? — раздраженно спросил шофер.

— Я д-дороги не знаю, — смутилась Элла.

«Еще и заика», — подумал шофер. Это его почему-то разозлило, и он буркнул:

— Ну и сидите! — однако, посмотрев на прозрачное личико и сгорбленную фигурку девушки, смягчился. — А куда тебе?

— В Н-Никольское, — поспешно ответила Элла.

— Так вон оно, твое Никольское! — шофер досадливо махнул на видневшиеся вдали не то дома, не то стога сена или соломы. — Чего ж тут дороги не знать!

Элла взяла чемоданчик и выбралась из автобуса. В лесочке по правую сторону от дороги уже сгущались сумерки. Чтобы засветло добраться до села, нужно было поторапливаться, и она бодро зашагала на шпильках по неровной проселочной дороге. Идти было нелегко. Ветер трепал ее легкий нейлоновый плащ. Чемоданчик становился все тяжелее.

Вдруг Элла услышала стук колес и, оглянувшись, увидела догонявшую ее повозку с дребезжащими бидонами из-под молока. Она обрадовалась и невольно замедлила шаг.

— Садись, подвезу! — сказала пожилая женщина, сидевшая на телеге, и с любопытством покосилась из-под платка, прикрывавшего обветренное, морщинистое лицо, на несколько странно для этих мест одетую девушку.

Дважды повторять эти слова не пришлось. Элла бросила чемоданчик на телегу и вскарабкалась на дощатое сиденье. Женщина подобрала полу дождевика, чтоб освободить ей место.

— Из города?

— Д-да…

— В командировку или по делу к нам?

— Р-работать у вас буду — в г-госбанке. Я ок-кончила финансовый т-техникум! — не без гордости пояснила Элла.

— Теперь, значит, на экзамены, — проговорила возница как бы про себя.

Элла глянула на нее сбоку и усмехнулась. «Нет, дудки! Экзамены уже позади. У меня есть диплом».

Преисполненная благодарности, Элла рассказала женщине о своей жизни. Она рано потеряла родителей и воспитывалась у тетки, которая заботилась о ней, как мать. Теперь вот окончила техникум и едет на работу.

— М-мне уже восемнадцать лет, — серьезно заявила она. — П-пора стать на с-собственные ноги.

«Красивая девушка, — с жалостью подумала женщина, — а вот бог наказал, заикается».

За разговором не заметили, как доехали до Никольского. В домах уже зажигали огни. Элла поблагодарила женщину и отправилась в гостиницу.

Управляющий отделением госбанка встретил Эллу приветливо. Пригласив присесть, он долго рассматривал ее направление, потом попросил паспорт и диплом, полистал их от корки до корки и наконец протянул:

— Хорошо-о! С прибытием, стало быть. Где устроились?

— П-пока в г-гостинице.

— Поможем подыскать комнатушку.

В это время в кабинет вошел красивый мужчина лет тридцати пяти. Управляющий представил ему Эллу.

— Помощь прислали, — с заметной усмешкой объяснил он. — Куда определим?

— На потребкооперацию, — с каким-то безразличием ответил мужчина. — Некому там. Николай Петрович очень перегружен.

— Я тоже так думаю, — согласился управляющий и обратился к Элле: — Ну вот, приступайте к своим обязанностям. Необходимые наставления даст вам Алексей Тимофеевич. Он ваш непосредственный начальник.

Алексей Тимофеевич молча вышел из кабинета, Элла последовала за ним. В кредитном отделе он объяснил коллегам, что прибыл новый работник, и без всяких наставлений сказал Элле:

— Вот ваш стол. Можете занять его.

Элла нерешительно села. На столе лежала какая-то книжечка. Элла начала машинально листать ее.

— Эту инструкцию знаете? — осведомился Алексей Тимофеевич.

Элла внимательно всмотрелась в книжечку, прочитала заглавие.

— М-мне сначала нужно ознакомиться с ней.

— Как?! Вы разве не читали? Что же вы в техникуме делали? — съязвил Алексей Тимофеевич, но, заметив смущение девушки, добавил: — Эту инструкцию вы обязаны знать как таблицу умножения.

Инспектора хмыкнули. Известно, дескать, чему их там в техникумах учат. Пичкают разной чепухой, потому и не знают условий кредитования.

Начало своей самостоятельной жизни Элла представляла себе более праздничным. Когда она вечером вернулась в гостиницу, на душе было тоскливо. Хотелось поделиться с кем-нибудь своими сомнениями и тревогами. Но с кем? Вырвав из тетрадки лист бумаги, она принялась писать тетке письмо:

«…Если бы вы были здесь, дорогая тетя! У меня голова трещит от одних инструкций. Представьте себе, ваша крошка теперь инспектор госбанка! Самый молодой в этом коллективе. Все мои коллеги, пожилые мужчины, такие серьезные и важные. Сидят, уткнувшись в свои инструкции, даже поговорить не с кем… А работы много, придется попотеть…»

Постепенно Элла втягивалась в свои обязанности. Первое время ей изредка помогал Николай Петрович, который до ее приезда по совместительству обслуживал и торговлю. В свободные минуты она долбила инструкции. Общий смысл их ей был понятен, в техникуме им уши прожужжали о принципах кредитования, а вот все эти многочисленные пункты и подпункты, все эти правила и исключения из правил ей так закружили голову, что она порой просто не знала, что делать. Ей казалось, что один параграф этих инструкций противоречит другому, что все это лишнее и ей совершенно не нужно. Но самолюбию ее льстило то, что бухгалтера торговых предприятий, приезжая в банк для регулировки спецсчетов, всегда заискивающе величали ее Эллой Давыдовной, а иногда дарили и конфеты. Она поняла, что ее профессия все-таки очень важная, что инспектор госбанка — фигура.

Месяца через полтора Эллу послали в отдаленное сельпо провести там «тотальную проверку», как выразился Алексей Тимофеевич. Элла не на шутку испугалась. Что это за «тотальная проверка», она не знала.

— М-может, со мной еще кто-нибудь поедет. П-первый раз мне трудно будет… — начала было Элла.

— Ничего, разберетесь, — прервал ее Алексей Тимофеевич. — Инструкцию должны знать, а документы подаст вам бухгалтер. Будьте только построже.

Впервые в жизни Элле доверили лошадь и небольшую открытую коляску с мягким сиденьем. Ей объяснили дорогу, дали даже точный план маршрута, и она, страшно волнуясь, поехала. Банковская лошадка была привычна к таким поездкам и мелкой рысцой трусила вдоль улицы, пока Никольское не осталось позади.

Широкая степь открылась взору Эллы. Тут и там виднелись чахлые лесочки, в верхушках которых гнездились галки. Осенний ветер обдавал горячие щеки; втянув голову в плечи, Элла задумалась о своей судьбе, о своей работе. Поймет ли она ее когда-нибудь досконально? Найдет ли в ней радость и счастье?

Вскоре показалась деревня Осиновая Роща. Миновав ее, Элла сверилась со своим планом маршрута. Она быстро нашла нужную дорогу, и лошадка, поняв, видимо, куда вознице надо, на следующем перекрестке сама повернула влево к колхозу имени Тельмана, где находилось сельпо.

Элла продрогла, пока добиралась, и бухгалтер сельпо, пожилой мужчина с поседевшими висками, заметив ее жалкий вид, услужливо поставил для нее стул к печке и приказал какому-то пареньку отвести и покормить лошадь. Отогревшись, Элла села к столу и попросила подать ей необходимые документы. Старик принес несколько подшивок и оборотных ведомостей, заметив как бы между прочим, что зря она только время тратит. У него, дескать, все в ажуре. Не первый год работает и какое-нибудь там нарушение допустить себе не позволит.

Элла недоуменно посмотрела на бухгалтера сельпо, но ничего не сказала. Она нашла нужные счета и начала просматривать первичные документы по использованию долгосрочных кредитов. Часто она делала какие-то пометки в своей тетрадке. Это насторожило бухгалтера. Через некоторое время он молча вышел, но тут же вернулся в сопровождении широкоплечего, плотного мужчины.

— Наш председатель! — представил его бухгалтер.

— Откуда этот товарищ? — спросил председатель, кивком головы указывая на Эллу.

— Из госбанка, — ответил бухгалтер, — проверять приехали, как мы кредиты используем…

— Чего ж тут проверять, — недовольно пробурчал председатель. — Используем как надо… А почему вы ко мне не зашли?

— Я? — растерянно спросила Элла. — Я… я не з-знала.

— Инспектор госбанка должен бы знать, — как-то сердито произнес председатель.

— Изв-вините, но я, право же, не знала, — залепетала Элла и до ушей покраснела. Ее душила злость. Руки дрожали и не повиновались ее воле. Как он смеет ее так унижать! Пусть она опыта не имеет, не знает этих формальностей… Но… Нет, она не отступит! Тут ведь все налицо. Кредиты в больших суммах использовались не по целевому назначению. Кто им давал на это право? Или они думают запугать ее, чтобы она на все смотрела сквозь пальцы? Не выйдет!

Три дня Элла сидела в сельпо. Несколько раз отправлялась на стройплощадку, поговорила с прорабами, с рабочими. В заключение проверила соблюдение кассовой дисциплины и, прежде чем начать писать акт проверки, выложила бухгалтеру все свои претензии.

— Что вы, товарищ! — всполошился старик. — Да будет вам известно, что мы быстрее всех построили складские помещения. А как вы думаете, насколько затянулось бы строительство, если бы не наш председатель? Он такой зубастый, что может черта с лежанки выманить в лютую стужу. А вы говорите — разъезды, незаконные выплаты! А как без них?

Элла слушала с негодованием. Нет, все, что она обнаружила, запишет в акт. Элла долго мучилась, не зная, как лучше составить такой акт, но потом решила писать как умеет. Пусть будет нескладно, лишь бы все было записано.

Телега Эллы легко катилась по дороге. Лошадь, соскучившись по теплой конюшне, громко ржала и встряхивала гривой. Моросил нудный дождь. Холодные струйки хлестали Эллу в лицо. Она поплотней закуталась в платок и не заметила, как задремала.

Когда Элла очнулась, лошадь тяжело ступала по свежевспаханному полю. Через несколько шагов она остановилась. Элла вытащила кнут. Лошадь вздрагивала при каждом ударе, но с места не двигалась. Элла готова была заплакать. Кругом безлюдная степь. Она вспомнила свою тетку. Если бы она знала, какие испытания ей здесь уготовила судьба! Испытания?.. Ах вот почему возница по дороге в Никольское сказала: «Значит, на экзамены…»

Неподалеку от повозки Элла нашла железный прутик. Она очистила колеса от налипшей грязи и, размахивая прутиком, громко крикнула на лошадь. Та рванула, и повозка тронулась. Выбравшись на дорогу, лошадь почувствовала облегчение и побежала во всю прыть.

Вскоре показалось Никольское. «Сдам я и эти экзамены, непременно сдам!» — подумала Элла. Сорвав платок с головы, она с натянутыми поводьями въехала в село. Перед отделением госбанка остановила лошадь и решительно спрыгнула на землю…

Перевод автора.

АЛЕКС ДЕБОЛЬСКИ

ВОСХОД СОЛНЦА НА АЙ-ПЕТРИ

Рассказ

1

Впервые в своей жизни он находился на курорте, на настоящем морском курорте, на самом юге, на берегу теплого, синего моря. Он был на «ты» с пальмами, магнолиями и кипарисами, с пароходами и чайками… И вообще многое — не слишком ли? — случалось с ним сейчас впервые в жизни. Жизнь эта была еще очень коротка, однако не для него самого. Это могли знать другие, те, кто мог измерять его жизнь своей, более длинной мерой, а он нет, для него его жизнь была вне всяких сравнений, она была единственной в своем роде, и каждое мгновение этой жизни отмеряло ее сбывшуюся длину, и никто не знал, сколько еще будет впереди новых мгновений и придут ли они вообще. Какая кукушка скажет, долго ли нам назначено жить?

Здесь, на море, он впервые по-настоящему влюбился. Все, что было раньше — одноклассница с тонкими косичками, которая позволяла ему провожать себя домой с катка и на прощание подставляла щеку для поцелуя, невероятно красивая молодая филологиня на первом курсе университета, которой можно было только любоваться издалека, — все это отодвинулось во тьму забвения, представлялось детским и смешным. С этой девушкой он уже гулял по вечернему парку, держал в своей руке ее руку и ломал голову над тем, когда и каким образом можно будет наконец перейти к поцелуям. В свои двадцать лет он был все еще довольно робок и не знал, сколько влекущей силы для юных женских сердец заключали в себе его высокий рост, широкие плечи, серые глаза, дружелюбная улыбка и глубокий, звучный голос.

У девушки была стройная фигура, большие голубые глаза со смелым взглядом и полные, влажно поблескивающие губы. И еще у нее было чудесное, редкое имя: Флора. Как будто и она была частью этой сказочной прекрасной южной природы.

И вот сложилась трудная ситуация — его собственная идея вернулась к нему и ударила обидно и больно, так австралийский бумеранг поражает незадачливого метателя.

— Ребята, — сказал он, — но почему же именно сегодня? Завтра тоже будет день.

Оба его друга по студенческому дому отдыха изобразили величайшее изумление, граничащее с возмущением.

— Но послушай-ка, Мартин Иден, — сказал пепельный блондин Феликс из Тарту, — не ты ли это был собственной персоной, кто с такой страстью настаивал на скорейшем проведении операции «Ай-Петри»?

Иден — его часто называли так. Он и в самом деле очень был внешне похож на известного писателя.

— В любой другой день — да, — сказал он. — Но сегодня вечером я занят.

— Стыдитесь, ваше превосходительство, — сказал Юра, долговязый брюнет из Харькова, который наряду с огненным взглядом обладал еще, как говорят, и хорошо подвешенным языком, что обеспечивало ему немалый успех у прекрасного пола окружающих домов отдыха и санаториев. — В тот самый момент, когда весь коллектив после продолжительных колебаний повернулся наконец лицом к восходящему солнцу и исполнился решимости штурмовать гору Ай-Петри, у вашей милости находятся дела поважнее. Уж если даже такая избалованная жизненными удобствами личность, как ваш покорный слуга, присоединяется к жаждущей приключений студенческой массе, чтобы служить опорой слабейшим, то как же возможно в этом случае, чтобы такое олицетворение сознания долга, как вы, убегало в кусты? Притом являясь само же виновником всего переполоха?

Возразить было нечего. С первого дня своего пребывания на курорте он выступил пропагандистом этой идеи: где-то когда-то он читал, как великолепен вид солнца, появляющегося из-за морского горизонта, особенно если наблюдать с какой-нибудь горной вершины. Сначала никто, включая даже обоих его ближайших товарищей спортсменов, не обращал внимания на его страстные призывы. Тем более не находилось знающего местность проводника — в деревнях жили все больше недавние переселенцы. Затея его постепенно была предана забвению. И вдруг на тебе: все собрались сегодня идти на Ай-Петри, проводник объявился, а он в кусты.

Он задумался. Поглядел на часы. Если сейчас направиться не на волейбольную площадку, а на пляж, чтобы разыскать там Флору и предупредить ее, то, пожалуй, можно будет ради осуществления своей собственной идеи пойти вместе со всеми и полюбоваться солнечным диском, всплывающим из морских глубин, хотя теперь эта возможность не представлялась ему такой уж привлекательной.

— Ну ладно, — сказал он. — Я жертвую личными выгодами, когда дело идет об интересах коллектива.

— Вот это речь не мальчика, а мужа, — сказал пепельный блондин Феликс. — Сбор у входа в столовую, старт в пять часов пополудни. Форма одежды спартанская, с собой иметь собственный провиант; питьевые припасы и перевязочный материал. Венсеремос!

…Он сразу же нашел ее на обычном месте, в стороне от центрального входа с его газетными киосками, лотками газированной воды и купальных принадлежностей, в одном из отдаленных уголков, под высокой отвесной скалой, где галька не так нежна, как повсюду на этом огромном, так называемом золотом пляже.

Она лежала на спине на оливкового цвета пляжном полотенце, ее желтый купальный костюм плотно облегал тело, солнечные очки с большими круглыми стеклами придавали ее обличью что-то муравьиное, а под соединительную дужку очков был заправлен узким концом большой каштановый лист, защищавший нос от солнечного ожога.

Он остановился в нескольких шагах и на мгновение залюбовался ею. Потом нашел маленькую плоскую плитку гравия и кинул, как монетку в денежной игре, на ее грудь. Она порывисто села.

— Ах, это ты, Мартин? Безобразник! Ты испугал меня. Я полагала, что у тебя сегодня тренировка?

— Человек предполагает, а господь бог располагает, — сказал он весело и улегся рядом с ней на живот, прямо на раскаленную гальку.

Он ловил счастливое мгновенье, сожаление о вечерних рухнувших надеждах улетучилось, как только он увидел ее перед собой. Предвкушение радости встречи с ней начало овладевать им, еще когда он решил идти на Ай-Петри, сразу же подумав, как хорошо, что нашелся повод увидеть ее сейчас же, вместо того чтобы дожидаться вечера. Правда, его беспокоила неуверенность, застанет ли он ее на пляже? А если и застанет, вдруг она будет не одна, а в окружении толпы поклонников? Как тогда он сумеет улучить момент, чтобы объяснить ей новую ситуацию, да так, чтобы не попасть в немилость? Теперь все сомнения исчезли, она была здесь, она была одна, хотя и знала, что он не должен был прийти, она была здесь для него и, кажется, радовалась его появлению. Торжество оттеснило все прочие чувства и мысли, он считал теперь ненужным сразу же ни с того ни с сего начинать неприятный разговор о своем вечернем предприятии, у него еще было в запасе время. Он повернул к ней свое лицо, на котором она могла прочесть выражение ничем не омраченного счастья.

— Выходит, твоя команда может обойтись без тебя?

Значит, она помнит, что у него было намечено на сегодняшнее утро. Это наполнило его удовлетворением и гордостью — она думала о нем, он занимал ее мысли, он был для нее не кто-нибудь, а возможно, уже «он», хотя знакомству их всего лишь три дня. Как относительно понятие времени! Три дня, целая вечность… Он уже не мог представить себе свою жизнь без этого нового содержания. Он не говорил себе «без нее», не настолько уж он был романтичен, однако ощущал, насколько изменилась его жизнь с тех пор, как она заняла в ней свое место. Удивительно, но за эти три дня изменилась не только его теперешняя жизнь; казалось, что вся его прошлая жизнь как-то подверглась влиянию этой встречи, что многие обстоятельства его прежней жизни стали выглядеть по-иному в свете этого знакомства.

— Нет, это я могу обойтись без нее.

«Скорее, чем без тебя», — хотелось ему добавить, но он удержался. Комплименты, ухажерство — это оружие таких бабников, как Юра, его товарища по спортивным забавам.

— А вчера у меня сложилось впечатление, что ты и без меня можешь легко обойтись.

Она сама начала легкую пикировку. Ее слова означали, что она выделяет его среди других. Это его порадовало, однако не добавило уверенности. Разве можно было сбрасывать со счета мужчин из ее санатория, не говоря уже о мужчинах Львова, откуда она приехала?

— Вчера и я так полагал.

Ну что ж, если тебе так нравится, подумал он, давай вести словесную игру.

— Значит, со вчерашнего дня произошли большие перемены?

А в самом деле, что же существенное изменилось со вчерашнего вечера?

Вчера он долго не мог уснуть. Такое с ним бывало и раньше после кино, если фильм взволновал его. Но теперь это было нечто совершенно иное, что же касается фильма, то он не мог бы даже рассказать его содержание. На протяжении всего сеанса он держал ее руку, он уже не помнил, как это случилось, что ее рука оказалась в его руке, он пожимал ее с нежностью и гладил другой рукой, склонял свою голову к ее голове и она склонялась ему навстречу, а когда он заметил, как легкий порыв ветерка — кино было на открытом воздухе — заставил ее поежиться, обнял за плечи и слегка прижал к себе, и она не противилась. И эта старая игра всех влюбленных, в которую, разве с незначительными изменениями, играют, наверное, с самого изобретения кинематографа, — он впервые играл с полной отдачей, — заполнила все его существо на все время сеанса, так что фильму он едва ли мог уделить внимание. После, когда он провожал ее до санатория и они некоторое время побродили по скудно освещенному парку и когда она наконец объявила, что ей пора уходить, а он пытался еще немного удержать ее, она сказала каким-то непонятным тоном: «Малым деткам спать пора». В этой фразе проскальзывала какая-то снисходительная интонация, и было ясно, что не себя, а именно его имела она в виду, говоря о малых детках, и он не мог отделаться от впечатления, что в чем-то не оправдал ее надежд, что-то сделал не так, он даже догадывался, что именно. Наверное, надо было поцеловать ее. Но он не мог побороть свою робость и поцеловать ее, ему казалось, что они еще недостаточно знают друг друга, что время еще не пришло для этого. Он долго не мог уснуть и все думал о ней, пытался представить себе дальнейшее, но все было так неопределенно, ему хотелось верить, что пришла его большая любовь, но что-то в нем еще сопротивлялось этому предположению. В конце концов он погрузился в какую-то сладостную дрему. А утром встал свежим и полным ожиданий, потому что на вечер было назначено свидание с ней, и этот вечер должен был все решить, в этот вечер он обязательно ее поцелует и заговорит с ней о своей любви.

Но вот после завтрака бумерангом явился Ай-Петри.

— Ах, в жизни все меняется. Изменения происходят непрерывно. В течение семи лет полностью обновляются все клетки человеческого тела. Это приблизительно две тысячи пятьсот дней. Значит, каждый день мы обновляемся на одну двухсполовиной тысячную.

— Ужас как умно. Но для меня чересчур научно.

— Пойдем купаться.

— Нет, мне так приятно, так тепло. Полежим еще немного.

Это «полежим» пронзило его, словно сладкой стрелой. Она говорит о них во множественном числе, как о некоем единстве. Его тело напряглось в каком-то доселе не изведанном чувстве восторга, наполнилось новыми силами, грудная клетка расширилась, легкие до отказа наполнились пряным, пропитанным морскими испарениями воздухом. При выдохе он сложил губы трубочкой и направил воздушную струю на ее тонкую шею, где скопились крошечные бисеринки пота.

— Ах, как славно, — сказала она, не шевелясь, не открывая глаз под круглыми темными стеклами очков, — Подуй еще раз.

Он снова глубоко вздохнул, сложил губы трубочкой и направил тонкую струю воздуха во впадинку между подбородком и шеей, где под тонкой, выделяющейся меньшим загаром кожей чуть заметно билась в равномерном ритме маленькая жилка. Затем осторожно и нежно подул в ухо, в губы, и всему этому она не противилась, и тогда он не удержался и провел тыльной стороной ладони по ее плечу, шее и щеке, но тут она стала защищаться, отвела его ладонь движением предплечья, однако движением не резким, скорее замедленным, очень мягким, в нем, пожалуй, заключалось не столько обороны, сколько приглашения к продолжению игры. Но ему эта игра стала вдруг невыносимой, он вскочил и, не приглашая ее, без единого слова бросился в морские волны.

Он плыл быстро, разглядывая сквозь кристально чистую голубоватую толщу воды, как сквозь увеличительное стекло, донные водоросли и камни, затем нырнул в кусаче холодную глубину и снова поплыл. Время от времени оглядывался назад, пляж выглядел как коллекционный ящик для насекомых — серая наклонная доска с наколотыми на ней пестрыми бабочками и жуками. Он не сразу смог найти ее, а когда все же узнал желтый купальный костюм, обрадовался и, набрав в грудь побольше воздуха, изо всех сил поплыл назад.

Выходя на берег, он сложил ладони лодочкой и зачерпнул воды: осторожно приближался к ней, радуясь придуманному озорству. Но она была настороже: не успел он привести в исполнение задуманное злодейство, как она вскочила на ноги, выбила из его ладоней воду, да так, что брызги полетели на него самого, и со смехом побежала в море.

Он догнал ее, схватил за руку, она вырвалась, бросилась в воду, поплыла, он тоже поплыл рядом с ней. Море было спокойным, лишь медленный тихий прибой чуть заметно покачивал сверкающую водную поверхность.

Потом они снова лежали рядом и говорили о пустяках. Время бежало с невероятной быстротой, а он все откладывал и откладывал сообщение, с которым, собственно, и пришел. И лишь когда надо было уже идти на обед, каждому в свою столовую, он наконец заговорил с внутренней неохотой и с плохо скрытым замешательством:

— Да, знаешь, насчет сегодняшнего вечера… Дело в том, что у нас в доме отдыха сегодня массовое мероприятие. Принято решение двинуться в поход на Ай-Петри. Так что…

— Так что мне придется в этот вечер обойтись без тебя? Это ты хотел сказать?

— А может быть, и ты пойдешь с нами?

— Куда? На Ай-Петри?

— Ага. Мы хотим с его вершины посмотреть на восход солнца.

— Нет уж. Лучше без меня. Я приехала сюда отдыхать, а не карабкаться по горам.

В ее голосе, пожалуй, не слышалось раздражения, но от его внимания не ускользнуло, что движения ее, когда она надевала через голову платье, были несколько порывистыми. «Сердится, — подумал он. — Значит, я ей не безразличен».

2

В пять часов Мартин появился перед входом в столовую. Только одна пожилая — в его представлении — дама, наверное, какая-нибудь доцентка, в синих тренировочных брюках и черном пуловере, с полупустым рюкзаком за плечами, стояла неподалеку. Она была черноволосая, худощавая, с длинным с горбинкой носом и черным пушком усов. Он поздоровался кивком головы и прислонился к столбу, досадуя на себя за свою преувеличенную точность. Ему было известно еще со школьной скамьи, что массовые мероприятия вроде этого никогда не начинаются вовремя, но такая уж у него была привычка — приходить на любую встречу за несколько минут до назначенного часа.

Прошло десять минут, однако никто больше не показывался. Он всматривался в даль зеленых аллей, но никого нигде не было видно. Издали, оттуда, где располагались спортивные площадки, доносились глухие удары мяча. Дама взглянула на часы:

— Уже десять минут шестого. Очевидно, поход отменяется. Я слышала разговор, что проводник якобы отказался, потому что ему не дали столько, сколько он запрашивал.

— Что вы говорите?

— Правда, был такой разговор. Но я не уверена…

— Почему же не вывесили объявление?

— Но ведь все было полуофициально, договаривались так, между собой. Администрация с самого начала ничего слышать не хотела об этой экскурсии. Что же нам теперь делать?

— Затруднительное положение.

— Было бы, наверное, слишком рискованно, если бы мы двое… — начала дама нерешительно.

— Нет, нет, конечно, это невозможно, — поторопился он, ибо нерешительность дамы показалась ему подозрительной.

— Ну, тогда ничего не поделаешь, возвратимся на свои орбиты. До свидания, молодой человек, может быть, как-нибудь в другой раз, — и дама удалилась с загадочной улыбкой.

…Оба его товарища, как будто ничего не случилось, спокойно играли в волейбол. В паузах при переходе подачи они короткими фразами отделывались от его настоятельных укоров:

— Мы думали, ты все знаешь!..

— Проводник отказался в последний момент!..

— Слишком мало оказалось желающих!..

— Мы тебя везде искали!..

— Кухня не выдает сухого пайка!..

— Все знали, только ты один не знал!..

Когда наступил перерыв в игре, он набросился на них:

— Была ведь железная договоренность! Как же вы…

— Что ты пристал, ситуация изменилась, чего тебе еще надо?

— Лентяи вы несчастные и белоручки, вот вы кто!

— Мы пропускаем мимо ушей твою площадную брань.

— Полкило колбасы и буханку хлеба может приобрести на свои средства даже студент.

— А проводник? Кто поведет нас к сияющим вершинам? Может быть, ты?

— Хорошо. Я согласен.

Он уже несколько дней назад в подробностях выспросил о дороге на Ай-Петри одного старика, сторожа в курортном парке, но говорить сейчас об этом ему не хотелось. Его устраивало только безоговорочное доверие.

— О нет, поставить человечество перед опасностью потери двух его светлейших умов — этого мы допустить не можем. Давай лучше сыграй с нами в волейбол, нам как раз не хватает одного нападающего.

Итак, он попусту тратил слова. На какое-то мгновение он даже пожалел о черноволосой даме, с ней их было бы все-таки двое. А так он остался совсем один. Что же делать? Опять разыскивать Флору и все объяснить ей чтобы она подумала, что он флюгер, который несколько раз на дню меняет свои намерения? Или прятаться весь долгий вечер, а на другой день придумывать для нее что-нибудь про красоту восхода солнца на Ай-Петри? Нет, все это полностью противоречило его натуре. Что сказано, то должно быть сделано. Не желают другие, значит, пойдет он один. Где теперь искать еще союзников? Да, ему не остается ничего другого, как осуществлять запланированное массовое мероприятие в единственном числе.

Он постоял еще некоторое время у волейбольной площадки с гаснущей надеждой обнаружить среди игроков или зрителей родственную душу, которая откликнулась бы на его зов, затем бросил взгляд на часы, стрелка дошла уже почти до шести, и, не сказав больше ни слова своим компаньонам, быстрым шагом пошел прочь.

3

До Кореиза он мог бы доехать на автобусе, но ожидание на остановке было для него слишком нудным, пассивным и пустым занятием, поэтому он пошел пешком по узкой, однако покрытой хорошим асфальтом дороге, постепенно поднимающейся в гору. Настроение у него было приподнятым, принятое решение представлялось ему единственно правильным, его решимость нравилась ему самому, он был доволен собой, не спасовал перед трудностями дальнего пути, перед загадками нехоженых троп, он сдержал свое слово, он поступил благородно и по-мужски. В ушах его звучала бодрая, веселая мелодия песенки из диснеевского фильма «Белоснежка и семь гномов», обутые в кеды ноги вышагивали легко и размашисто, несмотря на встречающиеся довольно крутые подъемы, полупустой рюкзак поерзывал легонько за спиной из стороны в сторону и приятно потирал слегка обожженную солнцем кожу. Солнечный диск уже скрылся за гребнем горной цепи, круто обрывающейся по направлению к морю, но где-то там, за горами, оно еще стояло достаточно высоко и хорошо освещало все небо. С моря поднималась приятная прохлада, старые белые домики Кореиза с их доверчиво открытыми окнами и цветочными горшками за тонкими порхающими занавесками смотрели на него дружелюбно.

По левой стороне открылась узкая, круто поднимающаяся в гору тропинка. «Наверное, это и есть та самая тропинка, которая мне нужна», — подумал Мартин, однако описание, полученное неделю назад от старого сторожа в парке, уже несколько стерлось в его памяти, и он не решился сворачивать. Прошел еще некоторое расстояние вперед, чтобы удостовериться, не встретится ли впереди другая тропинка, более отвечающая описанию сторожа.

Вскоре он увидел магазины — продовольственный и промтоварный — и понял, что дошел до центра поселка. Он решил повернуть обратно, немного досадуя на себя, потому что его преувеличенное стремление действовать без риска стоило ему целого лишнего километра — четверть часа светлого времени! Улица была безлюдной, и только у закрытых дверей продмага сидела на ступеньках крыльца толстая пожилая женщина с мешком подсолнечных семечек. Он не любил, находясь уже в пути, спрашивать дорогу без крайней необходимости, в таких случаях он сам себе казался слишком зависимым, несамостоятельным, почти беспомощным, а это было ему не по душе. Но сейчас ошибка в выборе дороги могла бы обойтись слишком дорого, поэтому он изменил своему принципу и решился навести справку у торговки.

— Кудай-то? На Анпетрею? Это где ж такое? — уставилась на него женщина.

— Вы сидите под Ай-Петри, мамаша! Вон он, наверху. Гора такая. Может быть, вы видели, как туристы, такие вот, как я, с рюкзаками, проходили здесь? Куда они сворачивали с этой улицы?

— Эх, малый, туристы, они всюду шастают. Тута вот объявились какие-то. Проходят один опосля другого, карманы подставляют, двадцать стаканов семечек взяли, а как платить, то никого и нету. Вот это твои туристы, да-а?

Он досадовал на себя за свою наивность. Однако теперь уже он взбирался энергичной походкой по крутому уклону и с каждым шагом все больше убеждался, что тропинка была именно той самой, и эта уверенность возвратила ему хорошее настроение. Вскоре он увидел источник, бьющий из трубы, замурованной в каменную стену, и вспомнил, что старик сторож рассказывал о таком горном роднике. Кристально чистая вода била из трубы упругой, толщиной в руку, струей, он нагнулся к ней и хлебнул несколько глотков, вода была сладкая и холодная до судороги в челюстях. Поселок остался позади, довольно широкая тропа вела среди дикого кустарника. Вскоре показались первые сосны леса, вдали виднелись разбросанные по склону домики, какие-то ограды, но все это выглядело довольно беспорядочно и не годилось для ориентировки. Однако тропа, хотя и не сильно вытоптанная, различалась достаточно ясно и вела вверх.

Вдруг небо стало быстро темнеть. В течение нескольких минут всю местность окутала ночь, черная, без проблеска света, как до сотворения мира. Он продолжал идти вперед, но ощутил справа какое-то препятствие, то ли ограду, то ли заросли кустарника. Он остановился, и в ту же минуту раздался громкий лай собак. Он отскочил влево и натолкнулся на колючий куст. Невидимые собаки заливались неистовым лаем, и он никак не мог определить, то ли они приближаются, то ли только рвутся где-то на своих цепях. В кромешной темноте он инстинктивно начал пятиться назад, беря немного влево. На всякий случай вынул из кармана большой охотничий нож. Вдали послышались человеческие голоса; возможно, это были пастухи, а может быть, проходили пограничники со своими овчарками. Но ему в голову взбрела абсурдная мысль: это разбойники, кровожадные злодеи, потомки какого-нибудь Абрек-Заура, шныряют здесь по горным лесам, подкарауливая одиноких путников, чтобы взять их в плен.

Ощутив под ногами снова твердую, утоптанную почву, он остановился. Собачий лай утихал вдали. Он вытер пот со лба. «Болван, — выругал он себя, — только такой болван, как я, может пуститься в такое глупое путешествие. Ну почему, собственно, один я должен отдуваться за всех? Другие могут делать то, что они  х о т я т. Только я почему-то всегда делаю то, что  д о л ж е н. Почему?»

Однако недолгое его раскаяние не могло поколебать его решимости продолжать движение к цели. Глаза постепенно привыкли к темноте, и он уже мог различать, хотя и неясно, близкие предметы, а когда взглянул вверх, то увидел над своей головой небо, густо усеянное большими светлыми звездами. Это небо было немного не таким, каким он привык его видеть в родном Свердловске, но все же он довольно быстро отыскал Большую Медведицу, и хотя Полярная звезда была спрятана за горным хребтом, смог с помощью соединительной прямой, проходящей через две крайних звезды Большой Медведицы, определить северное направление.

К счастью, вскоре из-за горного барьера выполз громадный светлый диск луны и залил окрестность белым, с голубоватым оттенком, светом. Мартин обрадовался, он снова мог различать тропу, пусть не очень-то ясно, но все же достаточно надежно. Луна оказывала ему и еще одну неоценимую услугу: на землю падали длинные, четко прочерченные тени от высоких стволов деревьев, их полосы пересекали под углом главное направление тропы, и значит, не нужно было больше сверять курс по звездам, достаточно соблюдать постоянный угол к теням деревьев.

Он почти не замечал возрастающей крутизны подъема, его ноги ступали с приятным напряжением, легкие с наслаждением вдыхали прохладный смолистый воздух соснового леса. Но, приблизившись к крутому обрыву скал, окаймляющему южный склон горной цепи, он снова попал в сплошную темноту — вершины гор закрыли луну.

Что делать? Идти дальше наобум? Но ведь можно свалиться в какую-нибудь трещину, которыми изобилуют Крымские горы. И никто не узнает, где его могила… Не узнает и Флора. Вдруг он понял, ведь это же ради нее, — может быть, не совсем, но во многом ради нее — он предпринял это опасное восхождение! Верность слову — да. Желание испытать себя — да. Жажда приключений — да, да! Но что значило бы то и другое, если бы не возвышающийся над всем этим образ прекрасной дамы?!

«Да, не зря этот изменник проводник говорил о пяти часах как о крайнем сроке для старта. А потом — пойти без карманного фонаря, какая глупость», — ругал он сам себя, не зная, что предпринять. И тут заметил, что свет луны снова заливает его. Добрая, верная союзница луна! Ты, конечно, не висишь на одном месте, а потихоньку двигаешься вперед и выше, отвоевывая у темноты пространство. Вот ты уже опять поднялась над вершинами гор. Спасибо тебе.

Дальнейший свой путь Мартин решил соизмерять с движением луны. Посидит несколько минут, отдохнет, разглядит тропу, насколько хватает освещения, и делает рывок до границы тьмы, потом снова сидит, отдыхает. Так бросками он и двигался все дальше вперед.

Но луна в конце концов окончательно преодолела горный барьер и словно яркий уличный фонарь повисла в небе Мартин взбирался все выше и выше, а тропа с каждым шагом становилась все уже, не раз он терял ее и тогда возвращался назад, чтобы отыскать. Теперь он был уже не новичок, он чувствовал себя знатоком своего дела, он был настоящий следопыт, которому никого не надо расспрашивать о дороге. Он исполнился гордой уверенности, сознанием осуществленного замысла, и, хотя тропа становилась все круче, иногда Мартину приходилось карабкаться даже на четвереньках, он не унывал. Он был молод и силен, он был полон решимости доказать, что он настоящий мужчина.

После одного особенно крутого подъема, который пришлось преодолевать почти ползком на животе, он вдруг почувствовал под ногами ровную землю и увидел тянувшуюся вправо и влево широкую, черную, сверкающую в свете луны ленту проезжей дороги. Значит, он достиг кратчайшим путем того шоссе, которое многочисленными длинными зигзагами ведет от Ялты к горному перевалу. Отсюда можно идти по дороге, а можно для сокращения пути срезать по прямой несколько ее излучин.

Он взглянул на часы. Было без четверти три.

4

Вершину Ай-Петри лизал сильный ветер. Голое, постепенно снижающееся к северу плоскогорье отливало в лучах луны серебром, темные шрамы впадин делали его похожим на лунный ландшафт. На западе, совсем близко, тянулись к звездам зубцы знаменитой короны Ай-Петри, они возвышались массивно и грозно и выглядели вовсе не такими изящными, какими казались снизу. Вокруг ни малейшего признака присутствия чего-нибудь живого, только свист ветра где-то в невидимых трещинах скал. Внизу, с южной стороны, зияла какая-то всеобъемлющая пустота, темная и бесформенная, как космическое ничто, оттуда не доносилось ни привычного шелеста морского прибоя, ни потрескивания цикад.

Мартин стоял на небольшом возвышении посреди плоской покатой равнины и думал, что же ему делать дальше. Идти на запад, к короне, не имело смысла, попытка в темноте взобраться на ее зубцы — настоящее безумие. Кроме того, последний участок подъема стоил ему слишком больших усилий, он устал, тело было влажным от пота, и Мартина знобило на холодном пронизывающем ветру. Самым правильным было — найти какое-нибудь укрытие, где можно было бы спрятаться от ветра и отдохнуть. До восхода солнца оставалось еще много времени.

Ходить ночью по плоскогорью было небезопасно, известковая поверхность шероховата и ухабиста, угрожающе зияют темные расщелины, попробуй узнай, то ли перед тобой небольшое углубление, то ли бездонная пропасть. Наконец Мартин набрел на довольно развесистый куст с колючими ветвями и с небольшим углублением перед ним. Он снял рюкзак, вытащил одеяло, расстелил на каменистой земле и улегся, закутавшись в него с головой. Постепенно он согрелся, мышцы его расслабились. Вдруг сквозь дрему он услышал какой-то шорох за спиной. «Не хватало еще, чтобы ужалила змея», — подумал испуганно Мартин. Он знал, что в Крыму ядовитые змеи не водятся, но от этого сейчас ему почему-то легче не стало. Кроме того, если и не водятся здесь змеи, то водится достаточно другой ядовитой нечисти вроде тарантуолв и скорпионов. Однако Мартин преодолел испуг и, натянув одеяло поверх ушей, снова лег. Он и не заметил, как вскоре опять погрузился в глубокий сон.

Его разбудило стрекотание цикады, скорее это была не цикада, а обыкновенный скромный кузнечик. Звук был слабый и какой-то робкий, но Мартин проснулся сразу, сквозь тонкое одеяло лился свет, и он испугался, что проспал. Но нет, кузнечик разбудил его как раз вовремя — утренняя заря едва еще только занималась. Вокруг во все стороны расстилалась яйла, крымское плоскогорье. Моря отсюда не было видно, и Мартин пошел торопливым шагом, теперь уже не боясь проглядеть какую-нибудь пропасть, в гору по плавному уклону. Вскоре перед ним открылось далеко-далеко внизу, на глубине целого километра, необозримое выпуклое водное пространство.

Море было серым, таким же серым, как и небо над ним, но краски менялись на глазах, и через несколько минут над морским горизонтом уже можно было различить проблеск сияния, которое быстро увеличивалось, становилось все ярче, и Мартин вдруг почувствовал ступнями, всем своим телом, как вращается земля, как ее поверхность, это пустынное серое плоскогорье, на котором он стоит, стремительно летит навстречу солнцу, и встречный ветер засвистел у него в ушах. Предчувствие большого, отнюдь не повседневного зрелища наполнило все его существо. Он с нетерпением ждал его, единственного в своем роде и неповторимого, потому что если даже придется пережить все это зрелище еще раз, то все будет уже по-другому, другими будут краски, другими будут ветры, и он сам будет уже другим, и не будут такими же его ожидание и его взволнованность.

И вот оно началось! Небосвод на востоке, быстро светлея, стал серебристо-голубым, и вдруг тонкая красная черточка обозначилась над резко очерченным краем моря. Эта немного выпуклая черточка быстро утолщалась и вскоре стала сегментом. Красный, как кусок раскаленного железа в кузнечном горне, он разрастался с чуть ли не пугающей быстротой, превращаясь в полукружие, и его сочная, сияющая, пышущая силой краснота раскатила по серой, но с каждой секундой голубеющей пустыне моря длинный, переливающийся розовыми оттенками сказочный ковер.

Тем временем и краски земли становились все более сочными, граница между водой и землей там, далеко внизу, вырисовывалась все четче, крошечные белые кубики домов все резче выступали из своего зеленого обрамления, сосновый лес у подножия яйлы зацвел матовой зеленью и янтарной желтизной, и даже серым стеблям и сухим травинкам здесь, на плоскогорье, досталось кое-что от изобилия розовых лучей. Все это Мартин успел заметить, окинув округу быстрым цепким взглядом, и тут же снова обратился взором к восходящему светилу, чтобы не пропустить ничего значительного.

Он увидел, как полукруг все больше и больше приобретал сходство с кругом, урезанным снизу, как этот круг сделался почти полным и наконец совершенно полным — и тут наступило великое мгновение. Солнечный диск вырвался из-за прикрывавшей, как бы удерживающей его водной массы, которая, казалось, неохотно отпускала его от себя. На какой-то миг жидкий горизонт взгорбился, водная масса прицепилась к ускользающему раскаленному диску, словно бы солнце потащило за собой маленькую водяную гору. Но вдруг непрочная связь оборвалась, водяная гора, обессилев, отделилась от удаляющегося светила, плюхнулась обратно в море, расплылась по водной поверхности, ничего не вышло из ее попытки прицепиться к солнцу, чтобы вместе с ним побродить по белому свету. Солнце решительно подпрыгнуло вверх и воцарилось, независимое и гордое, над линией горизонта.

Мартин потрясенный стоял на вершине и все никак не мог оторваться от зрелища, даже когда солнце уже без помех продолжало свое шествие по небу. Но при всем своем оцепенении он не мог расстаться с каким-то смутным ощущением, что ему чего-то не хватает. Он поневоле задумался и сразу же нашел ответ: ему не хватает кого-то рядом с ним! То, что он был здесь совершенно один, в одиночестве наслаждался этой роскошной картиной, умаляло и приглушало его радость. Ах, если бы сейчас рядом с ним была какая-то родственная душа, чтобы разделить этот восторг, чтобы поделиться чувствами, чтобы сказать друг другу проникновенные слова восхищения природной благодатью. Например — Флора…

Но с ним не было никого, никто не горел настолько сильным желанием приобщиться к таинствам природы, чтобы не посчитаться с тяготами пути. Ну что ж, нет так нет. Он свое дело сделал, план свой осуществил и щедро за это вознагражден.

Охваченный неудержимым чувством радости, Мартин вскинул руки вверх и крикнул во весь голос, обращаясь к солнцу:

— Эй, солнце! Я тебя вижу! А ты меня?!

5

К завтраку он опоздал, лишь немногие еще сидели за столами, но добродушная полная официантка не стала его корить, принесла усиленные порции гуляша с макаронами и овсяной каши, он улыбнулся ей благодарно, и она ответила на его улыбку понимающим кивком головы: ах, молодость!

Своих товарищей он встретил в вестибюле жилого корпуса, они, как обычно, собирались отправиться на пляж.

— Ну, ты силен, — первым отозвался на его приветствие пепельный блондин Феликс из Тарту, — Мы всю ночь глаз не сомкнули, переживали за тебя.

— Что ты говоришь?

Он был еще доверчив, как дитя, и часто принимал розыгрыш за чистую монету.

— А где ты, собственно, провел эту ночь? — подмигнул черноволосый Юра из Харькова.

— На Ай-Петри, разумеется, — ответил Мартин с веселой гордостью, которая не покидала его все это утро. — Ах, ребята, какая это была ночь!

— С кем же, мальчик? — снова подмигнул Юрий.

— Иден, ты, видно, не в своем уме, — сказал Феликс — Или ты в самом деле думаешь, что мы поверим твоим сказкам.

— Никакие это не сказки, могу дать полный отчет, если вам угодно.

И он начал рассказывать. Он описал тропинку в Кореизе, с которой начинался подъем, пожилую женщину с ее мешком семечек, бьющий горный источник и сосновый лес, невидимых лающих собак и воображаемых разбойников, лунный свет и косые тени от сосен, темный силуэт короны Ай-Петри и пугающие шорохи в кустах. Только для картины самого восхода солнца он не нашел подходящих слов. Собственно, он их даже и не искал. Он не мог так легко отдать это свое переживание на всеобщий суд, что-то слишком интимное заключалось в нем для него, что хотелось сохранить для одного себя. Но чтобы оставаться честным до конца и ничего не утаить от товарищей, он сказал:

— А восход солнца — это, ребята, вещь! Но это должен пережить каждый сам для себя. Потрясающе, даю вам слово.

Хотя усталость довольно сильно давала себя знать, ему не хотелось ложиться в постель. Товарищи выразили согласие подождать его, если он быстро переоденется, это была своего рода дань его поступку. Переодеваясь, он представлял себе, как там, под большой скалой, удивит своим появлением Флору, которой ему так не хватало сегодня на рассвете, как он расскажет ей все как было, без малейшей утайки, с самого начала, включая и ее роль, которую она играла во всем, сама о том не подозревая. Для нее он попытается даже воспроизвести картину восхода солнца, и если в ней проснется интерес, он скажет, что готов еще раз, теперь уже с ней, сходить на Ай-Петри. Тогда они вместе переживут этот праздник природы, и это, быть может, свяжет их друг с другом на всю жизнь…

— А как вы провели вчерашний вечер? — спросил Мартин, шагая рядом с товарищами, спросил от щедрости душевной, чтобы и другим предоставить возможность самовыражения, потому что сознавал себя победителем и как всякий победитель был великодушен.

— Ничего особенного, немного потанцевали, немного поскучали и получили свой кефир с бромом перед отходом ко сну, — ответил Феликс. — Ты спроси лучше Юру, у него, наверное, найдется побольше чего рассказать.

— Да уж на этот счет не беспокойтесь, — подтвердил брюнет Юра и устало потянулся. — Ах, амигос, какая бабочка вчера порхала вокруг меня. Стройная блондинка недюжинной интеллигентности. А как целуется! Да еще и имя-то какое — чистая поэзия! Флора — слыхали вы когда-нибудь такое имя?

Он по-прежнему шел рядом с товарищами и держался так, словно ничего не произошло. Он даже отвечал на их вопросы, хотя порой совсем и невпопад. На последнем перекрестке улиц перед входом на территорию пляжа он наконец остановился.

— Ребята, я кое-что забыл. Мне надо сбегать домой, идите без меня, я приду потом. — Он повернул обратно и пошел вверх по улице.

Впервые в своей жизни, которая вовсе не была для него короткой, а была всей до сей минуты прожитой жизнью, он почувствовал, что его предали. Совершенно новой была для него горечь этого чувства, мучительной, почти невыносимой.

Но вскоре это чувство сменилось гневным недовольством самим собой. Эх ты, одинокий герой, рыцарь печального образа! Чего ты достиг тем, что доказал свою смелость в безлюдной пустыне у вершины Ай-Петри? Лучше бы ты доказывал ее здесь, среди людей, и притом совсем другим способом. Остался бы здесь, как все нормальные люди, пошла бы тогда Флора с тобой в этот вечер, и целовала бы тебя, и ты был бы счастлив. А теперь ты никогда больше не сможешь заставить себя приблизиться к этой девушке. Она целовала другого, в первый же вечер после твоего ухода. А почему, собственно, ей не поцеловаться с другим? Что связывало ее с тобой? Поистине маловато, чтобы требовать верности до гробовой доски.

Да, все так. И тем не менее он знал, что эта девушка для него больше не существовала. Быть может, он еще встретит ее случайно где-нибудь на пляже, или в парке, или в кино. Он поклонится ей, может быть, даже обменяется с ней несколькими ничего не значащими словами. Но занять какое-то место в его жизни она уже никогда не сможет, это он твердо знал, хотя и не смог бы дать этому всестороннего обоснования.

Придя в свою комнату, Мартин постелил постель. Медленно разделся. Он почувствовал вдруг себя смертельно усталым. Голова гудела. Усталость снижала остроту восприятия, и все же он чувствовал себя глубоко несчастным. Лишь время от времени короткими, как молния, вспышками пронизывало его воспоминание рассвета на Ай-Петри, он видел встающее из-за моря солнце и недолговечную водяную гору, которую оно потянуло за собой. Потом им снова овладевало отчаяние невосполнимой потери.

Он еще не знал, как много он приобрел. Сквозь горечь и муку пробивалось упрямое сознание: если бы даже исход был известен ему заранее, он все равно поступил бы только так, а не иначе.

Когда он вечером проснулся, у него было такое чувство, словно он сразу стал намного старше.

Перевод автора.

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Рассказ

В этот день ему подозрительно везло.

Во-первых, новая кассирша, эдакая элегантная девица на толстых подошвах, принесла прямо к станку полумесячную зарплату в зеленом конверте и ему оставалось только поставить свою подпись в ведомости.

Во-вторых, наконец-то ему удалось найти правильный угол для установки нового резца с корундовой головкой, теперь он мог пускать шпиндель на шестьсот оборотов и почти что удвоить подачу. Производительность сразу невероятно подскочила, и сменный инженер, постояв пару минут около станка и приглядевшись, сказал с нескрываемым восхищением:

— Все-то у тебя получается, Конрадыч! А мы уж было надежду потеряли. Ну, ты прямо волшебник.

— Почему же это у нас не получится, если у других получается? — ответил он с некоторым задором.

Лесть он не любил, однако хорошо знал, что он лучший токарь на заводе, и, представив еще одно доказательство своей незаменимости, не мог удержаться, чтобы не покуражиться, просто так, даже с иронией к самому себе.

В-третьих, сегодня был короткий день, последняя пятница месяца, и уже в половине четвертого он, помывшись в душе и переодевшись, вышел из проходной. Заводские автобусы стояли рядком наготове, ему досталось сидячее место, и не было еще четырех, как он оказался в центре города.

Счастливый день, подумал он и стал прикидывать, не всерьез, конечно, а так, шутя, отчего бы это могло произойти. Счастливым днем недели для него всегда был четверг. Однако вчера он пожертвовал поздней хоккейной передачей, чтобы не тревожить сон семьи. Выходит, он поступил хорошо. А хорошие поступки должны вознаграждаться — вот уже есть одна причина. С двадцать шестым числом он долго ничего не мог поделать, но потом разделил его на два и получил тринадцать, а это уже число его дня рождения. Значит, действительно счастливый день на законном основании, и, значит, сегодня должно ему везти.

Но самое большое везение его ждало впереди.

Поскольку торопиться никуда не нужно было, он вышел из автобуса за несколько остановок до своей обычной и зашел, не долго думая, в большой промтоварный магазин, где уже много лет приобретались все главные предметы одежды для него самого и для семьи. Ни в каких срочных покупках он не нуждался, но раз уж сегодня такой счастливый день, да к тому же в кармане лежит зарплата, почему бы не походить по магазинам, вдруг да и попадется на глаза что-нибудь интересное.

Он побродил в умеренной толкучке по магазину и хотел уже уходить, как вдруг его взгляд привлекла к себе надпись у входа в один из торговых залов: «Уцененные товары». Он вошел в этот зал скорее из любопытства, чем из практического интереса. На вешалках висели приличные мужские костюмы, а также отдельно пиджаки и брюки. Конечно, это был не шик, но, честно говоря, он не видел причин, почему эти новые костюмы, пиджаки и брюки должны были продаваться за полцены и даже за четверть цены — он лично, например, нисколько не удивился бы, если бы их предложили ему за полную цену. Впрочем, он не разбирался в модах, может быть, эти вещи и впрямь иначе не нашли бы сбыта.

Разглядывая с любопытством то один, то другой костюм или брюки, он думал: ну что ж, одежонка немудрящая, однако кто ищет, тот всегда найдет, может быть, и попадется еще что-нибудь приличное, заглянем-ка, например, вон в тот дальний угол, торговцы народ дошлый, лучший товар могут засунуть в такое место, где его не каждый станет искать, а когда придет какой-нибудь знакомый и спросит, нет ли чего такого… они тут же и покажут, и никакого жульничества, только немного смекалки.

То, что он обнаружил в дальнем углу, в самом конце большой стойки, увешанной десятками плотно прижатых друг к другу костюмов, превзошло все его ожидания. Там, скрытый более или менее сносными пиджаками, висел костюм его мечты! Хотя нет, такой костюм, пожалуй, уже больше не годится для него, теперь уже нет, точно так же как мечты того времени не могли быть его теперешними мечтами.

Это был светло-серый костюм из шерстяной ткани в мелкую клеточку, костюм, который делает своего носителя элегантным и придает ему уверенность в себе. Такие костюмы носили герои кинофильмов его детства.

Только раз в жизни удалось ему стать обладателем такого костюма, даже не костюма, а одних лишь брюк. Но что было потом… Много лет прошло с тех пор, однако он и сегодня может припомнить все это до малейших подробностей.

Он получил свою первую в жизни зарплату, он был уже не ученик, а полноправный рабочий четвертого тарифного разряда. Ему исполнилось тогда шестнадцать лет. С такими большими деньгами он направился на черный рынок, знаменитую «толкучку», потому что ему срочно нужны были брюки, а в государственной торговле такого товара не водилось, недавно закончилась война, и фабрики еще только начинали переходить с производства амуниции на выпуск предметов гражданского обихода.

Он долго толкался в людской круговерти среди длинных дощатых прилавков, на которых лежали (а кое-где и прямо на земле) поношенные ботинки, бывший в употреблении домашний инвентарь, ржавый слесарный инструмент, старые меховые шапки (дело было как раз в начале весны) и множество других предметов. В отдаленных углах огромного базара, окруженного деревянным, во многих местах поломанным забором, народу толпилось больше, там было оживленней: словно капитаны на командных мостиках, с холодными непроницаемыми лицами стояли солидные дядьки, степенно расхаживали укутанные в платки толстые крикливые бабы, у этих людей для продажи имелось все, чего только твоя душа пожелает: костюмы и рубашки, новые ботинки и нижнее белье, туалетное мыло и сигареты. Были бы только деньги.

Попадались тут и брюки. Он присматривался то к одним, то к другим, справлялся о цене. Он знал, что здесь можно было торговаться, что требуют сначала очень много, но и эта начальная цена была настолько высока, что для него не имело никакого смысла даже начинать торговлю. Так он и шел все дальше и дальше, от одного спекулянта к другому, протискивался сквозь толпу, поглядывал внимательно по сторонам, чтобы не пропустить какой-нибудь благоприятной возможности, и пощупывал время от времени правый карман своих донельзя пропитанных машинным маслом рабочих штанов, где лежала отпущенная для покупки, согласованная в долгих дебатах с матерью сумма.

Вдруг он увидел нечто, заставившее учащенно забиться сердце. Брюки! Такие, как у артистов в кино. Светло-серые в мелкую клеточку. Размер его, это он определил еще издали. Он усиленно заработал локтями, пробираясь к товару.

Брюки продавал невзрачный мужчина с красноватым, несколько опухшим и плохо выбритым лицом. Рядом с ним стоял еще один, помоложе, маленького роста, сухощавый, по-видимому его приятель.

— Ну что, все же углядел свои брюки? — крикнул сухощавый. — Пожалуйста, можешь их иметь. На-ка, прикинь, как они тебе подойдут… Подумать только, точно твой размер. Ну, тебе везет.

Вблизи брюки производили не такое сильное впечатление. Хотя складка у них была отглажена так, что походила на острие ножа, заметно было, что товар не новый. Но именно это и могло сделать невозможное возможным, потому что на новые брюки такого образца ему не хватило бы и всей получки.

— Сколько просите? — осведомился он насколько мог равнодушным тоном.

— Пятьсот рублей, — ответил плохо выбритый мужчина, не повернув головы.

Такая цена намного превосходила его возможности. Он хотел уже повернуться и идти прочь, но притягательная сила материала в мелкую клеточку была слишком велика, и он сказал, подражая тону тертого рыночного завсегдатая:

— А по-деловому?

— Сколько дашь? — заинтересованно отозвался сухощавый.

— Две сотни, — заявил он без долгого раздумья, потому что именно эта согласованная с матерью сумма и лежала в правом кармане его рабочих брюк.

— Четыреста, — сказал плохо выбритый.

Ага, поддаются, значит, вовсе не такие уж они упорные.

— Нет, — сказал он, — четыре сотни это тоже много. Сам погляди, брюки-то ведь не новые.

— Как это не новые? — удивился сухощавый. — Или ты смотришь, что на них этикетки нету? Чудак, это же по заказу сработано, у лучшего портного заказано было.

— Да что ты с ним разговариваешь, — сказал плохо выбритый. — Сразу же видно, что это не настоящий покупатель, он время проводит на рынке, в виде развлечения.

— Да нет, мне правда брюки нужны, только цена слишком высокая.

— Понял! — сказал сухощавый. — Товарищу действительно нужны хорошие брюки.

— Четыреста, — неумолимо произнес плохо выбритый.

Он решительно повернулся и хотел уйти, чтобы в зародыше подавить муку страстного, но неосуществимого желания. Однако сухощавый, казалось, взялся быть его ходатаем.

— Погоди, — сказал он. — Сколько ты дашь окончательно?

— Двести рублей.

— Триста! — буркнул плохо выбритый.

Ага, уже и этот поддается.

— Нет, две сотни и ни копейки больше.

— А сколько у тебя всего-то денег? — спросил сухощавый с участием.

Кто захочет выставлять напоказ свою бедность. Но вопрос был так неожидан и прозвучал как-то искренне.

— Двести рублей…

Сухощавый сочувственно покачал головой. Затем подмигнул и рубанул воздух рукой.

— Эх, чего там! Была не была. Бери свои брюки за две сотни!

— И правда, хрен с тобой, — подтвердил плохо выбритый. — Бери уж. Только для тебя.

Он наспех пересчитал деньги, отдал их, взял под мышку вдвое сложенные брюки и помчался домой. «Не перевелись все же добрые люди на свете, — думал он по дороге, — которые сочувствуют себе подобным, которые готовы даже пожертвовать собственной выгодой, когда дело идет о том, чтобы выручить человека в беде».

Мать осмотрела покупку с некоторой опаской.

— Сынок, а они не перелицованные?

Вечером он пошел на соседний двор, где молодежь танцевала под баян. Несмотря на новые брюки, он все же не осмелился пригласить на танец какую-нибудь девчонку, однако стоял среди ребят без обычной скованности и, покуривая толстую папиросу «Беломор», без стеснения поглядывал вокруг. После танцев прогулялся немного со своим другом, а затем отправился домой. Перепрыгивая через канаву, он вдруг услышал подозрительный звук рвущейся материи. Его взгляд упал на левое колено. Там, в материале в мелкую клеточку, зияла дыра. Он ускорил шаг, но одновременно ускорился и распад светло-серого сокровища, и вскоре от драгоценных брюк остались одни помятые лохмотья.

Часто потом он вспоминал это происшествие, и каждый раз с новым чувством. Обида и горькое разочарование постепенно уступили место удивлению наивности шестнадцатилетнего паренька, а потом пришло даже нечто вроде восхищения актерскими способностями обоих жуликов и искусством неизвестного портного, который сумел придать истлевшим лохмотьям, пусть всего лишь на несколько часов, видимость ходового товара.

Вспомнив эту старую историю, он улыбнулся и приступил к осуществлению своего плана, родившегося здесь в магазине. Да, везение этого дня ему не изменяло: он быстро разыскал свободную телефонную будку, у него, как по заказу, нашлась двухкопеечная монета, хотя вообще-то он был не любитель звонить по телефону, и сразу же ответила соседка, она была в хорошем настроении, не желала слушать никаких его объяснений, извинений и тут же позвала его жену.

— Нет, ничего не случилось, просто наткнулся в магазине на превосходный костюм, сыну как раз подойдет, думал уже купить с ходу, но без примерки все же рискованно, дома он?.. Вот и отлично, тогда пусть сейчас же подбегает, это редкий случай, отличный материал и не очень дорого… Хорошо, подожду у входа в магазин.

Он увидел их еще издалека. Рослый, стройный парень, длинные ноги, широкая грудь, белобрысый чуб, розовые щеки, внешность весьма даже привлекательная, а в поведении какой-то тихий, робкий. Меряет тротуар легкими, широкими шагами. Рядом с ним деловито семенит мать, с годами она становится все круглее, все дороднее, пошла-таки вместе, не может положиться на мужиков, решила сама поглядеть покупку и утвердить или отклонить ее, костюм это тебе не какая-нибудь мелочь.

Все уверяли, что парень удался в него. Те же голубые глаза, тот же широкий, улыбчивый рот, да и голос такой же, как у него. Он любил сына и видел в нем продолжение собственной жизни. Было уже решено, что после восьмилетки, то есть в этом году, он поступит в производственно-техническое училище и обучится наследственной профессии токаря. Покупка этого костюма представлялась ему как бы символической, как бы осуществлением его собственной юношеской мечты, переданной по наследству сыну. Тем более и годами парень был сейчас почти в том же возрасте, что и он тогда, в тот первый послевоенный год…

Светло-серый костюм, к счастью, все еще висел в своем дальнем углу, скрытый от глаз неразборчивого потока посетителей, предназначенный только для настоящего, знающего толк покупателя.

Мать прытко подошла и пощупала рукав. Затем сняла вешалку с крючка и осмотрела весь костюм придирчивым, изучающим взглядом. Глядя в лицо жены, он пытался прочесть ее впечатление и заподозрил уж было недовольство, потому что жена частенько вступала с ним в спор и любила оставить за собой последнее слово. Но нет, ее тоже убедило высокое качество товара.

— На-ка, примерь, — сказала мать сыну, с безучастным видом стоявшему рядом.

Однако парень не тронулся с места.

— Ну, чего стоишь? — посмотрел отец недоуменно на него. — Бери костюм — и пошли в примерочную кабину. Точно твой размер, подойдет, как на тебя шитый.

Но сын по-прежнему не трогался с места. Что случилось? Может быть, он заметил надпись у входа в отдел, где говорилось об уцененных товарах?

— Ну, давайте поживей, а то я тесто поставила, убежит еще, если мы тут долго проканителимся, — начала мать поторапливать.

— Не нужно мне этого костюма, — сказал наконец сын, негромко и как-то печально, словно был в чем-то виноват.

Он сказал это матери, которую вообще-то меньше жаловал вниманием и с которой пререкался чаще, чем с отцом. Но именно отец поднял брошенную перчатку.

— Что значит не нужно? Превосходный костюм! Такой костюм ты будешь годами искать и не найдешь. Что тебе в нем не нравится? Самый первоклассный материал, лучшие артисты в таком ходили. Просто, но со вкусом сшит.

Сын молчал. Он избегал отцовского взгляда, на его лице отражались смятение и недовольство самим собой.

— Ну-ка, пошли померяем. Или скажи, что тебе в нем не нравится. Такой отличный костюм! Чистая находка! Он тебе в самом деле не нравится?

— Нет, не нравится, — сказал сын, сказал тихо и несмело, преодолевая робость, но решительно.

— Почему же, милый? — вмешалась мать. Редко случалось, чтобы она принимала сторону отца: не упускала любой возможности хоть немного восстановить исчезающую общность с сыном, но сейчас и для нее справедливость была дороже. — Погляди, как изящно сшит пиджак, даже с разрезом.

Сын упорно молчал. На них уже стали обращать внимание покупатели. Надо было заканчивать эти уговоры, и отец сказал со сдерживаемым гневом в голосе:

— Значит, не станешь носить такой костюм?

— Нет, — ответил сын и выдержал его взгляд.

Отец резко повесил костюм на крючок, повернулся и пошел к выходу, мать и сын последовали за ним. Говорить он больше не мог, злость охватила его, злость на неразумного, несмышленого мальчишку, который так бездумно отворачивается от своего собственного счастья. Он шел быстро, крупными шагами — скорей, скорей уйти от места своего поражения, он пугал движущихся навстречу покупателей своим сердитым видом и, даже выйдя из магазина, лишь тогда замедлил шаг, когда до его сознания дошло, что со стороны все это могло показаться смешным.

С трудом он умерил наконец свой гнев. Необычные, смешанные чувства бурлили сейчас у него в душе. В первый раз случилось так, что сын его не был с ним заодно, не разделил его мнения, даже восстал против него. Конечно, костюм — это мелочь. Не велика проблема. И все же досадно. И просто жаль! Может быть, ему следовало потуже натянуть вожжи, приказать, и все дело? Но нет, это было не в его натуре. Он ненавидел насильственные решения. Уважать волю других было его жизненным принципом. Да, придется примириться с потерей. А почему, собственно, с потерей? Всего лишь с упущенной возможностью приобрести такой прекрасный костюм.

Все проходит, время залечивает и более глубокие раны, порой то, что заставляло некогда сжиматься сердце, вызывает у нас при воспоминании лишь снисходительную улыбку. Через несколько часов отец настолько свыкся с мыслью о происшедшем, что мог уже поговорить с сыном без ненужной горячности.

— Послушай, малыш, — сказал он за ужином. — Мы должны как-то разобраться в этом спорном вопросе. Не скрываю, меня расстроило твое своеволие. Ты можешь возразить: подумаешь, какой-то костюм. Правильно, не мировая проблема. Но ты должен понять меня, вернее, нас с матерью. Ведь мы хотим, чтобы ты был хорошо и красиво одет. Ну скажи на милость, чем тебе не понравился тот костюм?

Парень молчал.

— Ну, так чем же? Может быть, цвет не нравится?

— Да брось ты его допрашивать, — вмешалась мать. — Я знаю, в чем загвоздка.

— В чем?

— Скажу потом.

— Нет уж, говори сейчас.

— Сказать? — она взглянула в сторону сына, который сидел, понурив голову, как на скамье подсудимых. — Покрой у брюк не модный, вот и все дело.

— Покрой? — удивился отец. — Чего же им не хватает?

— Ах, отец! — воскликнула мать. — Ты вроде живешь не в сегодняшнем дне. Брюки должны быть вверху узкие в обтяжку, а снизу широкие, намного шире, чем у колен.

— Вот как? — Это было для него ново. Он даже не знал, что такие различия существуют и что на них обращают внимание. — Это правда? — спросил он у сына. — Или вы меня разыгрываете?

Парень не ответил, он еще ниже опустил голову.

«Странно, — подумал отец, — неужели из-за этой чепухи. Да, другие времена, другие заботы…»

Он больше не сердился на сына, он его жалел.

«Оказывается, сын обращает внимание даже на такую ерунду. Но он не говорил об этом. За него сказала мать. Значит, он понимает, что это чепуха. И все же не может через нее переступить. Стыдится, но не может. Когда-нибудь он поймет: встречают по одежке, а провожают… Ну что ж, спи спокойно, светло-серый костюм! Жаль, что тридцать лет назад ты не предстал предо мной уцененным товаром! Да что там, не обо мне речь. Сынок вот подрос. Я всегда думал о нем, как о себе самом. Но он и я — оказывается — не одно и то же. Он другой. Вырос новый человек. У него своя жизнь. Со своими собственными открытиями. Со своими собственными разочарованиями и недостатками».

Он бросил беглый взгляд на сына. Мрачное выражение на лице, задумчивая складка между бровями. Какой-то след наверняка останется в нем от этой неосуществленной покупки.

Возможно, именно сейчас надо объяснить ему, что является главным в жизни, что преходяще и что навсегда сохраняет свою ценность, к чему стоит стремиться и что обманчиво. Но он очень устал, голова прямо разламывается. А такой разговор не прост. Он сделает это в другой раз.

— Эх, ладно, — вздохнул он. — Горе не беда, утечет как вода. Что там у нас сегодня по телевизору?

Перевод автора.

НЕЛЛИ ВАККЕР

ЖУРАВЛИ ДАЛЕКОГО ДЕТСТВА

Рассказ

Сегодня должны осуществиться сразу два заветных желания Лили. Наконец-то она проникнет за кулисы — в таинственное царство артистов, а потом… Но об этом чуть позже.

Лили доверили играть Красную Шапочку. Да, да, ту самую, которую должен был — в какой уже раз! — проглотить злой Волк. Разумеется, слова она выучила наизусть давным-давно. Но Лили брало сомнение. Разве не могла Красная Шапочка поумнеть наконец и поступить так, как велела мама? Думая об этом, Лили вертела куколку и так и сяк, надевала на пальчики, двигала ими, однако пальчики были маленькие, слабые, и кукла не слушалась. Ну, конечно, сейчас войдет фройлейн Ванда и буркнет равнодушным голосом: «Я так и знала! Никогда и ни за что у Лили не получится!»

Фройлейн Ванда действительно вскоре появилась, в руках она держала крохотную перчатку с удлиненными картонными пальцами. Едва Лили надела ее, как кукла послушно закивала головой и замахала руками. Лили оказалась намного ниже своих сестер, поэтому ей пришлось взобраться на скамеечку. После двух-трех проб все стало получаться на удивление хорошо, и фройлейн Ванда улыбнулась:

— Прекрасно! У тебя, детка, истинный талант!

Неожиданная похвала так обрадовала Лили, что она почувствовала и гордость, и уверенность и, наверное, поэтому — сама не знала, как у нее вырвалось, — попросила:

— Разрешите мне хоть один разочек порисовать кисточкой… Пожалуйста!

— Ты хочешь рисовать? Что ж, пойдем со мной. Я как раз рисую новую Снегурочку. А старая… Куда ж она подевалась? А-а, вон где спряталась. Может, раскрасишь ее личико? Только смотри не замарай платьице. Краски-то масляные, и пятна отстирать будет трудно.

Как могла Лили так плохо подумать об этой тете?! Она же такая добрая, такая хорошая… Объяснила даже, как, мешая белый, желтый и розовый цвета, можно сделать краску для лица.

— А какие у Снегурочки будут глаза?

— Голубые-голубые, как небо!

— Но у нас ведь нет голубой краски…

— А мы темно-синюю размешаем с белой!

Фройлейн Ванда улыбнулась:

— Правильно смекнула, детка.

— А когда кукольный театр будет?

— Завтра после обеда… Всем объяви, ладно?

…Никогда еще не собиралось столько народу, как на этот раз. Все только и говорили о том, что сегодня будет играть Лили, и многие открыто или тайно завидовали ей.

Наконец раздвинулся пестрый занавес, и все увидели на сцене дом со ступеньками у входа. За садиком медленно поднялось солнце и повисло на верхушке дерева. Тут же захлопал крыльями заполошный петух, трижды пропел свою немудреную песенку. Вышла из домика мама с корзинкой в руке и позвала:

— Красная Шапочка, где ты?

Но Красная Шапочка зацепилась фартуком за дверь и вместо обычных слов вдруг сказала:

— Сейчас, сейчас, мамочка! Я сначала отцеплю свой фартук…

Над сценой мелькнула Лилина ручка и поспешно придала кукле надлежащий вид. Среди зрителей прокатился смешок. «Подождите, — подумала Лили, — будет еще и не то. Сегодня я сыграю совсем другую Красную Шапочку. Какую мы еще с дедушкой придумали».

Красная Шапочка учтиво выслушала все мамины наставления и ответила:

— Не волнуйся, мама! Я сделаю все так, как ты сказала. Сегодня я не допущу, чтобы глупый Волк меня съел.

В зале поднялись шум и суматоха. Старушка Вейденберг, маленькая и, как всегда, вся в черном, испуганно застыла на пороге. Занавес закрылся, и фройлейн Ванда шепотом спросила Лили:

— Ты хочешь по-другому сыграть сказку, да?

— Я… я хотела только… только попробовать… Дедушка мой считал, что…

Фройлейн Ванда прикрыла ладонью рот Лили и громко объявила:

— Дорогие дети! Вы, конечно, все хорошо знаете старую сказку про Красную Шапочку и Серого Волка. Не так ли? Поэтому сегодня мы решили рассказать ее по-новому.

Снова распахнулся занавес. Теперь на сцене показался лес. На полянках цвели цветы. Пели на все лады птички. Появилась Красная Шапочка, склонилась к цветам, погладила их ладошкой.

— Не бойтесь, милые. Не дрожите. Сегодня я не буду вас рвать.

Откуда-то вынырнул лопоухий Заяц. Прыг-скок, прыг-скок…

— Здравствуй, Красная Шапочка! Будь осторожна. Я только что видел Серого Волка. Не верь ему, злодею.

— Спасибо тебе, любезный Заяц! — ответила Красная Шапочка, затем дала Зайцу кусочек пирога и прошептала на ухо: — Скачи во все ноги к охотнику.

Только ускакал длинноухий — валкой походкой вышел на сцену Серый Волк. Когда он высказал свое коварное предложение, Красная Шапочка решительно ответила:

— Моя бабушка вовсе не любит сорванных цветов. Понял? Она говорит: цветы живые. Им больно, когда их рвут. Вот! А по другой дороге я тоже не пойду. Сама знаю: этот путь короче. Если ты желаешь навестить мою больную бабушку, то следуй, почтенный, за мной.

Идут-бредут Серый Волк и Красная Шапочка. Молчат. Друг на друга настороженно поглядывают. Вьется-тянется перед ними извилистая дорожка. Во-он виднеется уже и домик бабушки. За деревьями незаметно для Волка крадется охотник. Красная Шапочка стучит в дверь… Волк приготовился к прыжку, чтобы сцапать Красную Шапочку, но в это время из-за куста выскакивает охотник и ловко набрасывает на Серого сеть.

— А-а… разбойник, попался-таки мне в руки!

Волк скулит, дергается, пытается освободиться. Выходит бабушка, здоровается с любимой внучкой и умоляет охотника:

— Отпусти ты его, родимый. Подари ему жизнь. Он обязательно исправится.

— Да! Да-а… исправлюсь, — жалобно скулит Волк. — Я это вам честно, твердо обещаю…

— А можно ему поверить? — спрашивает озабоченно Красная Шапочка.

— Мы его доставим в зоопарк. Там уж он свое слово сдержит, — улыбается охотник и крепче завязывает сеть.

Потом все садятся за бабушкин стол и в два счета расправляются с гостинцами, которые передала мама.

Зрители долго хлопают в ладоши. Фройлейн Ванда радуется вместе со всеми.

«Бим-бам! Бим-бам!» — вызванивают старые настенные часы. Они бьют восемь раз, и это означает, что пора вставать.

Лили не может себе представить родительский дом без этого уютного, задушевного перезвона. Но сейчас ой как не хочется вставать, и она, сердито покосившись на часы, проворно переворачивается на другой бочок. При этом взгляд ее случайно скользит по стеклу окошка, и сон мигом проходит: за окном простирается белый-белый сказочный мир.

Не сон ли это? Девочка энергично трет глаза. Нет, ничего не исчезает: и многоцветно искрящиеся звездочки, и пушистые, мохнатые шишки, и тонкие, словно воздушные, серебряные нити на ветках яблони — все-все она видит наяву. «Снег! Снег!» — радостно шепчет Лили.

Из кухни доносится голос Лены:

— Вставай, соня! Вся деревня в снегу. Даже колодец наш в белый чепчик вырядился.

— Отца не видать еще? — спрашивает мама.

— Нет! — раздается голос старшей сестры. — Я смотрела с крыши сарая.

Лили удивляется. Странно, папа ведь еще вчера вечером обещал вернуться из соседней деревни. С тех пор как его выбрали в сельсовет, он часто возвращается домой поздно.

Ну, а теперь марш с постели. Сначала натянуть платьице… Так… Теперь скорее к умывальнику. Не забыть почистить зубы… Так… Расчесаться… Лили все делает быстро и ловко, но все чаще и с явной неприязнью скашивает глаза на скамеечку. Там, дожидаясь своей очереди, лежат связанные из грубой шерсти, «кусачие» чулки.

В бедной крестьянской семье Рейнгарда Лили — четвертый ребенок. А несколько годков назад запоздалый аист принес им в дом еще и двух близнецов.

Десять крестьянских дворов в деревне объединились в артель, про которую «толстопузый» деревенский богач Петер Вольф как-то буркнул: «Одна голытьба, как десять церковных мышей».

В эту десятку входит и отец Лили. Вчера он сказал: «Нам на весенний сев дают трактор». Что это такое — трактор? Как он хоть выглядит?

Платья для Лили всегда перешивают из обносков Лены. Это просто счастье, что мама такая рукодельница, все шьет сама. Но как быть с шерстяными чулками? До чего же заскорузлые, шершавые, будь они неладны! Натягивая их, Лили морщится, чувствует себя несчастной-разнесчастной.

Девочке трудно оторваться от роскошной белизны перед домом. Как же она доберется сегодня до школы в сандалиях?

Когда входит мама, Лили стоит перед зеркалом и завязывает пионерский галстук.

— Ты все еще не собралась? Время-то уже половина Пойдешь сегодня в этих ботинках. Они, правда, великоваты, но других, сама знаешь, нет.

— Мама! Это же Леночкины ботинки! — возмущается Лили.

— Откуда взять новые-то?! А в сандалиях не пойдешь. Вон снегу-то сколько!

Лили, словно на ходулях, ковыляет по комнате, нарочно волоча явно не по ногам большие ботинки.

— А ты носи их с домашними тапками, — советует мама.

— Ну да! Чтоб я совсем увязла, — хнычет девочка.

— Ладно, как хочешь… Только поторапливайся. У меня других забот по горло.

«Где же папа так долго пропадает?» — думает Лили. На удивление матери, она без лишних слов проглатывает свой прибс — кофе из поджаренного ячменя, сует в сумку кусок кукурузной лепешки и выходит из дома.

Ай! Едва Лили успевает закрыть за собой калитку, как кто-то из-за угла запускает в нее снежным комом. Ну конечно, это Пауль Вольф, единственный сынок деревенского богача. Такой гаденыш, хлебом не корми, дай только других помучить. Вчера притащил в школу живую птичку. Прямо в карман запихал, мучитель! Ребята, конечно, отобрали ее, но бедная птаха уже не могла летать.

Лили с трудом волочит ботинки по снегу. Пауль неотступно преследует ее, норовя наступить высокими желтыми сапожками ей на пятки. Не долго думая, Лили снимает ботинки, сует их под мышки и бежит в одних чулках. Пауль свистит, улюлюкает ей вдогонку.

«Волчонок — это тот же волк, — сказал однажды отец, когда Лили пожаловалась ему на грубияна Пауля. — Недаром у них фамилия волчья — Вольф. Ты когда-нибудь слышала, что волки добрые? То-то же! Есть люди, и есть, к сожалению, звери. А волки — звери хищные».

Когда отец свободен, он провожает Лили до самой школы. Но чаще всего это делает верный Вальдман. К нему с невольным почтением относится не только Пауль, но и дядя Петер, его отец. Как-то задира Пауль пытался уколоть Лили шипом акации. Лили прибежала к дяде Петеру, чтобы пожаловаться. Но тот, увидев перепуганную девочку, только усмехнулся. «Так, правильно, Пауль! Пусть знает свое место. Не то что ее отец!»

Наверное, плохо пришлось бы тогда Лили, не появись внезапно Вальдман. Он грозно оскалил клыки, и оба Вольфа мгновенно дали деру. Когда Лили рассказала об этом дома, отец расхохотался: «Наш Вальдман — отменный волкодав».

Сегодня Вальдман не провожает Лили: его взял с собой отец.

За школой кипит яростный бой: в воздухе мелькают снежки. Лили тоже очень хочется ринуться в баталию, но какой ты вояка в чулках…

Первый урок — чистописание. Ирма, подружка Лили и ее соседка по парте, поднимает руку, жалуется:

— Вера Францевна! Я писать не могу! Смотрите, парта дрожит.

— Покажи-ка ноги! — обращается учительница к Лили.

В деревне каждый живет словно на горе, которую видно со всех сторон, и Вера Францевна хорошо знает, в каких условиях находятся ее ученики.

Лили поджимает ноги под партой. Ботинки она оставила в раздевалке.

— Лили пришла сегодня в школу в чулках. Хе-хе! — раздается голос Пауля Вольфа.

— Я у тебя ведь не спрашивала! — холодно замечает учительница. — Сиди молча и пиши.

В гардеробе Лили тычется лицом в свое старенькое пальтишко и заливается слезами. Вера Францевна обнимает ее за плечи и ведет в свою комнатку при школе.

— Посиди здесь возле печки и сними чулки. Ножки давай завернем в платок. Вот так. Смотри пока картинки в книге. А на перемене я зайду за тобой.

Лили с любопытством разглядывает комнатку учительницы. Узкая, аккуратно заправленная, белоснежная постель с единственной маленькой подушечкой у изголовья. Столик у окна прогибается под тяжестью книг и тетрадей. На стене висит большая цветная картина. Лили долго рассматривает ее: Ленин резко выбросил вперед правую руку. Вокруг реют красные знамена. Лили вспомнила, когда ее принимали в пионеры, Вера Францевна сказала: «Пионерский галстук — частица нашего красного знамени!»

Раздается звонок, и в коридоре сразу становится шумно. Входит Вера Францевна с чулками и ботинками Лили в руках.

— Больше в чулках по снегу не бегай, — говорит она. — А то заболеешь и не сможешь ходить в школу.

— Но эти ботинки для меня слишком большие! — замечает Лили, будто это и так не видно.

— Большие лучше, чем малые, — улыбаясь отвечает Вера Францевна. — Вот натолкаю в них шерсти, подложу подстилки, и ты увидишь, как тепло твоим ножкам будет.

Лили уже не возражает. Она на все согласна. В это мгновение в ней созревает твердое решение: она непременно станет учительницей.

Занятия продолжаются. Лили легко справляется с задачей и теперь смотрит в окно. За ним приветливо светит солнце, а окошки плачут, оставляя на стекле бороздки. Снег уже утратил свой белый блеск и стал каким-то тусклым. Вдруг Лили видит сестру. Лена почему-то бежит к школе. Торопливый стук в дверь. Кто-то протягивает Вере Францевне записку. Она читает и бледнеет. Лили уже стоит рядом.

— Тебе нужно домой, — говорит Вера Францевна. — Сестра ждет тебя в коридоре.

Лена хватает сестренку за руку.

— Пойдем скорее! Папа тебя спрашивал. Он… ранен.

Сестры срываются и бегут по снегу изо всех сил. По щекам их катятся слезы. Лена, всхлипывая, рассказывает:

— Если бы не Вальдман, папы уже не было бы… в живых… Бедный, утром еле в деревню приполз. Дядя Михель его узнал… пошел по следу и… нашел папу… Без соз… сознания.

— А сейчас?

— Пришел в себя.

— А Вальдман?

— Мертв. Зато толстопузого хорошо потрепал.

— Дядю Петера?

— Хорош дядя! Брат его тоже там был. Вальдман и его клыками пометил. Обоих милиция забрала.

Дверь дома открыта настежь. Во дворе, в сенях, на кухне люди, набилось, наверное, полдеревни. Вокруг царит странная при таком многолюдье тишина. Лили с трудом пробивается к кровати отца.

Дядя Мюллер, который бывал на войне и немного разбирается в ранах, сидит с краешка кровати. Лили берет в обе руки папину тяжелую бессильную кисть. Какая она… чужая и холодная! Она пытается согреть ее своим дыханием и с отчаянием смотрит на бледное, осунувшееся лицо отца.

Подходит мама. Лили в страхе хватается за ее юбку.

— Иди к близнецам, — тихо просит мама.

Лили послушно поднимается. В это время бьют часы. Отец открывает глаза, и Лили тут же бросается к нему.

— Не надо плакать, — голос отца какой-то странный, необычный. — Это же волки… Скоро их уже не будет… Им нет места среди людей…

Отец делает паузу. Ему, наверное, тяжело говорить. Лили не сводит с него широко открытых глаз.

— Они думают… теперь уже все… никто не пригонит трактор в деревню. — Слабая усмешка озаряет губы отца. — Будто я один здесь…

— Ну, за работу, люди! Не толпитесь, — говорит дядя Мюллер. — Все будет хорошо. Ему теперь нужен покой.

Все расходятся. Лили отправляется в детскую и терпеливо отвечает на бесчисленные вопросы четырехлетних близнецов. И хотя ей самой только девять, она разговаривает с ними, как взрослая.

— Скоро не будет уже волков в деревне. Им ведь нет места среди людей… Волки рыщут по лесам или прячутся по ущельям…

Отец выздоравливал медленно и трудно. Порой головная боль изводила его так, что у него темнело в глазах. Короткая зима осталась позади. Однажды воскресным утром отцу захотелось посмотреть на поля в весеннюю пору. Мама шепнула Лили:

— Иди с папой и уговори его как можно скорее вернуться домой.

Они шли степной тропинкой Папа, погруженный в свои думы, молчал, шагал легко и быстро. Молчала и неутомимая болтушка Лили. Она все время помнила про их уговор. Когда она попросила отца взять ее с собой, он сказал:

— Ладно… можешь пойти. Но учти: я люблю со степью быть наедине.

Лили только сейчас, кажется, поняла, что значат слова отца «со степью быть наедине». Здесь, в открытой степи, царила торжественная тишина, и все вокруг было празднично красивым. Резкие мартовские ветры отгладили и точно выдраили небо до глянцевой голубизны. Откуда-то высоко-высоко лилась восторженная, самозабвенная трель жаворонка, от которой замирало сердце. Изредка проплывала над головой озабоченная журавлиная пара. Эти большие перелетные птицы появились здесь недавно, с неделю назад. По обочинам тропинки дерзко пробивалась нежная зелень. Кое-где появились даже первые весенние цветы, и Лили умудрилась нарвать целый букетик.

День стоял необыкновенно тихий, уютный: ласково припекало солнце, Лили стало жарко, пришлось расстегнуть кофточку. Время от времени она пускалась наперегонки с собачкой Фифи, которая все-таки увязалась за ней.

Отец все чаще останавливался, смотрел по сторонам, ковырял землю, растирал влажные комочки на ладони и покачивал при этом головой. Лили внимательно следила за отцом и удивлялась. Как он изменился за последнее время! Уже не играет, как бывало, с детьми, стал задумчив, грустен; глаза под кустистыми бровями смотрят куда-то далеко-далеко. И весь он как-то ссутулился, сгорбился; все помалкивает. Странно… Как давно уже не поют в доме песен! Даже вертлявая Фифи и та вроде побаивается его, хотя он ее почти и не замечает… Фифи, должно быть, догадалась, что хозяйка в этот миг подумала о ней: ни с того ни с сего заюлила, запрыгала, норовя от благодарности лизнуть Лили руку. «Бедняжка, — подумала с жалостью Лили, — никто на тебя не обращает внимания, никто тебя не любит, кроме меня и братиков. А разве ты виновата, что не можешь заменить убитого Вальдмана? Долго тебе придется расти, бедный песик, чтобы стать таким большим, сильным и смышленым, каким был наш Вальдман…»

Там, где степная дорога пересекалась с тропинкой, отец вдруг остановился и тихо произнес:

— Это случилось здесь…

Он пытливо оглядывался вокруг. Неподалеку, на холме, возвышалась старая ветряная мельница. Только теперь Лили догадалась об истинной цели сегодняшней прогулки. Здесь, на месте того злодейского покушения, дядей Мюллером и сторожем Суйеном зимой был погребен по просьбе отца его четвероногий друг — Вальдман. Он, должно быть, лежал под шершавым валуном рядом с монгольской каменной бабой. Лили положила на серый валун крохотный букетик весенних цветов.

— Бедный Вальдман… Ты был настоящим другом…

Лили подняла глаза, увидела бледное, взволнованное лицо отца и вспомнила мамин наказ.

— Папа, я та-ак устала… Не пора ли нам домой?

Возвращались другой дорогой. Впереди простирался удивительный зеленый луг. Но что такое? Там… явно что-то происходило. Остановились, затаили дыхание. Лили окликнула не в меру любопытную Фифи. Отец поднес к глазам полевой бинокль — случайную находку в горах. Из-за все развивающейся близорукости он всегда носил его при себе. Лили унаследовала от отца не только его голубые глаза, но и близорукость и потому сейчас терпеливо ждала, когда папа даст ей посмотреть в «подзорную трубу». Она вдруг заметила, как посветлело лицо отца, и ее начало разбирать любопытство. Наконец отец улыбнулся и протянул ей бинокль.

То, что увидела Лили, было похоже на сказку. Четыре больших серых журавля на светло-зеленой лужайке с упоением демонстрировали весенний свадебный танец. С каким изяществом, как грациозно выделывали они каждое движение! Изгибались, извивались друг перед другом, точно отвешивали любезные поклоны, широко расправляли крылья и плавно кружились-кружились, поднимали в одном им ведомом четком такте длинные тонкие ноги и в том же такте вертели гибкими шеями. Все движения журавлиного танца были удивительно гармоничны и так отточены, соразмерены, что, казалось, ему предшествовали многие и долгие репетиции. Такого чуда, такой красоты Лили еще не приходилось видеть. Она не могла оторвать глаз от редкого и неповторимого зрелища.

— Лучший балет, нигде больше такого не посмотришь, — заметил отец. — Так танцевать, кроме еще фламинго, никто не умеет.

— Жаль, — вздохнула Лили. — А фламинго я видела в твоей книге. Они такие розовые-розовые. Да? Неужели и они способны на такое? Вот посмотреть бы!..

— Все, представление окончено, и зрителям пора расходиться. Ты права, Лили: прекрасные птицы! А сегодня они особенно старались, наверно, для тебя.

Лили была очарована. Потом еще долго, наяву и во сне, видела она этот чудесный танец на зеленой лужайке. Дома, наедине с собой, она подолгу упражнялась перед зеркалом, стараясь подражать грациозным движениям журавлей. Уже на следующее воскресенье Лили собрала своих подружек и предложила им исполнить вместе журавлиный танец.

— А как?.. Как это делается? — спросили любопытные подружки.

Лили показала и тотчас же пожалела об этом. Девочки расхохотались, а громче всех — Зельма, лучшая подружка. В это время, как на грех, проезжал мимо с бочкой на телеге зубоскал Фридолин и закричал на всю улицу:

— Смотрите, смотрите! Журавленок танцует, журавленок!

С того дня и пристало прочно к Лили новое прозвище — Журавленок. Ничего обидного в том, наверное, не было, но сколько слез пролила из-за этого маленькая Лили! И лишь когда отец ласково и нежно называл ее Журавленком, она ничуть не обижалась. Тогда они с папой понимающе переглядывались и нежно улыбались друг другу.

Километрах в пяти от деревни по обе стороны высохшего к лету речного ложа стеной тянутся высокие зубчатые скалы. Здесь царство улиток, ящериц, змей. Отсюда иногда совершают лихие набеги на деревенские курятники лисы, об этом свидетельствует след, отмеченный перьями.

Неодолимо притягивают эти места детей. Таинственность окружает пещеры. Молчаливые стены хранят загадочные знаки и рисунки. Чудесные места для мальчишеских игр и забав!

Дядя Мюллер, который до самой весны каждый вечер проведывал Лилиного отца, потому что рана на голове заживала плохо, знает немало интересного про эти скалы. Здесь когда-то обитал знаменитый крымский разбойник Алим; в гражданскую войну в пещере под скалой прятался отряд белогвардейцев, который в отчаянной стычке был выбит красноармейцами. Но наиболее частыми гостями этих мест являются цыгане.

— Однажды они угощали меня ежатиной. Да, да! Ох и лакомство, скажу я вам! Мясо нежное, как у жареной куропатки… — Дядя Мюллер, жмурясь от удовольствия, глотает слюну и, видя, как слушатели делают то же самое, добродушно смеется.

Каждый раз, когда рассказывают о скалах, Лили вся превращается в слух. Ах, с какой бы радостью отправилась бы она туда, чтобы хоть разок поглазеть на это таинство.

Но в это воскресенье желание Лили наконец-то осуществится: Лена обещала взять ее с собой.

…С круглой, сплетенной из проволоки корзиной спешит Лили за Леной и ее подругой Аней по дороге к скалам, где они хотят собрать «яйцекраску» — губкообразное, желтое с прозеленью растение, которое мама использует для крашения яиц.

Лена и Аня поют в два голоса: «О, если б я умела петь на тысячу ладов…» Приятная мелодия… Но тысяча ладов! Зачем? Лили почему-то думает, что, умей Лена петь на тысячу ладов, она бы на все лады уши прожужжала: «Я запрещаю! Я запрещаю!»

Лили, опасаясь, как бы ее не прогнали домой, держится на всякий случай позади Лены и Ани: у них ведь всегда полный короб каких-то секретов.

Синие глазки — два василька — радостно светятся на бледном личике Лили. Маленькое сердце ликующе трепещет, будто соревнуясь с жаворонком. Высоко-высоко в небе июльское солнце играет в прятки с облачками-барашками.

В голове Лили мелькают разные мысли…

Как красиво поет Лена! И сколько она знает песен! Песню про тысячу ладов она переняла от старших сестер — Фридерики и Беаты. Они часто ее поют. Странно: они еще верят в ангелов и чертей. Но почему-то не могут ответить, где же живут эти самые ангелы и черти. Когда Лили спросила их об этом, Беата неопределенно махнула рукой: «Там, на небе…» Чего только не выдумывают иногда взрослые! На этом небе? Таком голубом, ясном и прозрачном? Какая нелепость! Черти наверняка были бы видны: они ведь черные и косматые… Нет, им скорее место на земле… Лили пытливо озирается вокруг. Разнотравье, пестреющее цветами, буйно разрослось по обочинам дороги. Дальше простираются пшеница и рожь. И всюду подсолнухи, подсолнухи… Они будто кивают Лили своими тяжелыми от золотистой короны головами. Нет, пожалуй, и на земле — такой нарядной, утопающей в цветах — не водятся черти. Волки — да, они еще рыщут в этих краях. И бывают они не только четвероногие. Зимой, когда порошей укрыло всю землю, они подстерегли и напали на ее отца, хотели убить его… За что? Лили знает: папа не хотел плясать под их дудку. Так объяснял он дяде Мюллеру…

— Они думают, если я в свое время окончил гимназию, то примкну к их своре, и меня смогут использовать в своих черных делах! Как бы не так! А как я учился, как добился образования, они знать не хотят. Невдомек им, что я потом десять долгих лет спину гнул и выплачивал пройдохе Винкелю каждый рубль, каждую копейку с процентами и даже с процентами от процентов за все мои годы учения. И чтобы я… чтобы с этими живодерами… волками…

Лили словно мышонок притаилась тогда в углу и жадно ловила каждое слово взрослых.

— Не распаляй себя так, Рейнгард! — начал успокаивать отца дядя Мюллер. — И да будет тебе сказано: все прекрасно знают, кто за каким столом всю жизнь просидел: ты с нами — за пустым, а эти тунеядцы-дармоеды — за полным. Вот так-то.

— И что вообще имел сельский учитель в царское время? Жалкие гроши, нищенское подаяние! Я был вынужден оставить преподавание, потому что не мог прокормить семью.

— Ну, а потом, в крестьянстве, тебе разве лучше жилось?! И да будет тебе сказано, Рейнгард: пока в деревне верховодит кулацкое отродье, ни мы, ни наши дети никогда не будем сыты. Наш сельский Совет должен наконец…

С приходом весны в деревне появился долгожданный трактор, управляемый чернявым Эмилем, бывшим батраком кулака Цейслера… Сколько волнения, сколько радости тогда было! Двуногих волков вместе с их прихвостнями изгнали из деревни, и в ней сразу стало как-то светлее, просторнее, словно в комнате, когда после большой уборки мама вновь расставляет вещи по местам. В каменном доме с большими окнами обосновались теперь сельсовет и артельное управление. И Лили может безбоязненно ходить по деревне: Пауль Вольф ее уже не преследует.

Члены артели с утра до поздней ночи все до одного на ногах: они полны решимости добиться наконец лучшей доли.

— Мы, десять бедных церковных мышей, как назвал нас толстопузый Вольф, не только кошке, а самим волкам хвосты прищемим, а?! — посмеивался дядя Мюллер. — Нас теперь и не десять вовсе, а пятнадцать, считай. И да будет вам сказано: скоро нас станет еще больше!

Недавно папа посадил вдруг Лили на колени и сказал:

— Ты, доченька, не прогадала: знала, когда на белый свет явиться. Ты обязательно будешь учиться! И близнецы тоже. Вы должны получить образование. Знаешь, как теперь нужны грамотные, способные люди! Жаль только, что остальные уже повзрослели…

Васильковые глазки радостно вспыхивают, когда Лили думает об этом… Ну, конечно, она хочет… и будет учительницей, как Вера Францевна. А сможет ли? Подсолнухи кивают тяжелыми головами. Лили охотно верит им…

Она догоняет идущих впереди подружек и прислушивается к их разговору.

— Вот увидишь, мы выиграем спор, — говорит Лена. — Если, конечно, нам никто не помешает…

— И мы сами не заблудимся.

— Не будь трусихой. Анечка! Все обдумано. Смотри… — Лена достает из своей корзины две восковые свечи и моток шерстяной пряжи. — Лили будет стоять у входа. Поняла?

«Ах, вон почему она взяла меня с собой, — догадывается Лили. — Ловко придумала! Я буду торчать у входа, а они уйдут в пещеры…»

Еще один поворот, и цель достигнута. Мрачные скалы в два ряда напоминают опустошенную пожаром деревню или серые застывшие руины древней крепости. Сверху скалы сплошь в кругловатых черных зазубринах, похожих на бойницы. Некоторые каменные глыбы напоминают присевших на задние лапы зверей с громадными, алчно разинутыми пастями — входы в пещеры. Кажется, они терпеливо подстерегают случайную, неосторожную добычу, чтобы тут же со скрежетом стиснуть чудовищные челюсти.

— Что это… там? — шепотом спрашивает Аня.

— Где?.. Опять со страху мурашки по спине бегают, да? Смотри: гусиной кожей покрылась. Эх ты, зайчишка-трусишка! А-у!.. Ау-у-у-у-у!.. — взрывает тишину неожиданно громкий голос Лены.

— У-у-у-у-у… — многоголосо и зычно грохочет, ухает, стонет одновременно из всех пещер.

Лили дрожит от страха. Аня судорожно хватает Лену за руку, и та, словно в испуге, застывает. Но уже через мгновение она смеется:

— Вот это эхо! Тут поневоле ужаснешься! Испугала я вас? Но кто знал, что оно здесь такое раскатистое, будто у него «тысяча ладов»? Ну, что, отдохнем немножко?..

Вдруг Лили замечает змею. Она, свернувшись, лежит неподалеку под кустом полыни и греется на солнце. Змея настороженно поднимает голову и пристально смотрит маленькими, как две точки, глазками на неожиданных пришельцев. От страха Лили не может даже вскрикнуть и молча тычет пальчиком в сторону змеи. Аня тотчас хватает камень, но у змеи, видимо, нет желания с нею связываться. Она проворно исчезает.

— Я слышала, змеи только тогда набрасываются, когда вынуждены защищаться. Госпоже Серой Шкуре сейчас не до нас. Послеобеденный сон для нее важней, — шутит Аня. Невероятно, но она совершенно не боится змей.

Немного отдохнув, девочки начинают быстро собирать в корзины «яйцекраску». Лили опускается на корточки перед раковиной улитки и, затаив дыхание, терпеливо ждет. Наконец улитка робко выползает из своего домика. Сначала она выпускает рожки-щупальца, чутко водит ими налево-направо. Потом, осмелев, выталкивает половину туловища и подтягивается, волоча за собой свое жилище — башенку — медленно, осторожно.

— Что ты там опять нашла? Иди-ка скорее сюда! — слышит Лили голос сестры.

Две подруги стоят у входа в пещеру. Предприимчивая Лена в чем-то горячо убеждает нерешительную Аню.

— Да пойми ты, ни опасности, ни риска нет. Фридель Зенгер хвастался, будто он не раз там бывал. Только в трех пещерах совсем темно. А в «Круглый зал» свет проникает сверху…

— И я пойду с вами, — просит Лили.

— Нет, сестренка, ты останешься у входа. Если мы заблудимся, кто нас спасать будет? Поняла? Ты крикнешь, и мы выйдем на твой голос.

— Значит, я буду вас спасать? — оживляется Лили. Такая роль ее устраивает.

Пещера зияет огромной пастью: стены сплошь в копоти. Посередине лежат обуглившиеся головешки — следы костра.

— Ну, конечно, это цыгане жарили здесь ежей, — замечает Лена.

— А может, здесь обитали первобытные люди… Вера Францевна рассказывала, что…

— Лили! Ты же должна стоять у входа. Ну, ладно, если не трусишь, можешь подождать нас здесь.

Лена привязывает к камню конец шерстяной нитки, передает моток Ане и зажигает свечку.

— Лили, не бойся… Мы вернемся быстро.

Подружки мгновенно исчезают в затхлой тьме. До Лили доносятся их удаляющиеся голоса. Она проверяет, крепко ли привязана пряжа… Вокруг стоит тревожная тишина… От одиночества и жалости к себе Лили готова разреветься. Скорей, скорей отсюда на свет, на свободу. Она пугливо озирается и… видит в углублении над входом нахохлившуюся большую серую птицу, которая недобрыми желтыми глазами в упор разглядывает ее. Липкий страх сковывает Лили.

Фридель Зенгер и его друг Вальтер Вайс неспроста назвали вторую пещеру треугольной. Она действительно напоминает треугольник с широкой расщелиной в передней вершине. Посветив в черный проем, Лена, к своему удивлению, видит каменные ступени. На мгновение она задумывается.

— Ну, что ж… Двинулись.

Пять крутых ступенек ведут вниз. Стены здесь сплошь из серого камня.

— Глянь-ка! Фридель на этот раз не обманывал. — Аня показывает на правую стенку.

Безвестный художник на века запечатлел на стене пещеры свое творение.

— Это «Пещера всадника», — говорит Лена. — Конь белый, всадник черный… Может, это Алим на своем разбойничьем коне?

— Может быть… Только смотри, Лена, клубок уже совсем маленький стал. Пойдем назад.

— Ты что, про спор наш забыла? Мы должны достать патронную гильзу. А они только в «Круглом зале».

Из «Пещеры всадника» три входа ведут по разным направлениям. Какой из них главный, настоящий? Подружки направляются в ближайший вход. Но, сделав несколько шагов, замечают, что проход становится все уже. Они возвращаются назад. Лена, приподняв свечу, заглядывает во второй вход. Он завален. Значит, остается единственный — третий.

Несколько робких шагов, поворот и…

— Ага! Вот он!

Тугой сноп тонких лучей косо струится с потолка пещеры. Под этим потолочным окошечком в кучу сложены камни. Рядом валяются патронные гильзы. Наверное, здесь прятались и отсюда отстреливались тогда белобандиты…

— Лена, там что-то… лежит, — шепчет Аня.

На подстилке — из свежей травы! — расстелен полушубок. В изголовье вместо подушки — узелок…

Лена поднимает выше свечу и испуганно отшатывается. Полушубок этот ей знаком.

— Это… это же полушубок толстопузого! — удивляется Аня.

— И трава свежая… Наверное, он и сам где-то поблизости, — шепчет дрожащим голосом Лена. — Ой, смотри, под узлом и ружье запрятано! Значит, сюда он его притащил еще до ареста.

— Тш-ш-ш, — еле дышит Аня. — Чьи-то голоса и шаги.

Лена резко оборачивается, и свеча в ее руках гаснет.

Затхлый сумрак и парализующий страх захлестывают подружек.

Птица будто замерла, даже не шевельнется.

«Наверное, это сова, — немного успокаивается Лили. — Вера Францевна говорила, что совы днем совсем не видят. А ведь здесь светло».

Лили вспоминает про свою обязанность и изо всех сил кричит в черный зев пещеры:

— Зде-е-е-есь я-а-а, зде-е-е-есь!

— Е-е-е-е… — передразнивает ее эхо.

Лили начинает всхлипывать. Сколько уже прошло времени? Полчаса? Или уже целый час? Где же они пропадают? Может, заблудились? Может, их уже нет в живых? Как быть, если они не вернутся скоро? Сбегать в деревню, позвать на помощь? Но… до деревни далеко. Лили опять, надрываясь, кричит во мрак пещеры, не обращая внимания на глупое эхо. Забыла даже про сову.

— Ле-е-на-а! Ле-е-е-на-а! Ле-е-е-на-а-а-а!..

— А-а-а… а-а-а… а-а-а-а…

Лили выскакивает из пещеры и перепуганно кричит:

— На помощь! На помощь!

— Э-гей! Что случилось? — отзывается тут же чей-то голос. Лили вскидывает голову и видит на выступе скалы Фриделя, а еще чуть выше — его неизменного друга Вальтера.

— Лена… Аня… — показывая рукой на пещеру, бормочет невнятно Лили.

Фридель понимающе и протяжно свистит.

— Вальтер, наш спор! Вот уж не ожидал от этих девчонок…

— Вы разве не знаете нашу Лену?! — всхлипывает Лили.

— Да-а… вы еще не очень давно в деревне, но Ане-то известно, как опасно в этих пещерах, — говорит Вальтер и достает из-за каменной глыбы две палки, концы которых обмотаны промасленной паклей. Фридель чиркает спичкой. Мальчики с яркими факелами в руках бросаются в пещеру.

Лили успокаивается и принимается собирать ракушки улиток. Какие они разные! Одни белые, гладкие, совсем-совсем крошечные; другие желтоватые, с коричневым оттенком и крупные, как орех, есть даже почти с Лилин кулачок. А какие мелкие, изящные завитушки! Тонкая, искусная работа! Лили чуть-чуть дотрагивается пальчиком, и улитки замирают в своих ракушках, прикидываются мертвыми…

Вдруг раздаются голоса. Они все ясней и ясней. Лили бежит к пещере и заглядывает вовнутрь. В зыбком мраке виден отблеск факелов. Вскоре Вальтер, Фридель, Лена и Аня выходят из пещеры, и Лили, глядя на них, не может удержаться от смеха. Лица их строгие, встревоженные и одновременно забавные и чумазые.

— Ну да, тебе легко смеяться. Однако спасибо, Лили. Ты молодец! — Лена обнимает сестренку, затем платком вытирает свое лицо, стирает сажу с лица Ани и передает платок мальчикам. — Нам еще здорово повезло. А если бы в это время появился он сам?! — И Лена еще раз крепко прижимает к себе Лили.

— Ты все храбришься, а когда я говорю об осторожности, трусихой обзываешь, — замечает Аня. — Ох, и испугали нас мальчишки. Мы думали: это он идет!

— Кто «он»? — Лили ничего не может понять.

— Толстопузый… Ночлежка у него здесь.

— Тише! И скорее прочь отсюда! — приказывает Вальтер.

Мальчики поспешно заметают травой следы ног на песке.

У пересечения тропинки с дорогой Фридель говорит:

— Сейчас на счету каждая минута. Вы идите дорогой, а мы с Вальтером помчимся напрямик через старый виноградник. Пока! — И мальчишки тут же исчезли в винограднике.

Теперь Лили, ни на шаг не отставая, семенит рядом с Леной. Они идут по той же дороге, но все вокруг кажется иным. Солнце клонится к горизонту и светит им в спину. Впереди, клубясь, громоздятся черные тучи. Надвигается гроза.

Неподалеку от деревни к ним подбежала Ирма, Лилина подружка.

— А вы знаете? О, ничего вы не знаете! — захлебываясь, защебетала она. Шустрая, вертлявая, как лисичка, Ирма забегает то с одной, то с другой стороны. — Вы что, с неба свалились, да? Сегодня утром… рано-рано… Все были как раз в деревне… кто-то трактор наш сломал. Знаете где? Там, на пашне толстопузого Вольфа… у долины. И еще полевой стан подожгли… Черный Эмиль первым подоспел и чуть не погиб, когда тушил огонь. И сторож… Дедушка…

— Что, что с моим дедушкой?! — Аня вцепилась в плечи маленькой говоруньи.

— Он… исчез. А вы откуда идете?..

На другое утро, проснувшись, Лили первым делом заглядывает в свою круглую корзиночку. Она пуста. Куда же подевались ракушки? Опять кто-то их выбросил. Она уже готова расплакаться, но тут вдруг видит на стене улитку. Она висит почти у самого потолка. А рядом еще одна, еще одна, еще… Ишь хитрые какие, решили удрать, пока она спит… Однако каждая из них оставила за собой след — блестящую, серебристую нить. Гм… Как это мама не заметила? Она бы непременно расстроилась. Ах, вон оно что, соломенной шляпы-то ее нет на месте. Значит, мама в саду…

Входит Лена. Заметив следы на стене, ворчит на Лили, но тут же принимает меры, чтобы сестренке не особенно досталось. При этом сообщает ей последние новости:

— Толстопузого сегодня ночью в пещере схватили. У него знаешь какие планы были? Он хотел, оказывается, еще и свой дом в деревне спалить. Меня папа с собой не взял. А Вальтер с Фриделем ходили, дорогу показывали. Там они разделились на две группы. Двое пошли по пещерам, как мы вчера, а двое остались стоять у верхнего входа, который ведет прямо в «Круглый зал». Была гроза, и они смогли без опаски подкрасться к нему. Да он и так, наверное, ничего бы не услышал, потому что храпел вовсю, а рядом пустая бутылка валялась. О нашем посещении пещеры он, наверное, не знал. Не зря Вальтер с Фриделем замели следы. Мальчики всем рассказали, что мы первые напали на него. А что бы было, если бы ты не послала их за нами! Я ведь спички в корзине забыла. Представляешь? И до сих пор даже Ане об этом не сказала. Ужас! Бр-р…

— А что стало с дедушкой Ани?

— Его еще вчера вечером у старой мельницы нашли. Связанный, и кляп во рту… Может, толстопузый там днем скрывался…

В следующую субботу в деревне состоялось собрание На нем выступил представитель из районного Совета. Он прежде всего поблагодарил отважную пятерку — да, да, он так и сказал: «Отважная пятерка!» — и пожал им всем — и Лили тоже — руку.

Неописуемую гордость испытывал Рейнгард за своих девочек.

Перевод Г. Бельгера.

РОЗА ПФЛЮГ

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДЕТИ!

Рассказ

Дождливая осенняя ночь нехотя отступала, оставляя на немощеной набережной мутные лужи. Порывистый северный ветер разрывал в клочья тяжелые тучи, сквозь запотевшие окна медленно, тоскливо просачивались утренние сумерки. На балконе тихо звенела, словно струна гитары, телевизионная антенна. Редкие листья березы под окном легко дрожали на тонких ветвях. Среди потрепанной цветочной клумбы упорно тянулись вверх несколько кудрявых головок астр, приветствуя новый день, быть может последний в их короткой жизни.

Ирма Ивановна, как всегда, проснулась ровно в шесть, быстро рассталась с теплой постелью, открыла форточку. Сделала несколько гимнастических упражнений, занялась утренним туалетом. И только теперь вспомнила, что с сегодняшнего дня спешить ей некуда. Смущенная, вернулась в комнату и остановилась в раздумье у пышного, без запаха, букета цветов. Подарок к ее двойному юбилею. Оранжерейные цветы, которые она не особенно любила. Скромные колокольчики были бы ей больше по душе, чем вся эта роскошь… В углу стоял, свернутый в рулон, дорогой ковер. Тоже подарок ее коллег. Ковер был слишком велик для ее небольшой комнаты. Ну куда с ним? Неожиданно краска залила лицо Ирмы Ивановны. Как ни противилась этому торжеству, оно все же состоялось.

В празднично убранном зале собрались все ее коллеги, ученики. Школьный оркестр играл музыку Дунаевского. На импровизированной сцене за столом, покрытым красной скатертью, сидело довольно много народу. Хлопали дружно, не переставая, пока Ирма Ивановна не заняла почетное место в президиуме. Свое растерянное лицо она старалась скрыть за букетом цветов. До слуха доходили какие-то слова, смысл которых она вначале не воспринимала и только беспомощно смотрела по сторонам. Потом вдруг услышала: «верность долгу…», «жизнь, отданная труду…»

Это уж слишком! Она решительно встала, отодвинула букет, извинилась и, обращаясь к залу, громко сказала:

— Дорогие мои друзья! Большое спасибо вам всем за этот чудесный праздничный вечер. Прошу вас, давайте закончим с хвалебными речами и лучше споем, потанцуем, повеселимся! — И тут же запела:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

В наступившем всеобщем замешательстве послышались вначале отдельные голоса, потом хор мощной волной подхватил припев:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

…Ирма Ивановна все еще стояла перед пышным букетом с растерянной улыбкой на лице. Затем весело встряхнула головой. Как смотрел на нее директор! Его глаза были красноречивей всяких слов. А председатель профкома, хвалебный гимн которого Ирма Ивановна прервала на полуслове, так и остался стоять с открытым ртом.

Бестактной, непедагогичной была ее выходка? Конечно. Учитель должен быть более деликатным. С каким усердием ее коллеги готовили это празднество, хотели сделать ей приятное…

На кухне закипел чайник. Он чувствовал себя хозяином дома и важничал. Ирма Ивановна выключила газ и села завтракать. Сегодня, впервые за сорок лет, ей никуда не нужно было спешить. Никто не ждал ее. Неужели первый же день в роли пенсионера ей предстоит провести у себя в квартире?

Когда Ирма Ивановна вышла из дому, моросил дождь. Небольшого роста, приземистая, в выцветшем осеннем пальто и пушистой шапочке, она выглядела совсем молодой. Спортивная походка усиливала это впечатление.

Набережная была безлюдной. В одиночестве хорошо думалось. Под раскрытым зонтом Ирма Ивановна чувствовала себя уютно. Легкий шум говорливых капель над зонтичной крышей сопровождал ее мысли, как внимательный аккомпаниатор голос певца.

…Совсем юной, неопытной, без специальной подготовки принялась она учительствовать. Стране нужны были сельские учителя, и Ирма Ивановна, тогда еще для всех Ирочка, пришла к выводу, что она уже достаточно долго сидела за школьной партой и теперь настало время принести практическую пользу. Она знала цену учителю на селе. Ее отец тоже был сельским учителем. По его следам пошла она и в общественной работе — в клубе, в библиотеке, в сельском Совете. В ее родной деревне в ту пору не было вечерней школы. Ирма ходила из дома в дом, ждала, пока крестьянки заканчивали свою работу по дому и двору и находили наконец несколько минут свободного времени, чтобы взглянуть в букварь. Велика была радость женщин и не менее велика радость их юной учительницы, когда «ученики» впервые смогли прочесть по слогам отдельные слова и написать свое имя…

Ах, как давно это было… Как полузабытый сон стоит перед глазами Ирмы Ивановны тот далекий октябрьский день, когда она прибыла в Римский-Корсаковку и несмело спросила у пожилого железнодорожника, как попасть в Нойдорф. На счастье, почтовый извозчик еще не уехал. Кучер, проворный старичок с обветренным лицом и маленькими плутовскими глазками, быстро выведал, что молодушка эта — новая учительница, которую ждут уже с самого начала сентября. Он сдвинул лохматую шапку на затылок, расстегнул серую телогрейку и начал многословно, с явным удовольствием жаловаться на сегодняшних школьников. И ленивы они, и грубияны, и строптивы, и нет у них уважения к старшим, и страшно мучают своих учителей — потому-то никто долго в Нойдорфе не задерживается. Разве один Деппершмидт, но он — сама доброта. Старичок как-то скрипуче рассмеялся, окинул Ирму Ивановну критическим взглядом и с наслаждением задымил трубкой.

Держа на коленях фанерный чемоданчик, Ирма Ивановна сидела молча и рассеянно слушала почтальона. «О эта вечная проблема отцов и детей!» — подумала она и твердо решила выдержать у нойдорфовцев, у этих «упрямых самарцев», как с усмешкой называл их старичок. Озабоченно вглядывалась она в затуманенную даль. Что ждет ее там? Сумеет ли она, начинающая учительница, выстоять?

Прибыли под вечер. Нойдорф[1] вовсе не выглядел новым. Низенькие домишки с обросшими травой глиняными крышами. Одна длинная улица. Кривые плетеные заборы, за которыми на осеннем ветру дрожали оголенные акации и клены.

Перед чисто побеленным домиком под темно-красной железной крышей старичок остановил свою «карету», разгладил прокуренные до желтизны усы и сказал важно:

— Вот это и есть наша школа, барышня. Радости-то учителю будет, наконец-то избавится от десятка головорезов. Погоди-ка, детка, я сам сведу тебя к нему. Так-то лучше.

Учитель Деппершмидт и его жена приняли Ирму Ивановну как свою родную дочь после долгой разлуки. Они и слышать не хотели о поисках квартиры. Их комната достаточно просторная для трех человек. Лучших условий не найти во всем Нойдорфе, заверила тетя Миля. Школа — вот за стеной. И стирать, варить не нужно. Это уж ее, тети Мили, забота. У Ирмы Ивановны — неискушенной еще тогда в житейских делах — словно камень с души свалился.

Тетя Миля была женщиной высокой, жилистой, с узкими плечами, желтым лицом и маленькими черными глазами. Ее подвижные костлявые руки и грудной грубоватый голос выдавали полновластную хозяйку дома, любящую во всем порядок и чистоту. Говорила она всегда напрямик, без обиняков и в своих поступках придерживалась поговорки: «Все минётся, одна правда остается». Вскоре Ирма Ивановна и сама смогла убедиться в энергичности и решительности тети Мили.

Учитель Деппершмидт по внешности и манерам представлял собой прямую противоположность своей супруги. Он был среднего роста, полный, мечтательный, мягкосердечный. По вечерам играл обычно на фортепиано и пел задушевные немецкие песни:

Прилетают ласточки домой,

Расцветают снова розы…

Пел он, стараясь скрыть волнение, и по его розовому лицу пробегали тени. Белые как лунь волосы серебрились в неярком свете керосиновой лампы.

Не удивительно, что тетя Миля верховодила в доме. И не только в доме, но и в школе, состоящей из одной большой комнаты, в которой с утра учились второй и четвертый, а после обеда — первый и третий классы В квартире учителя было слышно каждое слово, сказанное в классной комнате.

Ирма Ивановна с улыбкой вспоминает свой первый урок в нойдорфовской начальной школе. Учитель Деппершмидт представил ее первому и третьему классам и оставил одну с учениками. Ученики как ученики. Маленькие и ростом побольше, чистенькие и не очень, с заурядными лицами и необычными. И глаза, глаза, глаза — черные, голубые, карие, блестящие, с хитринкой, спрашивающие. Все они выжидающе уставились на Ирму Ивановну. А она вдруг с ужасом поняла, что не сможет произнести ни слова, почувствовала даже предательскую влагу в уголках глаз. Этого еще не хватало. Ученики продолжали внимательно смотреть на нее. Потом послышался чей-то смешок, и тут с шумом открылась дверь и в класс быстро вошла тетя Миля, одетая как всегда до педантичности аккуратно и чисто. В правой руке она держала новое полотенце. Обвела всех колючим взглядом своих черных глаз, и в наступившей тишине слова ее, обращенные к классу, прозвучали громко, отчетливо и особенно эффектно оттого, что говорила она с акцентом, путая ударения и окончания.

— Вот что я хочу сказать, вы, сорванцы! Это ваша новый лерерин. Ей вы должны слушаться так же, как самого лерер Деппершмидт. Не дай бог, если вы это будете забывать. Смотри на меня, ты, Сандр, там в углу, ты, Карлуш, ты, Гайнцель — кудрявый голова, и ты, Сальвадор! Ваша новый лерерин имеет рост меньше и не очень много старше, чем вы, лоботрясы. Но это не значит, вы можете ходить на голова. Смотрите мне! Я говорю прямо: если фройлин лерерин хоть одно слово шалуется на вас, я буду всем вам уши подирать. Я шутки не делай, это вы хорошо снаете. Поэтому будете всегда прилешный, на уроке болтай нельзя. Понятно, вы, шалуны?

Радостно оживленное, растянутое «да-а-а» прокатилось по классу.

— Ну, тогда мошно наш урок продолшать. Пошалста, лерерин Ирочка! — сказала с достоинством тетя Миля, перебросила новое полотенце через левое плечо и уселась на последнюю парту.

Ирма Ивановна собралась с духом и снова обрела голос. Теперь уже без труда она заговорила с учениками. В ту пору ей было семнадцать. Сегодня Ирма Ивановна с улыбкой вспоминает о том «вступительном слове» тети Мили на ее первом уроке. На всю жизнь она осталась благодарной этой решительной женщине и ее мужу, скромному учителю Деппершмидту.

…Хорошо все-таки пенсионерам, времени свободного хоть отбавляй. Перед многоэтажным зданием Ирма Ивановна замедляет шаги. Здесь живет ее подруга. Вот ее окна, балкон. Может, навестить? Нет, сегодня нет. Она так взволнована и будет чувствовать себя неловко. Проходя мимо, Ирма Ивановна на мгновение закрыла глаза и отчетливо представила угловую квартиру на пятом этаже: яркое пятно солнечного света на полу, объемистая цветочная ваза, большой перегруженный книжный шкаф, в котором разместились украшенные автографами книги на немецком языке, полированный письменный стол у окна, на нем печатная машинка, газеты и журналы на русском, немецком, английском языках… «Нет, сегодня не буду беспокоить ее», — решает Ирма Ивановна и медленно идет по улице дальше…

Давным-давно это было, будто в другой жизни, в другом мире. Толпы людей на вокзалах, давка. Неразбериха. Холод и голод. Растерянность в глазах стариков, женщин, детей. Слезы. Тревожные разговоры. Напряженное ожидание у громкоговорителей. Металлический бас Левитана. Каждый день одно и то же: «После продолжительных ожесточенных боев наши войска оставили…»

У Ирмы Ивановны единственное желание, единственная мысль: «Скорее бы на фронт медсестрой — и не страшны никакие опасности, никакие трудности». Но то, что случилось с ней, требовало не меньшего мужества.

…Казахстан. Каким чуждым и непонятным казался вначале этот край, который со временем должен был стать для Ирмы Ивановны второй родиной. Прииртышье. Небольшой аул неподалеку от райцентра. Серые низкие мазанки по обе стороны кривой улочки. Торговый ларек. Саманный дом побольше — школа. Между березовыми и сосновыми колками — вспаханные поля. И серое тупое, холодное тело реки.

В школе не нашлось вакансии, и ей посоветовали обратиться в районо. Но Ирма Ивановна не хотела расставаться со своими земляками. Пошла работать в поле: убирала свеклу, копала картофель, заготавливала силос, грузила зерно. Научилась и пахать. Тяглом в колхозе были тогда исхудалые быки и коровы.

Когда же снова вернулась к профессии учителя — сколько нужно было восполнить знаний! Однако давняя мечта, сохранившаяся в сердце, вновь и вновь заявляла о себе. Отказаться от нее? Нет, она осталась верна себе.

Чего же достигла, что приобрела она за эти сорок лет работы в школе? Массу впечатлений, чувств, которые продолжают жить в ней и которые составляют ее богатство. Ничего, что чувствам почти всегда не хватало слов. Будь наоборот — было бы хуже.

Капли дождя чаще забарабанили по раскрытому зонту. Порывы осеннего ветра нагоняют грусть и тоску по далекому, несбывшемуся.

Одна… Одна в молодости. Одна в старости. Любовь прошла мимо нее. Или она мимо любви. Кто знает?; Жизнь почти прожита. Как во сне. Теперь она пенсионер. Нет ни детей, ни семьи. Не сумела стать ни директором, ни даже педагогом в вузе. Собственно, осталась все той же наивной Ирочкой тех давних лет.

«Эх, ветер, ветер, что это ты все время гудишь про одиночество и холод», — спохватывается Ирма Ивановна и захлопывает зонтик. Разве не была она счастлива? Сорок долгих лет прошагала в строю огромной армии учителей, была с теми, кто рос вместе с Советской страной, среди тех неутомимых, кто сеял в души юных «доброе, разумное, вечное», среди людей, о которых Максим Горький сказал, что у них «капли солнца в крови». Значит, долой уныние! Сорок лет школа заменяла ей все. Этот октябрьский день — начало ее старости. Ну и что? Ее совесть чиста. Она, как и когда-то ее родители, не знала покоя, всегда была в гуще самых разных дел: уроки, тетради, воспитательная работа, доклады, художественная самодеятельность…

Да, да. Хорошо все-таки пенсионерам. Что хочешь, то и делай. Времени предостаточно. Она, Ирма Ивановна, например, хочет сегодня целый день бесцельно бродить по городу и держать ответ перед своей совестью. Значит — ни титула, ни славы? А письма, которые приходят почти ежедневно? Воспитанники — вот ее слава и самая большая гордость! Многие из них избрали в жизни тоже путь учителя. Разве это не счастье?!

…Дождь перестал. Умчался куда-то ветер, прихватив с собой серые тучи. Солнце теплыми лучами начало ласкать торопливых прохожих. Ого! Уже половина десятого. Прозвенел звонок на большую перемену — Ирма Ивановна стояла посреди школьного двора, сама не понимая, как сюда попала. Навстречу ей устремились веселой, шумной толпой ребятишки, окружили ее.

— Здравствуйте, дети! Как дела? — обратилась к ним улыбающаяся Ирма Ивановна и не услышала собственных слов.

Перевод Г. Керна.

ГЕРОЛЬД БЕЛЬГЕР

ГОРНЫЕ ВЕРШИНЫ

Рассказ

В последние дни в полку все чаще поговаривали о скором возвращении на родину. Желанный день тот ждали с нетерпением. Неопределенность тяготила. Всем хотелось скорее вернуться домой и начать новую жизнь, которую каждый на свой лад давно уже вымечтал в душе за долгие годы войны.

Словно в тумане, жил все эти месяцы и капитан Малик Ержанов: и во сне и наяву неотступно преследовали его то маленький аул на берегу Ишима, то просторная институтская аудитория с длинным столом и невысокой кафедрой в сторонке, за которой он должен был читать лекции еще четыре года назад.

Живо представлялось ему, как он, подтянутый и легкий, в орденах и медалях появится в родном ауле, как мгновенно соберутся аульчане в доме дяди и как, сидя за дастарханом в окружении почтенных стариков, поведет он степенную беседу бывалого человека. А вечером, по его желанию, постелют ему в пропахшем дымом и кислым молоком шошале — летнем помещении, сплетенном из тальника, — возле огромного ларя. Женге, жена дяди, поставит у изголовья большую деревянную чашу с кумысом, и он, полулежа в постели, задумчиво станет пощипывать струны домбры, наслаждаясь радостью возвращения в родной край.

Погостит он дома, побудет, конечно, и в окрестных аулах, повидается со всеми родными и близкими, отдаст родной земле сыновний салем, получит доброе благословение стариков и уедет в Алма-Ату, в свой институт. А там… О, там он с головой окунется в работу! Многое предстоит ему наверстать, многое нужно успеть.

Отрешенный, погруженный в свои думы Ержанов часто бродил по окрестностям немецкой деревеньки, уютно расположившейся в затишье лесистого холма, рассеянно улыбался озабоченным немкам, вступал иногда в короткие, непритязательные разговоры с крестьянами.

Он много думал в последнее время о прошлом, о будущем, почти физически ощущал приятную умиротворенность, радовался тому, что вновь возвращалось к нему совсем было позабытое взволнованно-одухотворенное состояние, когда все время чудится, что вот-вот должно случиться что-то очень хорошее, торжественно-возвышенное.

Очутившись в том краю, где каждая тропинка и каждый холмик были связаны с Поэтом, чьим именем человечество гордилось уже сотни лет, он вспомнил все, что некогда читал о нем, и когда прибыл сюда, сразу же решил, что при первой возможности непременно поднимется на гору, одно название которой приятно ласкало его слух.

Погожим сентябрьским днем, закончив немудреные дела, после обеда он отправился в путь. Сопровождать его вызвался младший лейтенант Андрей Чиж. Всеобщий любимец, весельчак и балагур, Андрей был в последнее время явно озабочен, осунулся и потемнел лицом, и, догадываясь о причине столь разительных перемен в настроении младшего лейтенанта, приятели незлобиво подтрунивали над ним. Все знали, что Андрюшка «крутит» любовь с длинноногой рыжей Эрной, и — нежданно для самого себя — всем своим пылким сердцем присох к ней. Похоже было, что первая, по-настоящему серьезная любовь захлестнула парня на чужбине.

Шли молча. У развилки, под разлапистой елью, Андрей предложил отдохнуть, и Ержанов, посоветовав ему вздремнуть перед ночным свиданием, пошел в гору один. Он медленно поднимался по тропинке и словно наяву видел молодого, стройного человека с высоким лбом, обрамленным мягко курчавившимися волосами, и глазами, горящими внутренним огнем вдохновения. Нетрудно было себе представить, как, вероятно, таким же ласковым осенним днем медленно поднимался по едва различимым извилистым горным тропинкам погруженный в свои мысли Поэт.

…Воздух, настоянный на девственных лесах хвойной Тюрингии, был чист. Монотонно бормотали ручьи, и беззаботно щебетали птицы. Высоко в небе парили орлы. Утомленный шумной жизнью Веймарского двора, кутежами экспансивного герцога Карла Августа, многочисленными делами и хлопотами, Поэт теперь наслаждался тишиной, гармонией первозданной природы, которую он, великий жизнелюб, всегда воспринимал полно, живо и благоговейно. Не раз, когда становилось особенно душно и тоскливо в крохотном герцогстве, Гёте совершал свои маленькие «хеджры»[2] — слово, вычитанное им из корана и пленившей его поэзии Востока, — сюда, в тихие горные леса, на одинокие, замкнутые вершины, где неизменно царили мудрость и покой.

Здесь Поэта каждый раз посещало вдохновение, он остро и явственно чувствовал свое назначение в жизни, свое призвание художника, ученого, общественного деятеля, весь тот непостижимый для одного человека, будь он хоть трижды гением, титанический труд, который предстояло ему совершить на своем долгом-долгом жизненном пути, и, вероятно, именно здесь, на одной из вершин Габельбаха, произнес он однажды гордые слова: «Пари, моя песня!»

…Занятый своими мыслями, Ержанов не замечал времени. Присел на трухлявый пенек у опушки, достал папиросу.

Стояла удивительная тишина. Солнце уже плавилось у горизонта, осветляя синеву спокойного, бездонного неба; снизу неслышно подкрадывались легкие тени, ели замерли в каком-то восторге, ни единого шороха, ни дуновения. Надо было возвращаться. Хотя война и отгремела, время для одиноких вечерних прогулок в горах еще не наступило. Андрей, наверное, выспался и теперь с нетерпением ждет его, чтобы вернуться в деревушку, где их рота стоит уже несколько месяцев в ожидании распоряжений высшего начальства.

Ержанов вздохнул. Не хотелось расставаться со своими думами, воспоминаниями, тем благостным настроением мечтательной души, которое рождает необъяснимое ощущение сопричастности чему-то бесконечно дорогому и светлому. Он жил сейчас совсем в ином мире, будто ходил вдоль берега далекого Ишима, уже объятого вечерними сумерками, охваченного дремой, и под ногами его шуршал песок, у самой кромки зыбились причудливые густые тени тальника, а из-за пригорка доносились приглушенные звуки вечернего аула.

— Темной ночью горы, дремля… — тихо проговорил Ержанов пришедшие вдруг на память слова, чувствуя, как радостная волна воспоминаний захлестывает его.

…Словно вчера все это было.

Откуда-то из степей медленно и неотвратимо надвигаются, постепенно густея, вечерние сумерки. Там, внизу, по-над Ишимом, над непроходимыми тугаями навис плотный мрак. Странно: почти осязаемо движутся, плывут тени, будто чернокрылая гигантская птица спускается к земле. Аул погружается в ночь. Вместе с нею приходит и тишина, глухая, вязкая. Но вот уже все умолкло, тишина становится все звонче и звонче, и уже не плывут, а застыли тени, и слышно, как где-то у брода трется о прибрежную гальку, что-то ласково нашептывает берегу вода.

С опушки березового колка, от крайнего дома аула степенно и тягуче всплывает песня. Сочный, густой бас широко и раздольно выводит:

— Ка-а-рангы-ы тунде-е-е-е…

Восторженный голос певца с легкой, сладостной дрожью, как бы сдерживая свой восторг, долго, с упоением тянет эту ноту, и низко-низко плывет над аулом песня, не спеша, уверенно, словно сильная и гордая птица перед стремительным взлетом. Но мелодия не взмывает, не устремляется круто ввысь, а парит над аулом сдержанно, широко, вольно.

— …тау ка-а-алгы…

Голос певца нарастает, ширится, наливается тугой мощью, постепенно набирает высоту, и теперь уже песня летит над аулом, над колками, над степью, летит на черных крыльях ночи, отзываясь мощным, как звуки органа, эхом со стороны Ишима…

Ержанов был зачарован песней. Всего неделю назад, получив диплом, приехал он в аул на побывку. Все складывалось прекрасно: его оставили на кафедре читать курс казахской литературы. Был он молод, талантлив. Писал стихи. Мечтал воспеть несравненную красоту черноглазой Зауреш, «единственной отрады поэта», посвятив ей большой цикл стихов.

В ауле он целыми днями пропадал на Ишиме, купался, загорал, ловил рыбу, по вечерам ходил по окрестностям, дышал родным степным воздухом.

Пел учитель Абугали, который обладал могучим басом, редким у казахов даром. Человек он был хилый, невзрачный, болезненный, и просто не верилось, что из его больной груди могли извергаться подобные мощные звуки. Странным было и то, что аульный мугаллим пел только тихими летними вечерами после заката солнца и в репертуаре его было всего лишь две песни. При этом никогда не бывало, чтобы Абугали пел обе песни в один вечер. Видимо, когда на душе его было покойно и умиротворенно, он пел «Темной ночью горы, дремля…», а если был взбудоражен чем-то и в тощей груди его клокотала непонятная ярость, над аулом гремела, как вызов судьбе, гордая и одновременно трагическая песня строптивого Мади «Каракесек».

Очевидно, сегодня учитель был в добром расположении духа. Он пел самозабвенно, и в каждом слове, каждом звуке песни чувствовалась медленная, тяжелая поступь ночи, величественной, упоительной, приносящей всем на земле желанный покой и тишину.

И Ержанову подумалось, что, наверное, и тогда, восемь десятков лет назад, над аулом в урочище Акшокы вот так же «медлительно и плавно, как тихий ветер Сары-Арка», летела эта спокойно-величавая песня. И аульчане, отдыхая после изнурительно долгого летнего дня в своих юртах, затаив дыхание, внимали словам и музыке своего земляка, которым будут потом гордиться потомки, совершенно не догадываясь, однако, что слова этой песни, такие бесхитростные и чарующие, пришли в их степь издалека, из совсем-совсем другого, неведомого степнякам мира.

Неведомого… Малик Ержанов знал слова и сам иногда еще в начальных классах пел «Темной ночью горы, дремля…», и долгие годы был совершенно убежден, что песня эта принадлежит Абаю. Лишь позже, как-то на уроке русского языка, он вдруг узнал, что «Темной ночью…» — перевод лермонтовских «Горных вершин». Это было для него открытием. Он сравнивал стихотворения и восхищался удивительным созвучием, взаимопроникновением, какой-то необъяснимой схожестью двух гениев в этой изящной миниатюре. А потом, уже в институте, ему случайно открылось, что и лермонтовские «Горные вершины» — перевод из Гёте, Иоганна Вольфганга Гёте, великого немецкого поэта, о котором он ничего не знал. Тогда-то и осенила его впервые поразившая мысль о родственности поэзии, о близости разноязыких муз, о духовной перекличке разных народов через века и расстояния. Тогда-то и началось его увлечение немецким гением. Он читал все, что было доступно, рьяно начал заниматься немецким языком, мечтая когда-нибудь перевести на казахский язык «Западно-восточный диван», а может быть, и самого «Фауста» прямо с оригинала. И увлечение, и мечта не проходили с годами…

Умолк рокочущий бас учителя Абугали. Воцарилась завороженная песней тишина. Не спеша брел домой Ержанов и думал а судьбе «Ночной песни странника».

Разве не чудом было то, что одно из давнишних лирических стихотворений-миниатюр великого веймарца, родившееся однажды в лесной избушке где-то в зеленых горах Тюрингии, преодолев немыслимые для тех времен расстояния, прилетело в безбрежные казахские степи?!

Разве не чудом было то, думалось ему, что «Wanderers Nachtlied» Иоганна Вольфганга Гёте очаровала спустя десятки лет поэтический гений Лермонтова, и тот, как скажет потом Белинский, «грациозно» переложил ее на русский язык, пленив в свою очередь спустя еще полвека сына загадочных киргиз-кайсацких просторов Абая?!

Странствуя по малым и большим странам, долетела однажды «Ночная песнь странника» на крыльях ветров до аула в урочище Акшокы и оттуда, заговорив на родном языке степей, облетев «все жайляу Тобыкты, дошла до кереев верховий, до уаков низовий, до племен Каракесек и Куандык, долетела и до найманов, населяющих долины Аягуз, горы Тарбагатая и Алтая…». Так напишет гордость казахов Ауэзов потом в будущей своей эпопее.

Счастливой оказалась судьба у гётевского «Странника». Его ночную песню услышали и подхватили великие поэты Лермонтов и Абай и бережно, с любовью донесли ее до своего народа…

Ержанов шел по темному, притихшему аулу, и в ушах его все еще звучал голос Абугали, славивший мир и тишину, обещавший всем странникам на земле желанный покой.

А на другой день… да, уже на другой день, это Ержанов помнит точно, «поштабай» Нуркан привез из района ошеломившую всех черную весть: в о й н а.

Потом… потом была дорога длиною в четыре мучительных года, по сравнению с которой узкий, как волосок, адов мост, выдуманный для устрашения правоверных грешников, оказался бледной фантазией. Столько страдания и горя перевидел и столько страха и ужаса пережил он, простодушный сын Ержана из далекого Приишимья, пока дошел до подножья этих чужеземных холмов, что, пожалуй, с лихвой хватило бы на всех вплоть до седьмого колена… Много было всего: крови, боли, смертей, звериной жестокости, отчаяния, потерь. И не только на войне, в самой куще гигантской человеческой бойни. И в аулах — он знал это по письмам — волочилось горе с черным изможденным лицом. Многих из родных и близких ему уже не суждено увидеть. Не дождалась его и черноглазая Зауреш, «души отрада», прекрасная Зюлейка[3] его так и не написанного дивана. Не дождалась. Рухнула ее любовь под бременем житейских испытаний…

Дорогой ценой в собственном логове задушили наконец тысячеглавую гидру фашизма. И сейчас, дожив до великой минуты победы, Ержанов словно начинал приходить в себя, оттаивать душой и сердцем, он вновь потянулся к стихам, к своим давним думам о Гёте. Поразительно, что Поэт, оказывается, еще при жизни ужасался тупому самомнению самодовольного пруссака, который, едва опомнившись от наполеоновских войн, возомнил себя потенциальным властелином мира и придумал мерзкое слово «undeutsch» — презрительная кличка, тавро для всех ненемцев. Кто знает, может, гений его еще тогда смутно предвидел, предугадывал грядущую трагическую оргию, в пучину которой ввергли мир возомнившие себя земными владыками, избранной расой пруссаки. Пройдет не так уж много времени, и они начнут горланить «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!» и воспевать на разные лады какую-то особую «немецкую любовь», «немецкую добродетель», «немецкую верность».

Ержанов ухмыльнулся. Да, ничего не скажешь, воздали эти «юбер аллес» должное своему (своему ли?!) соотечественнику, соорудив в этих местах, неподалеку от города прославленных поэтов, музыкантов, философов, едва ли не в самом сердце Тюрингии, стране прекрасных легенд и саг, у холма, воспетого Гёте, памятник зла и насилия — Бухенвальд.

Недавно с группой офицеров и журналистов Ержанов ездил туда, видел бетонированную дорогу, прозванную узниками со всего света «кровавой», огромные чугунные ворота с циничным афоризмом «Jedem das Seine» — «Каждому свое», трубы крематориев и бараки. Это было чудовищно, непостижимо, не укладывалось в нормальное человеческое сознание: рядом с тихим городком, в котором некогда жили и творили Гёте, Шиллер, Виланд, Франц Лист, Петер Корнелиус, Фридрих Преллер, Гофман, злой дух фашистского Мефистофеля на гигантской фабрике смерти правил бал.

Да-а, подумал тогда Ержанов, многое еще предстоит осознать, обдумать, объяснить как-то хотя бы самому себе. Видно, уничтожить зло — это еще не все, нужно еще и докопаться до его первопричины, чтобы потом, если оно вновь зашевелится, задавить усилиями всего человечества в самом зародыше.

…Тени скользили все стремительней, незаметно прошмыгнули между его ног, устремляясь вверх, туда, где на гребне вершины темнела лесная избушка. Ержанов радостно встрепенулся. Может, он идет сейчас по той самой тропинке, по которой поднимался некогда на Габельбах Гёте? Может, именно на той холмистой возвышенности пришли ему в голову незабвенные строчки «Ночной песни странника»? Может, именно в том домике, заночевав там осенью 1783 года, написал он на стене утешительные, очень простые, конкретные и одновременно философски обобщенные, загадочные слова: «Подожди немного, отдохнешь и ты».

Что послужило толчком для создания этого маленького шедевра? О чем думал, что хотел сказать им тогда Гёте? Всего каких-то коротеньких восемь строчек, а сколько в них поэзии, очарования, смысла! Может, великий художник несколькими, на первый взгляд даже небрежными, штрихами просто воссоздал поэзию ночи? Может, взойдя на вершину и как бы поднявшись над всеми мелкими заботами и житейской суетой, Гёте вдруг подумал, что только на горных высях, вдали от вечно копошившихся внизу людей царит покой и отдохновение? А может, он передал безмятежное состояние усталого странника, дошедшего наконец до привала, до очередной ночной стоянки?.. Над вершинами гор простирается покой, тишь. В верхушках деревьев еле чувствуется дуновение ветра. Птицы умолкли в лесу. Подожди еще немного, скоро отдохнешь и ты…

Покоем, блаженством, всеобщей умиротворенностью веет от лирической миниатюры Гёте. Может, это поэтическое выражение успокоения, примирения с чем-то неизбежным, неотвратимым, философское выражение душевного равновесия, покорности року? Может быть, картина медленно уходящей ко сну величественной природы так поразила вдруг Поэта, что он впервые подумал о будущем личном небытии? А может быть, в ту далекую сентябрьскую ночь глубокая грусть наползла на сердце убежденного жизнелюба, превыше всего, даже любимого искусства, ценившего жизнь? Кто знает… Кто знает… Много мудрого смысла заключено в песне гётевского странника. Не потому ли существует столько догадок, столько разных ее толкований? Не потому ли многочисленные переводчики чуть ли не на все языки мира переводили ее каждый раз по-разному, неизменно находя в ней что-то очень близкое, своеобразное, с в о е, и подбирали для выражения  с в о е г о  ощущения, понимания, настроя хотя и почти те же, но все же не совсем те слова, оттенки, краски.

Одинокая прогулка осенью того года на Ильменау оставила глубокий след в жизни Гёте. Очарование той ночи, какие-то лишь ему ведомые сокровенные думы и переживания не изгладились из его памяти и на склоне жизни. Может, именно тогда здесь, в горах, открылся ему — возможно, и не совсем еще ясно — «конечный вывод мудрости земной», о котором он потом скажет в главном труде всей своей жизни — «Фаусте». Может, увлеченно думал Ержанов, именно здесь в ту ночь пришла ему мысль о смысле жизни, о том высшем назначении Человека, когда он может воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Может, он предчувствовал, какой ему предстоит проделать титанический труд, совершить поистине подвиг труда, что, представив это, сам себя утешил: «Подожди немного, отдохнешь и ты…» Ведь не случайно, должно быть, завершив свой главный труд, осуществив все намеченные планы, за полгода до смерти, — срок, на который, впрочем, он смотрел уже просто, как на любезный дар благосклонной судьбы, — Гёте вдруг захочет вновь посетить те памятные места вблизи Ильменау. И действительно, пятьдесят лет спустя, тоже ранней осенью, когда вдруг неожиданно установилась чудесная погода, престарелый Гёте в сопровождении двоих внуков, детей единственного сына Августа, незадолго до этого умершего в Италии, покидает на шесть дней уютный Веймар и поднимается на лесистые холмы Кикельхан к тому самому ветхому домику. Об этой поездке, последней «хеджре» перед свиданием с вечностью, он потом подробно, с восторгом и радостью напишет своим друзьям.

Долго стоял маститый старец возле избушки в окружении громадных елей в печали и задумчивости. В его больших, не потерявших живого блеска глазах появились вдруг слезы, и губы невнятно прошептали последние две строчки из «Ночной песни странника»…

Ержанов остановился, глянул вниз. Там все заметнее сгущались, натекали сумерки. Из-за леса дохнуло прохладой. Думал ли он. Малик Ержанов, когда-нибудь, что будет вот так прогуливаться по окрестностям неведомого еще недавно края, где все напоминало о славе величайшего немца: и тихий, уютный, весь в зелени старинный Веймар, и речка Ильм, и Ильменау, удивительно созвучные милым его сердцу Ишиму и Алатау, и многократно описанный поэтами Гарц, и громоздкий двухэтажный дом на Фрауэнплане.

— Эге-ге-ге-ей! — донеслось снизу. Видимо, Андрей забеспокоился уже всерьез. И верно, пора, пора. Нагулялся он сегодня, насладился вдоволь тишиной и одиночеством. Ержанов, приятно взволнованный, наполненный редким чувством окрыленности, стоя на вершине, словно в ответ на зов, низко и тягуче, неожиданно для самого себя запел:

Темной ночью горы, дремля,

Уходят в сон, разнежившись…

Он пел восторженно, радуясь тому, что жив, что молод, полон сил, пел во весь голос, подражая учителю Абугали. Над застывшими лесами Тюрингии и холмами Габельбаха, помнившими Гёте, поплыли — аллах свидетель, наверняка впервые — слова и музыка Абая, и это было прекрасно и возвышенно. Казалось, упоительная ночь казахской степи на широких крыльях опустилась вдруг на склоны немецкой горы, и все вокруг жадно и благоговейно внимало гортанным звукам неведомого языка народа из безбрежных просторов Моргенлянда — Утренней страны. В эту ночь, легко преодолев огромное пространство, прилетела смуглолицая муза Абая на свидание с духом Гёте, и Ержанов чувствовал себя невольным и единственным свидетелем этого события.

Прочитав неповторимый «Западно-восточный диван» Генрих Гейне назвал его «селямом», который Запад посылает Востоку. А теперь песня гётевского странника, вобрав в себя ковыльно-полынный аромат раздольных степей, облачившись в величаво протяжные звуки, пришла сюда, на холмы в окрестностях Ильменау, чтобы отдать полный достоинства ответный  с а л е м, который Восток посылал Западу.

Плыла-парила над Тюрингией песня Абая на его родном языке.

И Ержанов чувствовал сейчас необъяснимую гордость за Абая, за его слова, за свой народ, за эту задушевную песню, которую, как ему казалось, он пел впервые в своей жизни так широко и проникновенно.

Салем тебе, Гёте! Салем тебе, великий Поэт, от нашего великого Абая!

…Через много лет в горах Алатау, в густой прохладной тени тянь-шаньских елей, у подножья холма со звонкой горной речкой молодая казахская поэтесса неожиданно для собравшейся здесь компании запоет ночную песню странника в переложении Абая. Узнав, что так самозабвенно поет черноглазая поэтесса, и заметив в ее глазах — как ей потом почудится — отражение зелени и пышных холмов Тюрингии, известная писательница из ГДР придет в восторг. «Гёте в горах Алатау!» — невольно воскликнет она. Ей покажется поразительным, что гётевская песня так естественно и привычно, словно у себя дома, звучит в горах близ казахстанской столицы. Присутствующий при этом седовласый поэт и ученый Малик Ержанов, видя волнение писательницы-гостьи, только улыбнется ей, живо вспомнив то счастливое ощущение, которое охватило его тогда, осенью сорок пятого года, на холмах вблизи Ильменау…

Кончилась песня. Разомлевшая от дневного осеннего тепла, ушла ко сну природа. Ержанов, задумчивый и просветленный, тихо спускался по горной тропинке к подножью холма. Над ним высились горные вершины. А он думал сейчас о вершинах поэзии. О том, что великие художники разных народов всегда близки и понятны друг другу и что в этом, должно быть, проявляется высшая мудрость человечества. Великие поэты могут изъясняться на разных языках, могут быть отделены друг от друга временем и пространством, но, истинные выразители дум и чаяний своих народов, они близки друг другу в огорчениях и грусти, в радостях и стремлениях, ибо помыслы их светлы и возвышенны, разноязыкие музы их родственны, человечны и многотерпеливы, во все века неустанно утверждают, что все люди — братья.

Гёте и Абай… Две горные вершины. Они как будто пришли сегодня из глубины веков, встретились в эту благословенную ночь, словно в ночь свершений светлых желаний, встретились, чтобы воспеть мир и тишину, обещать всем странникам и страждущим на земле покой и радость. Здесь, на склонах древней немецкой горы, ночная песнь странника прозвучала как перекличка двух народов, двух разноязыких вершин, двух Поэтов, нашедших и понявших друг друга через третьего Поэта великого русского народа — Лермонтова.

Эта мысль волновала, захватывала, завораживала открывшейся вдруг ясностью.

…Андрей поджидал Ержанова возле одинокой ели у развилки.

— А вы, оказывается, здорово поете, товарищ капитан!

Ержанов улыбнулся.

— Помнишь, Андрей, стихи?

Горные вершины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины…

— А как же, товарищ капитан! Еще со школы.

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

— Вот-вот! Совершенно верно! — обрадовался Ержанов. — Ну, пошли, Андрюша.

Неподалеку, по левую руку, робко замигали огни. Оттуда, из маленькой немецкой деревушки, приглушенно доносились звуки губной гармошки…

ДЕДУШКА СЕРГАЛИ

Рассказ

От отца пришло письмо. В нем, как всегда, обстоятельно, по пунктам изложены все аульные, совхозные и районные новости: сведения о сенокосе, о надое молока, о повышенных обязательствах, о ремонте тракторов, о строительстве родильного дома, о последнем собрании сельского актива, на котором с радикальными предложениями выступил мой отец, и все эти новости подтверждены вырезками из районной и областной газет. И как всегда, ни слова о своем здоровье, о матери, о доме. А в конце письма приписка:

«Умер дедушка Сергали. За несколько дней до смерти я навещал его, и он интересовался тобой, спрашивал, пишешь ли ты и передаешь ли ему приветы…».

За окном тосковала глубокая осень. Серая, промозглая мгла плотно окутала дома, деревья, горы. Зябко поеживались ветки на обезлистившихся тополях. И я подумал, что летом, когда приеду в аул, не зайду уже в маленький приземистый домик у дороги и не услышу больше стихов дедушки Сергали.

Мы, аульные мальчишки, называли его ата. За домом дедушки Сергали тянулся огромный пустырь, на котором малышня резвилась, играла в чижик, гоняла мяч с ранней весны до поздней осени, пока пустырь не заметали снежные сугробы. Выходя из дома, дедушка Сергали иногда наблюдал за нашей возней, потом вдруг подзывал всех нас к себе. И мы уже знали, о чем он начнет сейчас спрашивать.

— А ну-ка, малец, скажи, как тебя зовут?

Первым отвечал Аскер, самый бойкий, самый смышленый среди нас. Вопросы шли всегда в одном и том же порядке. А сколько тебе годков, балакай? Так. А как зовут твоего отца? Так, так. А деда? А отца твоего деда? Очень хорошо! А отца прадеда? Э, молодец! Джигит!.. Аскер отвечал без запинки: он знал своих предков до седьмого колена, а дальше дедушка Сергали уже не спрашивал. Он считал, что из человека, знающего своих предков до седьмого колена, непременно выйдет толк.

Остальные мои сверстники тоже без особых затруднений отвечали на немудреные вопросы дедушки, хотя иные и путались в именах своих пра- и прапрадедов.

До меня очередь доходила после всех, наверное, потому, что я держался сторонкой и страшно волновался, как, впрочем, и потом, когда отвечал на экзаменах, которых в моей жизни было великое множество.

— Ну, а тебя как зовут, Сары-бала?

Видно, среди моих скуластых, чернолицых сверстников я казался дедушке рыжим, потому он и называл меня Сары-балой. Запинаясь, я называл свое имя, так не похожее на имена моих приятелей. Дедушка задумывался, жевал губами, соображая, как бы переделать его на казахский лад. «Керойт, Карро, Керой, Керей… — шептал он, — ага, Кира́».

— А теперь, Кира́, скажи, как зовут твоего отца?

Я называл.

— А дедушку?

И имя дедушки я называл.

— А отца дедушки?

Тут у меня вспыхивали уши, и голова моя невольно опускалась еще ниже. Уже с третьего колена предки мои погружались во мрак неизвестности…

Обласкав нас по очереди, одарив куртом и иримчиком из кармана камзола, дедушка Сергали уходил по своим делам.

В ауле рассказывали, что в молодости ата был лихим джигитом, весельчаком и акыном. И вскоре мы убедились в этом сами.

Как-то по аулу прошел слух, что в нашей школе состоится айтыс — поэтическое состязание акынов области. И вот однажды в школу из интерната перенесли все столы, соорудили сцену, застелили ее коврами. Народу наехало столько, что во всех домах стало тесно. Просторный зал и коридор школы были набиты битком. Мы, мальчишки, еще в обед прокрались в класс и просидели, затаившись под партами, до самого вечера, пока не начался айтыс.

Акыны, человек семь, сидели на сцене полукругом, поджав ноги. Все были одеты ярко и пышно. На коленях акынов лежали красиво отделанные домбры.

Первым выступал седобородый грузный старик. Он вяло пощипывал струны домбры, долго-долго тянул. «О-о-о-о-о-е-е-е-е-е-ай!» Затем, перестав вдруг играть, заговорил что-то быстро и отрывисто, и борода его при этом смешно подрагивала. Когда у него уже кончилось дыхание и он перешел почти на шепот, как-то странно дернул плечом, мотнул головой, набрал побольше воздуха и снова затянул свое бесконечное «Э-э-э-о-о-о-о-ей…» и опять, как бы нехотя, побренчал на домбре. В зале раздались одобрительные выкрики.

Вторым запел еще молодой черноусый акын, сидевший на краю сцены. Он привстал на колени, весь преобразился, сверкнул глазами и запел сразу же во весь голос увлеченно, заразительно, страстно — так весной ярится, клокочет вода у Каменного брода. Зал всколыхнулся, пришел в восторг.

— Уа де!

— Ай, джигит!

— Жаса, жаса! — неслось со всех сторон.

У акына был сильный, звучный голос, да и сам он был красив в своем вдохновении, и мы, мальчишки, решили, что этот певец, несомненно, займет в айтысе первое место.

Дедушка Сергали пел третьим. Он пел совсем не так, как первые акыны, — пел тихо, протяжно. И голос у него был слабый, с хрипотцой. Видимо, для него важным было не само пение, не голос, а слова, смысл того, что он пел. В зале стало тихо, дедушку Сергали зрители не подзадоривали так рьяно, как черноусого акына, а слушали внимательно, напряженно и кивали при этом головами. Нас как-то незаметно оттеснили, мы очутились вдруг у самого прохода и почти не слышали, о чем поет наш ата.

Победил в айтысе дедушка Сергали. Что значит побеждать в айтысе, мы представляли плохо. Мы думали, что побеждает тот, кто не устает при пении и запросто складывает стихи. А оказывается, в поэтическом, словесном состязании побеждают те акыны, которые понимают силу и значение истинного, умного красноречия. Об этом я узнал уже значительно позже.

А потом был День Победы — самый яркий, самый памятный день нашего детства. Великую долгожданную новость узнали с утра, а уже в обед, после шествия с флагами и песнями, весь наш аул собрался на широком открытом лугу возле Ишима. На свой страх и риск председатель зарезал тогда колхозную овцу. И закипел той. Все были в тот день счастливы: и старики, и дети. И все же как-то тихо было вначале. Отвыкли, должно быть, люди за долгие годы войны от шумных и веселых тоев. Вдруг поднялся дедушка Сергали и объявил, что в такой счастливый день он покажет народу оин — игры. Ему подвели лучшего колхозного коня. Крепко-накрепко затянули подпруги. Дедушка сел в седло, приник к гриве, гикнул, пустил жеребца вскачь. Сделав два-три круга, дедушка вдруг начал резко наклоняться с седла то в одну, то в другую сторону и так низко, что руками касался земли. Кто-то бросил на обочину тропинки платок с кольцом, и ата, разогнав коня, ловко нагнувшись, подхватил его. Потом, на всем скаку, он перелез под брюхом жеребца. Зрители ликовали.

— Сейчас он будет скакать, стоя на седле! — закричал кто-то.

Но на этот трюк дедушка не отважился: ему шел тогда уже шестой десяток.

Мы, мальчишки, восторженно глядели на лихого наездника.

А потом, отдышавшись, ата взял домбру, ударил по струнам, выпрямил грудь, расправил плечи и, уставившись куда-то вдаль, неожиданно зычно пропел зачин, чтоб овладеть вниманием собравшихся на лугу аульчан. После зачина дедушка запел песню. Слова той песни не остались в моей памяти. Я еще слишком слабо знал тогда казахский язык. Но я увидел странно притихших аульчан, слезы на запавших лицах вдов, еще не успевших выплакать своего горя. Видел, как затыкали старухи рты кончиками жаулыка, как застыли вдруг с разинутыми ртами мои сверстники. Слышал, как вздыхали старики. Видел, как гневно пылали глаза фронтовика-бригадира, и в этот первый мирный день не слезавшего с кургузой лошаденки.

Дедушка Сергали пел, и тихо-тихо было вокруг, даже Ишим внизу, под обрывом, не ярился, не швырял пену на камни Тас-уткеля. Я не понял тогда слов. Но смысл той песни ощутил всем своим мальчишечьим сердцем. И запомнил на всю жизнь…

Когда я кончил десять классов аульной школы и собрался поехать в Алма-Ату, чтобы учиться дальше, отец зарезал овцу и пригласил всех стариков. После трапезы дедушка Сергали позвал меня к столу и сказал, что хочет мне дать бата — благословение. Он обвел глазами комнату, ища домбру, но домбры у нас не было, и тогда он попросил балалайку. Осторожно коснулся струн и поморщился от резкого, непривычного звука. Потом быстро отпустил струны, чтобы балалайка звучала глуше, и, слегка пощелкивая по ним, произнес благословение в стихах. Старики провели ладонями по лицам, торжественно сказали: «Аминь!» С полевой отцовской сумкой за спиной, набитой книжками и бельем, и с благословением дедушки Сергали я покинул ранним летним утром родной аул…

С тех пор я каждый год неизменно приезжаю домой и, поздоровавшись с отцом и обняв мать, бегу скорей к дедушке Сергали и к другим старикам.

Любая весть распространяется в ауле мгновенно. И если я почему-либо не захожу к дедушке Сергали в день приезда, то уже на следующее утро после намаза и чая он спешит ко мне. Ходит он мелкой, старческой походкой, далеко вперед закидывая посох, и издали кажется, что впереди вприпрыжку несется черный посох, а уж его, протягивая руку, догоняет сухой, поджарый старик с белой острой бородкой. Он, как всегда без стука, открывает дверь, снимает галоши с мягких сапожек и кричит слабым надтреснутым голосом:

— Где Кира? Приехал он или нет? — И, деловито постукивая посохом, не оглядываясь по сторонам, идет напрямик через все комнаты в зал. Я бросаюсь к нему навстречу, протягиваю почтительно обе руки, смущенно бормочу извинения. Но дедушка суров и сдержан, смотрит на меня испытующе строго, медленно опускается на диван, ставит посох к стенке.

— Ну как? Жив-здоров? Руки-ноги целы? Аул-то не забыл? Э-э, жаксы, жаксы. Хорошо!

— А вы как, отец? Как здоровье?

— Э, дорогой… Какое у нас может быть здоровье? Ноги еще немножко ходят, глаза еще чуть-чуть видят. Ну и ладно.

— А бабушка?

— Ну и бабушка, слава аллаху, еще шебаршит в своем углу.

Дедушка Сергали прикрывает красные веки, смотрит куда-то поверх окна. Я знаю, что сейчас он сочинит стих.

— Э, вот слушай:

Подкралась старость и зубы источила,

Лишила бодрости, кровь выстудила в жилах,

Глаза ослепли, в руках нет прежней силы,

А скоро и меня, родной, запрет в могилу.

Вот так-то, дорогой Кира…

Сидит он недолго. Коротко расспросив обо всем, берет посох, встает.

— Ну, ты здоров, и я рад. Пойду-ка домой. Ты, однако, заходи. Бабушка тоже видеть тебя хочет.

И, все так же постукивая посохом, мелкой, суетливой походкой спешит к выходу.

Есть какая-то непостижимая, удивительно обаятельная доброта, мудрость, человечность в натуре казахских стариков. Я не знаю, что это, откуда, но всей своей жизнью, добротой и ласковой внимательностью заронили эти старики в наши души что-то хорошее, доброе. Вот придут они к нам, спросят о том о сем, и у нас уже щемит сердце, и мы кажемся сами себе серьезней, взрослей, что ли. И нам становятся еще дороже, еще роднее наши земляки, наши старики, наш аул.

Казалось бы, кто я и что я для дедушки Сергали или для других стариков. Аульный мальчишка, к тому же не смуглый, как все другие, иной по природе и языку. Ну, играл-бегал с их внуками, по аулу мотался, в школе учился, а теперь живет где-то в городе, работает то ли в институте, то ли в издательстве, ну и бог с ним… Однако дедушка Сергали пристально и ревностно следит за каждым моим шагом, он знает обо всех моих делах, он считает себя ответственным за каждый мой поступок или проступок, радуется моей радости, сочувствует моей беде и искренне желает, чтобы я был хорошим человеком, добрым и честным, не забывал свой край, свой родной аул.

Да, старики являются в чем-то мерилом нашей жизни, являются нашей совестью и честью. И надо еще заслужить их благословение. А если обманешь их надежду, их доверие, тебя всю жизнь будет сжигать стыд, будто ты предал родного отца.

…Прошлым летом, приехав в аул, я узнал, что дедушка Сергали занемог. Я зашел к нему домой. Он сидел по обыкновению у окошка передней комнаты на старенькой алаше в черных плюшевых штанах и камзоле, в неизменных мягких сапожках. Рядом лежал черный посох. Старушка жена, обложенная подушками, восседала на кровати, вязала пуховую шаль, держа спицы у самых глаз. На стене тикали совсем уже почерневшие от времени часы. На потускневшем циферблате сиротилась одна только часовая стрелка.

— Эй, глянь-ка, кто к нам пришел! Проходи, проходи, дорогой. — Дедушка Сергали подвинулся, показал на место рядом с собой. Старуха заулыбалась, отчего ее маленькое личико, сплошь покрытое морщинками, еще больше сморщилось, и, постанывая, держась одной рукой за поясницу, прошаркала в угол, где у нее испокон веков стоит такой же, как она сама, древний торсук. Я, как положено, отдал дедушке салем — почтительно поздоровался. Он стал расспрашивать о моем здоровье, потом о здоровье жены, потом о дочери, обо всех родных и знакомых. Старуха поднесла мне большущую деревянную чашу с кумысом.

Я пил кумыс, а дедушка Сергали уже в который раз начал рассказывать о том, как я в детстве здорово бегал, был настоящим жел-аяком, быстроног, как ветер, и однажды во время игры, должно быть чем-то недовольный, выхватил из рук обидчика мяч и побежал во весь дух в сторону Ишима. За мною с криком и улюлюканьем погналась ватага мальчишек вместе с собаками, но никто, даже аульные собаки, не мог меня догнать. Рассказав об этом случае, который почему-то в моей памяти не остался, дедушка вздохнул и, как всегда, заметил:

— Сглазил тебя кто-то. Да, да, точно, сглазил.

Я осилил лишь половину чаши кумыса и отставил ее. Дедушка Сергали удивился:

— Что так? Или кумыс моей старухи нехорош? Или у вас, городских, кишка тонка стала, а? Э, плохо, плохо… А знаешь, сколько мы, бывало, в молодости за день кумыса выдували? По пятнадцать чаш! Что, не веришь? Утром встанешь — чашу-другую выцедишь. Потом соберемся — мальчишки, подростки — и айда на стригунках в соседний аул. И там угощают кумысом. Поиграем, порезвимся и давай скакать в следующий аул. Там тоже опрокинешь пару чаш. За день обскачешь пять-шесть аулов. Приедешь вечером, посчитаешь, пятнадцать чаш — целое ведро кумысу за день выпил. Каково?

И дедушка весь затрясся от радостного смеха.

— Почитайте, отец, стихи Шала-акына, — попросил я.

— Э, — почему-то грустно улыбнулся дедушка. — Большой акын был Шал, большой… Много мудрых слов нам оставил. — И глядя по-старчески затуманенными глазами куда-то вдаль, часто покашливая, дедушка Сергали стал читать мне наизусть Шала-акына. Акын Тлеуке, прозванный в народе Шалом, жил двести с чем-то лет назад на берегу Ишима в каких-нибудь тринадцати верстах от нашего аула. Его стихи о быстролетной юности, о тоскливой старости, о смерти, о женщинах знают в наших краях все старики.

— А теперь прочтите что-нибудь свое.

— Я прочту тебе только одно стихотворение. А ты запиши его.

Дедушка Сергали извлек из-за пазухи знакомую мне пухлую записную книжку вместе с какими-то квитанциями и рецептами, полистал пожелтевшие странички, заполненные арабской вязью, и откашлялся.

— Вот, записывай. «Слово старца Сергали, обращенное к молодым».

В «Слове» говорилось о том, что молодость подобна яркому цветку, ее нужно беречь и ценить, ибо она полна радости и счастья. В молодости нужно учиться, стремиться к знаниям, не прожигать впустую жизнь, потому что не успеешь оглянуться, как приковыляет беззубая старость, похожая на заросший жимолостью овраг.

— Ну как? — спросил он.

— Верно сказано, отец. Очень верно.

Дедушка помолчал, полистал свою затрепанную книжицу-неразлучницу, показал ее мне.

— Вот это все, что я после себя оставлю. Состояния я никакого не накопил. А жить осталось уже не много… с куцый вершок…

— Ну, что вы, отец…

— Нет, нет, я точно говорю. Скоро уже, скоро, я чую… Здесь написаны два дастана и некоторые мои стихи. Не все, конечно. Кому нужен бред старика? А кое-что, может, и пригодится. Может, почитает кто и скажет: вот так, бывало, говаривал старик Сергали…

Дедушка уронил голову на грудь, зашелся в кашле, потом задышал тяжело, хрипло. Задумался.

Одинокая стрелка на часах незаметно переползла на соседнюю цифру.

— И-и, ал-ла-а… — вздохнула старуха.

Дедушка очнулся.

— Надолго приехал?

— Недельки две, пожалуй, побуду.

— Э, хорошо… Захаживай, кумыс пей, дорогой. Спасибо, что нас, стариков, не забываешь…

Мне стало как-то грустно. Я простился, встал, тихо прикрыл за собой обитую войлоком низенькую дверь.

И вот письмо…

Уходят старики от нас. Нет уже в живых Жайлаубая, Сейтходжи, Нуркана, Абильмажина. И с их уходом все более пусто становится на сердце, вместе с собой забирают они в черные объятия земли и частицу нашей души.

Приеду летом в аул, пройду мимо опустевшего приземистого домика у дороги, постою молча у черного холмика с серым камнем-стояком. А потом пойду по широкой аульной улице, и навстречу мне выйдут из домов юноши, подростки и совсем еще малыши, которых я узнаю лишь по сходству с их отцами. Они учтиво протянут мне обе руки — почтительный салем.

— Здравствуйте, ага!

А иные эдак солидно, врастяжку, ломающимся баском скажут:

— Ассалаумагалейкум!

«Вот, я уже ага этим юношам», — подумаю я и грустно, и радостно улыбнусь. Ага — старший брат или дядя, понимай как хочешь…

— Алейкум салем, мой дорогой. И тебе мир, аул мой!

ЛИЯ ФРАНК

ЧИЖИ НА ЯБЛОНЕ

Рассказ

Они стояли у открытого окна, муж и жена, и смотрели на застывший в утренней прохладе сад, на густо разросшиеся кусты мальвы. Послышались первые отдельные, еще слабые голоса птиц, которые готовились уже песней встретить утреннюю зарю.

Он обнял ее. Она прильнула темной кудрявой головкой к его крепкому плечу. Он старался стряхнуть с себя нахлынувшее вдруг упоительное чувство нереальности и жмурился, глядя в безоблачное небо, простиравшееся над этим тихим островом — домом и садом перед ним. Пустой правый рукав рубашки да едва слышные вздохи и скрип кроватей за тонкой стенкой, где в соседней комнате спала семья эвакуированных, напомнили о том, что война ненасытно и жадно пожирает человеческие жизни.

Он пытался воскресить в своей памяти все, что связывало его с женой, с этой девушкой, на которой он женился два года тому назад, за несколько дней до начала войны. Он вспомнил ее наивные сердечные письма, неделями разыскивавшие его на фронте. Письма эти, столь обнадеживающие, наполняли его гордостью. Думал и о терзавших его порой сомнениях и недоверии к жене. И вот теперь, находясь у себя дома, стоя рядом с женой, он обрел наконец душевный покой.

Солнечный свет озарил верхушки яблонь, усыпанные твердыми ярко-зелеными плодами. Сейчас, в середине июля, зернышки этих зимних яблок были еще белыми, а плод, горьковато-кислый на вкус, мог набить оскомину.

Круглым подбородком жена прижалась к его шее и показала на самый дальний угол сада, где под старыми деревьями, пышные кроны которых тесно сплелись, стоял ветхий сарай.

— Смотри, — сказала она тихо. — Сейчас появятся чижи…

Ничего не понимая, он уставился в небо, голубевшее над двухметровой каменной оградой.

— Нет, не так высоко. Они ведь не умеют летать, — улыбнулась жена.

Внезапно над забором показались взъерошенные головы. Муж сделал быстрое движение в сторону двери, но жена крепко обвила его рукой.

— Оставь, — сказала она сдавленным голосом. — Это же дети. Может быть, изголодавшиеся. И бог весть каким ветром их сюда занесло.

Мальчишки быстро опустошали дерево, а с крыши сарая неслышно спрыгнул еще один, гибкий, как кошка, и снял сверху малыша лет шести.

Карапуз осмотрелся, сделал пару шагов и торопливо поднял с земли два яблока, по одному в каждой руке. От одного он стал жадно откусывать, а другое крепко прижимал к изношенной рубашонке. Большими строгими глазенками посмотрел в сторону открытого окна, в котором раздувались занавески, и начал усердно жевать твердые кислые комочки. Взгляд его то и дело скользил по матово-зеленому яблоку, которое он прижимал к груди. Вдруг карапуз нагнулся, положил яблоко под дерево, пододвинул его на прежнее место и стал с безразличием смотреть по сторонам.

Вскоре старшие мальчишки набили добычей рубашки и штаны и перескочили через забор. Раздался тихий свист. Малыш вздрогнул, бросился бежать, споткнулся, растянулся во весь рост, поднялся и, тихо плача, побежал с разбитыми коленками дальше к забору. Перед ним, как неприступная крепость, возвышалась гладкая стена из глины и кирпича.

Чижей как ветром сдуло. Широко распахнулась дверь. Мужчина с развевающимся пустым правым рукавом поспешил к ребенку. Малыш весь съежился, втянул головенку в плечи, пытаясь прикрыть ее скрещенными худенькими ручонками.

— Пойдем, — сказал мужчина и взял руку ребенка в свою левую, — мы перевяжем колено, и все будет хорошо.

Малыша звали Вилли. Ничего больше сказать он не мог. Все остальное давно ушло в прошлое, было забыто.

Вскоре после этого ребенку выписали метрическое свидетельство. Ясным, слегка наклонным почерком инспектор загса заполнила метрику.

Фамилия, имя, отчество — Наумов Вильгельм Григорьевич.

Мать — Анна Борисовна Наумова.

Отец — Григорий Ильич Наумов.

— Место рождения? — инспектор вопросительно посмотрела на молодых приемных родителей.

— Ленинабад, — сказал Григорий и положил левую руку на хрупкие плечи мальчика. — Этого чижа мы нашли в своем саду…

— Под яблоней… — прошептал Вилли.

В один из знойных летних дней я принимала экзамены по латинскому языку у студентов-заочников филологического факультета. Последним к столу подошел рослый молодой человек и подал мне свою зачетную книжку. «Вильгельм Григорьевич Наумов», — прочла я. Странное сочетание имени, отчества и фамилии возбудили мое любопытство. И я не удержалась, спросила:

— Не могли бы вы мне объяснить, откуда у вас такое имя?

— Это я, несомненно, знаю лучше, чем третье склонение, — засмеялся студент, и в его умных серых глазах заблестели озорные искорки. Спокойно и просто рассказал он мне после экзамена эту вот свою историю.

Перевод Ж. Шлишевской.

ЕЕ СОКРОВЕННЫЙ КАМЕНЬ

Рассказ

В течение нескольких лет над ней неотступно довлело неистребимое желание иметь бриллиантовое кольцо.

Стареющая женщина, давно уже не придававшая никакого значения красивой прическе и элегантной обуви, стыдилась своего желания, находя его безрассудным и смешным. Но тем не менее она все чаще стала разглядывать свои худые, натруженные руки, прикидывая, к какому пальцу лучше всего подошло бы кольцо.

Левая рука еще в какой-то степени сохранила белизну кожи и изящную форму. Правая же была сверху красноватой и шершавой, а средний палец на сгибе имел некрасивое утолщение, и все потому, что приходилось бесчисленное множество раз писать на стертой классной доске мелом, который почти всегда был сырым и крошился. Постоянный нажим искривил средний палец, сделал его грубым и неуклюжим. Несметное множество латинских текстов написала эта рука для студентов. И столько же раз она брала мокрую липкую тряпку и вытирала исписанную доску. И всегда это делала правая рука, так как левая должна была оставаться сухой и чистой, чтобы можно было переворачивать страницы учебника и классного журнала.

И вот теперь сокровенным желанием этой женщины стало бриллиантовое кольцо, и она стеснялась своего желания. Не она ли сама всегда отказывалась от покупки дорогой одежды для себя, боясь показаться в ней слишком чопорной и броской?

Прежде всего она пыталась понять, откуда у нее по явилось это желание, причину его возникновения. Может быть, ей захотелось иметь бриллиантовое кольцо взамен того, которое ей когда-то подарила мать? Может быть. В суровые годы войны она, не задумываясь, продала его за бесценок, нисколько не сожалея об этом в свои двадцать лет. Ведь впереди у нее была еще вся жизнь. В военную зиму 1942 года ценность любого предмета независимо от того, что он собой представлял, измерялась ценой того картофеля и лука, за которые его можно было поменять.

Как только у нее выпадала свободная минута, неведомая сила неудержимо влекла ее в ювелирный магазин. И она подолгу рассматривала дорогие кольца, те, что были с бриллиантами. За такую сумму она вполне могла бы приобрести вместительный шифоньер и пару удобных кресел в придачу… Или же купить приличное пальто на весну и в тон к нему — элегантные туфли и сумочку. Только ничего этого ей не надо было. Она оставалась совершенно равнодушной к модному пальто и красивым туфлям. Жаль ей было расстаться и со своим старым шифоньером. Единственное, о чем она мечтала горячо и тайно, — тоненькое золотое колечко с ясными, сверкающими камешками. Всем своим существом тянулась она к нему, как к маленькому чуду, таящему в себе радость чистоты и, казалось, излучающему силу, способную делать всех более просветленными. Упираясь в витрины, она подолгу смотрела на кольца, сравнивала их, читала на крохотных этикетках цены. Однако так и не отважилась ни разу примерить на своем пальце одно из этих колец. Но за ее робостью и нерешительностью постоянно стояло неизбывное требовательное желание.

— Знаешь ли, — сказал ей как-то муж, выключая телевизор: наступили доверительные четверть часа перед кем, как лечь спать, — на днях я сидел в автобусе напротив пожилой женщины, ничем не примечательной и весьма скромно одетой. На ней не было ничего такого, что могло бы броситься в глаза, за исключением чудесного бриллианта на пальце. И странно, у меня было такое чувство, что это дорогое кольцо подходило этой женщине куда больше, чем какая-нибудь несуразная шуба и дохлая чернобурка на голове.

На следующий день она сняла со сберкнижки свои сбережения и поспешила в ювелирный магазин. Решительно отбросив стыдливость, она попросила маленькую зубчатую звездочку, состоявшую из пяти ярких камней, вставленных в едва заметную оправу.

Вечером, после того как дети отправились на покой, она протянула мужу свою левую руку с нежно мерцающей звездочкой.

— Посмотри, — сказала она, — не правда ли, красиво?

Бросив испуганно-недоверчивый взгляд на кольцо, муж озадаченно спросил:

— И сколько… и сколько же оно… стоит?

— Пятьсот, — ответила она, смущенно улыбаясь.

— Чистое безумие! — пробормотал ошеломленный муж и сердито погасил папиросу в пепельнице.

Жена созерцала свою маленькую, ярко сверкающую звездочку, и радостная, чуть лукавая улыбка не сходила у нее с лица.

Перевод Ж. Шлишевской.

ЭЛЬЗА УЛЬМЕР

ЧАСЫ БЬЮТ ТРИ…

Рассказ

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять…

Уже десять… Проклятье! Когда же придет врач? Подумать только — два ничтожных фурункула могут загнать человека в постель! Да, не зря Ленька предостерегал: «Санька! Ты же заработаешь воспаление легких!»

«Ни черта я не заработаю!» — ответил он ему тогда, думая только о Регине, о том дне, когда он взывал то ли к богу, то ли к ее и своей судьбе: сам не понимал — к кому. Он стоял в тот день у постели Регины, его пересохшие губы шевелились, но так и не издали ни звука. Никакие мольбы не спасли ее!

…В пятницу друг Ленька Бояркин пригласил его после работы на пасеку отца помочь старику отремонтировать домишко. Он сразу же согласился, потому что с тоской думал о том, куда себя деть в предстоящие, ничем не заполненные, а потому бесконечно длинные, выходные дни.

На мотоцикле они сначала заехали в Ленькину деревню неподалеку от города и, захватив необходимые старику вещи и инструменты, отправились дальше в горы. Александр с сомнением смотрел на возвышающиеся вдали вершины — сумеют ли они добраться до пасеки на мотоцикле? Дорога долго петляла по узкому ущелью и привела к скале, похожей на мирно спящего, огромного грустного медведя. Здесь она разветвлялась.

Они повернули вправо. Мотоцикл то и дело подпрыгивал, бросался из стороны в сторону, будто норовистая лошадь, и порой казалось, что он вот-вот с шумом прыгнет с каменистой дороги в густые заросли барбариса и шиповника. Но ущелье неожиданно расширилось, превратившись в небольшой луг, где и приютилась пасека. Ульи в несколько рядов стояли возле домика, из которого вышел невысокий, сухонький старичок, радостно поприветствовавший их. Из-под высокого, изрезанного морщинами лба на Александра дружелюбно смотрели Ленькины глаза, но уже поблекшей от возраста голубизны. Ленька с доброй улыбкой обнял старика.

— Мой отец Анатолий Степанович, властелин и повелитель сей пасеки. А это мой друг — Александр Руманн, гений нашего… — Ленька умолк под откровенно язвительным взглядом Александра и великодушно продолжил: — Он тоже согласен, отец, стать твоим подданным на весь день…

«Б-и-и-м!»

Уже половина одиннадцатого… Ох, как трещит голова… Как будто сдавлена мощным прессом… Еще вчера он работал как заведенный. Ленька едва поспевал за ним и, когда настал полдень, вконец измученный повалился в траву. А он взял пустое ведро, большой старый ковш и пошел к роднику. Его крепкое тело блестело от пота, под загорелой кожей перекатывались мышцы… Солнце жгло так яростно, словно хотело испытать всю силу своих лучей; самозабвенно стрекотали кузнечики, хором прославляя жизнь; воздух был тяжел от аромата цветов и трав, мягким, сказочно ярким ковром выстилавших луг, а вдали тонко и нежно звенела песня какой-то птахи… Над всем этим солнечным голубовато-зеленым миром витал сладкий запах меда. Без устали трудились пчелы. Все дышало, жило и радовалось, будто было создано навечно. Только ее, его Регины, больше не было…

Он жадно глотал ледяную воду, пока холодом не стянуло скулы и не заломило в висках. Тогда он осторожно, стараясь не замутить родника, начерпал ковшом полное ведро прозрачной воды, легко поднял его и с наслаждением вылил себе на голову и покрытые потом плечи.

— Санька! Ты же заработаешь воспаление легких! — испуганно закричал Ленька, еще в детстве хорошо познавший коварство этой ледяной горной воды, так манящей в жаркий день…

— Ни черта я не заработаю!

Он чувствовал себя столетним старцем, которого цветущий, ликующий мир вокруг раздражал, оглушал, напоминая о том, что лучшее из его жизни ушло безвозвратно… Старец в теле атлета! Это раздвоение его «я» было непонятно, расслабляло его, вызывало бесконечные ранящие воспоминания…

Он заработал-таки эти отвратительные фурункулы и… живет. И завтра, и послезавтра, и целую вечность он будет жить…

Гломерулонефритис малигна. Это тебе не жалкое воспаление легких, не говоря уже о заурядных фурункулах.

Один… два… одиннадцать…

Гломерулонефритис малигна. Рак почек. Чудовище, которое поглотило ее. Он все еще до конца не верит в это, хотя с тех пор прошло уже три месяца. Он верит в стройную, загорелую, здоровую Регину того времени, когда они поженились… Она живет в нем. Она должна жить, потому что он не может без нее! Ее спокойный, мечтательный характер, вся ее сущность уравновешивали его резкость и жесткость. Без нее он медленно дичает…

Ох, голова… Даже не знаешь, как удобнее лечь с этими паршивыми гнойниками на затылке! А надо, конечно, лежать спокойно и попытаться заснуть. Воспоминания — это ловушка, они доведут его до безумия. Особенно сегодня, когда в голове гудит, словно в пустой железной бочке. Когда ты один на целом свете, когда знаешь, что ничто в твоей жизни уже никогда не встанет на свое место… Вместе с нею он мог все — это он теперь знает точно. Один же он — словно колосок на ветру, несмотря на свою медвежью силу, которая всегда так ее восхищала.

Динь-динь!.. — зазвенел над дверью звонок.

— Войдите!

Голос его звучит хрипло и глухо, но ему кажется, что он гулким эхом отозвался в каждой клеточке мозга. Он зажал руками уши, словно надеясь этим приглушить боль, поэтому до его слуха дошли лишь последние слова девушки в белом халате, склонившейся над ним:

— …себя чувствуете?

В ответ он неопределенно мотнул головой, потому что боялся своего голоса, который мог снова растревожить невыносимую боль. Он поднялся медленно, осторожно. Врач молчала, только внимательно следила за каждым его движением. Он показал пальцем на свой затылок и сказал:

— Фурункулы…

— Но почему вы говорите шепотом?

— Котелок трещит…

— И откуда вам известно, что это фурункулы?

— Были у меня однажды… в далекой юности.

В глазах доктора мелькнула лукавая усмешка.

— Надо же! Экий мудрый старец!.. Какая у вас температура?

— Не имею представления…

Прохладная рука врача осторожно ощупала его горящий затылок.

— Да, вы правы, — сказала врач, — это действительно два восхитительных фурункула.

Она вытащила из своей сумочки белый листок, присела к столу и стала писать. Рецепт? Но кто принесет лекарство из аптеки? И, словно прочитав его мысли, девушка спросила:

— Кто же доставит вам все это? Мазь, бинты…

— Тетушка Мария…

Девушка снова взялась за свою сумочку и довольно долго рылась в ней. Конечно, у женщин в сумочках редко бывает порядок, потому что они всегда собирают их на бегу…

— Ага, вот! Это таблетки от головной боли, проглотите одну, и вам сразу станет легче…

Девушка быстрыми, легкими шагами прошла на кухню и принесла воды. Когда она подавала ему стакан, ее красивые темные глаза были по-матерински строги и заботливы. Стройная фигура девушки излучала покой. «Как моя Регина», — подумал он удивленно и в то же время с раздражением, потому что не имел права сравнивать  е е  с этой девушкой, которая жила, двигалась по комнате, где все напоминало о  н е й. Эта женщина в своем ослепительно белом халате относится к тем, кто не смог ее спасти…

— Вам обязательно нужно полежать. Завтра придет медсестра. В случае необходимости мы проконсультируемся у хирургов. Если все будет в порядке, послезавтра сами придете в поликлинику. Но до этого — полный покой и постельный режим!

Дверь за врачом закрылась, в комнате остался знакомый и ненавистный запах, тотчас напомнивший ему больницу и прикованную к постели Регину.

— Ну что, друг, стало тебе легче? — насмешливо, почти с издевкой спросил он сам себя.

Он чувствовал, как мучительно и в то же время упрямо кривятся его губы, пытаясь родить подобие улыбки Был бы здесь Ленька… или хотя бы кто-нибудь. Пусть даже Эвальд, и ему он сейчас обрадовался бы!

Один… два… двенадцать…

Уже двенадцать! Что только подумают парни о нем. Сегодня в пять часов должно состояться собрание в «его честь». Они, конечно, назовут его трусом, предателем… Да, в конце концов, ему наплевать, что они думают!

Эвальд, наверное, стоит сейчас за своим прессом, как и тогда, когда он, Александр, с чувством удовлетворения от того, что все станки отлажены как часы, хотел позволить себе десятиминутный отдых. Но отдыха не получилось!

Как часто он называл Эвальда тупицей, лентяем, потому что тот совсем не хотел напрягать свои мозговые извилины, чтобы найти поломку в машине, причину ее остановки. И вообще он часто сердился, ругался и… поражался тому, что ребята бывают так беспомощны, когда их станки отказывались работать. Домой он приходил после такого рабочего дня совершенно разбитый, раздраженный, и Регина старалась его успокоить, что у нее всегда отлично получалось. Сейчас ему было очень плохо еще и оттого, что своим несносным характером о отяготил ее и так крошечную жизнь, которая была дарована ей скрягой судьбой…

Но несмотря на все неурядицы, то были счастливейшие дни его жизни. Спокойно и уверенно он каждое утро возвращался к своему слесарному делу. Охотно объяснял ребятам, как менять штампы пресса, где, что и как проверять и смазывать, напоминал об этом тем, кто легкомысленно относился к своим обязанностям. И все же порой он по-настоящему злился из-за профессиональной беспомощности ребят. Да и как тут было не взъяриться, если даже дожившие до седых волос рабочие, как, например, Лукич, так и не постигли тонкостей в обращении со своими станками!

Каждый раз, когда он стоял возле неподвижного пресса, на ремонт которого требовалось самое малое три дня, его душу наполняла горечь. У него было такое чувство, будто ему лично нанесли глубокую обиду, которую никто ни понять, ни разделить не может, да и не хочет.

Ну хорошо, думал он, Лукич и его ровесники не имеют достаточного образования для сегодняшней техники. Но почему Эвальд и другие молодые парни такие беспомощные, такие… безграмотные? А ведь в цехе большинство рабочих — молодежь!

Если бы все были такими, как, например, Ленька… Вот у кого голова! Он никогда ничего не делает наполовину, всегда докапывается до сути. С ним можно и просто по-человечески поговорить, и поделиться радостью или печалью. Не зря Александр часто говорит ему шутливо: «Мое почтение, мастер!» И никто не подозревает даже, сколько глубокого смысла вкладывает он в эти слова. Да, на таких рабочих, как Ленька, земля держится — это уж точно. Но, к сожалению, далеко не все парни в цехе такие. Некоторые ему откровенно говорят:

— Что, хочешь заработать красный флажок? Давай, давай… Мы свой кусок хлеба зарабатываем, а остальное нас не колышет…

То, что сам он работает на совесть, они воспринимают как должное, и это ничуть не влияет на их равнодушное отношение к делу. Правда, таких непробиваемых в цехе не так уж и много. Но он не может спокойно работать рядом с ними, пусть немногими, для которых «лишь бы день до вечера». Другие слесари привыкли к этому и молчат: такая уж у них работа — возвращать в строй машины, когда кто-то их ломает. А он негодует в душе, не скупится и на резкие слова. Ведь от работы коллектива цеха в какой-то степени зависит строительство жилых домов в городе. Когда кто-то из друзей или знакомых жалуется, что вот никак не получит квартиру, его всегда мучает совесть, как будто это лично он отвечает за обеспечение горожан квартирами. Смешно, не правда ли? Но только на первый взгляд. Подумать только, насколько больше продукции сверх плана мог бы выдавать цех, если бы все работали с полной отдачей!

Он часто приходит в цех за час до начала рабочего дня. Никому, даже самому себе он бы не признался, что в такое раннее время его влечет туда не только дело, но и острая необходимость вдруг вновь ощутить, что все здесь подвластно тебе, знакомо до мельчайших деталей и в нужный час по воле твоих рук и ума придет в движение, будет жить в четком ритме. А какая царит в это время здесь тишина! Солнечные лучи вливаются через высокие окна, светлыми дрожащими полотнами пронизывают простор цеха, который в эти утренние часы непосвященному показался бы пустым и неуютным. Для него же все здесь имеет свой смысл, свой строгий порядок.

Врачи говорят, что любую болезнь человека можно предупредить. Так же и с машинами. Они лишь тогда работают безупречно, когда за ними обеспечен хороший уход. Однажды он предложил составить для слесарей особое расписание рабочего дня.

— Мы должны начинать работу на час раньше, и обеденный перерыв, естественно, должен быть у нас не в одно время со всеми, — доказывал он.

— Нет, это невозможно, — ответил ему инженер Зайцев, временно исполнявший тогда обязанности начальника цеха. — Обед привозится из заводской столовой в одно для всех время… И вообще, Руманн… Вы всегда занимаетесь делами, которые вас совершенно не касаются.

Зайцев… Странный парень. Или ему действительно, как считают многие ребята в цехе, действует на нервы то, что он, Александр, как бы это сказать… кое в чем слишком хорошо разбирается? Когда он изобрел и изготовил для пресса свой штамп, от применения которого в конечном счете значительно ускорялось выполнение плана всем предприятием, Зайцев не проявил особой радости. Вместо того чтобы помочь ему в испытании штампа, инженер деланно рассмеялся и сказал:

— Смотри, Руманн, если пресс не выдержит новой нагрузки, затея эта тебе дорого обойдется. Ведь пресс — все же собственность завода.

— Я это и сам прекрасно знаю, — пробурчал он тогда ему в ответ.

— …Иногда в своем изобретательстве ты кажешься мне излишне усердным. Эти станки создавали головы поумнее твоей, — высказался Зайцев в другой раз.

— Голова хорошо, а две лучше… — возразил он. И хотя подобные разговоры оставляли в его душе неприятный осадок, он не бросал своей рационализаторской работы. До тех пор, пока случай не показал, что.

Снова бьют часы. Сколько уже? Бог ты мой! Уже два часа!

Головная боль немного утихла, так что можно спокойно поразмышлять. Глупейшая история — эти фурункулы. Парни могут подумать, что он попросту сдрейфил. Ведь даже Ленька говорил ему на пасеке:

— Я бы на твоем месте крепко призадумался… Должен сказать тебе начистоту: это эгоизм! Извини меня, но ты упрям, как осел, если не хочешь понять такой простой истины. Думаешь, я не вижу, что ты еще не справился с потрясением?.. Горе помутило твой разум, иначе ты никогда не решился бы на такой бессмысленный поступок. По-другому я не могу это расценивать. Подумать только — ты уничтожил свое творение, частицу своего «я»… Нет, я не нахожу этому никаких оправданий!

Друг смотрел ему в глаза строго и осуждающе.

«Завтра, — подумал тогда он, — завтра я поразмыслю обо всем на свежую голову».

В субботу он пришел домой поздно, смертельно усталый, и сразу повалился на кровать, с которой не встает вот уже второй день.

Какая мерзкая полоса жизни… Но ты должен преодолеть ее, мой друг!

Честно признаться, ты повел себя, как настоящая свинья. Да, да, как свинья. Однако Эвальд тоже хорош!.. Жаль только, что он этого не понимает, вернее, не хочет понять… Ох, голова снова раскалывается от боли!.. Но врач же оставила здесь таблетки. Нужно их проглотить и отправиться в путь. Часы бьют три… До четырех он будет на месте.

— Вот он я! Дайте же волю своему гневу и возмущению, осуждайте, карайте, словом — делайте со мной что хотите. Это я, Александр Руманн, о котором вы все, наверное, думаете, что он трус.

Когда он открыл дверь кабинета главного механика у Петра Ивановича округлились глаза.

— Фурункулы на затылке. У меня больничный. Пришел на собрание.

Лицо главного механика светилось откровенным, глубоким сочувствием. Да, он, Александр, выглядит неважно: забыл побриться, а под глазами — черные тени. Видимо, у старика огромное желание отправить его домой… Пальцы Петра Ивановича нервно барабанят по столу. Может быть, он хочет направить его к Гернеру, секретарю комсомольского бюро цеха, потому что сам, как всегда, по горло завален делами? Нет, Петр Иванович так не сделает, это он знает точно. Он и сам мог бы пойти к Гернеру, если бы не нужно было говорить об этих проклятых фурункулах. В трудную минуту идут к друзьям, а старик всегда был ему хорошим другом.

— Что ж, хорошо. Подожди здесь, я сейчас приду.

Александр осторожно прислонился головой к стене и закрыл глаза. Комната с голубыми крашеными стенами и многочисленными стульями вокруг массивного стола тотчас исчезла. Он снова был наедине со своими мыслями…

Доволен ли ты тем, что притащился сюда? Не будешь ли ты выглядеть смешным? Что значит какое-то собрание в сравнении с жизнью и смертью? Хорошие и плохие, глупые и умные — все мы равны, когда приближаемся к границе небытия, которую вынуждены однажды переступить. Каким важным кажется себе человек в повседневной жизни, как мужественно воюет со своими ветряными мельницами… Честность, добросовестность, целеустремленность — это все мишура человеческой души, которая разлетается, стоит лишь перейти роковую черту. Человек лишь пылинка на истоптанной дороге жизни, ничтожество. Каждый сам по себе…

Каждый сам по себе? А как жилось и думалось тебе, когда рядом была твоя Регина?..

— Идем, Саша!

Он даже не заметил, когда вошел Петр Иванович. Помедлил, потом тихо поднялся со стула и пошел за шефом.

Он едва не зашатался, как от удара, увидев серьезные лица своих ребят, тех, с кем каждый день бок о бок работал, шутил, ругался, жил… Еще никогда так много глаз не смотрели на него сразу все вместе. И пусть бы в этих глазах были насмешка, злость — ему было бы легче, потому что именно этого он ожидал. Но глаза были строги, грустны и озабоченны. Как глаза Регины, когда ее взгляд в последний раз остановился на его лице.

— Саша, ты не имеешь права отчаиваться… Верь мне, жизнь — это чудо! Пока мы здоровы, мы не осознаем этого в полной мере. Тебе еще многое надо успеть сделать, подумай об этом крепко. Высшее образование тебе просто необходимо. Я могла бы помочь тебе…

Это был их последний разговор. Прощание.

Губы его пересохли, он судорожно проглотил застрявший в горле ком… О это множество лиц с  е е  глазами. Они уже все решили!

Он опустился на подставленный кем-то стул и застыл в молчании. Ребята собрались в раздевалке, прямо в рабочей одежде, расселись кто куда.

— Итак, мы можем начать наше открытое комсомольское собрание… Слово имеет Петр Иванович…

Это Гернер… Он слишком красив для настоящего мужчины. Но, впрочем, неглупый малый…

— Речь, в общем, идет о следующем. Как вы знаете, месяц назад нам очень не хватало фиксаторов для изготовления каркасов бетонных плит, потому что мы стали строить больше жилых домов. Наш цех не мог удовлетворить спроса на них, хотя все прессы были загружены полностью. Необходимо было как-то решить эту проблему. И решение было найдено Александром Руманном. Изобретенный и изготовленный им штамп дал возможность в шесть раз повысить производительность наших прессов и, значит, поставлять необходимое количество фиксаторов. Но… произошло что-то непонятное… Александр уничтожил этот штамп. На мой вопрос, почему он так поступил, он ответил, что мы еще не способны, так сказать, морально не подготовлены к тому, чтобы работать с высокопроизводительной техникой. Я знаю, что этот пресс, мягко выражаясь, не слишком хорошо обслуживал Эвальд Рожинский. Убежден, что поломка произошла именно из-за его халатности. Руманну пришлось пресс ремонтировать, и что-то между ними произошло… Я хотел бы, чтобы все высказались по этому поводу.

Старик так огорчен… Видимо, относительно меня все уже действительно решено, меня просто хотят выставить. Ну и черт с ними, слесари везде требуются! Но к чему тогда это собрание? Ах да, сначала немного повоспитать… Гернер предоставляет слово Галине. Эта… со своими небесно-голубыми глазами… знает все и ничего. Как в сказке.

— Я даже не понимаю, как такое могло произойти в нашем коллективе. Ведь Александр комсомолец! Возможно, он не понимает, что от внедрения его новшества зависит выполнение плана? Мне кажется, он тогда думал о чем-то другом, потому и спустил удила… А Эвальду, конечно, не мешало бы побольше чувства ответственности! Мы им обоим должны уделить особое внимание. Это наш долг. Я все сказала!

Ах, умница-разумница, воспитательница Галка!

Возьму ребенка на руки

И понесу гулять…

— Что за чушь ты говоришь! Александр и Эвальд не грудные младенцы, а мы не няньки. Речь здесь идет о другом чувстве долга… о чувстве ответственности, которого нет у обоих… Особенно у Эвальда. У него руки отдельно от мозга работают!

— Пожалуйста, без оскорблений!

— Ладно, не буду… Спокойно, Эвальд! Не волнуйся. Это правда, которую ты наконец-то должен проглотить. Ты всегда тянешься за длинным рублем. Ведь говорил тебе Саша, что пресс не выдержит, если нагрузка резко возрастет. Он три дня сам испытывал его. Ты все это прекрасно знал!.. Подумать только, сколько времени мы теряем из-за таких работников! Я, например, вполне понимаю ярость Руманна. Ведь прессы… наша собственность, их создавали руки рабочих! А приходит такой Рожинский… И маленький камень опрокидывает большую карету — говорит пословица.

Это Сережа-беленький… Потому что в цехе есть еще один Сергей. Совсем не думал, что он может быть таким энергичным оратором. Но и моя вина тоже…

— Мне кажется, что Сергей судит слишком строго. Эвальд всего два года работает у нас. Хотя, конечно, за это время он мог бы научиться и большему. Я не знаю, думал ли он о длинном рубле, когда стоял за прессом, но его чувство ответственности было далеко не на должном уровне. Это ясно. Однако я не понимаю Александра! Как он мог позволить себе такое? Непостижимо! Так может поступить только эгоист. Руманн и поступил как эгоист: товарищи по работе, общее задание — ему на все было наплевать. Такие горе-специалисты приносят больше вреда, чем пользы.

Это уже Гернер… Возможно, ты и прав, мой дорогой секретарь… Но иначе я не мог. Когда я увидел изувеченный пресс, у меня было огромное желание… дать в морду этому халтурщику. Так он меня взбесил… Ох…

— Мне кажется, во всем виноват я. Пресс поломался… Тут подошел Александр и… и сказал: «У плохого мастера и пила такова». Тогда я… я ему сказал: «Такие, как ты, всегда выдумывают какие-нибудь штуки, чтобы заработать премию». И тут Александр взбесился… Я понимаю… глупые слова… Я очень сожалею об этом… я обещаю быть внимательнее на работе.

Никогда не думал, что Эвальд может мучиться угрызениями совести. Ты просто молодчина, Эвальд!

— Я бы хотела поговорить сегодня с Сашей откровенно, на «ты». У меня на это никогда не хватало смелости, но сегодня… Он всегда такой резкий, суровый, прямо неприступный! Попытайся-ка у него спросить совета… Я, например, на такое не отваживалась. Я знаю ржа ест железо, а печаль — сердце… Но мне кажется, что любое горе легче переносить с друзьями. Саша, тебе нужно немного… измениться, немного больше доверять нам. Ты понимаешь в технике больше, чем многие из нас, и можешь нам помочь. Ведь мы, в сущности, не тупоголовые болваны. Мне кажется, Эвальд и я тоже… раньше, еще в школе, никогда не думали, что здесь будет так сложно. Я думала, что быть рабочей проще простого… Но здесь убедилась в обратном. Все говорят, что я совсем неплохая сварщица, но я убеждена: можно работать намного лучше. Саша в этом прав.

Ах, Пенкина, Пеночка… Добрый ты человек… Наверное, я женился бы на тебе, если бы не Регина… Неужели я действительно так невыносим? Но почему? Может быть, я неудачник с детства? Отец… пьяница! Мать слабохарактерная, мягкосердечная. Отец был так жесток с нею. Я никогда не хотел быть похожим ни на мать, ни на отца. Меня никто не смел обидеть. Никто. Но это не значит, что теперь я имею право… обижать других! Фу, какая-то чертовщина… Снова так болит голова… Это свинство, мой милый друг! Ты на собрании, посвященном твоей милости… Давай-ка слушать внимательно. Ведь говорит Ленька! Старый друг!

— … ни в коей мере не хочу защищать Руманна. Это был чистый эгоизм с его стороны, и я уже довел это до его сведения. Но и отношение Эвальда к работе мне не понятно. Норму он выполняет и перевыполняет. Однако если приглядеться внимательнее, станет ясно: это ему удается лишь потому, что все условия для него создают другие. Но Рожинский и сам должен научиться хотя бы элементарному в слесарном деле. А то он думает: ничего, сломается станок — ребята наладят… И еще: мне не нравится во всей этой истории поведение инженера Зайцева. Инженер должен поддерживать молодых рационализаторов, а не злорадно потирать руки, когда у них что-нибудь не ладится.

Надо что-то сказать… Да, что-то сказать… Хотя язык словно окаменел… И голова болит… Тишина… Однако надо…

— Я наломал дров… Это было подло с моей стороны… Такое никогда не повторится…

Надо было бы излить все, что наболело на сердце… Но не смог. Так плохо, как сегодня, мне еще никогда не было… Слишком уж болит голова… Снова Петр Иванович.

— Я очень внимательно выслушал вас всех и подумал: такой разговор у нас должен был бы состояться давно. Мы обсуждали сегодня случай с Руманном и Рожинским, и при этом выяснилось, что он есть прямое следствие сложившегося у нас положения дел. Может быть, это прозвучит странно, но я считаю, что они оба должны учиться, не только один Рожинский. Я как-то разговаривал с Александром, и он сказал мне: «Я предпочитаю иметь дело с машинами. Инженер, тот прежде всего руководитель, он занимается больше людьми!» Я тогда даже не нашелся, что ему ответить. Но, возможно, сегодня он и сам понял: каждый рабочий, особенно слесарь по оборудованию, тоже должен думать и уметь работать с товарищами. Именно этому тебе и следует поучиться, Саша: ладить с людьми. Это тоже нелегкая наука. А Рожинский… Он относится к тем, кто уже в школе довольствуется маленькой «троечкой». Нет, друзья, теперь времена другие! Техника становится все сложнее. И рабочие тоже должны иметь образование, и хорошее образование! Это так. У меня есть одна идея… Как вы смотрите на то, если мы организуем у нас школу прогрессивных методов труда?

Какой мудрый старик!.. Как все обрадовались его предложению. А я всегда думал, что подобное никого не интересует. Черт, голова просто раскалывается.

Что? Я — староста? Нет, я же абсолютно не способен к общественной работе… А в этом деле нужно быть… из сахарной пудры! Ну да ничего, если старик будет техническим руководителем, то, может быть, и я сумею справиться. Думал сегодня, что меня хотят вышвырнуть. А они меня еще и выбирают старостой. Я действительно похож иногда на тупую скотину…

— Подожди меня, — сказал после собрания Ленька. — Я поеду с тобой, только переоденусь.

— Нет, — ответил он. — Я поеду один. Мне нужно побыть одному.

У него и вправду было огромное желание остаться одному. Трамвай… так много народа… домов… деревьев… И шум. Он врывается в уши, вонзается в мозг, словно острый нож!..

И вот он снова лежит в этой комнате… И х  комнате. Один!.. На стене размеренно тикают часы. Единственный подарок родственников Регины к свадьбе. «Пережиток прошлого», — говорила она обычно, когда кто-нибудь с удивлением обращал внимание на мелодичные удары старинных часов, потому что все остальное в этой комнате было современным: удобные мягкие кресла, изящный светильник… И шелковые занавески. Регина сама выбирала материал для них и сама их пошила. Он любил смотреть на нее, когда она шила, напевая при этом какую-нибудь песню…

— Можно?

Он вздрогнул, медленно приподнялся и опять со вздохом опустился на постель.

— Вы? Почему вы снова пришли? Забыли сделать мне укол толстенной иглой? Или еще что-нибудь?

— Прием не слишком любезный… Но больному я это прощаю. Я живу в доме напротив, короче — ваша соседка. И вот подумала, поскольку я живу рядом, то могу принести вам все необходимое… Вообще-то я студентка медицинского института… У нас практика… Скоро я стану настоящим врачом, и тогда вы, надеюсь, будете испытывать ко мне больше уважения!

— А таблетки от головной боли вы тоже принесли?

— Вот это да! Вы что их, горстями глотаете?! А где ваша тетя Мария?.. Эх вы, обманщик!

Он закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что он словно льдинка на теплой ладони… Нет больше прежнего Александра Руманна. А есть измученный болью усталый человек. Он искал, ошибался, чтобы понять наконец простую истину: надо быть добрее и лучше, тогда избежишь самого страшного — одиночества. Надо быть добрее и лучше… добрее и лучше…

Перевод Р. Желдыбаевой.

ОПОРА ЖИЗНИ

Рассказ

Через крошечные окна в низкую классную комнату пробивались яркие солнечные лучи, пятна света дрожали на темном полу, волновали, напоминали, что за окнами — весна. Софья видела, что ученики сегодня невнимательны. Но не сердилась на них. Ее взгляд упал на маленький букетик из ивовых прутиков, который дети поставили на учительский стол. Она благодарно улыбнулась и призналась себе, что в глубине души тоже ждет не дождется, когда же тетушка Нургисса, единственная уборщица школы, потемневшим от старости медным звонком объявит о конце занятий…

Дети решали задачу по арифметике, а Софья ходила от парты к парте, через плечи ребят заглядывала в тетради, останавливаясь время от времени, чтобы кому-нибудь помочь. На чем только они не писали! На всевозможных бумажных лоскутках и даже на деревянных дощечках, которые гладко выстругивал для них старый столяр Йорг Феттер. Мел заботливо исписывался до последней крошки. Шла война… В этой далекой деревне в Казахстане не гремели орудия. Но жилось здесь тоже нелегко. Дети были бледные и худые. Бледные, потому что им почти нечего было надевать и они всю зиму сидели дома, не бывали на свежем воздухе, а худые… Ах, боже мой! Софья с нежностью погладила темноволосую головку балкарской девочки Зухры, которая сидела рядом со своим братом-близнецом Азретом, поджав под себя босые ноги. Их обувь, сшитую из тряпок и ваты, заботливая тетушка Нургисса, как всегда, выставила сушиться на солнце…

Софья задумалась и, когда в коридоре прозвенел звонок, от неожиданности вздрогнула.

— Дети, задержитесь немного! — обратилась она к ученикам. — Вы все знаете, что папа Азрета и Зухры сейчас на фронте, а мама лежит в больнице. Сельский Совет решил подарить им обоим резиновые галоши, чтобы они всегда могли ходить в школу.

Ученики захлопали в ладоши, возбужденно заговорили, перебивая друг друга. Перед глазами каждого из них сверкали блестящими боками две пары новеньких галош. А счастливые и смущенные брат и сестра стояли в кругу школьных товарищей, немного растерянные от неожиданно свалившегося богатства…

Софья улыбнулась, вышла в низкий, тесный коридор и увидела сидящую на стуле тетушку Нургиссу. На коленях она держала Ирму, Софьину дочурку, которая завороженно, приоткрыв от волнения рот, смотрела на губы старушки. Тетушка Нургисса рассказывала что-то на певучем казахском языке. Софья остановилась возле них, прислушиваясь, но поняла лишь отдельные слова, а маленькая Ирма была полна внимания. Ничего удивительного, девочка даже сама могла говорить по-казахски, потому что во время занятий оставалась под присмотром тетушки Нургиссы.

Когда Ирма подросла, она часто просила:

— Апа, расскажи мне сказку!

И тетушка Нургисса охотно рассказывала ей сказки, которых знала великое множество, да и сама, наверное, сочиняла.

Старушка поцеловала девочку и, бережно спустив с колен, подтолкнула ее к матери.

— Мама, апа рассказывала мне сегодня о волшебном верблюде и прекрасной девушке, — затараторила Ирма и примолкла, увидев в руках матери букетик ивовых прутьев.

— Можно я это понесу?..

Когда с обедом было покончено, дети засобирались на улицу. Зухра, без умолку о чем-то щебеча, натянула на Ирму пальтишко, обвязала ее платком. Софья невольно улыбнулась, вспомнив, как однажды Ирма решительно заявила ей:

— Зухра моя сестра, а Азрет — мой брат. Так мне тетя Халимат сказала.

Софью тоже манили свежий воздух и весеннее солнце. Она немного помедлила и вышла вслед за детьми, которые уже нашли укромное местечко возле низкого глиняного забора. Этот дувал Софья и тетя Халимат вместе соорудили для своих маленьких домишек. Домики их стояли на самом краю деревни, и улица отсюда, словно река, вытекала прямо в бесконечную степь. Как часто этой зимой Софья скользила взглядом по безотрадной белой равнине, которая где-то далеко-далеко сливалась с линией горизонта. Сейчас снег отступил, остался только в маленьких низинах. Очнувшись наконец после долгого сна, солнце с улыбкой осматривало все, что давно и терпеливо ждало его тепла: домишки с низкими окнами, темную сырую солому во дворах, пару кур, старательно копавшихся в размякшей земле… Софья глубоко вдохнула вместе со свежим воздухом терпкий запах навоза и подумала: «Наконец-то весна! Война кончится, скоро должна кончиться. Тогда непременно вернется и Эрих…»

— Тоже выбрались на волю? День сегодня просто чудо! — председатель улыбнулся всем своим морщинистым белобородым лицом. Он кивнул в сторону поля. — Снег почти сошел, скоро можно начинать. Я хотел, Софья Эдуардовна, чтобы вы и на этот раз поработали счетоводом. Так бы вы смогли руководить работой учеников на сахарной свекле и сами тоже…

— Какой может быть разговор, Степан Климентьевич!

— Я так и думал…

Азрет и Зухра подбежали к ним и с нетерпением ждали конца разговора.

— Дядя Степан, вы едете в город… Спросите, пожалуйста, доктора, когда наша мама вернется домой?

Степан Климентьевич потрепал девочку по голове.

— Она приедет сразу, как только поправится. А вы держитесь молодцами, мама беспокоится о вас.

Софья поспешила в дом и вскоре вернулась, держа в одной руке узелок, а в другой письмо. Азрет взял письмо из ее руки и отдал председателю:

— Скажите маме, что у папы все хорошо, он сам об этом пишет. Он получил орден.

Софья рассмеялась и притянула мальчика к себе.

— Глупенький ты мой, мама это из письма узнает.

— И пусть мама не беспокоится о нас, сельский Совет подарил нам новые галоши. — Зухра с гордостью показала на свои ноги.

— Я обязательно все-все ей передам! — Степан Климентьевич на прощание обнял детей и ушел.

— Мама, а когда мы получим письмо от папы? Может быть, у него уже много орденов, ты ведь сама говорила, что он сильный и смелый?..

— Ах, доченька, я сама хотела бы знать, где сейчас наш папа и как у него дела… — вырвалось у Софьи.

Зухра обняла Ирму и повторила ей слова, которые Софья Эдуардовна часто говорила в утешение себе и дочери:

— Твой папа скоро вас найдет. Он ведь не знает, что вы сейчас живете в этой деревне.

Она взяла малышку за руку, окликнула брата, и они начали играть, во дворе зазвенели их беззаботные голоса.

Софья вошла в дом. У нее была еще уйма дел: все-таки заботиться о трех ребятишках было нелегко, да и к завтрашним занятиям нужно тщательно подготовиться. Софья взяла книгу и… унеслась далеко-далеко от этого отмытого добела деревянного стола. Глубокая тоска по Эриху пронзила каждую клеточку ее тела. Тяжелая от воспоминаний голова склонилась на маленькие, огрубевшие руки.

Софье было восемь лет, когда умерла ее мать. Она осталась в детской памяти больной женщиной, которая лежала в кровати на высоких подушках. Большие грустные глаза матери следили за каждым шагом Софьи по комнате. Иногда она подзывала дочку к постели, перебирала ее волосы, притягивала к себе горячими руками и целовала, целовала…

Софью пугали эти взрывы чувств, и только позже, когда мать умерла, она с грустью вспоминала минуты близости с ней. Может быть, потому, что в ее жизни было все, кроме материнской любви и нежности. Отец вскоре женился, целиком и полностью предоставив воспитание дочери своей бездетной, одинокой сестре. Та, может быть, по-своему и любила Софью, но смотрела на нее не как на ребенка, а как на неудачный опыт бесталанного художника. Тетка строго следила за тем, как Софья училась, и настояла, чтобы она стала учителем, как и отец.

В педагогическом техникуме Софья познакомилась с Эрихом.

Высокорослый, еще похожий на мальчишку, он был серьезнее и уравновешеннее многих ребят в группе. «Самовлюбленный» — так называли его девушки. Некоторые откровенно приставали к нему, но он будто не замечал их красноречивых взглядов. Софья не писала ему любовных записок, зато обменивалась с ним книгами, она много читала и старалась не отставать от Эриха в учебе. Никогда не забудет она тот вечер, когда по пути в общежитие он вдруг остановился, нежно погладил ладонью ее по щеке и серьезно посмотрел в глаза:

— Ты всегда должна любить меня, я не могу без тебя…

После окончания техникума супругов послали в большое село, где они — молодые талантливые учителя — начали преподавать математику в средней школе. Только сейчас, после прожитых в одиночестве четырех военных лет, Софья поняла, как счастливы они были тогда. За несколько месяцев до начала войны Эриха призвали в армию. Она была беременна, и он с ободряющей улыбкой говорил, что будет отлично служить, чтобы не стыдно было, по возвращении домой, познакомиться с дочуркой. Эрих мечтал о дочери. Двадцатого июня она получила последнее письмо от него: «У меня все в порядке, я здоров, а как чувствуешь себя ты, любимая?..»

Война забросила Софью в эту маленькую деревню, где она познакомилась с тетей Халимат, которая с двумя детьми эвакуировалась сюда из далекой балкарской деревушки из-под Нальчика. Незаметно эта простая женщина стала для Софьи подругой, которая всегда была готова помочь ей, разделить с ней печаль и страдание. После рождения Ирмы Софья долго болела, и тетя Халимат заботилась и о ней и о ее ребенке…

Софья тяжело вздохнула. В этот момент детские ручонки обвили ее шею. Ирма забралась к ней на колени.

— Мамулечка, а мы уже пришли. Солнце стало совсем холодное.

Вот как долго засиделась она за столом! Софья поцеловала дочку.

— Ох вы, мои милые… Я совсем забылась… Азрет, Зухра! Садитесь за уроки. А Ирма будет тихонько играть со своей куклой.

Она вручила дочери сшитую из тряпок и набитую опилками куклу, а сама вышла на улицу, набрала кизяка и соломы, чтобы растопить печку и сварить немного картофеля. Руки ее занимались привычной работой, а мысленно она все еще была с мужем. «Где ты? Почему не ищешь меня так, как я тебя? Знаешь ли ты, сколько писем я тебе написала, любимый? Но почти все они вернулись назад, потому что не смогли тебя найти. А некоторые письма, видно, затерялись…»

Когда на следующий вечер они садились за свой скудный ужин, под окном послышались торопливые шаги. Дверь открылась и… Азрет и Зухра тут же кинулись навстречу матери, которая, плача от радости, начала обнимать то их, то Ирму. Софья расцеловала тетю Халимат, участливо посмотрела на ее заметно похудевшее лицо.

— Теперь все к столу!

Но тетя Халимат все ласкала и обнимала детей. Глаза ее светились радостью, из-под платка выбились седые волосы. Софья знала, что тетя Халимат поздно вышла замуж. «Потому что я была некрасивая, — так разъяснила она однажды. — Мой Ибрагим тоже не очень красивый, но хороший человек». Сейчас тетя Халимат была олицетворением материнской любви и в тусклом свете лампы казалась почти прекрасной.

— Как вы себя чувствуете? — спросила наконец Софья.

— О, я совсем здорова и снова могу работать. А еду, которую ты мне прислала, я привезла назад. Когда мне сказали, что отпустят домой, я больше ни единой крошки не могла съесть…

Она развязала узелок и выложила на стол картошку в мундире и несколько засохших кукурузных лепешек. Ирма проворно схватила одну из них:

— Апа, можно мне ее съесть?

— Конечно, можно, детка!

Ирма всех пожилых женщин называла так, как привыкла обращаться к своей любимой тетушке Нургиссе — апа!

Когда наконец все сели за стол и принялись за горячий чай, тетя Халимат спросила:

— Никаких известий?

Софья только отрицательно покачала головой и опустила глаза.

В один из первых апрельских дней почтальон Айгуль принесла письмо, в котором командир роты сообщал, что ефрейтор Ибрагим Алиев пал смертью храбрых. Когда Софья пришла из школы, тетя Халимат, рыдая и что-то выкрикивая, упала ей на руки…

Шло время. После победы над гитлеровской Германией вернулись уже многие бойцы. Всякий раз, когда Софья видела шагающего вдоль деревенской улицы солдата с вещевым мешком за плечами, сердце ее начинало гулко стучать, а в глазах загоралась надежда.

Как-то вечером, когда они с тетей Халимат шли домой с поля, им навстречу выбежала Ирма. Еще издали она закричала:

— Мама, тетя Айгуль принесла тебе толстое письмо, вот тако-о-о-е толстое!..

Софья ускорила шаг, потом, не сдержавшись, побежала. Распахнула дверь — вот оно, на столе!

Чужой почерк… Челябинск…

Из конверта выпала маленькая связка помятых, замусоленных листков: совет Московской службы розыска обратиться в Центральное бюро… Ответ из Бугуруслана: «На ваш запрос, к сожалению, ничего не можем сообщить…» Несколько треугольных конвертиков с номером полевой почты. «…Не вешай голову, мы еще найдем друг друга. Сейчас такое происходит со многими!»; отпускное свидетельство Эриха из уральского военного госпиталя: письмо от нее самой: сообщение о рождении дочери на новом месте, в далеком Казахстане. Поблекшие буквы на донельзя зачитанном листке — и через всю страницу, наискосок, явно свежее, рукой Эриха написанное: «Ура!» А вот, да вот оно — письмо от него! Нет, не письмо, а только начало, всего несколько строк. «Софья, счастье мое! Я думал, что сойду с ума от радости. Наконец, наконец-то признак жизни от тебя, от вас! Привет тебе, малышка Ирма, моя большая, незнакомая дочка!.. Если бы ты знала, Софьюшка, сколько больших и малых дорог преодолело твое дорогое письмо, через сколько добрых и верных рук оно прошло на фронте и в тылу врага, да, даже там, и снова вернулось, чтобы дойти до этого большого завода, где я последние годы работал для победы. Но об этом подробнее сегодня вечером, когда я приду со смены, хорошо, милая? И еще о том, чтобы как можно быстрее перевезти вас сюда…»

Продолжения письма не было. Вместо него письмо от руководителя завода. Софью испугал машинописный шрифт. «С глубоким прискорбием… Предотвращая опаснейшую аварию… героически…»

НЕТ!

«По просьбе его товарищей прилагаем некоторые письма, которые будут вам памятью…»

НЕТ!!!

Листок выскользнул у нее из рук…

Тетя Халимат, которая стояла возле нее и уже давно все поняла, подхватила потерявшую сознание Софью и отнесла на кровать. Три дня Софья металась в бреду. Тетя Халимат сидела возле постели и прикладывала холодные повязки к ее пылающему лбу. Только днем она позволяла себе поспать час-другой, тогда за больной присматривали Азрет и Зухра. Ирма была еще слишком мала, и бессвязная речь матери пугала ее. На четвертый день Софья пришла в себя. Тетя Халимат смачивала водой ее потрескавшиеся губы, гладила ввалившиеся щеки и приговаривала то на балкарском, то на русском языке:

— Да, тяжело это для тебя, но для кого из нас это было легко? Человек не может быть один, и ты не одна. И я не одна. У нас есть дети… Ты училась, ты умнее, но я старше и мудрее. Я знаю, время залечит все раны… У тебя нет матери, поэтому он был тебе вдвойне дорог… А сейчас, сейчас я хотела бы стать твоей матерью, чтобы тебе было легче…

Она умолкла, потому что по щеке Софьи медленно покатилась слеза, потом еще и еще…

— Ах, мама… — услышала безмолвно сидевшая Халимат.

— Поплачь, родная, поплачь, тогда на сердце полегчает. Такая наша доля, женская… Такие мы все, бабы, все думаем, что не проживем без защиты и опоры. А сами-то мы и есть опора жизни…

Перевод Р. Желдыбаевой.

ВИКТОР ГЕЙНЦ

НАЧАЛО

Рассказ

Несколько месяцев тому назад, когда ты для всех здесь был еще незнаком, к тебе в этом маленьком ресторане все же отнеслись с большим уважением. Тогда ты задирал нос от сознания собственного достоинства. Теперь же тебя знает каждый уличный мальчишка, но здесь, в ресторане, ты стал чужим. Тебя не знают больше. Тебя просто не хотят больше знать. Слишком мелкая сошка. Простофиля. Нет к тебе больше ни почтения, ни уважения.

Разумеется, ты получаешь свои кислые щи да иногда в придачу молчаливый кивок: «Добрый день», такой же холодный, как и сами щи. Тебе дают также кусочек недоваренного мяса, который ты тщетно пытаешься разжевать, думая при этом: или я тебя одолею, или ты меня доконаешь. Затем ты киваешь: «Большое спасибо», такое же холодное и безвкусное, как последний глоток кофе, и уходишь…

Конец августа, стоит невыносимая жара. Изнывая от жажды, хватая раскрытыми ртами воздух, пассажиры вываливаются из вагонов электрички. Тащат за собой свои большие чемоданы и саквояжи. Их белые рубашки наполовину расстегнуты, а на спинах и под мышками темные пятна пота. Ты в более выгодном положении. Даже твой пиджак свободно вместился в большом портфеле.

Достаешь носовой платок, осторожно вытираешь лоб и закуриваешь сигарету. Порядок. Теперь ты спокойно можешь шагать по рельсам, чтобы сократить себе путь.

Солнце нещадно выжаривает из шпал удушающий запах мазута, но ты должен торопиться, чтобы как можно скорей добраться до деревни. То ли большой деревни, то ли маленького городка. Понимай как хочешь. «Нечто среднее между городом и деревней», — решил бы мудро Готфрид Гердер.

Тебя мучает жажда, как заблудившегося в пустыне путника. И желудок давно уже выражает протест. Значит, ты вынужден принимать срочные меры. Это, так сказать, объективная необходимость. Разумеется, в субъективном значении. Это твоя цель номер один. Твоя следующая цель — найти учебно-воспитательное учреждение. Там ты должен пустить корни. Считай, что твой Икаров полет здесь закончен. Дальше начинается обычная действительность.

Местные Песталоцци с нетерпением ждут тебя. И как знать, может быть, тебе с ними еще не раз придется скрестить шпаги в жарком споре.

Ты наугад сворачиваешь в узкую улочку. Проклятье, столько пыли! Прямо утопаешь в ней. Носки твоих лакированных башмаков опять стали серыми. Хорошо еще, что ты предусмотрительно положил в портфель тряпочку. Туфли тщательно вытерты и снова блестят. Вот ты уже подтянут.

Итак, вперед, Каухер. Молодой Гёте направляется в Веймар. Баловень судьбы. Избранник славы. Так ты вдохновляешь сам себя. Жаль только: у тебя недостаточно классический нос, Каухер…

— Где хорошо можно поесть? — повторяет твой глупый вопрос дородный мужчина и при этом скалит зубы. — Дома, конечно, у тещи!

Ты вынужден с ним согласиться. Само собой разумеется, но дом твой за тридевять земель отсюда. А здесь тебе придется довольствоваться дарами общепита. У тебя нет выбора. Твой собеседник выражает готовность помочь тебе.

— Пройдите по той улице налево, а затем свернете направо, потом снова налево и опять направо…

Все, что за этим следовало, твоя память уже не в состоянии была регистрировать. Ты прерываешь его вежливым «Большое спасибо» и включаешь четвертую скорость. Как говорится, перешагнув через собаку, перешагнешь и через ее хвост. Вскоре ты преодолеваешь и этот лабиринт.

Ресторан, вернее, ресторанчик почти пустой. Чудесно. Ты ликуешь. Да возрадуется человек, которому доведется здесь поесть! Кружка пива наверняка не повредит и приятно освежит пересохшее горло. Даже Лихтенберг в свое время утверждал, что иногда не мешает пропустить рюмочку, чтобы придать большую эластичность идеям, скрытым в извилинах головного мозга. А идей у нас хоть отбавляй. Итак, ты погружаешься в глубокое кресло за свободным столиком.

— Добрый день. Что бы вы желали заказать?

Добрая фея улыбается и обслуживает тебя как нельзя более вежливо. Она предлагает тебе богатый выбор блюд, которых нет в меню. Твой заказ украшает пестрой гирляндой комплиментов, улыбками и подмигиванием. Ты не мог и мечтать о таком радушном приеме.

— Пива у нас нет… но для вас…

Ты только успеваешь следить за тем, как она спешит по залу и исчезает за занавеской. В один миг сменили скатерть. На столе появляются тарелочки и чашечки, вилочки и стаканчики, апельсинчики, лимончики, лангеты, котлеты, заливное, отбивное, зайчатина, сметанка… Точно скатерть-самобранка.

Трехэтажное школьное здание выглядит довольно привлекательно. Прекрасная кузница для духовного развития, ты вступаешь в эту кузницу с благоговейной дрожью. Но сегодня здесь все еще спокойно. Ни стук кулаком по столу вышедшего из себя учителя, ни оглушительный топот ног, ни пронзительный визг девчонок не беспокоят путника, идущего к шефу. И тем не менее директор школы уже сегодня немного взволнован. Его можно понять. Через несколько дней наступит самый напряженный и ответственный день. Сейсмограф заранее чувствует землетрясение. Старенькая гардеробщица внизу с тревог ой представляет себе этот день. С каждым годом учащиеся оказывают ей меньше уважения, чем учителя. Поэтому она отнюдь не в радужных тонах рисует положение дел. «Скоро опять начнется сущий ад», — доверительно говорит она. Понимать это следует почти библейски: «Начнется стон и зубовный скрежет».

— Пожалуйста, прошу вас, молодой человек!

Директор наконец замечает тебя, и морщины на его широком лбу собираются в вопросительный знак. Ты лаконично представляешься.

— А, очень приятно.

Морщины на лбу директора быстро вытягиваются в большой восклицательный знак. Итак, немедленно за дело. Телефонный звонок. Слово за слово. Квартирный вопрос решен.

Ты получаешь список своих будущих воспитанников с их домашними адресами. Это значит: наладить тесный контакт с родителями. Семья и школа неотделимы. Одни и те же цели, одни и те же задачи. Взаимоотношения в семье, специальность родителей, их образ жизни. В какой степени пользуются свободой дети. Их работоспособность, трудолюбие… Другие социологические исследования.

Короче говоря:

Тот, кто хочет понять ученика,

пусть домой к нему отправится сперва.

Теперь ты уже сидишь в комнате своей новой квартиры и пишешь: «Вот видишь, козочка малодушная…» Толстым красным карандашом ты подчеркиваешь слово «малодушная». «Лиха беда начало. Теперь все идет как по маслу. Ключи от нашей квартиры звенят у меня в кармане. Здесь, в Копине, меня просто на руках носят. Скоро мы подведем окончательную черту под нашей долгой кочевой жизнью».

В конце этого предложения ты ставишь три восклицательных знака и заклеиваешь конверт.

Самые трудные… Трудновоспитуемые… Некоторые фамилии отмечены галочкой. Таких нужно посетить в первую очередь. Но ни в коем случае их нельзя считать безнадежными. В них скрыто немало сокровищ. Вопрос лишь в том, как извлечь эти сокровища. Но вместе с тем они представляют потенциальную опасность. Им ничего не стоит довести учителя до белого каления. Особенно молодым учительницам достается от них.

Итак, ты отправляешься на раскопки. Бесценное сокровище ты кладешь на одну сторону и над ним простираешь свою покровительственную длань. Обнаруженные корни зла попадают на другую строну. Они обречены на гибель и будут обезврежены.

Это, так сказать, твоя стратегия. А тактику можно менять в зависимости от обстоятельств. Вперед, Каухер. Рубикон перейден.

Петер Вюрц… Петер Вюрц… Эта фамилия отмечена даже двумя галочками. Улица Кооперативная, 24. Ты осторожно нажимаешь на черную кнопку около двери. Ждешь некоторое время. Торопливые шаги за дверью. Тихо щелкает замок. Еще раз. Очень осторожно открывается дверь. Женщина на пороге вдруг испуганно вытаращивает глаза. Тебе самому делается как-то неловко. Что же ты такого сделал? Оглядываешь себя с головы до ног. Все в порядке.

— Одну минуточку. — Дверь снова захлопнулась. — Милости прошу, входите.

Голос женщины дрожит, а руки еще больше. На ее застывшем лице нет ни кровинки. С трудом ты узнаешь в ней добрую фею из ресторана. Она стоит перед тобой в домашнем халатике, беспомощная и испуганная. Она не знает, что тебе предложить.

— Что вас привело к нам? — запинаясь, произносит она с великим трудом.

— Ничего особенного, фрау Вюрц, успокойтесь.

Тебя интересует ее сын, ты его… ты хотел бы… Ты уже и сам начинаешь заикаться. Подумать только, как здесь боятся учителей. Странно.

— Я же его учитель! — удается наконец тебе выпалить.

— Вы учитель? — лицо женщины мгновенно преображается. — Учитель? — удивленно переспрашивает она. Выражение страха внезапно сменяется умиротворенной улыбкой. Ты подтверждаешь ее вопрос энергичным кивком головы.

— Ваш сын Петер пойдет в мой класс.

Эти слова возымели свое действие. Она молчит некоторое время, затем, довольная, смеется.

— А я-то думала… мы думали… Видите ли, к нам должен был… Маленькая неприятность на работе… К нам в ресторан должен был приехать следователь… Мы все подумали… что вы…

Вот, оказывается, где собака зарыта. Но это лишь цветки, Каухер. А ягодки непременно ждут тебя впереди.

Перевод Ж. Шлишевской.

УПРЯМЦЫ

Рассказ

Рудольф Каухер разложил экзаменационные билеты. С трудом скрывая волнение, шесть девушек стараются сосредоточить свое внимание над доставшимися им вопросами. Лишь изредка одна из них бросает взгляд на строгую комиссию, в которую кроме Каухера входят еще две солидные женщины. Обеих дам это ни в малейшей степени не беспокоит. Повторяющаяся из года в год однообразная обстановка на вступительных экзаменах притупила, казалось, их чувства, сделала их совершенно безразличными и безучастными к разного рода эмоциям абитуриентов. К тому же эти солидные дамы решали сейчас более важные проблемы. Их мысли были целиком заняты домом, и они тихо переговаривались о своих ежедневных заботах.

Когда взволнованы экзаменующиеся, Каухер и сам испытывает душевное беспокойство, странное мучительное чувство, которое порой ставит его в затруднительное положение. Такого рода переживания он вынужден тщательно скрывать. И на этот раз он должен подавить в себе подобные чувства, так как перед присутствующими четко стоял однозначный вопрос: или… или…

Обе женщины полностью поглощены своими житейскими делами. Каухер не хочет им мешать. Он вспоминает свои вступительные экзамены. Это было двадцать лет тому назад. История СССР. Его рука слегка дрожала, когда он вытягивал билет. Он прочел: «Великая Отечественная война (1941—1945 гг.). Второй этап». Он выразил готовность отвечать сразу же. Материал этот он знал хорошо. Начал с великой битвы под Сталинградом. Коренной перелом военного положения. Красная Армия захватывает инициативу. Тегеран; Сталин, Рузвельт, Черчилль, высшие военачальники Советских Вооруженных Сил. Ленинград, Крым, Карело-Финская ССР, Вильнюс, Гродно, Белосток, Западная Украина. Перемирие с Румынией, свержение фашистского правительства в Болгарии. Наступление на Неман. Освобождение Венгрии и Югославии. Конференция в Ялте. Окружение Бреславля и Восточной Пруссии. Освобождение Чехословакии…

Каухеру тогда с трудом удалось умерить свой пыл. Едва водрузил он вместе с Кантария советское знамя на здании рейхстага и вместе с Берзариным навел порядок в Берлине, как военные эшелоны помчали его на Дальний Восток. И лишь после капитуляции Японии он вздохнул с облегчением.

Тогда праздновали десятую годовщину Победы. И события были еще совсем свежими в памяти. Да, Каухеру было о чем рассказать. А что он мог ответить на второй вопрос? Много ли он знал о царстве Урарту? Разве только то, что это древнейшее государство на территории Советского Союза, существовавшее до нашей эры на Южном Кавказе? Разумеется, это было рабовладельческое государство. Вот и все, что он знал. Остальное ему пришлось высасывать из пальца. Клинопись. Ремесло. Зарождение математики…

Каухер подходит к окну. На улице жарко и пыльно. Напротив гудит обувная фабрика. Черный столб дыма поднимается из фабричной трубы, образуя большой гриб, который постепенно растворяется над домами.

Девушки, сдающие сейчас экзамены, приехали из сельских мест, как и он сам когда-то. Что ему могла дать сельская школа в то время? Тогда зачастую и сами учителя были недостаточно образованными. Но иным из них нельзя было отказать в смелости и находчивости. Каухеру хорошо помнится урок алгебры. Учитель был еще молод. Он решал на доске уравнение. Делал это неправильно, но молчал. На следующем уроке он сказал: «Слушайте внимательно. Так, как я решал уравнение вчера, так делали до революции. Сейчас это делают иначе» И он правильно решил уравнение.

Учитель по немецкому языку употреблял обычно одно лишь, хорошо отшлифованное, на его взгляд, предложение, с помощью которого легко покорял всех инспекторов. Когда он спрашивал: «Хабен алле ди юбунк гемахт?», все это хорошо понимали, поднимали руки и радостно восклицали: «Я! Я!»

После окончания средней школы Каухер не знал, кем ему быть. Художником? Геологом? Водителем? Так начались его поиски профессии, поиски его призвания. Раздумывая над этим, Каухер подолгу простаивал с вилами в руках у ямы для силоса, как перед развалинами Трои. Мечты влекли его в далекие морские просторы.

Наконец благоприятный ветер занес его на остров. Назывался он педагогическим институтом, вернее было бы назвать его царством амазонок, потому что парней здесь почти не было видно. Как и сегодня, воинственно настроенные валькирии осаждали дверь экзаменационного зала. Сдавали немецкий язык. Казалось, молодому человеку невозможно было пробиться в зал.

Но вот наступил и его черед. В актовом зале сидели две дородные женщины. А Каухер был маленьким и щупленьким. Между монументальными дамами стоял стул, предназначенный для очередной жертвы. И Каухер-Одиссей направил свой кораблик между Сциллой и Харибдой.

У Каухера неплохо был подвешен язык. Он заговорил быстро и убедительно. Кратко и просто рассказал свою биографию. При этом не допустил ни одной ошибки. Так по крайней мере ему казалось. Однако правил грамматики он не знал. Ему, безусловно, были хорошо известны все немецкие местоимения. Но откуда ему было знать тогда, что они подразделяются на возвратные, вопросительные, относительные, указательные, отрицательные… Для него это был темный лес. Сам Карл Моор мог бы споткнуться на этих незнакомых корнях и сломать себе ногу.

— Мария Наумовна, что вы на это скажете?

— Да, любезный, да, дорогой мой… — Мария Наумовна взглянула в список. — Каухер! Говорите вы, я бы сказала, довольно бегло. Но ваши знания грамматики оставляют желать много лучшего. Не ладится у вас с грамматикой, не так ли, Тина Львовна?

Кивком головы Тина Львовна подтверждает эти слова и одновременно выносит решение: «Четверка». Тоже хорошая оценка. Самая большая опасность миновала, а это главное, и Каухер мог теперь плыть дальше.

— Мария Наумовна, что вы на это скажете?

Голос этот, который звучит так же, как и двадцать лет тому назад, прерывает дальнейшие воспоминания Каухера.

— Очень хорошо, прекрасно, — говорит довольная ответом Мария Наумовна.

— А ваше мнение, Рудольф Иванович?

Каухер такого же мнения. Девчушка с растрепанными волосами блестяще справилась со своим заданием.

К столу подходит робкая девушка с разгоряченным лицом.

— Не ваша ли это племянница, Рудольф Иванович? Ее фамилия Каухер.

— Понятия не имею, — шепчет в ответ Каухер. — Насколько мне известно, в моем роду были одни только мальчики.

— Значит, просто ваша тезка.

Каухер вспомнил теперь другого Каухера, который не имел никакого отношения к его родне. Ему вспомнился однофамилец Петер Каухер, с которым он познакомился совершенно случайно, и тут же пришла ему на память популярная народная песенка: «Ах, если б я тебя не встретил, каким счастливым был бы я…»

У этого Петера Каухера есть дочь, с которой он, Рудольф, даже незнаком. Эта дочь хотела поступить в педагогический институт. Вернее, не столько хотела она, сколько ее отец. А Рудольф Каухер, разумеется, ей должен был помочь при поступлении, несмотря на то что она якобы была прилежной и могла бы обойтись без поддержки. Но, как говорится, береженого бог бережет.

«Рука руку моет», — напомнил Петер известное изречение. Каухер уже много раз каялся в том, что связался с ним. Но что поделаешь! Ему нужен был тогда позарез красивый мебельный гарнитур. Так хотелось доставить радость жене к пятнадцатой годовщине со дня их женитьбы. А этот Петер Каухер работает в мебельном магазине и удружил ему тогда. С тех пор Каухер потерял покой…

Девушка лепечет что-то невразумительное и тяжело вздыхает. Лицо, как барометр, отражает ее внутреннее состояние. Оно становится то пунцово-красным от смущения, то бледнеет от страха и чувства безысходности, то на нем мелькает искорка надежды — и оно вспыхивает нежным румянцем, как цветок, распустившийся зимой.

Каухеру жаль девушку. Ему всех жаль. Он регистрирует все, даже малейшие колебания волн, которые излучает ее душа. И все это он запирает у себя внутри и выбрасывает ключ. Он не может воспользоваться им Сегодня может быть пригодным только один ключ — ключ справедливости, потому что Каухер сегодня судья.

Мария Наумовна смотрит на Каухера. Он читает на ее лице многозначное слово: «Как?»

— Неудовлетворительно, — отвечает он кратко и немного резко.

Сегодня у Каухера свободный день, но он горит желанием узнать, как там дальше сдают «его» девушки. Хотя все это напоминает игру в карты. Каждый знает один вопрос лучше, другие хуже. Значит, имеются козыри и шестерки. Если достанется козырь, ты уже наполовину выиграл, а другой проиграет только потому, что вытащил карту похуже.

Да перестань же, Каухер! Оставь свои домыслы. Уж не хочешь ли ты поступиться своей строгой принципиальностью? Закури лучше и успокойся. Закурив, Каухер действительно успокаивается. Но ненадолго. Вдруг он почувствовал над собой дамоклов меч. Предчувствует беду. И она не заставила себя долго ждать. Она нагрянула в образе его тезки Петера Каухера. Этот человек засел в засаду и долго подкарауливал его. Рудольфу этого следовало ожидать. Теперь он хочет жестоко отомстить ему. Ну что ж, пусть попробует!

Однако у Петера приветливое лицо. Он радостно пожимает Каухеру обе руки.

— Я так благодарен тебе, так благодарен. А девушка, вот увидишь… не подведет тебя. Она ведь не глупая. К тому же усидчивая. И если она получит еще две пятерки, считай, дело сделано. Еще раз прошу тебя, сделай все, что в твоих силах. Я знаю, на тебя я могу надеяться. На тебя, дружище, можно положиться, как на каменную стену.

— Да, но разве ты не знаешь… — начал, заикаясь, Каухер, однако Петер тут же прерывает его:

— Ни слова больше. Я знаю, это не так просто. Но нет ничего невозможного. Мы еще увидимся. И тогда отпразднуем это так, что стены запляшут. До следующей встречи, дружище!

Сбитый с толку Каухер долго стоит на месте. Насколько он понимает, один из них явно заблуждается. Но кто из них? Впрочем, все это его мало интересует. Он идет к себе домой и запирает дверь.

Только после всех экзаменов Каухер направляет свои стопы в родную «альма матер». И тут опять перед ним неожиданно вырастает Петер и преграждает дорогу.

— Теперь ты пойдешь со мной, милейший. Никаких отговорок. У дочки одни только пятерки. Конечно, не без твоей помощи. Пошли, Руди!

Петер тащит Каухера по улице. Он молчит. Он идет и ничего не может понять. Да и идет Каухер с Петером только потому, что ровным счетом ничего не понимает и не в силах противиться его натиску. Кудрявая девушка открывает дверь.

— Вот и она, наша упрямица. А ведь не хотела в педагогический. Все норовила в медицинский или в университет. Да она и сама не знала, чего хотела. — Петер слегка треплет вьющиеся волосы дочери. — Кто же, как не отец, должен помочь ей встать на ноги? А кого я знаю в мединституте? Ни одной души! С людьми надо быть на дружеской ноге, если чего-то хочешь иметь. Мне никогда не нужен был врач. — Он ударяет себя в грудь и смеется. — Я здоров как бык. Если бы девочка провалилась, она сидела бы теперь у меня на шее. Но она проскочила. Собери-ка что-нибудь на стол, Розочка. Закон есть закон, но его можно осторожно обойти, и тогда это не преступление… За здоровье присутствующих! За нашу будущую учительницу!

— За будущего прокурора, — поправляет его Розочка.

— А при чем тут, детка, прокурор?!

— А при том, папочка, что я сдавала экзамены вовсе не в педагогический. Я студентка университета.

Да, Каухер — очень распространенная фамилия.

Перевод Ж. Шлишевской.

ГУГО ВОРМСБЕХЕР

ИМЯ ВЕРНЕТ ПОБЕДА

Повесть

1

Тень от вагона стремительно летела за окном по траве, по кустам, по сложенным в стопы потемневшим щитам снегозадержания, подскакивала к самому окну, когда проносились встречные поезда, и опять отлетала на кусты, на узкие полоски прополотой, окученной картошки.

В купе было тихо: единственный попутчик, молодой солдат, спал. Еще утром, когда поезд только тронулся, он, с заметным усилием сохраняя равновесие, снял сапоги, залез на верхнюю полку и тут же заснул. Видно, из отпуска возвращается…

Глядя на однообразное мелькание за окном, Пауль подумал: удивительно, как не подвластна времени железная дорога. Ведь и тогда, более тридцати лет назад, когда он ночами пробирался вдоль такого же полотна, все было как сейчас: щиты, картошка, кусты. Правда, время было другое. Другое.

Пауль откинулся к спинке, прикрыл глаза…

Вторая буханка кончилась, и теперь он собирал грибы, рыл посаженную вдоль дороги картошку и пек ее по вечерам, перед темнотой, чтобы огонь костра не так было видно. Села обходил стороной: военное время, чужой человек, да еще без документов, — с ходу влипнешь. Впрочем, и с документами, с такими документами, какие были у него, влип бы еще хуже. Потому что в них значилось: Пауль Шмидт, национальность — немец… Нет, с такими документами он бы далеко не ушел. И правильно сделал, что зарыл их в землю, сразу же в ту первую ночь. Зарыл, может быть, насовсем, навсегда.

Спал он днем. Так было безопаснее. Устраивался в лесу, в березовых колках или кустах лесополосы, тянувшейся вдоль железной дороги. Просыпался, когда грохотали мимо поезда, и осторожно, чтобы не обнаружить себя, провожал их взглядом. Туда, куда шел он, везли танки, пушки, солдат. А навстречу катились платформы с исковерканной техникой, вагоны, в которых мелькали забинтованные головы и белые халаты. И вороны медленными стаями тоже тянулись оттуда, где не выдерживало даже железо. Пролетая над ним или вспугнутые с телеграфных столбов гудком паровоза, они кричали, казалось, на всю окрестность, заставляя Пауля настороженно осматриваться. А вечером, когда, завернув в тряпку остатки ужина, он выходил на полотно и трогался в путь, вороны беззвучно, как неживые, густо сидели на ветках, и было немного жутко идти мимо этих черных деревьев с черными плодами неподвижных ворон на багровом фоне заката.

Торопясь навстречу этому багровому закату, он старался думать о том, что ждет его впереди, но события последнего года снова и снова догоняли его, возникая в мыслях четко и ясно, с мельчайшими подробностями…

Уже две недели прошло с тех пор, как они прибыли сюда, но прийти в себя никак не могли: эшелон вез их на запад, и они радовались — «на фронт, на фронт!», а оказались в голой степи, с лопатами да тачками в руках вместо винтовок и пулеметов.

Как же так, думал Пауль: еще вчера они, колхозники передового в районе колхоза, боролись за перевыполнение планов, соревновались между собой и с другими хозяйствами, вместе с гостями из других сел праздновали трудовые победы; еще вчера они, читая первые сводки с фронта, сурово и решительно готовились к тому, чтобы тоже встать на защиту всего, чем жили, чем дышали, без чего не мыслили своего существования — своей Родины, родной земли, родной власти, за которую боролись, за которую умирали, которую создавали и которая была такой светлой, такой праздничной, такой человечной, ясной и простой, что казалось, это лишь недоразумение, что она еще не залила собою весь мир как радостная, с музыкой, цветами и красными флагами первомайская демонстрация, — а сегодня они за тысячи километров от родного села, в голой степи, в холодных, наспех сколоченных бараках. Почему они не на фронте? Почему не там, где воюют с фашистами и их братья, воюют и погибают рядом с другими сыновьями Советской родины? Совсем недавно читали они все в «Комсомольской правде» о Гофмане, который во время боя, раненный, попал к немцам в плен. Его пытали жестоко, но он ничего не сказал. Тогда ему отрубили руки и ноги, сложили из обрубков тела пятиконечную звезду, а на сердце положили его комсомольский билет и приткнули штыком. Снимок окровавленного, пробитого штыком комсомольского билета Гофмана тоже был напечатан в газете.

Так почему же они, вдали от сражений, должны строить какую-то железную дорогу?..

Видимо, не одного Пауля мучили такие мысли, и кто-то из коммунистов обратился к начальству: надо провести партсобрание, объяснить людям необходимость и важность того, что они делают, успокоить их, подбодрить. Начальство дало «добро».

Собрание решили провести прямо на трассе. После обеда все собрались у большого штабеля шпал. На штабеле появились начальник строительства и офицер, к ним поднялись двое из немцев, пожилой и помоложе. Они обменялись несколькими словами, затем пожилой выступил вперед. Пауль уже немного знал его: это был старый коммунист, ответственный работник из немцев Поволжья.

— Товарищи, — сказал он по-немецки. — Есть предложение открыть собрание. Кто за это, прошу поднять руку…

Начальник стройки сделал сообщение о положении на фронте. Впервые за много дней опять прозвучали слова из сводок: «Враг под Москвой разбит… На других фронтах остановлен… Идут кровопролитные бои… Ленинград… Кавказ…»

— Вопросы есть? — спросил пожилой немец, когда начальник стройки закончил свою речь.

— Есть! — Поднялось десятка два рук. — Мы подавали заявления. Когда нас на фронт отправят?

— Ответ получен один для всех, — ответил начальник строительства. — Наш с вами фронт здесь. Трудом своим будем бить фашистов!

Пожилой немец опять выступил на шаг вперед. Пауль видел, как он стоял, чуть ссутулившись, ветер трепал завязки его шапки и относил в сторону пар его дыхания, но иней оставался на коротких усах, и они казались издали совсем седыми на нездоровом, слегка покрасневшем от мороза лице. Обрывистые струйки пара косо поднимались над толпой прижавшихся поплотнее друг к другу, чтобы не так продувал ветер, людей. Было тихо, только иногда издалека доносилась ругань прораба, кричавшего на ездовых — стариков и подростков из местных, привезших на санях песок и гравий.

— Товарищи коммунисты и комсомольцы! Товарищи беспартийные! — негромко начал пожилой. — Дорогие друзья! Не буду говорить о тех трудностях, которые мы сейчас испытываем! Они вам самим хорошо известны. Ваша боль оттого, что вы здесь, а не на фронте, понятна — да, мы тоже хотим сражаться с фашистами, напавшими на нашу страну! Но давайте сейчас говорить не об этом! Давайте говорить о том, как лучше справиться с задачей, поставленной перед нами! Весь советский народ отдает сейчас все свои силы на фронте и в тылу, чтобы уничтожить фашистских захватчиков! За это наши товарищи, советские люди всех национальностей, и среди них и наши братья, умирают на фронте! Вы знаете, что без работы в тылу наша Красная Армия воевать не сможет! Одни в тылу делают танки, другие выращивают хлеб, третьи добывают уголь и руду! Мы должны построить железную дорогу! И мы построим ее! Вот здесь, где мы сейчас стоим, через вот эту голую степь мы проложим железную дорогу! По этой дороге на фронт пойдут танки и хлеб, снаряды и обмундирование, чтобы наша армия быстрее разбила фашистов! Каждая из этих шпал, на которых мы сейчас стоим, — это шаг на пути домой, к нашим семьям, к нашим детям! — громко прокричал оратор и гулко, натужно закашлял.

Он снял изодранную рукавицу, достал из кармана мятого демисезонного пальто платок и стал кашлять в него, судорожно глотая и задыхаясь. Начальник строительства подошел к нему, что-то спросил, но тот отрицательно покачал головой. Справившись с кашлем, он поднял голову, посмотрел вперед, затем резко показал правой рукой на штабель:

— Вот эти шпалы, вот эта насыпь, вот эти рельсы — это будет дорога на фронт. Мы строим дорогу к победе! Мы строим дорогу к победе и мы построим эту дорогу! Построим или не построим?

— Построим! — закричали все.

— Построим! — продолжал он. — И чем быстрее мы ее построим, тем быстрее придет к нам победа. Поэтому нам надо работать так, как мы еще никогда не работали! Мы с вами — солдаты трудовой армии! Наш фронт сражения с фашистами проходит здесь! Наш вклад в победу — это наша работа здесь! Построить эту дорогу — наша боевая задача! Так выполним же эту задачу так же хорошо, как выполняют свою боевую задачу наши товарищи на фронте!

Он отступил шаг назад. Все стали аплодировать. Начальник строительства пожал руку оратору, потом посмотрел на часы и, когда аплодисменты стихли, сказал:

— Пора! За дело, товарищи!..

Они построили эту дорогу и увидели первые составы, которые, не останавливаясь, прогромыхали мимо них, отвечая на их крики приветствия долгими паровозными гудками. А потом они сами проехали по этой дороге. Одни на Урал, другие в тайгу, а он, Пауль Шмидт, на шахты под Москвой.

2

В равномерный стук колес ворвалась вдруг частая тяжелая бесформенная дробь, нарушив четкий ритм, и Пауль открыл глаза. За окном промелькнул переезд с опущенным шлагбаумом и одинокой машиной за ним, потом аккуратный штабелек черных просмоленных шпал с побеленными торцами, пасущийся теленок, и снова деревья, кусты, столбы и провода — вверх-вниз, вверх-вниз.

Гулко хлопнула вагонная дверь, лязг и грохот ворвались из тамбура, их тут же сменил требовательный голос: «Кефир! Коржики!» Пауль снова закрыл глаза. Наладившийся четкий, стремительный стук колес начал выбивать из небытия новые картины…

«Все для фронта, все для победы!» — этой заботой жила страна. Этой заботой жили и они, теперь шахтеры. И чтобы хоть на мгновенье приблизить желанную победу, они готовы были отдать все: на общем митинге они решили внести в фонд обороны по три месячных заработка, и когда подсчитали, оказалось, что на эти деньги можно построить несколько танков или самолетов.

«Все для фронта!» Да, так надо, потому что иначе невозможно, это Пауль понимал. Но воевать самому с оружием в руках против фашистов — это желание по-прежнему не давало ему покоя.

К тому времени к ним прибыло пополнение: их земляки с Волги, с Кавказа, которых война застала в армии и которые проделали путь боев и отступления полностью, до конца. С ранениями, некоторые и с наградами, они работали молчаливо и сурово и вообще выглядели такими, будто пламя войны выжгло в них способность к радости, улыбке, общению.

Одним из таких фронтовиков был Александр Райнгардт. Когда началась война, он командовал ротой, недалеко от границы. Трижды от его роты оставалось по нескольку человек, дважды пришлось ему выбираться из окружения. Но говорил он об этом мало. Однажды Паулю все-таки удалось разговорить его, и Александр рассказал о том, как они отбивали танковую атаку под Минском. Рассказ этот Пауль запомнил так, будто сам участвовал в том бою.

…Когда на противоположном берегу мелкой речушки показались одна за другой девять громадин с толстыми крестами на броне, Александр понял: это конец. Что могли сделать одиннадцать бойцов с пулеметом и винтовками против этих грохочущих гор железа?

Позицию они заняли неплохую — на самом верху берега, так что хорошо видели и простреливали не только этот берег до речушки, но и тот. И задание — задержать на фланге противника, чтобы дать своим время занять новую позицию, — они смогли бы, наверное, выполнить. Если бы на них шла пехота. А тут — танки.

Александр хорошо знал, что из тех, кому поручается задержать противника, живым обычно редко кто возвращается. Так что к смерти он был готов. Обидно только было, что так зазря придется умирать. Если бы шла пехота, хоть с полсотни фашистов да уложили бы.

Танки подошли к противоположному берегу рассыпанной цепью. Вот если бы и дальше они шли так! Тогда бы каждый выбрал себе танк и попытался бы подорвать его гранатами.

Позиция для этого у них удачная: высокий берег, кустарники, да еще окопы успели отрыть. Увидеть их с того берега невозможно, тем более что танки спустились вниз почти к самой воде. Когда же они станут подниматься сюда, их можно подпустить совсем близко, метров на пятнадцать, даже на десять, — за кромкой, где песчаный береговой склон переходит в ровную степь, можно ждать спокойно, «мертвая зона» перед танком на подъеме будет больше, и пулеметы их будут не так страшны. И гранаты можно будет бросить неожиданно и наверняка. А если несколько танков и прорвется, можно будет сзади по ним. Пропустить над окопом, а потом под хвост гранаты…

— Такое только вначале проходило, — прервал в этом месте рассказ Александра Карл Вебер, тоже повоевавший, тоже старший лейтенант, безучастно сидевший до сих пор в стороне. И, все так же ни к кому не обращаясь, будто просто думая вслух, добавил: — Потом они, сволочи, поумнее стали. Проходя над тобой, спустят тебе из люка в окоп ручную гранату — и дальше, не останавливаясь. А от тебя — кусок мяса, нашпигованный осколками. Сволочи… — выругался Вебер.

Александр помолчал.

— Да, — согласился он наконец. — В последнее время они уже стали поосторожнее. Спесь-то сбили с них.

Он опять помолчал, затем стал рассказывать дальше.

…Но, может, им повезет все же и они остановят эти танки? Ах, о чем он размечтался. Прямо как желторотый птенец. Задача одна — как можно дольше задержать их и как можно больше вывести из строя. Вот и все. И нечего мечтать.

Александр стоял на коленях почти на самой кромке склона в неглубоком окопе за пышным кустом репейника и не спускал со стальных громадин глаз. Открыв люки, танкисты что-то орали друг другу, указывая руками то в его сторону, то куда-то вбок. Затем они все разом посмотрели влево. Тут же Александр услышал вдалеке несколько глухих взрывов, потом пушечные выстрелы и слабую трескотню пулеметов. Ага, значит, и там началось, подумал он.

Километрах в трех ниже по течению, у моста, с такой же задачей — задержать противника — была оставлена рота с тремя противотанковыми пушками и несколькими пулеметами. А еще ниже окопалась такая же горстка солдат, что и здесь: им тоже была поставлена задача помешать проходу немцев на фланге.

Стрельба у моста все усиливалась. Вскоре в той стороне показалось несколько черных столбов дыма. Значит, что-то все-таки удалось там подбить.

Александр снова повернулся к противоположному берегу и замер: люки у танков были уже закрыты, моторы взревели, танки окутались грязно-сизым дымом и, развернувшись, стали подниматься назад по противоположному склону! Только один танк остался внизу.

— Уходят, уходят! — донеслись до него радостные крики справа и слева.

«Неужели действительно уходят? — подумал он. — Нет, это было бы слишком хорошо. Так не бывает. Зачем же они в таком случае приходили сюда? Не-ет, тут что-то не то. Но что же они задумали?»

Танки поднялись наконец на склон, развернулись, стволы пушек плавно, но быстро опустились вниз. Казалось, черные дыры их смотрели прямо на Александра.

«Ах, гады, ах, сволочи! — стиснул зубы Александр. — Неужели заметили что-нибудь?»

Средний танк вдруг плюнул светло-красным, и тут же слева от Александра метрах в тридцати оглушительно лопнул черный, с темно-красной начинкой огня, растопыренный пузырь земли, разбросав во все стороны изжеванные ветки и свистящие осколки.

— Мать твою… — донеслось до Александра, когда грохот взрыва и стук падающих комьев стихли.

Александр посмотрел опять вперед. Оставшийся внизу танк спускался в речушку. Закипела у гусениц вода, ствол пушки дернулся вверх, вниз — и вот уже стальная махина, грохоча и лязгая все сильнее, ползет по этому склону.

— Приготовить гранаты! — крикнул Александр.

— …товить гранаты… гранаты… наты… — понеслось по цепи влево и вправо.

Танк двигался в направлении левого фланга. И хотя Александр знал, что там был ефрейтор Бутенко, успевший уже на финской побывать, он все-таки вылез из окопа и, пригибаясь, побежал среди кустов к нему. Пробегая мимо окопов, он коротко бросал: «Оставаться на местах!» — и про себя отмечал, что, хотя бойцы напряжены, страха на их лицах вроде не видно.

Спрыгнув в просторный окоп к Бутенко, он повернулся к склону.

— Ползет, гад?

— Ползе-ет! — протянул Бутенко, глядя вперед. — Поближе надо подпустить. Почуяли они, что ли… — Он поправил гранаты, лежавшие перед ним справа. — Плохи дела, командир. Ну, этого мы определим куда надо. А остальные? Они ведь из нас тут удобрение сделают.

— Ладно, посмотрим. Сначала с этим вот нужно… На всякий случай, если что, ты будешь командовать.

Бутенко, все еще глядя вперед, кивнул.

Громадина танка ревела уже совсем близко. Струи белого песка стекали с тускло блестевших траков. Дрожала земля. Дрожал от рева воздух, дрожали тонкие, высохшие стебельки травы впереди, и дрожало, вибрировало от этого рева все в груди, каждая клеточка тела.

— Ну что, пора? — крикнул Бутенко почти в самое ухо Александра.

— Давай! — мотнул головой Александр.

Они взяли по гранате, присели, потом, выпрямившись, одновременно взмахнули вытянутыми правыми руками и свалились на дно окопа. Тут же раздался двойной взрыв, страшный скрежет, сверху посыпался песчаный дождь. Александр и Бутенко выглянули из окопа. Танк, припорошенный песком и пылью, развернулся к ним правым бортом, изрядно завалившись налево. Мотор его еще гудел.

— Гусеницу сорвало! — крикнул Бутенко.

— Давай еще одну, поточнее!

Бутенко бросил еще одну гранату, и, когда они выглянули снова из окопа, было уже тихо. Танк беззвучно горел, и широкие струи огня стекали по корме, по борту, по колесам на взрытый кругом песок.

— Ну, теперь держись! — сказал Александр. — Теперь они нам дадут… Вот тебе еще граната, сиди тут. А я к себе.

Он вылез из окопа и тем же путем, среди кустов, побежал назад.

— Есть один! — радостно кричал он, пробегая мимо окопов. — Есть один!

Теперь ему казалось уже не таким безнадежным все, что будет дальше. Главное, хорошо начали. Теперь они еще повоюют! Пусть идут!

Он едва успел добежать до своего окопа, как сильный грохот встряхнул землю. Засвистели осколки, гарью и пылью наполнился воздух, в грохочущем полумраке мягко заклубились красноватые отблески взрывов. Александр свернулся на дне окопа, закрыл глаза, накрыл голову и уши руками. Что-то мягкое и прохладное упало на руку. Не открывая глаз, он нащупал пальцами этот мягкий комочек и догадался, что это был цветок репейника, который перед боем так спокойно склонялся к нему с колючего куста. Он сунул его в уголок под шеей, будто это было что-то живое, что тоже надо уберечь от грохота, пламени и осколков, и, чувствуя себя уже не так одиноко с этим комочком в своем окопе, опять закрыл руками голову и уши.

Земля наконец перестала содрогаться, все стихло, только дышать было трудно да на зубах противно, до холодных мурашек по спине, скрипел песок. Александр, не вставая, посмотрел на часы. Минутная стрелка с тех пор, когда он свалился в окоп, продвинулась всего на три деления. Может быть, остановились? Но маленькая секундная стрелка медленно двигалась.

Он поднялся, выглянул из окопа. Куст репейника перед ним был весь растрепан и наполовину срезан. Второй сиреневый цветок болтался на узкой ленточке беловатой волокнистой кожицы.

Александр посмотрел вокруг. Густой кустарник изрядно поредел. Тут и там торчали обломанные, обгорелые ветки с ободранной длинными рваными полосами корой. Земля была вся изрыта и дымилась.

— Живые есть? — крикнул Александр и тут же услышал рев моторов.

Танки на противоположном берегу начали спускаться вниз. Спускалось только шесть танков. Два остались наверху.

— Сволочи, трусы, паршивые собаки! — не сводя с них глаз, выругался Александр. Затем крикнул: — Красноперов, Бабкин! Доложить по цепи, кто ранен!

Справа передали быстро: все живы, раненых нет. Слева перекличка где-то оборвалась, потом донеслось: Бутенко убит, попадание в окоп; Ерофеев убит, Красноперов ранен в левое плечо, бой вести может…

— Надо было перебросить всех слева на правый фланг, — опять вмешался Карл Вебер. Голос его уже не был таким безучастным, в нем ясно слышались и досада, и сочувствие к Александру. — Это же понятно было, что основной огонь будет ближе к танку!

— Если бы все знать наперед, мы так далеко не отступили бы, а давно уже в Берлине были, — рассудительно произнес кто-то еще из подошедших послушать Александра.

— Да, промашку я дал, — опять согласился Александр. И, снова помолчав, коротко досказал конец.

…Танки почти одновременно плюхнулись в потемневшую речушку, потом взревели уже на этом берегу и стали быстро подниматься по склону.

— Приготовить гранаты! — скомандовал Александр. — Подпустить на пятнадцать метров!

Он приподнялся над окопом, чтобы лучше видеть обстановку и выбрать правильный момент для очередной команды, но внезапно вся земля от его окопа до уступчика, которым обрывалась к берегу степь, дрогнула и, как показалось Александру, медленно, очень медленно, вместе с растрепанным кустом репейника, совсем черным на откуда-то возникшем багровом фоне, встала вертикально. Александр потянулся к ставшему тоже черным цветку на волокнистой кожице, но так и не дотянулся, а плавно и невесомо развернулся в воздухе и погрузился в теплую, тихую темноту…

Очнулся Александр от боли в шее и оттого, что за шиворот ползло что-то вязкое и холодное. Дышать было трудно. Он попытался пошевелиться, но не смог. Попробовал подвигать пальцами правой руки. Это удалось. Между пальцами он ощутил комочки земли. «Засыпало», — догадался Александр и стал освобождать руку. Вскоре он почувствовал, как на ладонь падают прохладные капли. Александр высвободил руку и начал сбрасывать землю с головы, с шеи, затем приподнял рукой голову, так как она почему-то не поворачивалась, и глубоко вдохнул свежего влажного воздуха. Левой руки и ног он не чувствовал. Испугавшись, Александр начал быстро разгребать землю вокруг себя. Нет, все было на месте и все было цело. Он повернулся на бок, попытался выпрямить ноги и тут же почувствовал, как тысячи игл вонзились в тело. Было и больно, и радостно оттого, что боль эта — всего лишь боль онемевшего тела, в котором опять пульсирует кровь, и что все у него цело, и что так вокруг тихо, а на лицо падают прохладные капли дождя.

Но чем кончился бой?

Александр выкарабкался из засыпанного окопа, сел, огляделся. Все вокруг было залито лунным сиянием. Взрытая, вспаханная гусеницами земля влажно блестела. Облитые лимонным лунным светом, неподвижно стояли несколько уцелевших кустов.

Александр поднялся на ноги, посмотрел на склон. Слева, невдалеке, тоже весь облитый лунным светом, застыл еще один подбитый танк.

Александр прошел вдоль окопов. Никого. Только широкие следы гусениц…

К своим он добрался на шестую ночь, шатаясь от голода и усталости. Дальше отступал уже вместе со всеми. А потом его вызвали в штаб полка. Там ему объявили, что должны направить его на другой фронт — трудовой…

Пауль слушал рассказ Александра, забыв обо всем Он весь был там, в бою, ему казалось, что это не Александр, а он командовал горсткой людей, это он, как тугая пружина, выпрямлялся, бросая гранату в фашистский танк, и это его засыпало так, что он чуть не задохнулся. Рассказ Александра убедил Пауля окончательно: его место там, на фронте, только на фронте, и он уйдет туда во что бы то ни стало…

Конец рассказа вернул Пауля к действительности В один миг рассыпалась, разлетелась в прах его мечта. Как же он попадет на фронт? Ведь даже если его не задержат по дороге и он доберется туда — возьмут там в руки его документы, посмотрят на него и скажут: «Ты что, дорогой товарищ, не знаешь, где ты должен быть? Где твое место?» И отправят обратно, сюда же. Или даже и не сюда. А в другое место, совсем в другое место…

Немало бессонных часов провел еще Пауль, пока все же не нашел выход.

3

На шахте работали и местные. С одним из них, Федором, Пауль договорился. Шагая на работу, он думал о том, сдержит ли сегодня Федор слово.

Ночная смена начиналась в одиннадцать, последняя их ночная смена в эту неделю, и если не удастся сегодня, сколько тогда придется еще ждать подходящего момента! А сегодня ночь как по заказу: безлунная, теплая. Да, надо сегодня, больше откладывать нельзя. Даже если Федор подведет…

Еще раньше Пауль приметил, что в заборе, метрах в трехстах от раздевалки, были откреплены внизу две доски: через эту лазейку местные сокращали свой путь на работу. Рассчитал и время. Чтобы все переоделись и спустились в шахту, потребуется с полчаса. Там бригадир обнаружит, что Пауля нет. Наверняка подождет немного, думая, что он спустится с другой бригадой. Потом пошлет кого-нибудь наверх узнать, что с ним, ведь вместе шли на работу. Значит, пройдет еще с полчаса. За это время можно далеко уйти…

Пауль раскрыл свой шкафчик, повозился в нем для вида, чтобы выждать, пока никого рядом не будет, затем незаметно выскользнул из раздевалки. Когда глаза привыкли к темноте, он осмотрелся. Вроде никого. Вдоль темной стены дошел до тропинки, протоптанной от лазейки в заборе. Еще раз осмотрелся вокруг и тихо позвал:

— Федор!

От стены отделилась темная фигура.

— Тут я.

— Принес? — шепнул Пауль.

— Ага, — ответил Федор.

— Ну, давай!

Федор развернул сверток, и Пауль переложил из него в приготовленный мешочек две буханки хлеба, две луковицы, немного соли и бутылку самогону. Затем полез в карман и протянул Федору бумажку.

— Держи, — сказал он.

— На весь месяц? — спросил Федор.

— Как договаривались. Спасибо, Федя, выручил. Все-таки хочется отметить день рождения.

— Понятное дело, — ответил Федор, засовывая хлебную карточку в карман брюк, и, уже уходя, бросил: — Бывай.

— Пока, — ответил Пауль.

Когда тень Федора исчезла за углом, Пауль завязал мешочек, перекинул петлю бечевки через плечо и вдоль тропинки, внимательно вглядываясь вперед, пошел к лазейке.

Всю ночь, не останавливаясь, шел он на запад. На это Пауль тоже рассчитывал: когда установят, что он сбежал, кому придет в голову, что он пошел в эту сторону? Каждая клеточка тела, казалось, была переполнена напряжением и острой тревогой. Он знал: если его задержат, будет плохо. Его будут судить. Судить. По законам военного времени. Как дезертира с трудового фронта.

И правильно, конечно, что будут судить. Если все сейчас станут убегать с работы, то что же это получится? Война есть война, и тут некогда нянчиться с каждым.

Да, судить его будут, это Пауль знал. И что строже будут судить, чем любого другого, тоже знал. Строже, потому что он немец. И потому, что война идет с немцами. Ведь если он бежал с работы, которая нужна для победы над фашистами, то он тем самым пособничает им. Пособничает фашистам в то время, когда вся страна насмерть бьется с ними. Значит, он предал свою родину, предал советский народ. Он предатель, а с предателями разговор короткий. Тем более с предателем-немцем. Родная кровь заиграла? За своих? Ну что ж, получай за это!

Так ему скажут, так его будут судить, если задержат. И правильно сделают. Потому что иначе сейчас нельзя.

Но он не предатель. И никогда им не будет. И он докажет это. Что с того, что он тоже немец и говорит с врагом на одном языке! Он не такой немец. Уже почти двести лет, как его предки живут в России. И он здесь родился и всю свою жизнь прожил в России. Да хоть бы и не всю жизнь. Да хоть бы он вообще не жил в России. Он другой немец, и фашисты для него еще больше враги, чем для любого другого. Больше, потому что для других они просто звери, убийцы, насильники, которых надо уничтожить, чтобы самим остаться в живых, чтобы освободить родину. А для него они вдобавок осквернители всего немецкого, позор, грязь немецкого народа. Они причина страданий его и его близких, его друзей и товарищей, тех полутора миллионов советских немцев, которые держат сейчас на своих плечах двойное бремя — бремя военных тревог и труда для победы, которое несут все в тылу, и бремя недоверия: ведь они немцы, а вокруг них в бедах, в страданиях живут люди, чьи мужья, сыновья, братья, отцы воюют и погибают в войне с немцами. И неизвестно, какое бремя из двух тяжелее.

Нет, у него с фашистами свои счеты. Только бы не задержали его. Только бы не Напороться ни на кого раньше времени!..

Всю первую ночь Пауль почти бежал. Только раз он замедлил шаги. Вытащил из мешочка бутылку, чтобы выбросить ее: сроду не пил этот вонючий самогон. Попросил у Федора только из осторожности, чтобы тот на самом деле поверил, что он собирается отметить день рождения и хочет угостить товарищей. А то начал бы думать, зачем сразу две буханки хлеба, да как он весь месяц будет без хлебной карточки. Еще догадался бы, что тут что-то не так, испугался бы. С самогоном же все просто и понятно. А теперь к черту эту бутылку, только мешается, лишний груз. Он хотел уже запустить ее в темные кусты, но тут пришла ему другая мысль. Не-ет, бутылка еще пригодится! Пусть еще полежит в мешке, побулькает!

Сначала он считал дни по оставшемуся хлебу. На день отрезал четверть буханки — восьмушку на утро и восьмушку на вечер. Потом хлеб кончился, значит, прошло уже восемь дней. Вскоре он сбился со счета. Однако это уже не имело значения. Главное, он ушел, и его до сих пор никто не остановил, и долгожданный момент уже близок…

Разбудил его проходящий поезд. Собственно, не столько поезд — к грохоту вагонов он уже привык, — сколько песня и звуки гармошки. Пауль очень любил эту песню. Сам не раз пел ее, правда по-немецки, в свои комсомольские годы.

Дан приказ: ему на запад,

Ей в другую сторону.

Уходили комсомольцы

На гражданскую войну.

Пауль осторожно выглянул из кустов. Да, ехали новобранцы. Один за другим медленно — станция близко, об этом Пауль догадался еще ночью, поэтому и остановился здесь — катились мимо вагоны-телятники. Двери вагонов были раздвинуты, и в проемах, опираясь на поперечную перекладину-брус, стояли новобранцы. Вот подошел и вагон с песней. Гармонист сидел, свесив ноги, на полу в середине проема. Рядом с ним сидели еще двое. За ними стояло несколько человек. С левого края пожилой мужчина обнимал узкие плечи совсем молоденького парня. «Может быть, сын?» — мелькнула у Пауля мысль. Паренек пел, облокотившись на брус и оперевшись подбородком на руки, так что, когда он открывал и закрывал рот, голова его поднималась и опускалась. «Ведь не удобно так петь», — подумал Пауль. Но паренек, видимо, находил что-то в этом неудобстве. Лицо его было задумчиво и мальчишески наивно, и весь он был, казалось, в другом мире, далеко отсюда…

«…если смерти, то мгнове-ен-ной, если раны — небольшой».

Мужчина пел, сдвинув брови, решительно и серьезно. Гармонист только чуть заметно кивал под музыку и правой ногой в подвязанной бечевкой калоше, надетой на толстый шерстяной носок, отбивал в воздухе такт.

Вагон с гармонистом простучал мимо, затем и весь состав с кондуктором на заднем тамбуре оставил позади себя блестящую двойную дугу поворота.

Пауль поднялся: пора.

Он свернул мешочек, в котором было еще немного картошки, и запрятал в кусты. Еще раз проверил, нет ли чего лишнего в карманах. Нет, только фотокарточки жены и дочки, вышитый Ганной носовой платок, бритва за голенищем сапога да бутылка самогона во внутреннем кармане пиджака. Все в порядке. Можно трогаться в путь.

Он выглянул из кустов, осмотрелся. Никого. Спустился к насыпи и, уже не оглядываясь, быстро пошел к станции…

Как и надеялся Пауль, эшелон на станции остановился и новобранцы уже заканчивали обед. Они бегали по перрону, разнося в ведрах чай, толпились у крана, чтобы ополоснуть алюминиевые миски, входили и выходили из здания вокзала. На перроне было много женщин и детей. Почти все они были с корзинками. Новобранцы стояли кучками вокруг них, ели красные помидоры, хрумтели огурцами.

Пауль прошел вдоль состава, незаметно приглядываясь ко всему. Потом, окончательно приняв решение, направился к выходу с перрона. Навстречу ему торопливо семенила старушка, придерживая концы фартука.

— Подожди-ка, сынок! — сказала она и раскрыла фартук, в котором были помидоры и огурцы. — Вот, угощайся.

Пауль даже растерялся от неожиданности. Затем взял огурец и помидор.

— Спасибо, мамаша! — сказал он хриплым голосом: как он давно уже ни с кем не разговаривал!

— На здоровье, сыночек, на здоровье… На фронт, значит, едете? Мои вот тоже зимой ушли. Старшего недавно убили, на пасху похоронка… — Старушка наклонилась, уголком фартука вытерла глаза. — Теперь двое осталось там. Ты кушай, кушай… Далеко едете-то? Не знаешь? Ну да, куда привезут… Может, моих встретишь там, а? Никифор один, другой Сеня. Дроздовы мы. Запомнишь? Запомни, может, встретишь. Скажешь, мать видел. Скажешь, все хорошо, пусть не беспокоятся. Только вот Михаила… — Старушка опять наклонилась к фартуку. — Ну, ладно, сынок, сохрани тебя бог. — Она быстро-быстро перекрестила его несколько раз. — Бей их там, иродов-то, да скорей домой приходите. Тяжело бабам-то одним в колхозе, тяжело… Возьми еще помидор, вот этот побольше… На здоровье, сынок… Прощай, милый…

Пауль, чтобы скрыть подступившие слезы, быстро пошел дальше. Ах, бабуся! Как хорошо, что ты остановила, угостила и доброе слово сказала! Что за своего, за одного из этих, что едут навстречу пулям и смерти, приняла. Да, должно у него все получиться, должно. Не может не получиться!

Пауль вышел за ограду станции, пересек привокзальную площадь. От продуктового магазина, где у крыльца две девчонки торговали семечками, было хорошо видно, как забегали вдруг все на перроне, как дернулся состав, как замахали руками женщины и как опустела постепенно платформа, когда эшелон ушел. Пауль попросил у девчонок четвертушку старой местной газеты и пошел по улице еще дальше от вокзала. Отойдя на несколько кварталов, он остановился.

«Так, теперь, пожалуй, можно», — подумал Пауль. Он вытащил из кармана бутылку самогона, завернул ее в обрывок газеты и повернул обратно. Он шел все быстрей и быстрей. Привокзальную площадь пересек уже бегом. Тяжело дыша, с бутылкой в руках взбежал на почти пустой перрон. Увидел: у входа в вокзал стоят двое в военной форме, с красными повязками. У одного на повязке надпись «комендант», у другого — «военный патруль». Пауль подбежал к ним.

— Поезд… куда поезд? — задыхаясь, спросил он.

— Какой поезд? — сурово посмотрел на него комендант.

— На фронт поезд… тут стоял… Кунаки говорили, долго стоять будет, иди, Ахмедов, самогон достань. Вот, самогон достал, поезд нету, кунаков нету…

— А ну-ка пойдем, я тебе покажу сейчас самогон! — сказал офицер.

Они подошли к двери с надписью «военный комендант», которую Пауль заметил еще раньше, зашли в комнату. Комендант сел за стол, на котором стоял телефон, патрульный сел на скамейку у двери. Пауль подошел к столу.

— Документы! — сказал комендант.

— Нету документы, — ответил Пауль. — Поезд документы, старшина документы.

— Номер поезда?

— Номер поезд?.. Не знай номер поезд. Забыл номер поезд.

— Фамилия?

— Мой фамилия? — спросил Пауль.

— Ну а чей же… тьфу ты черт… моя, что ли? — крикнул комендант.

— Мой фамилия Ахмедов.

— Звать?

— Али.

— Отчество?

— Отец Ахмед был.

— Ты что, татарин, что ли?

— Ага, татарин. Вообще-то азербайджан я, но можно и татарин.

— То есть как это можно и татарин?

— А нас там и татарин звали.

— Где там?

— В Грузии.

— В какой Грузии? Кто звал?

— Ну, немцы звал.

— Немцы в Грузии? Ты что, — комендант вытаращил на него глаза, — ошалел, что ли? Ну-ка давай все по порядку. Где родился?

— В Грузии родился, Люксембургский район, село Кабанахчи, там родился.

— А почему азербайджанец?

— Кабанахчи азербайджанцы живут. Азербайджанский село.

— А татарами кто называл?

— Ну, много кто. Немцы тоже.

— Какие немцы?

— Люксембург райцентр был. Люксембург совсем немецкий село был. Там немцы жил. Давно жил. Другие немцы, не фашисты. Кабанахчи близка от Люксембург. Шесть километров. Может, десять. Я туда много ходил. По-немецки говорить знаю. Гутен таг, айнс, цвай, драй… А теперь на фронт ехал. Кунаки посылали: иди, Ахмедов, самогон купи. Вот, самогон есть, поезд нету…

— Ты опять про свой самогон! — рассердился комендант, и Пауль с облегчением отметил, что удалось-таки перевести разговор на нужное направление. А то про Люксембург и про немцев он зря тут, наверное, сказал. — Махлаков, отведи-ка его. Завтра разберемся со всеми… Иди, азербайджан, можно и татарин… — махнул комендант Паулю рукой.

Патрульный провел Пауля в здание вокзала. В дальнем углу он открыл дверь и сказал: «Заходи». Пауль зашел. Дверь за ним захлопнулась. Щелкнул два раза замок.

В помещении было темновато, и Пауль посмотрел на маленькое, в грязных подтеках окно. Оно находилось высоко. На нем была железная решетка.

Его вызвали на следующий день, перед обедом. К этому времени Пауль успел понемногу узнать обо всех, с кем пришлось ему переночевать. Четверо находились здесь уже несколько дней. Они отстали от поездов, идущих на фронт. Один был уже в солдатском обмундировании. Был здесь и молчаливый угрюмый парень, его сняли с поезда, идущего в тыл, и толстая тетка с большим узлом. Прислонившись к стенке, сидел еще парнишка лет тринадцати, конопатый, заросший и неумытый. Его вытащили из-под танка в эшелоне, шедшем на фронт.

Пауль успел к этому времени еще раз все обдумать. Вроде сделал все правильно. То, что он не очень хорошо говорит по-русски, помогло ему легче изображать азербайджанца. Тем более что он действительно знал азербайджанский язык. Да и по своей внешности вполне может сойти за азербайджанца. Недаром над ним все шутили, что в его роду что-то нечисто. А если будут проверять насчет Ахмедова и Кабанахчи — пожалуйста. Тут тоже все в порядке. Кабанахчи действительно азербайджанское село в Грузии, рядом с Люксембургом, и Ахмедов Али Ахмедович в самом деле там родился и живет. Это его друг. Когда Али приезжал в Люксембург, он всегда останавливался у Шмидтов.

Одно только может подвести: вдруг Али еще не взяли на фронт? И если сделают запрос в Кабанахчи и получат ответ, что Ахмедов Али еще работает в колхозе, дело кончится плохо. Тогда спросят его: а ну-ка, друг, скажи-ка нам, кто ты на самом деле такой есть?

И опять предстала в сознании сцена: дезертировал? Знал, что будет за это? Так получай…

Нет, не может быть этого. Не будут его держать здесь целый месяц, пока получат ответ на запрос. Да и вряд ли станут запрос делать. Даже наверняка не станут. Не до этого сейчас. Что он, генералом, что ли, хочет быть или в штабе работать, что надо проверять его? Он на фронт хочет, воевать хочет, рядовым. Что тут проверять?.. А если и сделают запрос, Али наверняка уже призван. Так что все будет в порядке. Только не струсить, только не выдать себя. А главное, почаще про самогон напоминать, это хорошо помогает. Нет, все будет в порядке. Вон и комендант, хоть и кричал, и сердился, но это ему так положено. Да и не очень-то он кричал. Наоборот, ему даже вроде все интересно было. И под конец сказал совсем не сердито, а просто устало и будто немного посмеяться над ним хотел: «Иди, азербайджан, можно и татарин…» Нет, бояться нечего. Все будет хорошо.

Одного Пауль почему-то не учел: что комендант может позвонить на соседнюю станцию и попросит узнать у начальника эшелона, есть ли у него Ахмедов и где он сейчас? Не учел, наверное, потому, что слишком это было просто, а он строил свой план в расчете на сложности, на трудности.

Но все обошлось в самом деле хорошо. Комендант, видимо, никуда не звонил. Пауль уверенно повторил ему то, что говорил вчера. В тот же день ему и остальным, отставшим от поездов, выдали сухой паек на два дня и отправили на пересыльный пункт. Оттуда, уже с красноармейской книжкой, он попал в военный лагерь. А еще через месяц рядовой Ахмедов ехал в действующую армию. На фронт.

4

Было солнечно, тепло, очень хотелось снять сумку с противогазом и расстегнуть шинель, но Пауль не делал этого и терпеливо трясся в кузове машины: надо приехать собранным, подтянутым. А то подумают, что тюха он, приставят к кухне и всю войну около котла и провоюешь. Нет, он по-настоящему должен воевать, иначе ему никак нельзя…

Распределение шло быстро. Прибывшие для пополнения один за другим передавались командирам расчетов. Когда Пауль остался один и уже подумал: «Всё, на кухню», капитан сказал высокому старшему сержанту с крупными чертами лица:

— Надькин, азербайджанец есть у тебя?

— Нету, товарищ капитан, — ответил тот.

— Ну вот, специально для тебя привез. Чтоб твой интернационал поддержать. Получай рядового Ахмедова.

— Ну, спасибо, товарищ капитан! Азербайджанцев у нас еще не было. — Старший сержант с улыбкой кивнул Паулю: — Пошли, Ахмедов, с расчетом знакомиться.

Минометный расчет Надькина и правда оказался подобранным будто специально. Сам Надькин, командир, был мордвин; наводчик Вася Шпагин — русский; подносчиками были пожилой украинец Шендеренко и белорус Пинчук.

— Наш новый заряжающий, — представил Пауля Надькин. — Ахмедов Али Ахмедович, азербайджанец. Прошу любить и жаловать.

Шендеренко обрадованно засмеялся:

— Це добре! Такых ще не було у нас. Та ще з такыми вусами! — При этих словах Пауль смущенно погладил свои короткие усики, которые начал отращивать в учебном лагере. — Як у батька. Добрый, чую, козак будэ батько Ахмедыч!

Пинчук, пожав руку Паулю, молча улыбнулся. А совсем молоденький, с круглым детским лицом Вася Шпагин серьезно и строго произнес: «Василий».

С этого дня Пауль и стал батькой Ахмедычем или просто Ахмедычем…

Растерянно улыбаясь, смотрел он на все вокруг. Неужели ему удалось-таки добраться до фронта? Неужели он теперь солдат, настоящий солдат, такой же, как все эти люди? Как добродушный Шендеренко, как серьезный, скупо улыбающийся Пинчук, как старательно хмурящийся Вася, тщетно пытающийся выглядеть взрослым? И карабин у него настоящий, как у всех? И как все, он может теперь стрелять, драться в бою? Неужели позади, навсегда позади тревожные ночи после побега и мучительные переживания на той станции? А было ли это вообще? Не услышал ли он все это от кого-то другого? Ведь не может быть так, чтобы… Нет, не может. И не было так. Все это осталось в прошлом, все это было с другим человеком — с Паулем Шмидтом. А то, что происходит сейчас, это происходит с ним, с Ахмедовым Али Ахмедовичем. И — забыть о прошлом, забыть о Шмидте. У него, Ахмедова, не было в прошлом ничего. Это было у его друга, нет, у его знакомого из соседнего села, Пауля Шмидта, который в начале войны куда-то исчез. А он, Али Ахмедов, без всяких происшествий попал сюда на фронт, он — солдат, и все у него хорошо, а значит, надо расслабиться, успокоиться и радоваться всему вокруг…

Минометы, снарядные ящики, окопы — да, все вроде настоящее, все, как и должно быть на фронте. Только почему его не покидает чувство, будто чего-то недостает, будто это еще не совсем фронт и что до настоящего фронта он еще не добрался? И что должно быть еще что-то, чтобы он ощутил наконец, что больше никуда ему идти не надо?

Пауль еще раз обвел все глазами и понял, в чем дело. Слишком мирно, слишком буднично было вокруг: чисто, аккуратно тянулись траншеи с желтыми глиняными стенами и черным кантом земли вверху, с бруствером, обложенным дерном, на котором пожелтевшая сухая трава гнулась под слабым ветерком; мирно стояли минометы — Пауль погладил их — с теплыми стволами; перебрасываясь шутками, подтрунивая друг над другом, хлебали щи солдаты. И ласково грело осеннее солнышко, даже летели откуда-то длинные блестящие нити паутины. Прямо как в учебном лагере. Нет, еще спокойнее: там было постоянное напряжение, ожидание команды, а тут все какие-то расслабленные, размягченные.

Не таким представлял он себе фронт! На фронте, думал он, должно грохотать, должны рваться снаряды, должны свистеть пули, должны быть раненые. Ну, после боя может быть и тихо, но только на время, пока подготовишься к новому бою. Да, должен быть бой, чтобы он окончательно почувствовал себя на фронте и успокоился.

Пауль доел первую свою фронтовую кашу, поглядел, как другие чисто облизали ложки и сунули за голенище, и тоже облизал свою ложку и с бывалым видом сунул за голенище.

— Василь, как бы насчет чая? — сказал Пинчук.

Вася Шпагин усердно драил котелок и даже головы не повернул. Его мальчишеское лицо было серьезно.

— Будет, вчера ходил, — пробормотал он недовольно.

Пауль заметил, как все улыбнулись.

— Ну, Васыль, сьогодни воны вже не таки боязлыви, — добродушно сказал Шендеренко.

— Не пойду, — все так же мрачно отрезал Вася.

— Ах ты, господи, — закряхтел, вставая, Пинчук. — Ну, мне, штоль, идти, а? Василь! Не стыдно? Ведь самый молодой! Или, может, хочешь, чтоб батька Ахмедыч пошел, чаю тебе принес? Так ведь он наш гость сегодня. Да и не знают его еще, могут не дать. Ну возьми мой котелок, если боишься.

— Свой есть, — сказал сердито Вася.

— Сходи в самом деле, Василий, — вмешался Надькин. — Пусть увидит, что зря он вчера погорячился.

Вася молчал, тщательно обтирая котелок концом полотенца.

— Ну ладно уж, схожу, — сказал он наконец, внимательно осмотрев со всех сторон котелок. — Схожу! Ух… — беззлобно ругнулся он и неуклюже, вразвалку пошел, помахивая котелком и хлопая широкими голенищами сапог.

— Старшина его вчера обидел, — улыбаясь, объяснил Надькин Паулю. — Котелок у него проверил, нашел что-то там, травинка прилипла, что ли, размахнулся и забросил его аж в четвертый расчет. Те сидели как раз обедали. Когда звякнуло об миномет, кто-то с испугу крикнул: «Ложись!», ну, все и упали на землю. А взрыва нет. Посмотрели, а это котелок. Разозлились, что из-за него щи свои расплескали, набили его глиной — да дальше… Вот Вася и не хотел сегодня идти за чаем, боялся, как бы опять… Ну ничего, сегодня-то он его надраил…

Да, все было слишком мирным. Нужен был бой, чтобы тревоги оставили Пауля.

Ждать этого боя пришлось недолго.

Их подняли в пять утра. Было еще темно, когда сзади тяжело забухали пушки, а далеко впереди беззвучно в начавшемся грохоте стали возникать и гаснуть красноватые кусты частых взрывов. Вскоре и Надькин крикнул «Огонь!», и Пауль осторожно опустил свою первую предназначенную для врага боевую мину в ствол и отступил на шаг, ожидая, что же сейчас будет. Но ничего особенного не произошло: мина тут же с трескучим шипеньем вылетела обратно и унеслась в ту сторону, где уже не затухала становившаяся все гуще гряда взрывов. Пауль опустил вторую мину, потом все увереннее и быстрее, с радостным чувством, как при хорошей работе, опускал и опускал в трубу мины, которые подносили ему Шендеренко и Пинчук, пока Надькин опять что-то не крикнул, но Пауль не расслышал что, и тогда Надькин подошел и закрыл ладонью трубу миномета, и Пауль, поглядев на него, счастливо улыбнулся, вытер пот со лба и только тут заметил, что рядом тоже все стихло и что сильно пахнет порохом, а потом услышал, что сзади по-прежнему тяжело бухает, и увидел, что впереди побледневшая огненная гряда стала все удаляться, а в стороне раздался новый грохот, который заглушил все, и вот мимо пронеслись, качая длинными стволами, танки, а за ними еще и еще, а потом, когда все стихло впереди, раздалось слабое, но долгое, беспрерывное: «А-а-а!»

Таким был первый бой Пауля.

А в следующем погиб Вася Шпагин.

Это случилось в ночном бою. Часа два «работали» они без перерыва, так что казалось, противоположный берег отделявшей их от немцев реки был уже весь перевернут и перерыт. Но стоило пехоте начать переправу, как на нее снова обрушивался огонь пулеметов и минометов. Позже, когда пехота все же переправилась, им тоже дали приказ перебраться на ту сторону.

Саперы уже наводили мост, но ждать, пока он будет готов, было некогда. Надькинцы связали несколько бревен, погрузили на них миномет, мины, уложили карабины и свое расчетное «ПТР», залезли в перехватившую дыхание ледяную воду и, подталкивая плот и одновременно придерживаясь за него, потому что никто из них не умел плавать, медленно двинулись наискосок к тому берегу. Они были уже совсем близко от него, под ногами была уже земля, когда сзади, совсем рядом, ухнуло. Пауля, подтолкнув вперед, волна накрыла с головой. Захлебываясь, он вцепился в разъехавшиеся бревна плота и тут увидел в свете ракет, что гимнастерка на спине у шедшего впереди Васи прорвана, и в эту рваную дыру под лопаткой выглядывает тоже что-то рваное и темное, с белым по краям. А сам Вася уже не держится за плот, а бредет к берегу один, только не прямо, а все забирая вправо. А когда плот уже уткнулся в берег, Вася вдруг подломился и упал лицом в воду. Пауль подбежал к нему, вытянул из воды. Подбежал и Надькин, перевернул Шпагина лицом вверх.

— Вася, сынок, ты что? Что с тобой? Куда тебя? — спрашивал Надькин, ощупывая Васю и расстегивая ему гимнастерку.

Он сел на землю, приложил ухо к груди Шпагина. Снова поднялся на колени.

— Все. Нету больше Васи, — сказал он. Затем встал, повернулся к Паулю: — Возьми у него документы, и пошли. Подберем потом. Сейчас позицию занять надо.

Пауль будто в полусне переложил к себе все, что было у Васи в нагрудных карманах, зачем-то застегнул их опять, поправил подвернувшуюся руку, удивившись при этом, какое тонкое, совсем мальчишеское у Васи запястье, затем оттащил его тело еще дальше, на сухое, и побежал помогать разгружать плот.

Хоронили Васю под вечер, когда бой затих где-то далеко впереди, а от переправы шли и шли танки, пушки, самоходки, накапливаясь для нового наступления. Семь человек было убитых на батарее, и вот теперь они лежали все на краю большой воронки посреди изрытого снарядами, гусеницами и колесами поля, лицом к совсем еще светлому вверху небу. Дно воронки разровняли, расширили, и внизу стенки получились как у настоящей могилы — отвесные, под прямым углом, а вверху они расходились, переходя в склон воронки. Паулю было как-то не по себе видеть эту неправильную, неупорядоченную могилу. Разве нельзя вырыть могилу на ровном месте, чтобы она была аккуратная, как и положено, ведь в ней лежать людям, лежать долго, вечно? Однако неправильность могилы вроде никого, кроме Пауля, не беспокоила.

Пауль и Пинчук уложили Васю с левого края, к стенке, и когда укладывали его, Пауль старался осторожней ступать по дну могилы, чтобы не примять землю, и Васину голову опускал осторожно и постепенно, чтобы не сделать больно, и еще подгреб под голову ему рыхлой земли, чтобы было мягко, а из-под шеи убрал, чтобы не попала за ворот гимнастерки. На темной земле Васино лицо казалось совсем белым, совсем детским и неестественно неподвижным. Сверху скатился комочек земли, упал на лоб, рассыпался, но лицо Васи даже не дрогнуло. Пауль хотел рукой смахнуть крошки, но никак не мог притронуться к этому лицу, ставшему для него чем-то таким, к чему уже нельзя прикасаться. Он достал из нагрудного кармана вышитый Ганной платочек и смахнул им землю. Потом осторожно выбрался наверх, взял в руки лопату. Еще раз посмотрел вниз, где белели семь лиц, где лежали семь человек, вчера еще живых, разговаривавших, смеявшихся. Они лежали неподвижно, тихо, и вокруг тоже было тихо, если не считать гула моторов с дороги. Неужели они так и останутся лежать здесь, посреди широкого, изрытого, изъезженного поля, под бездонным небом, и никто из их близких не узнает, где, в какой стороне лежит их самый дорогой человек, и не сможет приехать, прийти сюда, чтобы хоть могилку прибрать да посидеть на ней, поплакать?

Политрук закончил свою короткую речь.

«Ну, давайте», — сказал старшина, и Пауль подумал, как же это, неужели прямо вот так, прямо на эти лица бросать землю, ведь трудно будет дышать и вообще… Но лица прикрыли пилотками, и вот уже посыпалась земля, и вот уже не стало видно ни лиц, ни вдавившихся под комками земли пилоток, и плечи закрывались землей, и руки, а Пауль, отчего-то дрожа, все бросал и бросал землю на Васины сапоги, потому что не мог заставить себя бросить ему землю на лицо, или на грудь, или на руки. Он бросал и бросал землю, пока наконец воронка не превратилась в невысокий продолговатый холмик, больше похожий на приподнятую широкую грядку, чем на могилу. Тогда он, как и все, остановился и посмотрел на эту ровную грядку, глотая и глотая застрявший в горле комок, потом вместе со всеми выстрелил из своего карабина вверх, салютуя оставшимся лежать здесь навсегда.

— Матери-то какое горе, — подошел к Паулю Надькин. — Дите ведь совсем, а?.. Ну что ж, прощай, Вася, сынок наш. — Он подправил лопаткой край могилы. — Пойдем, Ахмедыч. Завтра, наверно, опять вперед, кой-что сделать надо еще да и отдохнуть. У нас-то хоть не так много, а пехоты видел сколько лежало?

Только на следующий вечер Пауль вспомнил про письмо, которое еще оставалось у него от Васиных документов. Он достал его, передал Надькину.

— У Васи в кармане было, — сказал он. — Может, домой послать?

Надькин повертел листок бумаги с чернильными размывами — письмо было написано химическим карандашом — и сказал:

— Давай-ка прочитаем, что наш Василь пишет.

Он развернул листок, а Пауль вспомнил, как долго и старательно Вася писал это письмо, полулежа на земле и положив бумагу на снарядный ящик, как то и дело слюнявил карандаш, отчего под конец пухлые детские губы его стали в середине совсем фиолетовые.

— «Здравствуйте, мама, Маня и Лидка, — читал Надькин. — Ваше письмо я получил вчера. И от бати получил вчера письмо. Так что когда читал, будто все мы опять вместе были, на крыльце дома сидим и разговариваем. Батя пишет, что рана у него совсем зажила, и ходит он как ничего и не было, только когда по этому месту чем-нибудь заденет, то прямо темно в глазах. Наверное, пишет, это нервы оттуда вывернулись и так и торчат. И еще он пишет, что недалеко от меня воюет и, может быть, как-нибудь навестит меня, если удастся. У меня тоже все хорошо. Позавчера старший сержант Надькин поручил мне сделать сообщение о героическом труде в тылу, ну, я подготовился по газетам и сделал, а он потом при всех сказал: «Молодец, Василий! Толковый ты малый». Он у нас добрый и умный, он учителем работал, я писал уже. Он даже для офицеров кружок ведет, краткий курс партии изучают. А Ахмедов наш недавно конины нам наварил, лошадь раненую пристрелили, а потом с салом поджарил. Так вкусно было! «Это, говорит, у нас, азербайджан, национальный блюд такой». Он у нас веселый и все умеет делать.

Маня, я давно хотел написать, что когда на фронт уходил, цветные карандаши на чердаке спрятал. Там в углу, где кошка гнездо всегда себе делает, под кирпичом лежат. Ты возьми их, в школе пригодятся. Или Лидке дай, чтоб ей не скучно было одной дома сидеть, когда все уйдете. И пусть не ревет одна-то, большая ведь, скоро тоже в школу идти. А я ей, вернусь, куклу привезу. Вот только немцев добьем — и привезу. Так и скажи ей.

Ну ладно, до свидания, бумага кончается, будьте все здоровы. С фронтовым приветом ваш сын и брат рядовой Василий Шпагин».

Надькин, помедлив, свернул листок.

— Да-а, Василий, — сказал он. — Совсем ты, однако, ребенок еще был. Цветные карандаши… Давай-ка, Ахмедыч, адрес его на всякий случай запишем. Может, после войны к матери заедем, навестим. А письмо комбату надо передать, пусть приложит к похоронке…

5

Поезд замедлил ход, в коридоре стало шумно, и Пауль выглянул в окно. Приближалась станция.

«Надо пойти размяться немного», — решил он.

На перроне было людно, пассажиры носились от одного ларька к другому, но долго у них не задерживались. Пауль тоже подошел к одному, однако, кроме подсохших бутербродов с изогнувшимися уже ломтиками сыра да бутылок с лимонадом, ничего не было, и он прошел к газетному киоску, затем вернулся в купе. Вскоре перрон, и киоски, и здание вокзала медленно поплыли назад, и поезд, все быстрее пролетая промежутки между стыками рельсов, вырвался за станцию.

Пауль просмотрел газеты, но читать подробно ничего не стал: воспоминания удерживали его в другом времени. Он взбил тощую подушку, лег на спину и положил руки под голову…

Минометный полк, в котором служил Пауль, входил в дивизию прорыва. Вчера они, пробивая оборону противника, провели как обычно, основательную артподготовку, и провели ее так, что снежная белизна пространства поднялась черной стеной впереди, и ветер даже до них донес горелую серую холодную пыль. Потом впереди разгорелся упорный бой: наши танки и пехота столкнулись с немецкими танками и пехотой. Часа полтора доносились оттуда буханье пушек, взрывы, скрежет металла да слабый треск автоматов. А сегодня утром и они, погрузившись на машины, двинулись вперед. Когда проехали километра два, глазам открылась заснеженная низина — поле вчерашнего боя.

В этой низине, на всем ее пространстве тут и там стояли искореженные, покалеченные, обгорелые танки, наши и немецкие. Видно, бой был ожесточенным. Неподалеку «тридцатьчетверка» со свернутой на сторону пушкой таранила в бок немецкий танк. В месте удара все смялось, сдавилось, вгрызлось друг в друга. Немецкий танк, судя по срытому до черной земли следу, несся на немалой скорости. Юзанув около двух метров, он развернул тяжелую «тридцатьчетверку», но так и не смог освободиться от нее.

Между танками лежали тела убитых. Красные пятна раздавленных резко выделялись на белом снегу.

Пауль отвернулся, чтобы не видеть этой страшной картины.

Война… Полгода он уже воюет. Воюет как все. И как все может в любой миг быть убитым. И остаться однажды на таком вот поле. Или в какой-нибудь могиле, пусть даже не безымянной, пусть даже с пирамидкой, на которой будет среди других имен стоять «Ахмедов Али Ахмедович». Пусть даже так. Но кто узнает, что убит именно он, Пауль Шмидт, а не Али Ахмедов? Никто. Ни жена, ни дочь, ни друзья. Никто из их большого села не узнает, что он, Пауль Шмидт, воевал с фашистами и убит ими. Никто. Вернутся его односельчане после войны домой, в свой родной Люксембург, в свой колхоз. Только он не вернется. И одна, без мужа, будет его Ганна в доме, и без отца будет в этом доме дочь его, Симильда. И будут они спрашивать у тех, кто работал с ним в тылу на железной дороге и на шахте: «Где мой муж? Где мой папа?» И ничего не смогут ответить его друзья, кроме того, что исчез Пауль Шмидт однажды ночью, а куда и что с ним сталось, неизвестно. Был бы жив, давно, наверно, уже пришел бы домой. А раз не пришел, то что можно сказать?

Только друг его Али в соседнем селе Кабанахчи удивится, когда получит похоронку с известием о том, что Али Ахмедов пал смертью храбрых. Удивится Али, удивятся его родные и расскажут они всем в селе о том, что получили на живого (дай бог, чтобы он остался живым!) Али похоронку. И все удивятся, и дойдет эта весть до Люксембурга, и там все удивятся. И Ганна его удивится: ведь Али их большой друг и он ей обязательно об этом расскажет. И никто не подумает, что это последняя весть от того, кто не вернулся в свое родное село, в свой дом, к своей жене и дочке. Никто не подумает, что это от него, Пауля Шмидта, последняя весть, что это на него пришла похоронка, что это он пал смертью храбрых в жестоком бою, что это он лежит где-то в широком поле под огромным небом, зарытый в землю…

Писем Ганне он не писал. Боялся, что дали по месту ее жительства знать о его побеге. Лишь изредка, раз в два-три месяца, писал тестю: «Живой, здоровый, увидимся». Письма не подписывал и обратного адреса не ставил. Да и как подписать? Ахмедовым — там ничего не поймут. Шмидтом — здесь заинтересуются, откуда такой взялся. Но чтобы там, дома, если поймут, от кого эти скупые письма, могли догадаться и о том, где он, Пауль старался писать свое «живой, здоровый» на кусочках местных довоенных газет, если находил такие, или на листах, вырванных из книг, где было написано по-белорусски, а уже к концу войны по-польски или по-немецки.

«Что это ты, Ахмедыч, ни от кого писем не получаешь?» — спросил его как-то Надькин.

«А не от кого получать, товарищ старший сержант, — сказал тогда Пауль. — Так, соседу иногда сообщу, что живой, и все».

На этом и кончился их разговор. Не стал Надькин расспрашивать его, видимо, не хотел, чтобы он расстраивался. Потом уже, позже, когда они поближе узнали друг друга, спросил его еще раз. И хотя очень не хотелось Паулю обманывать Надькина, все же пришлось: сочинил какую-то историю. Не мог, никак не мог он сейчас открыться, даже самому близкому другу…

С Надькиным они сдружились крепко. От того расчета, в который когда-то прибыл Пауль, осталось их двое. Потеряли они, похоронили на своем пути после Васи Шпагина и Шендеренко, и Пинчука. Так что горя у них тоже уже было много общего. Как-то само собой получалось, что места у них в блиндаже, в землянке были теперь всегда рядом, и немало они уже переговорили за это время. И чем больше Пауль узнавал о своем командире, тем сильнее привязывался к нему.

Надькин был из Горьковской области, из мордовского села, где преподавал в школе русский язык и литературу. В сороковом его призвали в армию, воевал с финнами. А потом эта война началась. Был он связистом при штабе армии. Попал в окружение, еще в начале войны, вырваться не удалось. Оказался в плену. Из плена бежал с группой товарищей, пробились к своим. Снова бои. Дважды был ранен. После госпиталя в минометчики попал. Тут и встретился с ним Пауль…

Надькин часто рассказывал про свою деревню, и Пауль знал ее уже так, будто сам там не раз побывал: большая, с широкими улицами, весной вся белая от яблоневого цвета, с прудами, где летом плещутся, визжат и поднимают фонтаны радужных брызг загорелые до черноты ребятишки. Рассказывал Надькин и про свою школу, про всякие случаи на уроках, про ребят. Особенно часто вспоминал последний свой урок. После звонка он сказал ученикам, что уходит на войну, и стал прощаться с ними. Тогда один мальчик вдруг встал, подошел к нему и, ничего не говоря, со слезами на глазах протянул ему свой русский букварь. У Надькина самого тогда слезы покатились. Он подарил мальчику свой букварь, а подаренный ему пустил по рядам, чтобы каждый написал в нем свою фамилию. Теперь он иногда откроет этот букварь и долго, видимо представляя себе мысленно каждого ученика, смотрит на неровную колонку написанных крупными буквами фамилий, потом полистает, полистает, вздохнет и уберет букварь опять в вещмешок.

Он и на войне оставался учителем. Даже команды подавал таким тоном, будто предлагал: «А теперь давайте вот это сделаем». И никогда ни на кого не кричал. Растолкует, объяснит: «Понял?» — «Понял». — «Ну вот, чтобы в следующий раз этого не было». Как со школьниками…

Машина взревела, поднимаясь по изъезженному склону. Подул боковой ветер. Пауль запахнул полушубок, поднял воротник. Другие тоже стали поеживаться.

— А что, ребята, может, перекусим чуток? — спросил Надькин. — Ахмедыч, осталось у нас еще мусульманское оружие? Осталось? Ну, доставай, подкрепимся.

Пауль вытащил из-под скамейки меченый снарядный ящик и раскрыл его. Ящик был разгорожен пополам. В одной половине лежали куски хлеба, в другой — сало.

Ящик появился в расчете вскоре после прибытия Пауля. Он узнал, что на кухне, когда варят свинину, сало часто срезают — вареное почти никто не хотел есть. Как-то он взял да и посолил это сало в ящике из-под мин. А через несколько дней, когда ужин что-то долго не привозили, сделал расчету сюрприз. Правда, из-за этого сала ему пришлось тогда попереживать: когда они сидели вокруг ящика и уписывали с припасенным хлебом сало, Вася вдруг сказал:

— Ахмедыч, а мусульманам разве можно сало?

Пауль онемел. Он почувствовал, как кровь отлила от лица и все тело покрылось острыми колючими мурашкам. Как же он забыл про это! Проклятая немецкая хозяйственность! Да пропади пропадом это сало! Зачем он связался с ним?

— Ну ты чего, Ахмедыч? Что ты расстраиваешься? — спокойно произнес Надькин. — Все это ерунда. Да и разве ты веришь в бога?

— Ага… не… верю, — запинаясь сильнее обычного, выдавил из себя Пауль. — Аллах нету… Комсомольцы аллах не верят.

— Оце так, оце добре, батько Ахмедыч! Що ж це за життя без сала, — улыбнулся Шендеренко.

После этого Пауль ел сало уже демонстративно, чтобы окончательно доказать, что никакого аллаха он не признает.

А мусульманским оружием назвал сало еще Пинчук. Однажды они вели беглый огонь. Пинчук, не заметив, открыл меченый ящик, а когда понял свою промашку, решил подшутить над новым заряжающим — сунул Паулю, увлеченному боем, большой кусок смерзшегося сала вместо мины…

Пауль достал всем по куску хлеба и ломтю сала, посыпанного крупной солью, а Надькин плеснул в кружки водки, — ее в расчете тоже хранили вместе, во фляжке Надькина.

Подышали на края алюминиевых кружек, чтобы не прихватило губы, выпили, крякнули и стали закусывать, отрезая мерзлые белые ломтики с чуть розоватыми прожилками.

— Эй, Ахмедыч! — крикнули с идущей позади машины. — Тебе нельзя много свинины, грех! Аллах накажет! Кидай сюда!

Пауль, улыбаясь, повернулся назад.

— На война можно свинья кушать! — крикнул он. Затем достал из ящика большой кусок, привстал, чтобы не промахнуться, и бросил его в кузов соседям: — На, кушай тоже!

— Спасибо, Ахмедыч! — засмеялись там. — А хлеба нету?

Хлеба было мало, но Пауль все-таки бросил две мерзлые горбушки.

— А может, и водочки подбросишь, Ахмедыч? — не унимались сзади.

— Кидай кружка, налью! — тут же весело крикнул Пауль.

Все захохотали.

— Так их, Ахмедыч, — улыбаясь, сказал Надькин. — А то им только палец дай, всю руку оторвут.

Машина круто скатилась вниз, с ревом поднялась опять вверх. Пауль, не успевший еще присесть, посмотрел через кабину да так и остался стоять.

— Смотрите, — сказал он, кивнув вперед.

Все поднялись, и в машине сразу стало тихо.

Въезжали в сожженную деревню. По обеим сторонам дороги, где когда-то стояли дома, теперь были лишь сгоревшие почти до последнего венца, до фундамента черные остатки срубов, а посреди них стояли большие русские печи, тоже черные, с черными высокими трубами, да кое-где из-под черных обломков торчали спинки железных кроватей. Дома сгорели вместе с пристройками, снег вокруг них растаял до самой земли, и ветер сдувал теперь прах с пожарищ, протягивая далеко по белому снегу черные полосы.

Деревенька была небольшая, но машины шли по ней медленно, и казалось, что пожарищу этому нет конца. Когда последний сгоревший дом остался позади и батарейцы повернулись назад, продолжая в молчании смотреть на пепелище, внимание всех привлекла вдруг новая картина: совсем рядом у дороги лежали старик, женщина и девочка лет пяти. Верхняя одежда их была надета прямо на нижнее белье, старые валенки — на босу ногу. Старик лежал отдельно, лицом вверх, неподалеку валялась старая меховая шапка. Ветер трепал седые волосы на голове, седую бороду; открытый рот был занесен снегом. На исподней рубахе, выглядывавшей из-под раскрывшегося полушубка, виднелись на груди две рваные дыры с красными пятнами вокруг. Женщина уткнулась лицом в снег, упав грудью на девочку, будто хотела прикрыть ее. Ветер завернул полы пальто, и было видно, что тела уже начали обгладывать, — неподалеку на снегу нетерпеливо прыгали черные вороны, а еще дальше, изогнувшись боком, стояла, косясь, худая одичавшая собака.

Пожарища не были прикрыты снегом, а он шел за два дня до наступления. Значит, немцы уничтожили деревню, отступая. Судя по тому, как мертвые были одеты, дело происходило ночью.

Никаких следов, кроме трех полузанесенных неровных стежек, обрывавшихся здесь, нигде не было видно, и Пауль подумал: вот и все, что осталось от целого села. Села, где люди возводили дома, работали, любили друг друга, где бегали босиком по зеленой траве дети, где сидели на завалинках, греясь на весеннем солнышке, старики, где одно поколение сменяло другое, принося в этот мир свои заботы и радости. Много лет стояло здесь это село, много жизней было прожито здесь, и вот — нет его, погибло оно, одни черные останки в белом поле.

Пауль на минуту представил себе, что это не чужое село, а его просторный, красивый Люксембург лежит уничтоженный, сожженный, что это его дом — новый, светлый дом, который они с Ганной только начали наполнять еще неровным дыханием своей семейной жизни, протянулся черными полосами праха по чистому снегу и что это его жена, его дочь, его отец лежат при изрытой дороге. И нет больше в мире его села, нет отцов, матерей и детей ни его, ни его товарищей — односельчан, и никогда уже не поднимется село его к жизни, потому что сделать это некому. И как ему быть, что ему теперь делать? Одному, без тех, среди кого вырос, кто воспитал его таким, какой он есть, кто был незаменимой частью его существа, без всего того, чем он жил и живет. Да, что бы он делал в жизни без родного села? Наверно, был бы похож на вон ту оголенную, одинокую, закопченную печную трубу сгоревшего дома в морозном поле. А зачем эта печная труба, когда нет дома, который ей надо обогревать, когда нет людей, которых ей окутывать теплом, и когда нет ни крыши, ни стен, защищающих ее саму от пустоты и непогоды?..

Сколько таких деревень они уже прошли. Сколько их еще на пути. Сколько одиноких печных труб глядят в усталое и бездонное небо. И сколько товарищей его осталось без родных стен, без крыши под тусклым небом, без единого родного существа на земле. И не слепая стихия, не случай этому виной, а фашисты! Фашисты, несущие гибель всему, чем живут его товарищи и без чего не может жить он, — дому, близким, селу, народу, стране… Но ничего, придет время, вступят и они на землю фашистов! Пусть и эти гады получат тогда то, что принесли его родине! А ждать осталось недолго…

Впереди прозвучал выстрел. Собака, прыгнув в сторону, упала на бок, с криком взлетели вороны.

6

Шел последний год войны.

На севере Польши несколько немецких дивизий было окружено и прижато к морю. В этом мешке фашисты находились уже несколько дней, боеприпасы и продовольствие их кончались, сопротивляться было бессмысленно, и им предложили сдаться в плен. На размышления дали сутки.

Минометный полк, в котором служил Пауль, тоже подтянули к этому мешку и рассредоточили вдоль западной его стороны — в случае отказа сдаться группировку предстояло ликвидировать.

Вечером предупредили: возможно, немцы пойдут на прорыв, поэтому спать батарейцы легли прямо у минометов. А среди ночи их подняла стрельба.

Она все сильней разгоралась там, впереди, где находилась пехота и где непрерывно взвивались ракеты. В том направлении, немного дальше своей пехоты, и открыли минометчики огонь.

Через полчаса Надькин, не отходивший от телефона, скомандовал новые данные, и Пауль, ставший к тому времени наводчиком, когда установил их, увидел, что ствол поднялся выше и повернулся немного влево. Скоро Надькин еще раз изменил данные, и, даже еще не установив их, Пауль понял, что первая линия пехоты не выдержала.

Он хорошо представлял себе, что происходит там, в полукилометре от него. Именно на этом участке больше всего ждали прорыва, поэтому позиции укрепили как только могли. И если немцы все же прорвались в окопы, то лишь завалив их своими трупами.

Теперь, если и у второй линии не остановят фашистов, думал Пауль, то задержать их уже будет некому: до батарей останется полкилометра почти пустого пространства. А минометчики для них — пройдут по ним и не заметят. Так что вся надежда, конечно, на тех, впереди…

Нет, уже нет надежды. Потому что Надькин дал новые данные и огонь ведется уже по траншеям…

Однако к месту прорыва наши подтянули, видимо, свежие силы: совсем недалеко застрочили пулеметы и часто захлопали взрывы гранат. Было видно, как мерцает, вспыхивает и светится широкая длинная полоса, которая медленно, но упорно движется на запад, туда, где стоят первая и вторая батареи. Туда же, чуть вперед этой мерцающей полосы, повернул Пауль ствол миномета: огонь вели уже не по немцам, а заградительный, защищая батареи.

Но сколько времени нужно фашистам, чтобы пройти оставшиеся метров двести до батарей, до штаба полка?

Мерцающая полоса прорыва придвинулась в грохочущей темноте еще ближе. Вот-вот она коснется батарей. Казалось, что тогда должно что-то произойти — страшный взрыв или еще что-нибудь: уж очень нестерпимо напряжение… А может быть, немцы уже на батареях? Но почему в таком случае нет никакой новой команды? Уже столько времени прошло…

— Не слышу! — закричал Надькин в трубку. — Товарищ капитан, так это ж… Есть выполнять!

Он повернулся к Паулю и дрогнувшим голосом передал ему новые данные. Пауль, услышав их, не поверил, хотя только что сам думал, что немцы могут быть уже на батареях.

— Повторите, товарищ старший сержант! — крикнул он. Надькин повторил. — Но это… — начал Пауль, однако Надькин не дал ему договорить.

— Выполнять! — крикнул он.

— Есть выполнять! — ответил Пауль и направил ствол миномета еще левее, туда, где находилась первая батарея, штаб полка и командир полка подполковник Васильев.

— Беглым — огонь! — снова резко крикнул Надькин и повернулся в ту сторону, где сейчас было сплошное кипение взрывов…

Только перед рассветом, сдвинувшись далеко на запад, вслед уходившим немцам, закончился огонь. Когда все стихло, Пауль вместе со всеми пошел к первой батарее.

Вправо, до самых траншей и даже дальше, и влево, куда хватало глаз, широкой полосой лежали трупы немцев. Они лежали так густо, что, хотя вся полоса была изрыта воронками, от серых шинелей в утренней мгле она все равно была намного светлее, чем появившаяся недавно из-под снега земля вокруг.

Однажды Пауль видел в горах русло прошедшего селевого потока. Уничтоженная, мертвая, казалось, навеки, земля была покрыта толстым слоем грязи, из которой торчали обглоданные как кости стволы деревьев и неподвижные спины бесчисленных серых валунов. Особенно страшной и мертвой была эта полоса там, где селевой поток вырвался на равнину и задавил, задушил собой все, что встретилось ему на пути.

Так было и здесь.

От всей батареи в живых остались только двое, и то лишь потому, что были завалены трупами немцев.

Возвращаясь к себе, Пауль еще раз оглянулся. Что, если бы фашисты пошли на триста метров южнее? Тогда из-под разодранных минометным огнем тел вытаскивали бы сейчас его, Ахмедыча, тогда бы он остался сегодня навсегда лежать в огромной братской могиле, вдали от родины, на чужой земле, — он, Пауль Шмидт, по документам Ахмедов Али Ахмедович.

7

Один за другим освобождали они чужие города. Их встречали радостными криками, слезами счастья, красными флагами.

Пауль, двигаясь в колонне своей дивизии среди груд развалин и обгорелых домов, приветственно махал в ответ шапкой и никак не мог избавиться от непонятной, все усиливающейся тревоги. Ему ли предназначены эти улыбки, эти радостные крики, это ликование? Да, он тоже сделал все, что мог и что должен был сделать, чтобы вот эти люди могли сейчас ликовать, поэтому он тоже заслужил такую встречу. Но как он заслужил ее? Нет, это приветствуют не его, это приветствуют Ахмедова. А он, Пауль Шмидт, по-прежнему должен находиться на другом фронте — трудовом. И узнай сейчас кто-нибудь, что никакой он не Ахмедов, где он окажется завтра?

Пока еще идет война. Пока он еще может воевать, как и все. Ему доверяют, к нему хорошо относятся, ему объявляют благодарности. Пока он еще солдат.

Однако война идет к концу. И конец этот уже недалек. Что же будет с ним, когда война кончится? Куда ему деваться, если он останется жив? Как он вернется к своей семье? Ведь там наверняка известно о его побеге. А такие вещи сейчас не прощаются. За свою фронтовую жизнь Пауль мог убедиться в этом не раз, хотя бы когда проходили по освобожденным селам и городам. Предательство, сотрудничество с немцами, пособничество, отказ помочь партизанам — степень вины была разная, но суд был скорый и одинаковый. Да и как ему быть другим: если ты мог бороться с врагами, но не боролся, когда твоя родина истекала кровью, значит, ты недостоин звания сына этой родины.

Конечно, с ним, с Паулем, если сейчас установят, что он не Ахмедов, слишком сурово не поступят. Ему все-таки зачтется, что он воевал, что имеет благодарности и медали, что пусть и бежал с важной, нужной работы, но ведь не отсиживаться в теплое место бежал, а на фронт, чтобы воевать. Это, конечно, не могут не учесть. Однако срок ему наверняка обеспечен. Так что свидание с семьей, если и состоится, будет недолгим. Свидание перед разлукой, которая будет подольше той, что еще длится.

А может, ему не открываться, а так и остаться Ахмедовым? Но тогда ему, значит, и к семье не вернуться?

Не-ет, не может он не вернуться к своим… Однако что же это выходит? Не открываться он не может и открыться тоже не может. Домой возвращаться ему нельзя, и не возвращаться — для него тоже не жизнь. Что же делать? Прямо ложись да помирай.

Но нет, умереть он сейчас тоже не может. Жена, дочка должны же узнать, что не где-то в придорожной канаве умер их муж, их отец, а погиб в бою как солдат.

Вот ведь, черт побери, что получается. И жить нельзя, и погибать нельзя. Ничего ему нельзя! Только воевать и можно. Воевать и бояться конца войны. Бояться победы!

Ну и закрутило его…

Пауль вспомнил, как с месяц назад к ним на батарею прибыл с пополнением один сибиряк, с Алтая. Услышал он, как Пауль по-русски разговаривает, и говорит ему: «Слушай-ка, друг, откуда у тебя такой немецкий акцент? У нас на Алтае несколько немецких сел есть, я там часто бывал, так немцы там точно так по-русски говорят, как ты». Сжалось тогда у Пауля все внутри, но взял себя в руки, сказал, что он в таком селе почти и вырос, только не в Сибири, а на Кавказе. И немецкий поэтому хорошо знает. Может, поэтому и акцент такой, что немецкий знает… А потом, русских-то у них в селе почти не было, и если и говорили по-русски, то с немцами, а значит, и акцент, наверно, перенял…

Надькин тоже присутствовал при этом разговоре, но промолчал, только внимательно так посмотрел на Пауля. Пауль же долго не мог успокоиться. Не дай бог, на батарею настоящий азербайджанец придет! Как бы ни говорил Пауль по-азербайджански, установить, что это не родной его язык, было проще простого. А установят, держись тогда, Ахмедыч…

Пауль мучительно искал выхода из своего странного положения, но не находил его. Он все чаще ловил себя на том, что становится очень неосторожным. И это сейчас, когда бои с каждым днем все ожесточеннее, когда расстояние до врага иногда такое, что ствол миномета стоит почти вертикально и свои же мины чуть ли не на голову твою падают. То и дело Надькин кричит ему: «Ахмедыч, в укрытие!» А позавчера, когда они никак не могли выбить фашистов из села и уже кончились у них мины, а вокруг и над ними все так же беспрерывно шуршали, свистели осколки и тонко пели пули, он вдруг схватил карабин и хотел подняться из окопа, чтобы сверху попытаться кого-нибудь подстрелить в этом проклятом, уже почти стертом с лица земли селе. Надькин кинулся к нему, еле успел схватить его сзади, дернул изо всей силы вниз, так, что Пауль вмиг оказался на дне окопа. «Тебе что, жить надоело?! Лежать!»

А вечером, когда все стихло, Надькин провел с ним «беседу».

— Скажи-ка, Ахмедыч, что с тобой происходит? Ведь войне вот-вот конец, а ты что делаешь? Зачем ты сегодня наверх-то полез? Сгоряча… А ты не горячись! Война, она ведь не любит особо горячих-то, разве не видишь? Ну, хорошо, пусть бы ты даже кого-нибудь там кокнул сегодня. Хотя наверняка и не увидел бы никого, потому что они тоже не дураки, не встанут там во весь рост: «На, стреляй в меня, дорогой Ахмедыч!» Сидят в траншеях, носа зря не высунут. Но допустим, кого-то и кокнул бы. Ну и что? Разве хорошо нам, если из-за одного фрица погибнет один наш? Потеряем, к примеру, тебя, нового наводчика надо будет нам ждать. А новый неизвестно еще когда будет, да и какой будет. Значит, весь расчет будет расстроен. Из-за какого-то паршивого фрица нас вон сколько не сможет воевать как следует. А потом, нам сейчас люди дороги, как никогда. Война кончается, а что осталось после нее, сам видел. Так что работы хватит, работников, боюсь, не хватит. И не под Москвой мы сейчас. К Берлину идем. И техники, снарядов теперь хватает. Вот ими и будем бить. А жизнь, Ахмедыч, она такая штука, что может пригодиться еще. По себе знаю. Как думаешь? Тоже так думаешь? Ну слава богу…

Пауль и сам понимал, что делает что-то не так, а когда однажды попытался разобраться в причинах своего поведения, то понял, что подсознательно стремится решить все разом, чтобы обрести покой навсегда. Поэтому же, наверно, пошел он и в ту разведку…

Они остановились у какого-то озера, когда за Паулем пришли из соседней части: там батальон готовился переправиться на другой берег, чтобы сделать разведку боем, и им нужен был переводчик.

Пауль легко мог отказаться, ведь не свои идут. Но он только грустно улыбнулся Надькину:

— Пойду я, товарищ старший сержант.

Надькин обнял Пауля, похлопал его по спине.

— Ты на рожон только не лезь, Ахмедыч.

— Ладно, товарищ старший сержант. Я осторожно.

Часа через три дорога привела их к большому двухэтажному кирпичному зданию, обнесенному высоким забором из железных заостренных вверху прутьев. Ворота были широко распахнуты, над ними Пауль прочитал витиеватые готические буквы: «Обувная фабрика». Во дворе было пусто, в здании тоже. Решили сделать здесь короткий привал и, чтобы не быть на виду, зашли в здание фабрики.

После обеда Пауль поднялся на второй этаж. Он не упускал случая посмотреть, как тут и что, в этой чужой земле. Все ему здесь было интересно. Ведь отсюда, из Германии, и его предки когда-то вышли. Он поражался, когда видел, что здесь так же, как в его родном Люксембурге, рядом с жилым домом стоит обязательно еще маленький — летняя кухня, а в домах висят вышитые шпрюхе и на всем кружевные салфетки, кружевные накидки. И многие другие вещи поражали его.

Во всем, что видел, он пытался найти ответ на мучивший его вопрос: почему отсюда, из этой такой ухоженной, чистой и аккуратной земли, вылилась такая жестокая, такая бесчеловечная война? Чего здесь не хватало людям? Что им еще было нужно? Однако ни в аккуратном и чистом быту, ни в спокойной, умиротворяющей природе он не находил ответа на свой вопрос. Не находил его и в здешних людях — перепуганных, полуголодных женщинах и стариках, не успевших или почему-то не захотевших уйти с отступающими войсками.

Пауль стоял, задумавшись, у растворенного окна и смотрел вдаль на зеленеющие чистые поля, на окутанный зеленовато-серой дымкой лесок в стороне, когда услышал однообразный шум, какой бывает, когда много людей идет не в ногу.

Шум доносился из-за угла фабрики, и Пауль бросился к противоположному окну. К воротам подходила большая колонна немцев.

Не успел Пауль добежать до лестницы, ведущей вниз, как услышал автоматные очереди, тут же заработали пулеметы, зазвенели, посыпались стекла, защелкали пули, выбивая на стенах из-под серой штукатурки красные кирпичные брызги. Где пригибаясь, а где ползком по цементному полу, усыпанному осколками стекла, Пауль добрался до командовавшего разведкой майора, при котором должен был находиться.

Вырваться отсюда через ворота не удастся, это было очевидно: на открытом дворе всех уложат. Правда, двор и немцам не давал возможности подойти ближе. Но сколько можно будет здесь продержаться? Помощи ждать неоткуда, фашисты же могут подкатить пушку, и тогда фабрика вмиг станет им всем могилой. Надо отходить, пока совсем не окружили: сзади фабрика еще не простреливалась.

Оставив два пулемета, чтобы сдерживать попытки гитлеровцев прорваться во двор, разведчики начали выпрыгивать через задние окна. До забора было далеко, а немцы уже начали их окружать. Все же первые успели перебраться через забор и залечь, не давая замкнуть кольцо. Остальным пришлось преодолевать задний двор уже под огнем. Разведчики короткими перебежками бросались вперед, падали, взбирались на забор, соскакивали по другую сторону или оставались тут и там висеть на железных копьях.

Когда собрались в прозрачном, прелом весеннем леске, которым Пауль любовался из окна фабрики, оказалось, что потеряли треть людей.

Решили сделать крюк, чтобы уйти от немцев и одновременно выяснить обстановку в других местах, потом возвратиться к озеру. Но оторваться от гитлеровцев не удалось.

Когда вошли в лес перед озером, наткнулись на траншеи. Траншей было три. Пока осматривали их, сзади застучал немецкий пулемет. Пришлось залечь. Но защищаться с этой стороны было трудно — брустверы обращены к озеру, поэтому пришлось оставить траншеи, продвинуться еще вперед и залечь уже на ровном уклоне за деревьями.

Отступать дальше было нельзя: метров через пятьсот находилось озеро, и если немцы прижмут их к воде… Оставалось одно: держаться здесь и не выпускать фашистов из траншей. Но сколько они смогут продержаться? Их осталось всего полбатальона.

Пауль устроился с автоматом за старой сосной и внимательно следил за траншеями, стреляя по ним одиночными, когда там приподнималась каска. Но и его, видимо, кто-то заприметил: стоило ему высунуться из-за дерева, как тут же, чвакая, впивалась пуля в сосну, и дважды уже, над самой головой, с треском встопорщивались рваными концами щепки на стволе, после чего густо пахло смолой. Что же будет дальше, где же для них выход, думал Пауль. Может, подойдет подкрепление? Только откуда? Там, за озером, вряд ли даже слышат, что тут идет бой. Да, остается рассчитывать только на себя и держаться. Не погибать же… Впрочем, если и придется погибнуть, это для него тоже выход… Но нет, нет, погибать он не хочет. Именно сейчас, во время боя, и не хочет. Во время боя побеждать надо. А погибать — смерть сама тебя найдет, если ей так нужно. Пусть тоже потрудится.

Ни разу еще не был Пауль так близко к фашистам, лицом к лицу с ними. Случалось, конечно, и раньше за карабин или автомат хвататься, но тогда за ним всегда были свои. Вся страна была за спиной, а враг только впереди. А сегодня за спиной нет своих. Сегодня за спиной чужая земля, чужой пологий склон, чужое озеро. И слева, и справа, и все вокруг чужое, и неоткуда ждать поддержки…

В траншеях вдруг все смолкло, затем послышалась какая-то команда, и из передней начали вылезать гитлеровцы. Они пригибались, перебегали от дерева к дереву, сливаясь со стволами. В наступавших сумерках их беззвучные тени казались безобидными, такими же принадлежащими лесу, как и потемневшие деревья. Но именно с этими тенями все приближались пульсирующие огоньки, наполняя лес невидимой смертью.

Рядом с Паулем раздался резкий хриплый крик майора: «Вперед!» Пауль вместе со всеми поднялся и, стреляя, бросился навстречу этим огонькам, которые один за другим начали гаснуть: гитлеровцы бросились обратно в траншею.

Встречный огонь заставил Пауля лечь. Он упал за дерево, прижался головой к стволу, часто вдыхая сырой прелый запах прохладной земли. Гитлеровцы, видимо, начали готовить новую вылазку: они не могли не заметить, каким слабым огнем отвечают им. Паулю стало даже не по себе от такого редкого огня. Было ясно, что не выдержат они, если фашисты поднимутся еще раз. Слишком мало их осталось, и патронов у них тоже слишком мало.

Пауль подполз к майору.

— Товарищ майор, надо выгонять их траншея, другой выход нет.

— Сам знаю, что надо, а как?

— Надо три-четыре боец немного назад посылать, пускай громко-громко кричат и к нам идти. И мне три четыре боец давать надо. Мы вперед будем бежать, вы «ура» кричать, будто атака все идем. Потом другой раз. Темно уже, сколько бежит, не видать, враг думать будет: подкрепление пришел, быстро драпать надо.

Майор немного подумал.

— Ну что ж, Ахмедов, давай. Выхода иного нет. Удастся — я тебя не забуду, дорогой. А не удастся — каюк нам, стрелять уже нечем будет. Так что все на карту ставим. Возьми вот мой пистолет, может, пригодится.

Он подозвал еще несколько солдат. Обговорили план, расползлись в стороны. Приготовились.

И вот, когда фашисты в передней траншее опять зашевелились, сзади послышались какие-то стуки, далекий треск сучьев, сначала слабые, потом все громче и громче крики «А-у!», «Э-гей!», «Держись!», «Идем!» и сочная ругань. Рядом с Паулем тоже закричали: «Наши!». «Ура!», «Сюда!», чтобы не очень можно было различить, как мало голосов сзади.

Гитлеровцы совсем затихли. Позади выдвинувшегося вперед Пауля вовсю застрочили автоматы — последними патронами разведчики набили несколько дисков. Затем раздалось громкое, непрерывное: «Ура-а-а!» Пауль поднялся, короткими бросками от дерева к дереву побежал вперед, разглядел в темноте слева и справа чуть позади еще несколько теней. Крики стихли, Пауль упал на землю, чтобы передохнуть и дождаться второго «Ура!». Траншеи замерцали огоньками, но Паулю показалось, что из первой, совсем близкой, огонь уже не такой сильный, как был раньше.

Снова раздалось «Ура!». Пауль поднялся, бросил в траншею одну за другой две гранаты, затем рванулся вперед, добежал до траншеи и увидел, что она пустая, только в конце несколько гитлеровцев торопливо выбираются из нее. Пауль дал по ним очередь, спрыгнул вниз, за ним спрыгнули еще двое. Уже втроем они бросили по паре гранат вперед и с новым «Ура!» кинулись ко второй траншее, а когда добежали до нее, то услышали, что «Ура!» не затихает, а приближается. Это и остальные пошли в атаку. Пауль поднялся в третий раз и, увидев, что и из последней траншеи гитлеровцы тоже удирают, послал им вдогонку весь остаток пуль из автомата и, тяжело дыша, свалился на дно траншеи. «Ура!» догнало Пауля, и вот уже сам майор, а за ним и другие разведчики спрыгнули в траншею, стали обнимать его…

8

Указатели на обочине показывали: дорога ведет на Берлин. Вместе с отступившими немецкими войсками по этой дороге прошло и гражданское население: сначала Пауль видел оставленные тележки с домашним скарбом, затем детские коляски, а сейчас встречались уже и узлы. По дороге, тесня пехоту, двигались самоходки, машины с пушками и минометами.

Слева и справа от дороги стояли старые липы. Война почти не тронула их. На толстых черных ветках недавно появились листочки, и теперь они трепетно блестели на солнце под голубым апрельским небом и вздрагивали от гула проходящей техники. Они казались наивными и трогательными: ну как можно было появляться на этот свет сейчас, когда идет война, когда все напряжено до предела перед последней, отчаянной схваткой, когда даже воздух кажется дрожащим от всеобщего напряжения и тревоги и когда еще стольким людям придется умереть. Нет чтобы подождать неделю, ну, две и родиться тихим мирным утром, безмятежно развернуться в теплых лучах солнца и не видеть того ужаса, через который должны еще пройти вот эти люди, что идут и едут внизу по ровной бетонированной дороге. Люди, которые четыре долгих года провели в снегах и грязи, в жестоких боях теряли своих товарищей и умирали сами, которые бесконечно далеким уже летом со слезами и кровью оставили свою землю врагу, затем эту землю, поруганную, сожженную, усеянную могилами жен и детей, освободили от врага и вот теперь, прошедшие сквозь все, усталые и измученные, но в радостном предчувствии скорого конца войны, идут по земле своего врага. Идут по земле врага, чтобы освободить и ее, чужую для них землю, от этого врага. Освободить, потому что этот враг — враг даже собственной земле… Так почему бы не подождать этим несмышленышам листочкам и родиться уже на свободной земле, чтобы не остались в их прозрачной растительной новорожденной памяти первым впечатлением от мира, в который они пришли, грохот, гул, взрывы и смерть? Как им жить с такой памятью? Весь свой недолгий век будут они трепетать в тревоге, недоверчиво прислушиваясь к этому непонятному, так сурово встретившему их миру.

А может быть, они именно для того и появились так рано на свет, чтобы успеть увидеть этих людей? Увидеть их перед последней, самой последней в этой войне и в их жизни битвой? Увидеть тех, кто идет умирать за свободу земли, соки которой текут в зеленых слабых жилках листочков? Увидеть и приветствовать их? И напомнить им, что у них дома, в их селах и городах, черные деревья тоже родили уже сейчас на свет такие же трогательно маленькие зеленые листочки и что под этими деревьями, может быть, играют сейчас их повзрослевшие, давно не виденные ими дети и трудно, очень трудно работают их жены, ожидая, когда придут наконец домой с этой бесконечной войны их мужья и сыновья, ожидая и моля бога, чтобы дожили они до победы, чтобы не остались лежать в чужой стороне, под чужим небом, павшие за свободу чужой земли?..

Колонна машин остановилась, и Пауль очнулся от своих раздумий.

— Нескоро, наверное, — сказал, посмотрев вперед, Надькин.

Пауль тоже встал, пытаясь увидеть, отчего произошла задержка. Далеко впереди дорогу пересекали танки. Конца колонны не было видно.

— Можно сойти, только быть рядом, — сказал Надькин.

Пауль спрыгнул с машины, отошел в сторону, к кустам. Он уже снова возвращался к дороге, когда заметил под деревьями старика с мальчиком лет четырех. Старик сидел на земле, прислонившись спиной к толстому стволу липы и подвернув под себя полу грязного пальто; на другой поле сидел мальчик. Старик был в растоптанных ботинках, шнурки их были развязаны и расслаблены. Высоко подняв колени, он коротко дышал полуоткрытым ртом и безразлично смотрел на дорогу. Мальчик, прислонившись к его колену, разглядывал машины, солдат широко раскрытыми глазами.

Пауль подошел к старику.

— Здравствуйте! — сказал он по-немецки. Старик и мальчик испуганно повернулись к нему. — Что, заболели?

— Нет, — ответил старик, положив руку на плечо мальчика, — устали. Ноги не хотят дальше идти. Да и некуда идти.

Пауль присел на корточки перед мальчиком.

— Есть хочешь?

Мальчик вынул из карманов пальтишка руки, показал Паулю. В одном кулачке был зажат кусочек черного хлеба, в другом сахар.

— Ваши дали, — сказал старик.

Пауль не понимал, почему он вдруг ощутил какое-то неприятное, все усиливающееся чувство. Отчего, откуда и что это? Он посмотрел еще раз на старика с полуоткрытым ртом, на мальчика… Из серого тумана памяти всплыла другая картина: другая, зимняя, дорога и по ней вот так же идут машины, а при дороге, на снегу мертвый старик с раскрытым ртом, занесенным снегом, женщина, девочка… Тогда, у сожженной деревни, он думал о том, что на земле врага они отплатят ему за все: за погибших товарищей, за убитых жен и детей, за разрушенные деревни и города. Они должны это будут сделать, потому что иначе нельзя. И вот они на земле врага. При дороге, среди ясного дня сидят старик и ребенок, но те, чьих детей и отцов убивали, чьи дома и села сжигали дотла, — эти люди, тысячи этих людей проезжают мимо вот этого старика с ребенком, и ни у кого не поднимается рука, чтобы отомстить. Больше того, кормят детей врага своим хлебом. Кормят, потому что понимают: их враг — враг не только своей собственной земле, но и своим детям, своему народу…

— Куда же теперь? — спросил Пауль.

— Обратно пойдем, домой. Больше некуда… А вы что, немец?

— Нет, я азербайджанец.

— Это откуда? Из Азии?

— С Кавказа.

— А-а, а я подумал, вы немец. Произношение у вас швабское. — Пауль вздрогнул и оглянулся вокруг, но никого поблизости не было. — У меня зять был шваб, похоже говорил.

— Я сейчас, — прервал Пауль разговор на эту тему.

Он побежал к машине и принес кусок хлеба с салом. Мальчик, глядя на Пауля большими голубыми глазами, взял еду, а Пауль отвернулся и пошел к машине, уже за спиной услышав быстрое «спасибо», — видимо, старик подтолкнул малыша, чтобы он поблагодарил.

Всегда, встречая вот так детей. Пауль вспоминал и свою Симильду. Где она, его дочка, его маленькая? И есть ли у нее кусок хлеба? Или смотрит на всех испуганными голодными глазами, как и тысячи других ребятишек разоренной его родины?

Колонна медленно тронулась. Пауль на ходу забрался в кузов, сел на свое место рядом с Надькиным.

— Ну-ка, Ахмедыч, посмотри, что я раздобыл, — сказал Надькин.

Он протянул Паулю куклу с розовым целлулоидным личиком, синими закрывающимися глазами с длинными ресницами, с аккуратно уложенными золотистыми волосами. На кукле была белая кружевная кофточка, голубенький с желтыми цветочками сарафанчик, белые чулочки и красные туфельки. А поверх белого кружевного рукавчика была повязана маленькая красная повязочка с крошечной черной свастикой.

Пауль достал нож, аккуратно, чтобы не попортить кофточку, срезал повязку, брезгливо выбросил за борт.

— Васиной сестренке?

— Ага, — сказал Надькин. — Пусть будет подарок на память о брате. Он ведь ей обещал. Только вот чулочек один надо постирать, неосторожно я ее подобрал, рука в мазуте была. Постираем и пошлем.

Пауль представил себе, как они с Надькиным, два здоровых мужика, будут стирать и сушить этот маленький чулочек, и грустно улыбнулся…

Все подтягивалось к Берлину. Солдаты были возбуждены до предела. Паулю не верилось: неужели конец войне? Неужели все, чем жили вот уже почти четыре года, кончится и не будет больше взрывов, стрельбы, убитых и… Пауль много мог бы перечислить, чего не будет, если кончится война, но ему было трудно представить, что же придет на смену тому, чего не будет? Что они, солдаты, будут делать? Ну, хотя бы в первый день после войны? Этого Пауль представить себе не мог…

Он уже не помнил, сколько времени стоит этот непрерывный, не утихающий ни на минуту, не слышанный еще ни разу грохот. Днем было темно от облаков дыма и пыли. А ночью было светло — от прожекторов, от взрывов, от огня, от ракет. Казалось, даже воздух не выдерживал такого огня и тут и там взрывался немыми вспышками. Все для Пауля слилось в грохочущую смесь из тьмы и света, из дня и ночи, из беспокойного, урывочного сна и нескончаемого минометного огня. Когда это началось, когда качнулась под ним земля, Пауль с изумлением посмотрел налево, направо, назад и увидел, что псе пространство вокруг, куда он ни посмотрит, представляет собой будто огромную перевернутую борону с косыми огненными пульсирующими зубьями, направленными в одну сторону — на Берлин.

Из-за сплошного грохота не видно и не слышно было ответного огня. Был ли он вообще?

Потом они двинулись вперед за пехотой и остановились на окраине Берлина среди осевших, выгоревших домов. Прямо впереди стояла часть кирпичной закопченной стены — все, что осталось от пятиэтажного дома. Через нее, высоко задрав свои рамы, две «катюши» пускали быстрые прерывистые огненные струи.

Вскоре «катюши» отстрелялись и ушли, настала очередь минометчиков.

А на следующий день, когда в Берлине еще вовсю шли уличные бои, Пауль уже двигался со своими на Потсдам. Потом, после освобождения Потсдама, — на Ратенов, а после Ратенова — на Бранденбург. В боях и застала его радостная весть о водружении красного знамени над рейхстагом, а затем и ликующее сообщение: Берлин пал!

9

Пауль сидел у заднего борта «студебеккера» и смотрел на стремительно убегающий из-под кузова серый поток бетонированной дороги.

Ну вот и пришел тот миг, который он ждал с такой тревогой. Все, что он должен был сделать, он сделал. Как солдату ему больше делать нечего. Скоро его отправят домой. И значит, придется ему теперь раскрыться, сказать, кто он такой на самом деле.

Раскрыться… Как же все это теперь будет? И что с ним сделают? То, что за побег придется держать ответ, ясно. Вопрос только в том, какой ответ…

Пауль снова, в который уже раз, мучительно стал перебирать все, что усугубляло его вину и что могло как-то уменьшить наказание. Но ничего нового ни к тому, ни к другому он прибавить не мог. Впрочем, кое-что могут еще учесть. Например, орден, полученный им за разведку боем. Все-таки не каждому орден дают. И то, что в красноармейской книжке его прибавилось благодарностей — за прорыв обороны Берлина, за овладение городами Ратенов, Бранденбург, Потсдам… Но что награды, что благодарности? И как же ему теперь быть? Кому сказать о том, что он не Ахмедов и не азербайджанец, а немец, Пауль Шмидт? Как отнесутся к этому его товарищи? Столько вынесли от немцев, столько воевали с ними, и здесь еще столько людей полегло, когда до победы оставались уже считанные дни. А тут на тебе — немец среди них. Ну кто будет рассуждать о том, что немцы бывают разные и что он совсем не из этих, а советский немец! Найдется кто-нибудь — нервы сейчас у многих не в порядке — всадит очередь, и будь здоров…

— Ты что пригорюнился, Ахмедыч? — пересел к Паулю Надькин. — Или не заметил, что война кончилась? Посмотри, все как радуются. Даже песни запели. Давай и мы тоже, а то я за всю войну ни одной песни не спел. Знаешь хоть какую-нибудь русскую песню? Нет, лучше спой, Ахмедыч, азербайджанскую, а я потом мордовскую спою. Договорились?

— А-а, — махнул рукой Пауль, — ничего вы не знаете, товарищ старший сержант.

— Как ничего не знаю? — Радость прямо-таки переполняла Надькина. — Может быть, ты сразу от двух девушек письма получил с объяснениями в любви и не знаешь теперь, какой ответить согласием? Ну, что ты такой сегодня? А ну-ка, давай по-серьезному, — сменил Надькин тон и положил руку Паулю на плечо. — Говори, что случилось.

Пауль помолчал. Потом тихо сказал:

— Немец я, товарищ старший сержант…

Надькин чуть отодвинулся, внимательно посмотрел на него:

— Шутишь, что ли, Ахмедыч?

— Нет, товарищ старший сержант, не шучу. Правда немец я.

— Но ты же Ахмедов, азербайджанец?

— Нет, это я так сказал, чтобы на фронт попасть.

— А почему иначе не мог на фронт попасть?

— Да вот не мог… Долго рассказывать, товарищ старший сержант.

— Ну, теперь давай уж рассказывай.

Пауль коротко рассказал Надькину и про то, как попал с Кавказа в Казахстан, и про работу на шахте, и про побег оттуда, и про то, что мучило его все последнее время, как теперь ему поступать: открыться боится, наверняка ведь посадят его за побег, и домой хочется вернуться под своей фамилией.

— Да-а, Ахмедыч, задал ты задачку. А я ведь давно заметил, что с тобой что-то не так, только не думал, что так сложно. Ну ладно. Я думаю, тебе особо беспокоиться-то нечего. Воевал ты хорошо, вон даже орден у тебя есть, и младшего сержанта получил. И ведь не из армии дезертировал, а на фронт сбежал. Так что не бойся. Ты все правильно делал, как родина от тебя требовала. Сходи к политруку, расскажи ему все. Думаю, все будет в порядке. Не беспокойся, Ахмедыч…

Вечером Пауль пошел к политруку. Тот расспросил его подробно обо всем, потом сказал:

— Вот что, Ахмедов. Иди к себе и напиши все как было. А завтра утром принеси мне.

На следующий день Пауля вызвали в особый отдел. Трудный был там разговор. Затем он побывал у командира полка. Тот спросил его:

— Почему ты сразу, как в полк к нам пришел, не сказал, что ты немец?

— А вы бы меня обратно отправили, товарищ подполковник.

— Ну что ж, может быть… А почему не сказал, когда орденом тебя награждали?

— Боялся, товарищ подполковник. Да и если бы сказал, — усмехнулся горько Пауль, — наверное, не наградили бы, правда ведь?

— Ну, тут ты не прав. Кто заслужил, того и награждают… Ладно, Ахмедов, доложим по инстанции. Иди.

Случай был такой исключительный, что Паулю пришлось повидаться с начальством, с которым иначе никогда бы ему, наверное, не довелось встретиться: через несколько дней его вызвал командир бригады, выслушал, а потом сказал, что сам маршал Жуков хочет поговорить с ним.

Пауля приодели, штабной капитан позанимался с ним, чтобы он мог правильно войти и выйти, обратиться и отдать честь, и вот завтра Паулю предстоял прием у Жукова.

Уже несколько ночей он почти не спал, то с тревогой готовясь к очередному вызову, то мучительно перебирая все, что сказано было во время последнего разговора в той или иной инстанции.

После разговора с Надькиным и с политруком он было совсем поверил, что все закончится благополучно. Однако вызов в особый отдел расстроил его вконец. Снова и снова прокручивался в его бессонном мозгу тот мучительный разговор, во время которого Пауль все больше чувствовал, как зыбко, как неустойчиво все у него и как легко можно повернуть все в самую невыгодную для него сторону. Хотя Пауль рассказал, как его и попросили, свою историю до мельчайших подробностей, особист лейтенант расспрашивал его еще часа два. Он задавал один и тот же вопрос в разное время, интересовался такими мелочами, которые казались Паулю совсем незначительными, и если Пауль не понимал или не знал чего-либо, то лейтенант особенно старательно записывал что-то в свой блокнот. И те главные вопросы, которые Пауль задавал себе сотни раз сам, еще когда пробирался на фронт, лейтенант тоже задал. И как себе тогда, так и ему Пауль вынужден был ответить: да, он знал, что побег с трудового фронта квалифицируется как дезертирство, да, он понимает, что если бы все дезертировали с работы в тылу, то армия не смогла бы воевать и победы бы не было; и то, что полагается за дезертирство, он тоже знает…

Пауль соглашался, не мог не согласиться с этим, и все его недавние надежды на то, что участие в боях, и награды, и благодарности могут ему зачесться, казались теперь наивными перед этой привычной железной логикой военных лет, оперирующей огромными понятиями, от которых зависит жизнь или смерть не единиц, а тысяч, сотен тысяч людей, судьба всего народа, судьба страны. Какие тут боевые заслуги, какие награды, какие благодарности! Тем более что он получил все это обманом. Да, обманом, потому что обманул всех, обманул командиров, обманул родину… Награды и благодарности, казалось, теперь даже усугубляли его вину, потому что еще больше подчеркивали дерзость его обмана.

Пауль сидел перед лейтенантом на принесенном откуда-то венском стуле с перебитой спинкой и все в большей растерянности вытирал со лба, с висков льющийся пот. Сто раз просоленная, с белыми разводами, видавшая виды его гимнастерка все сильней прилипала к спине и размягчалась под мышками. Сломанная спинка стула остро впивалась под лопатку, круглое жесткое сиденье становилось все горячей под ним, но он боялся даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы сесть поудобнее, будто наказание уже начало осуществляться и попытка облегчить его себе, изменив позу, могла стать еще одним свидетельством его наглости и стремления избежать, увернуться от заслуженного возмездия. Он пытался унять мелкую дрожь пальцев с черными ободками ногтей, прижимая влажные ладони к коленям, но все было тщетно. А вопросы все падали и падали, размеренно, однотонно, и Пауль, все чаще спотыкаясь в словах и все хуже говоря по-русски, отвечал, уже не понимая, зачем еще все эти вопросы, когда все и так уже предельно ясно, и хотел только одного: чтобы скорее закончился этот разговор.

Он вернулся на батарею таким измочаленным и усталым, каким не был даже после той страшной разведки боем. Надькин, увидев его, дал какие-то распоряжения расчету, занятому чисткой матчасти, подошел к Паулю и сел с ним в сторонке.

— Рассказывай, Ахмедыч, — стараясь говорить уверенно и не выказать своего беспокойства, попросил он.

— Да нечего рассказывать, товарищ старший сержант. — Пауль расстегнул липкий, душивший ворот гимнастерки и вытер шапкой лицо. — Все ясно. Так ясно, что хоть сейчас пулю в лоб.

— Дурное дело не хитрое. Ну, ладно, ты все же расскажи, что там было у вас.

Когда Пауль передал ему весь разговор с особистом, Надькин, все так же стараясь говорить уверенно и твердо, сказал ему:

— Дурак ты, Ахмедыч. Если бы тебя хотели посадить, ты бы оттуда не вернулся. Не отпустили бы тебя, ясно? А раз отпустили, значит, ничего с тобой такого не сделают. Расспросить же тебя обязаны. Ведь это формально ты что-то нарушил, а факт-то вот какой: ты воевал, ты родину защищал, ты награды имеешь. Вот факт какой. А остальное ерунда. Так что успокойся, Ахмедыч. Вон твой обед стоит, иди поешь да давай помогай порядок наводить.

И тон, и слова Надькина привели Пауля опять немного в себя. Уверенность, с какой говорил Надькин, словно вымыла из души весь липкий, тягучий страх, бессилие и безнадежность. Пауль почувствовал себя так, будто вылили на него, грязного, потного, усталого, ведро колодезной воды. Надькин, наверное, в самом деле прав: если бы считали его очень виноватым, то не отпустили бы.

Что же будет завтра? Как его встретит Жуков? И зачем его вызывают к нему самому? Ведь переоформить документы и награды на его настоящую фамилию могли бы, наверное, и в штабе полка. Или в штабе полка этого не могут сделать? Нет, наверное, не так уж все в порядке, если до самого маршала дело его дошло. До самого маршала… Командующий фронтом, а теперь главнокомандующий советскими оккупационными войсками в Германии, — сколько у него дел и хлопот сейчас! Зачем еще и это пустяковое дело направили к нему? Пусть бы хоть дело офицера, а то какого-то младшего сержанта… Нет, неспроста все это, неспроста.

Пауль заснул уже перед самым рассветом, а когда сыграли подъем, вскочил сразу, будто и не спал, и вместе со всеми выбежал строиться на физзарядку. Еще не так давно он никак не мог вообразить себе, каким будет первый день мира. Пауль не мог представить его без выстрелов, без грохота, без смертей. А он начался очень просто, этот день: он начался, как и сегодняшний, с физзарядки, первой за всю войну физзарядки. Впервые за много-много дней стояли они, обнаженные по пояс, в разомкнутых шеренгах всей батареей: щуплые мальчишки, крепкие, бывалые солдаты, пожилые мужчины, и неумело, вслед за своим комбатом, делали, путаясь и сбиваясь, упражнения утренней физзарядки. Было очень непривычно чувствовать себя раздетым, незащищенным, когда не отпустило еще ощущение постоянной опасности, и в то же время было радостно, что опасаться уже нечего и что можно, смеясь и подтрунивая над неловкостью друг друга, спокойно, беззаботно делать забытые упражнения.

После завтрака, подтянутый, в начищенных сапогах, с медалями и орденом на отутюженной гимнастерке, Пауль добрался до Карлсхорста, где в уцелевшем здании бывшего военного училища был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии и где находилась теперь резиденция Жукова. Офицер, дежуривший на КПП, попросил его подождать и куда-то исчез, затем вернулся, кивнул: «Пошли». Они вошли в серое двухэтажное здание, офицер повернул на высокой двери светлую ручку вправо-вниз и пропустил Пауля вперед. Пауль увидел перед собой большую комнату с паркетным полом, хорошо освещенную окнами справа, а у дальней стены, метрах в десяти от входа, сидящего за столом военного.

Пауль шагнул вперед. Дверь за ним закрылась.

— Товарищ маршал, младший сержант Ахмедов по вашему приказанию прибыл, — доложил, стараясь не сбиться, Пауль.

Жуков, что-то дописывая, бросил на него взгляд.

— Проходи, садись, — сказал он твердым, жестким голосом.

Когда Пауль подошел к столику, приставленному торцом к большому столу, и сел за него, Жуков захлопнул папку, отложил ее в сторону и раскрыл другую.

— Ну, что хочешь?

— Под своей фамилией домой вернуться, товарищ маршал.

— Рассказывай, как получилось.

Пауль коротко изложил свою историю, не спуская тревожного взгляда с жесткого лица маршала, перебиравшего листки его дела. Когда он кончил, Жуков встал, вышел из-за стола, подошел к нему. Пауль тоже встал. Маршал стоял совсем близко, и Пауля охватило огромное напряжение: сейчас, в эти секунды, должно для него решиться все.

Жуков поднял руку, положил ее Паулю на плечо.

— Иди, сержант, продолжай свою службу, как до сих пор служил. Документы твои переделают.

— Спасибо, товарищ маршал, — сказал Пауль дрогнувшим голосом. — Разрешите идти?

— Иди, — кивнул Жуков.

Пауль козырнул, повернулся и пошел к двери по блестящим квадратам паркета, которые, казалось, слились в сплошную золотистую зыбкость.

10

…Солдат все еще спал, посапывая во сне, колеса ритмично выстукивали на стыках рельс, а за окном все так же тянулась бесконечная полоса молоденьких деревьев и то падали, то снова взлетали вверх провода.

Дверь купе открыла пожилая проводница:

— Чай будете?

— Чай? — переспросил Пауль, отрываясь от своих мыслей. — Да, пожалуйста.

— Один, два?

— Давайте два…

Проводница принесла чай, прислонилась к двери. Кивнула на солдата:

— Все спит? Ночью-то что делать будет?

— Пусть отдыхает. Солдат спит, служба идет.

— Так если б служба, а то ведь отпуск.

— Дорога для солдата не отпуск. В дороге солдату лучше спать. Спокойнее.

— Что, тоже служили?

— Пришлось. Давно уже, правда… Много лет прошло… Да вы садитесь. Пейте вот чай.

— И правда, попью. Одной-то не хочется.

— Что одна-то? Напарницы разве нет?

— Нету. Не хватает проводниц. Втроем мы на два вагона. Я здесь, а две молоденькие в девятом. Вот и одна… Значит, служили, — задумалась проводница. — И на фронте были?

— Был.

Проводница опять помолчала.

— Мой тоже тогда на фронт ушел. Два месяца всего вместе и прожили. На май свадьба была, а война началась, через неделю призвали. Уходил, говорил: «Ты, Кать, жди, поди недолго придется с ними воевать-то». Ан долго пришлось. До конца не довоевал. К годовщине свадьбы похоронная пришла. А убили на пасху…

«На пасху, похоронка… — всплыло что-то далекое в сознании Пауля. — А-а, ну конечно! Это же было тогда на станции! Когда поезд с новобранцами на фронт шел, когда старушка помидорами угощала…»

— Ваша фамилия случаем не Дроздова? — спросил Пауль.

— Нет, Серегина я. А что?

— Да во время войны я на одной станции со старой женщиной говорил, она тоже похоронку на пасху получила, на сына. Думал, вдруг вы жена его. В жизни ведь всякое бывает.

— Бывает. Нет, я Серегина, — вздохнула проводница. — А память-то у вас хорошая. Столько лет прошло, а фамилию не забыли… Да-а, многие не вернулись, — вздохнула опять она. — Мне тоже на мужа пришла похоронка: «…пал смертью храбрых». А потом и на отца. А уже перед самым концом войны на двух братьев. В одном танке сгорели. Мать не перенесла этого. Одна я осталась в доме. Да и вообще весь род наш на мне кончается. Теперь, можно сказать, уже кончился…

— Что ж замуж не вышли?

— А за кого выходить-то? Мужики наперечет тогда были. Девок же и помоложе, и покрасивее, да и побойчее сколько угодно. Вот и осталась я. Еще в войну проводницей устроилась… Почему проводницей? А наверное, потому, что на станции последний раз своего обнимала-целовала, когда на фронт провожала. Долго потом приходила на станцию, встану на то место, где с ним стояли, закрою глаза и прямо чувствую: вот он, рядом, руки его на спине у меня, даже тепло их чувствую, и прижимает он меня к своей груди. Ваня, говорю, милый, и сама тоже вся тянусь к нему, в грудь уткнуться, выплакаться. А открою глаза, нету никого передо мной. И там, где стоял он, когда провожала его, ничего нет, пусто, только ветер шелуху от семечек двигает. Приду туда, стою, смотрю по сторонам и не могу понять, как же это так, ведь был он, ведь стоял он здесь, говорил мне всякие слова, родненький, и глаза его смотрели на меня, голубые, и губы его теплые были, и весь он был, а теперь нету его, нету тут и нигде нету, совсем нету. Ничего от него не осталось, ни глаз, ни губ, ни рук, ничего. Куда же он делся? И за что его так? Ведь он сроду никому ничего плохого не сделал, ласковый такой, добрый был… Вот так приходила каждое утро туда, мы его утром провожали, наплачусь и на работу. Мать живая еще была, узнала и говорит: нельзя так, девка, не дело это, поезжай-ка куда-нибудь на время, успокойся. А я и сама чувствую, что нельзя так, а не могу никуда. Казалось, уеду, Ване будто что-то плохое сделаю, будто одного оставлю… Ну, мать к начальнику станции пошла, рассказала, видно, про все, тот меня проводницей уговорил поработать. Согласилась я, только чтобы недалеко, чтобы возвращаться на эту станцию. Теперь вот уже сколько лет, на пенсию скоро, а все через эту станцию езжу. Даже в вагон всегда в восьмой прошусь, он как раз напротив того места останавливается. Сойду на остановке, встану там, закрою глаза, и нет будто ничего вокруг, одно утро то, далекое, в каком-то сером тумане, да Ваня мой, только не говорит уже ничего и тоже будто уже весь из серого тумана. Постою немного, побуду в том дне, и легче потом, словно на могилке побывала, проведала. Вот и езжу через станцию туда и обратно, как челнок, уже скоро тридцать лет. Хотели меня на другие линии перебросить, даже на заграничные предлагали, не согласилась. Здесь уж, видно, и до пенсии доработаю…

— А что, детей нет?

— Нет, нету детей. С Ваней не успели, а потом… — проводница махнула рукой.

— Ну, зря вы так. С ребенком все бы лучше.

— Да оно конечно. Только сначала не могла я ни с кем, опять все то же: будто Ване неверная я буду. Да и на других баб посмотришь, что одни остались, некоторые с горя совсем на себя рукой махнули. Понятно, конечно, горе-то, оно в человеке все выжечь может. А я не могла. Все как под тем взглядом, когда расставались, жила. Не могла я перед ним пьяной вдруг оказаться или с кем-нибудь там…

— Да, помучились вы, однако. А ведь можно было и по-другому рассуждать: ведь любил он вас, значит, хотел, чтобы вам хорошо всегда было, значит, ему больно бы было, если б узнал, что вам так трудно живется. И раз вам с ребенком-то легче бы было, то разве он что сказал бы вам, пусть это и не его ребенок? Ведь если бы вы сейчас вдруг его сына встретили, вы же обрадовались бы, наверное: его сын! Так и он…

— Это лет двадцать назад ехал со мной один. Тоже вот так разговорились, рассказала я ему свою жизнь, и он меня примерно такими же словами убеждал тогда, что нельзя над собой так измываться, что неправильно это и только злой человек может хотеть, чтобы близкие и после его смерти страдали… Всего три дня ехал со мной, а всю меня перевернул, перенастроил. Хороший был человек, добрый, сильный, понимающий. Первый, с которым была я за все вдовьи-то годы. Все просила его, чтобы он несколько дней задержался, ребенка хотела от него. А он говорит: семья у меня, не могу я, чтобы у меня еще где-то ребенок был. Мучиться, мол, буду, что где-то есть, а я не могу его ни видеть, ни помочь ему. А если буду знать где, разрываться всю жизнь буду. Ты уж, говорит, прости меня. И не думай, что я тут все это говорил, чтоб только свое мужское удовольствие получить. Помочь хотел тебе опять к жизни вернуться. А ребенка ты еще родишь, мало ли мужиков… Только не родила я. Мужиков-то много, а вот чтоб душу так затронуть да согреть, не встретилось больше в то время. А по-другому не хотелось. Ну, а потом уж и годы подошли такие, что стыдно было рожать собираться. Так вот и осталась одна… Эх, Ванечка, Ванечка! Хоть сына-то бы мы родили, все легче бы было. И где ты сейчас, где могилка твоя на чужой земле?.. Вот, — кивнула она на заворочавшегося на полке солдата, — столько же, наверное, лет ему было, когда уходил. Только покрепче был, пошире в плечах-то. Мужик… Эй, солдат, — затормошила она вдруг спящего. — Солдат! Хватит спать! Жизнь всю проспишь! Вставай-ка, вставай, родненький! Ишь, вся щека красная какая. Вставай, подъезжаем уже!

Солдат с трудом открыл глаза, непонимающе посмотрел на проводницу, на Пауля, потом сел, сладко зевнул и, потянувшись, сказал:

— Эт что ж я, все сплю? Сколько время-то уже? Ого! Вот эт даванул! Мамаша, а чаю не принесешь, а? Что-то все высохло внутри.

— Вот видите, — сказала проводница Паулю. — Мамаша я уже стала Ванечке-то моему. А скоро бабушкой буду. Эхма, — вздохнула она. — Принесу, солдатик, принесу тебе чаю. Сейчас принесу… Вам тоже еще? — спросила она Пауля и, взяв стаканы в тяжелых подстаканниках, вышла из купе.

11

Пока Пауль добирался с вокзала до автостанции, последний междугородний автобус уже ушел. Но Пауль не очень и огорчился. Это даже хорошо, что он не успел. Лучше будет приехать днем, чтобы ничто им не мешало: ни усталость после бессонной ночи, ни лишняя суета из-за неурочного времени, ничто. Конечно, теперь каждая минута будет тянуться вечностью: так близко, совсем рядом, а еще столько ждать. Но до утра-то он как-нибудь дотерпит. Столько лет прошло, а уж одну-то ночь…

С гостиницей повезло: чтобы никого не будить, его поместили в пустой двухместный номер. Пауль раздвинул тяжелые шторы, распахнул окно. Город спал. Только внизу иногда проносились такси, но ровное гудение их моторов и шелест шин не раздражали: через дорогу напротив домов не было, и шум моторов не усиливался многократным отражением, а уходил вдаль и затихал в темном сквере перед каким-то зданием, колонны которого мягко светились.

Пауль разобрал постель, принял душ, лег.

Как недавно все это было. Как остро все осталось в памяти. Неужели прошло уже тридцать лет? Если судить по календарю, по выросшим детям, по состарившимся товарищам, по собственному пенсионному рубежу, то да. Но у памяти другой календарь. И в том календаре война, не продлившаяся — неужели это действительно так? — и четырех лет, тянулась, казалось, несколько тридцатилетий и тянется до сих пор. У войны и мира разные летосчисления. Поэтому и лежит ее каждый день непосильной тяжестью всю жизнь в памяти. И не только в памяти тех, кто воевал. Ее помнят, ее переживают каждой клеточкой своего тела и те, кто не был на ней. И кто родился после — помнят ее. Могилы и памятники по всей родной земле, миллионы вдов и детей без отцов, искалеченные, сломанные судьбы, годы и годы страшнейшей нужды — война. Много лет прошло после нее. Новые города и села встали там, где были лишь пепелища, — красивее, выше, просторнее прежних. Не видно голодных взглядов детей, давно уже девчата танцуют с парнями, а не друг с другом. Мир. А разделяет страшную войну и десятилетия мира всего один день — День Победы. День, ради которого и ты сделал все, что мог.

Тебе повезло: ты дожил до этого дня. Тебе повезло вдвойне: и жена твоя, и дочь твоя остались живы. И ты тридцать лет еще работал после того великого дня. А теперь у тебя наконец достаточно времени, и ты можешь поехать, посмотреть свое родное село Люксембург, из которого выбросила тебя на долгие-долгие годы война. И ты едешь сейчас туда. Но до этого ты можешь сделать еще одно — то, о чем мечтал все эти годы: навестить своего бывшего командира. И ты уже совсем близко от него…

Ах, дорогой товарищ старший сержант. Спишь ты сейчас или тоже не можешь уснуть, потому что Ахмедыч твой так близко? А может быть, и не догадываешься о том, что он уже совсем рядом? И хорошо, не думай. Спи лучше сегодня, спи. А завтра утром первым автобусом Ахмедыч приедет к тебе.

Завтра утром. Да, через столько лет он может сказать: завтра утром…

Солнце уже начало пригревать, когда Пауль сошел с автобуса и, помахивая чемоданчиком, зашагал по накатанной грунтовой дороге среди холмистой степи. Где-то через час вдали показалось село. У первого мальчонки спросил, где живет Назар Терентьевич. Тот махнул рукой через пруд:

— А на той стороне. Тама дом, еще березы в палисаднике, в нем и живет. Пойдемте, я покажу.

Они спустились к пруду, поднялись по противоположному склону, вышли на улицу. По дороге мальчонка рассказал, что несколько лет назад у Назара Терентьевича умерла дочь, а недавно он похоронил жену, так что теперь он остался совсем один и что в этом году Назар Терентьевич уже не преподает больше в школе, потому что пошел на пенсию.

— Во-он его дом, — показал рукой мальчик.

Вдалеке между липами Пауль увидел березы. Шесть одинаковых белоствольных берез стояли перед небольшим домиком, как строй солдат. Ну да, так и должно быть. Когда демобилизовались, Надькин сказал: приедет домой и в честь каждого из своего расчета березку под окном посадит. Значит, сдержал свое слово. Вот они выросли, шесть берез, посаженных в сорок пятом, шелестящий зелеными листьями минометный расчет.

— Спасибо, — погладил Пауль мальчонку по выгоревшим вихрам. — Дальше я сам дойду.

Сердце стучало так, что болели виски и в голове все гудело. «Дома или нет? — думал Пауль, вглядываясь в домик, в большой яблоневый сад за ним, в длинную поленницу вдоль забора, в усеянный щепками и кусочками коры дворик перед домом. — Интересно, какой он теперь стал, столько лет не виделись», — гадал Пауль, пересекая уже улицу и подходя к березам.

В это время калитка, ведущая в сад, скрипнула и в ней появился высокий крепкий седоватый мужчина с корзинкой в руке. Он, прищурившись, посмотрел на Пауля, прикрыл калитку, еще раз посмотрел на Пауля, который был уже совсем близко, и вдруг изменился в лице, опустил корзинку и сделал два быстрых шага вперед. А Пауль остановился, приложил руку к кепке и, почти не в силах говорить и уже почти не видя ничего перед собой, выдавил, чувствуя, как катятся по щекам слезы:

— Товарищ старший сержант! Младший сержант Ахмедов в гости прибыл!

Они шагнули друг к другу, обнялись, прижались седыми головами, и Надькин, похлопывая Пауля большой ладонью по спине, все повторял:

— Ахмедыч, ты?!

— Я, товарищ старший сержант, я, — отвечал сквозь горячие слезы Пауль.

Перевод автора.

РОБЕРТ ВЕБЕР

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

На опушке леса

Телеграфные столбы мелькали, словно счетные палочки в руках примерного первоклассника. Вдруг они замедлили свою эстафету — невидимый ученик сбился со счета…

Поезд неожиданно остановился на краю леса. Застыли в очаровательных па балерины-березки. Перед окном протянулось пересыпанное кружевными воротничками ромашек поле.

— Семафор закрыт, — пояснил кондуктор. — Где-то на путях, должно быть, неполадки.

— Долго стоять будем?

— Полчасика. А может, и больше…

Все пассажиры высыпали из вагона. Даже седобородый Ефим Петрович — и тот подался на волю. На опушке леса он вздохнул полной грудью и, сев в траву, снял сапоги:

— Стонут конечности, туды их в качель! Партизанил я когда-то в Белоруссии. А болот там — тринадцать на дюжину. Вот с тех пор ревматизм и все прочее. Смотри-ка, еще один партизан нашелся!

Рядом с Петровичем сел сбежавший с насыпи белобрысый карапуз. Внимательно посмотрев на босые ноги старика, малыш стал, пыжась, снимать сандалии.

— Андрюша! — закричала мать, бледнолицая женщина с пестрым зонтиком. — Сейчас же обуйся! Здесь ползают насекомые… эти самые… муравьи. И почва холодная! Быстренько иди сюда!

Андрюша всхлипнул и, не застегнув сандалии, поплелся к матери.

Петрович бросил портянки на куст бузины.

— По-очва ха-алодная! — передразнил он даму с зонтиком, уже поднимавшуюся с ребенком в вагон. — А я по этой самой «почве» истосковался. Ездил, понимаешь, к сыну в город лечиться. Три месяца по больницам шастал, а все зазря. Стонут ноги, будто просят чего-то. У сына на балконе ящики цветочные приколочены. Коснешься голыми ногами земли и зелени — вроде боли-то и снимает помаленьку… Один врач — с понятием, видать, мужик — сказал мне: ты, батя, на лето сапоги свои на печку забрось, ходи босиком.

Старик провел рукой по траве — так гладят гриву лошади.

— Мальчонке-то, почитай, годков с пяток будет. Синенький весь, прозрачный… Сразу видно, на асфальте вырос. Эх, зря мамаша его от земли отпугивает! Землю, матку нашу, любить надобно… Только как же человек родную землю полюбит, ежели он по ней босиком не ступал? Я так понимаю: обдерет малолеток коленку о сучок или, скажем, шмель его в пятку ужалит — это все нужно. Ой как нужно! Пусть дите землю прочувствует. — Петрович вдруг захохотал. — Глянь, муравьи-то и вправду тут ползают! Вот же он — муравейник-то! А ну, мураши, покусайте-ка меня, полечите, да получше!

Дед приложил ступни к красноватой от копошащихся муравьев горке и, когда юркая лесная братия со всех сторон облепила его ноги, зажмурился от удовольствия.

Мамонтовое дерево

— Растительный мир нашего Ботанического сада — это единственная в своем роде достопримечательность Южного берега Крыма. Мы попадаем здесь то в прохладный кедровый лес Ливана, то в заросли Мадагаскара. Сейчас мы идем сквозь сырую буковую чащу Средиземноморья, потом войдем в тень американского мамонтового дерева.

Наш экскурсовод, энергичная женщина с указкой и сумкой, декламирует еще несколько заученных предложений и спешит к «Средиземноморью». Усталое стадо туристов семенит за ней, никто уже не задает гиду вопросов.

— Обратите внимание на это дерево. Оно называется гинкго. В наши дни произрастает только в Китае и Японии. Мужские цветы похожи на котят, а женские — с продолговатым стебельком. Желтая пыльца с мясистой семянной оболочкой съедобна, но пахнет отвратительно. Пойдемте дальше!

У скамейки под пятидесятиметровым и пятисотлетним мамонтовым деревом мы останавливаемся и меланхолично задираем головы.

— Неподражаемо, правда? — спрашивает экскурсовод, не глядя вверх. Она садится на скамью и, зевая, рисует указкой на песке детскую мордашку. — Вашему удивлению не будет границ, если я скажу, что…

Но больше она ничего сказать не может. Ее прерывает громкий голос девочки:

— Папочка, смотри-ка! Здесь растет береза!

— Береза? Не может быть…

— Да, береза! — смеются экскурсанты и поворачиваются спиной к мамонтовому дереву.

Манькино молоко

Теплые майские дни обещали жаркое лето.

Я снял в пригороде дачу. Деревня находились в живописной местности, однако по утрам не было слышно многоголосого кукареку, днем не скрипели телеги, а вечером не звенели колокольчики возвращающегося с пастбища стада. Весь сельский народ работал в городе, а потому не обзаводился скотом. Единственной радостью дачников была пятнистая корова Манька. Говорят, что в Индии коров обожествляют. Я никогда не был в этой стране.

А что касается Маньки, скажу всерьез, что мы, дачники, в буквальном смысле слова валялись у нее в ногах, или — лучше здесь сказать — в копытах. Ведь в полдень очередь за молоком так растягивалась, что можно было спокойно лечь в траву и выспаться.

— Сколько молока дает корова? — спросил я однажды Манькину хозяйку.

— Около двадцати литров в день, — ответила женщина рассеянно.

— А сколько продаете?

— Больше тридцати.

И все-таки Манькино молоко было вкусное.

Спасибо

Наш учитель дарвинизма уехал на районный семинар. Первого урока не будет. Хорошо! Мы бежим всем классом в лес, это напротив школы.

Еще не все тропинки просохли. Под уставшими от зимы ветвями елей лежат сероватые лоскуты снега. Мы, завтрашние выпускники, прыгаем через журчащие ручейки, ищем, словно наивные первоклассники, в пенящейся воде разноцветные камешки.

Но вот наконец мы устали. На опушке леса класс рассаживается на прогретые солнцем пни старой вырубки. Мы молчим. У неба голубое настроение. Птицы поют так весело, будто бы их всех только что выпустили из клеток. Воздух пахнет прошлогодней травой и клейкими почками. Желтоглазая верба удивленно смотрит на голые поля с дымящимися бороздами. Тихо, кажется, слышен звон первых колокольчиков, сзывающих лесных жителей молиться солнцу. Небесное светило поднялось высоко, прямо над полуразвалившейся церковью.

— Жалко, что нету бога, — говорит вдруг наша лучшая ученица, девочка с большими задумчивыми глазами.

— Хорошо, что Андрей Андреевич тебя не слышит. Что ты имеешь в виду, богомолочка?

— Ну, вот эту весну, этот праздник природы… Ведь нет никого, кому за все это можно было бы сказать — спасибо…

Склероз

Когда я в конце недели приезжаю к родителям, каждый раз вижу этот горький снимок. Апрель 1945 года. Сибирь. Голодное село Сарбала. Мама больна желтухой. У нее на коленях грудной ребенок, слюнявящий горбушку хлеба, — это мой младший брат Володя. Рядом старший брат в серой залатанной рубашке. И я с бледным, как цветы картофеля, личиком.

На фотографии не видно нашего стола. Это и хорошо. Ведь это был обыкновенный отскобленный ножом дощатый стол. На нем лежали — я это хорошо помню — «майские» хлебные карточки. Мама называла их «кроссвордами», поскольку не так легко было решить: как прокормить целую семью?

Несмотря на хорошую резкость и светостойкость, фотография безотрадна. Глаза у всех какие-то огромные, стылые, будто жизнь остановилась. И это несмотря на солнечный день.

Теперь уже я не могу вспомнить фотографа, но до сих пор слышу скрип его странной ноги. «Смейтесь, деточки! Улыбайтесь! Смотрите сюда на это круглое окошечко. Сейчас из него вылетит пташечка!»

Но мы не смеялись и не улыбались. Мы не верили в его птицу…

Я трогаю поседевшие волосы матери:

— Ты же хотела спрятать это фото. С глаз долой, из сердца вон!

— Да, но при моем склерозе…

Она все время отвечает одно и то же.

В другой раз

Когда он пришел на свидание, она уже стояла на условленном месте, у тумбы для афиши. На ней было простенькое с длинными рукавами платье и грубоватые тупоносые ботинки. Темные чулки морщинились на коленях. Особенно раздражали его две тоненькие косы, кончики которых она в смущении ловила губами.

— Знаешь что, — сказал он. — Мы продадим билеты в театр. У меня завтра зачет. В театр мы сходим в другой раз… Только… Не одевайся так провинциально…

В другой раз, через три месяца, она заставила себя ждать. А когда наконец пришла, он оторопел от неожиданности. Вместо скромной девочки, приехавшей в столицу из далекой деревни учиться в сельскохозяйственном институте, он увидел девицу с прической «бубикопф». Этакую звезду безвкусной кинокартины!

Туфли на умопомрачительной платформе и густо подведенные «восточные» глаза.

— Привет, дарлинг! — ударила она крепко его по плечу. — Ну что, забежим в балаган?

Он избегал ее взгляда.

— Знаешь, мать у меня больна. Сходим в театр как-нибудь в другой раз. Может, в следующую субботу? Только… Ты не можешь одеться как в прошлый раз… три месяца назад?

Окно

Солнце светит так, будто на нем нет никаких пятен… Возможно, по случаю весны оно побывало в районной «химчистке», которую я вижу в окне автобуса?

Окно приоткрыто. Ветер играет локонами моих соседок. Но молодые женщины увлечены разговором и не замечают, что ветер заигрывает с ними.

Беспарусные бумажные кораблики бьются о берега луж. Курносый маляр поджигает салатовым факелом косматой кисти овощную лавку. Она горит светло-голубым пожаром.

На бульваре березки и липы уже вскинули зеленые знамена. Тут и там еще робкие цветы пестрыми вспышками бегут по газонам.

Но мои соседки ничего не замечают. Они разговаривают о чем-то очень важном. По всей вероятности, более важном, чем солнце, ветер, деревья, цветы, улыбки…

Так о чем же все-таки? Я прислушиваюсь. Женщины сплетничают о какой-то Ксении Петровне, у которой муж в длительной командировке, а это хорошим никогда не кончается…

Майский жук

Пятилетний малыш поймал жука.

— Папа! Майский жук полезный или вредный?

— Вредный. Он пожирает листья деревьев.

— Его надо убить?

— Да. По логике… Но подожди! Что ты делаешь! Ну-ка выбрось свой камень!

Во время обеда сын спросил:

— Папа, а человек полезный или вредный?

— Странный вопрос. Разве ты не знаешь, что человек строит дома? И электростанции. Посылает ракеты на Луну! И вообще… Почему ты это спрашиваешь?

— Мы ведь тоже едим капусту, картошку. И… телятину.

Отец промолчал.

— Мы полезные, — продолжал малыш, — потому что мы сильнее всех, да, папа? А если мы все вредное уничтожим, что будет?

Отец положил ложку и строго взглянул на сына. Впервые так строго в этот голубой весенний день.

— Тогда и майские жуки не будут в мае летать.

— Как скучно… И вообще ничего забавного не останется, да, папа?

— Почему же ничего, мой мальчик? А твой камень?

Малыш помолчал немного, а потом сказал:

— Папа, я никогда больше не возьму камень в руки.

Капустное поле

Весеннее солнце в зените. В сочно-зеленом узоре газонов особенно ярко поблескивают солнечные зайчики одуванчиков. В прохладной нежной тени старого тополя стоят три детских коляски. Возле них сидят на раскладных стульчиках три бабушки. Рядом в песочнице две маленькие девочки строят замок.

— Откуда появляются грудные дети? — спрашивает белокурая малышка, когда один из младенцев просыпается и запевает свою жалобную песенку. — И почему они не умеют говорить?

— Может, и умеют, — отвечает другая и стряхивает песок с юбчонки. — Но не должны рассказывать, откуда они…

— А я знаю, что моя мама нашла меня в капустном поле.

— Кто это тебе сказал?

— Папа.

— Почему же тогда у тебя день рождения зимой? Ведь твое капустное поле лежало в то время под снегом.

Девочка «с капустного поля» глубоко задумывается.

— Ага! Вот отчего у меня такие белокурые волосы. Меня часто называют снегурочкой, а иногда подснежником.

Голуби

«Неужели это смерть? — думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. — Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух…»

Я отрываюсь от книги. Смотрю на мальчугана, который отламывает маленькие кусочки от горбушки хлеба и, кидая их голубям, весело покрикивает:

— Да не деритесь же, дурачки! Всем достанется! Я еще принесу.

Голубей у дома много. Не знаю, куда они деваются зимой, но уже в мае целыми стаями прилетают в наш ухоженный сквер.

«В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха — и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь.

Несколько офицеров подбежало к нему. С правой стороны живота расходилось по траве большое пятно крови…»

— Дядя! — мальчишка садится рядом со мной на скамеечку. — Вот это книжища у вас! Громадная какая! Мне такую за всю жизнь не прочитать…

— Подрастешь — прочтешь.

— Эту книгу, наверно, много писателей сочиняло?

— Да нет. Этот роман один человек написал.

— А как его звать?

— Дедушка Толстой. Слыхал?

— Слыхал! Мама мне его сказки читала. А как этот роман называется?

Я смотрю на веснушчатое лицо парнишки, на голубые, фосфоресцирующие в солнечном свете кроны лип. И неожиданно для самого себя говорю:

— Книга называется «Весна и мир».

Пляж

— Куда глаза вылупил, старый охальник! — прошипела жена, и ее выщипанные брови столкнулись у переносицы. Она тяжело приподнялась, и песок под ее острым локтем угрожающе зашуршал. — Лежи спокойно и закрой глаза, бабник бесстыжий!

Муж будто и не слышал ее. Там, на берегу моря, стояла девушка. Ее длинные выгоревшие на солнце каштановые волосы теребил ветер. Красавица смотрела на пенящиеся волны, которые набегали друг на друга причудливо, как листья белокочанной капусты, и, сладко хрупая, таяли у ее ног. Ноги девушки были стройными, коричневыми.

«Шоколадная русалочка», — подумал мужчина. «Русалочка» неожиданно, словно комплимент был сказан вслух, обернулась и улыбнулась, затем, перехватив взгляд мужчины, смутилась, поправила лифчик и побежала навстречу волнам.

— Закрой, говорю, глаза, донжуан старый! — повторила жена. Она встала, бросила в песок черные очки и мятую соломенную шляпу. — Можно задохнуться от жары! Хочу освежиться.

Как-то странно прыгая и покачивая бедрами, она побежала к морю. Муж вздохнул, лег на спину и закрыл глаза. Он не открывал их долго-долго. В уголках рта теплилась неопределенная — не то счастливая, не то грустная улыбка…

Он очнулся от необыкновенно мягкого звучания знакомого голоса:

— Это правда, Петя. Симпатичная девочка. А я? Тогда… Помнишь? Эта девочка… Это же я… Только много лет назад…

Наверное, первый раз в этот душный летний день супруги нежно улыбнулись друг другу. Светлое облачко появилось в небе. Оно на минуту, всего лишь на одну минуту скрыло солнце. Но зато воздух стал значительно свежее.

Ковры ручной работы

Две недели я сопровождал в качестве переводчика известного писателя из ГДР и фотографа Общества германо-советской дружбы в их поездке по Туркмении. Писатель исписал уже около десятка блокнотов и съел немалое количество плова, но все еще не «насытился» Туркменией.

В Ашхабаде он, вздыхая, качал головой:

— Да, я знаю. 1948 год. Землетрясение. В какие-то шестнадцать минут город сровнялся с землей… Невероятно! А теперь мы любуемся современным большим городом! Что значит Ашхабад в переводе? Город любви? Да, это верно!

На улице Карла Маркса он остановился:

— Что это за здание? Резиденция ЦК? Как? Каракумстрой? Такой гигант — одиннадцать трестов?

В большом хлопководческом совхозе на берегу Каракумского канала мы сидели в доме одной туркменской семьи за чалом — напитком из верблюжьего молока. Когда жена и дети откланялись, писатель спросил хозяина:

— Саидмурад, ты — мужчина во цвете лет. У тебя на сегодняшний день десять детей. Как ты думаешь, сколько у тебя будет детей, когда ты закончишь строить семью?

— Откуда же я это знаю, — засмеялся Саидмурад. — Ведь детей нам дарит аллах.

В пустыне рабочий одного совхоза обратил наше внимание на тоненькие черенки. Они торчали в высохшей земле возле асфальтового тротуара.

— Это улица Вишен. Она выходит на улицу Грецких Орехов. Эта улица начинается в пустыне и кончается в пустыне. Приезжайте через пару лет, будем собирать вишню. Вокруг нас будет цвести Садовое кольцо.

Писатель смотрел и удивлялся. Беспрерывно щелкал фотоаппарат. При этом была жара 48 градусов. Ни облачка вверху, ни тени внизу. Только клубы пыли на горизонте.

— Это не песчаная буря? — спросил писатель.

— Там мы копаем рыбное хозяйство, пятое на Каракумском канале. Тридцать два небольших пруда, каждый из которых величиной в четыре футбольных поля. И два больших пруда, величиной в половину квадратного километра…

Писатель ел рыбный суп и находил его очень вкусным:

— Теперь я убежден, что ваша вода — не фата-моргана.

За две недели писатель насмотрелся и наслушался чудес во многих городах и селах. Перед отъездом мы еще раз сходили на самый большой ашхабадский базар. И тут писатель сказал:

— Туркмены очень разные. Они как цветы на коврах ручной работы. Как страницы моего блокнота. Каждый человек — особенный, неповторимый. А чисто внешне люди кажутся очень похожими друг на друга…

И надо же так случиться, что к нам на базаре обратился туркмен:

— Извините! Откуда вы, молодые люди? С севера, наверно?

— Как вы отгадали?

— Да все трое на одно лицо.

В своем репортаже о Туркмении писатель из ГДР с улыбкой вспоминает этот разговор. «Кто всех нас троих хорошо знает, сможет подтвердить: мы по внешности и темпераменту совсем не похожи друг на друга, мы представляем собой прямо-таки три угловых столба европейского населения».

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Доминик ГОЛЬМАН — один из старейших и популярнейших среди советских немецких читателей прозаик и поэт. Родился на Волге в 1899 году. До войны был учителем, потом — доцентом педагогического института в г. Энгельсе, писал стихи, составлял учебники, переводил К. Чуковского и С. Маршака. В годы войны работал лесорубом, рыбаком, бухгалтером колхоза. Особенно активно стал писать и печататься с 1956 года в советской немецкой прессе — «Арбайт» (Барнаул), «Нойес лебен» (Москва), «Фройндшафт» (Целиноград), «Роте Фане» (Славгород). Автор многих повестей, рассказов, очерков, скетчей, стихотворений, шванков, опубликованных в двух десятках коллективных сборников. Основные книги: «В добрый час» («Казахстан», 1969), «Места, которые для нас святы» («Казахстан», 1970, в соавторстве с А. Дебольски), «Суть жизни» («Прогресс», 1973), «Птица меняет полет» («Казахстан», 1975). Член СП СССР с 1940 года. Живет в г. Камышине Волгоградской области.

Эрнст КОНЧАК родился в 1903 году на Украине. Работал рассыльным, пастухом, кучером, позже, окончив школу и педагогический институт в Одессе, — учителем, журналистом, чертежником, строителем, конструктором, мастером, инженером. С 1937 по 1957 год жил и работал в Норильске. Печатается с 1926 года. Был близко знаком со многими зачинателями советской немецкой литературы — Г. Люфтом, Д. Шелленбергом, Г. Гансманом, Ф. Фондисом и др. Автор книг: «Счастье завоевывается» («Казахстан», 1969), «Пылающие степи» («Казахстан», 1972), «Незабываемые встречи» («Казахстан», 1973), «Перепутья» («Казахстан», 1979), а также многочисленных коллективных сборников, изданных в Москве, Алма-Ате и Барнауле.

Рудольф ЖАКМЬЕН родился в 1908 году в г. Кельне (Германия) в семье ремесленника. Рано осиротев, воспитывался в сиротском доме. Окончил народную школу. Работал слесарем на шахте, два года плавал кочегаром на торговых судах, побывал во многих странах мира. С 1932 года живет в СССР. Был инструктором интернационального клуба моряков, литературным сотрудником газеты, диктором радио, работал слесарем-лекальщиком на ремонтно-механическом заводе в г. Калининграде. Писать начал в тридцатых годах. Автор книг: «Признание» (Калининград, 1965), «Пою тебя, жизнь!» («Казахстан», 1968, на немецком языке, и Калининград, 1971, на русском языке), «Память» (Калининград, 1975), «Ронак, последний из марсиан» («Казахстан». 1976), «Гори, моя звезда» («Казахстан», 1978), «Меня манит моя звезда» (Калининград, 1978) и многих коллективных сборников. Перевел на немецкий язык стихотворения Н. Тихонова, М. Исаковского, М. Луконина, Е. Евтушенко, В. Инбер, а также казахских поэтов Джамбула, С. Сейфуллина, Х. Бекхожина, К. Мырзалиева. Член СП СССР. Живет в Калининграде.

Фридрих БОЛЬГЕР родился в 1915 году на Волге. Первые стихи были опубликованы в предвоенные годы. Работал учителем, а в годы войны — плотником, каменщиком, нормировщиком, потом, в мирное время, — бухгалтером, преподавателем, служащим банка, сотрудником газеты «Роте Фане». Творчество Ф. Больгера очень популярно среди советского немецкого читателя. Его стихи, рассказы, шванки вошли во многие коллективные сборники, переведены на русский язык. Ему принадлежат книги: «Ибо ты человек» (Барнаул, 1966), «Стихи» (Барнаул, 1971), «Сердце поэта» («Прогресс, 1973), «Я — человек» (Барнаул, 1974), «Новый день» (Барнаул, 1978). Перевел на немецкий язык стихи многих современных русских, казахских, украинских поэтов. Член СП СССР. Живет в Славгородском районе Алтайского края.

Александр РЕЙМГЕН родился в 1916 году в Крыму. Получив педагогическое образование, работал с 1941 года учителем. Потом — дорожным мастером, бригадиром, мастером на заводе в Нижнем Тагиле, нормировщиком в МТС в Джамбулской области, художником-оформителем в г. Джетысае. Печатается с 1937 года. Стихи, поэмы, рассказы, повести, главы из романа опубликованы в трех десятках коллективных сборников, изданных в Москве, Алма-Ате, Барнауле и за рубежом. Автор книг: «Рядом с тобой друзья» («Казахстан», 1970), «Светлый день» («Казахстан», 1973), «Люди нашей среды» («Прогресс», 1974), «…И ни шагу назад!» («Казахстан», 1976), «Последняя рана» («Прогресс», 1978), «Соленые тропы» («Жазушы», 1979). Член СП СССР. Живет в г. Джетысае Чимкентской области.

Алекс ДЕБОЛЬСКИ (Алексей Дебольский) родился в 1916 году в Харькове. Окончил Московский педагогический институт. Работал металлистом, строителем, педагогом, журналистом, сотрудником еженедельника «Нойес лебен» (Москва), корреспондентом «Учительской газеты», редактором газеты «Фройндшафт» (Целиноград). Пишет на немецком и русском языках. Первая книга на немецком языке — очерки о послевоенной Германии — вышла в 1949 году в Берлине (под псевдонимом Гуммельс). На русском языке (под псевдонимом Стражевский) вышли: роман «Истина стоит жизни» («Географиздат», Москва, 1960), дважды переизданный на немецком языке в ГДР, путевые очерки «От Белого до Черного морей» (Москва, 1962) и сборник рассказов «Огненная грива» (Алма-Ата, 1968). На немецком языке написаны: книга очерков «Места, которые для нас святы» («Казахстан», 1970, в соавторстве с Д. Гольманом), роман «Туман» («Казахстан». 1971), роман «Такое долгое лето» («Казахстан», 1975), сборник рассказов «Когда ты молод» («Казахстан», 1978). Романы «Такое долгое лето» и «Туман» под общим названием «Такое долгое лето» были переведены автором на русский язык и изданы в 1978 году издательством «Советский писатель». А. Дебольски принадлежат также две пьесы и некоторые переводы с английского, немецкого и французского языков. Член СП СССР. Живет в Целинограде.

Нелли ВАККЕР родилась в 1919 году в Крыму. Регулярно печатается с 1962 года. Автор сборников стихов «Сверстникам» («Казахстан», 1969) и «Признание» («Прогресс», 1978), сказок для детей «Волшебный карандаш» («Казахстан», 1975) и «Сказки о цветах» («Казахстан», 1976). Пишет также рассказы. Перевела на немецкий язык ряд стихотворений казахских поэтов. Член СП СССР. Живет в Павлодаре.

Роза ПФЛЮГ, окончив в 1936 году сельскую молодежную школу, посвятила себя педагогической работе. Позже училась на курсах иностранных языков в Москве и заочно окончила Кокчетавский педагогический институт. Стихи и рассказы Р. Пфлюг печатаются в советской немецкой прессе и коллективных сборниках с 1968 года. Перевела на немецкий язык стихотворения С. Капутикян, О. Берггольц, А. Твардовского, А. Яшина и др. Автор сборника стихов «На родной ниве» («Казахстан», 1977). Живет в Павлодаре.

Герольд БЕЛЬГЕР родился в 1934 году в г. Энгельсе. Вырос в казахском ауле, окончил казахскую среднюю школу, Казахский педагогический институт им. Абая, аспирантуру. Работал лаборантом, учителем, литсотрудником журнала «Жулдыз». Перевел более 150 произведений казахских прозаиков на русский язык. Переводит также и с немецкого. Его рассказы, критические статьи, этюды печатаются в журналах «Дружба народов», «Простор», «Жулдыз», в газетах «Нойес лебен» и «Фройндшафт». Автор книг: «Сосновый дом на краю аула» («Жазушы», 1973), «Чайки над степью» («Казахстан», 1976), «За шестью перевалами» («Жазушы», 1977), «Живые приметы родства» («Казахстан», 1979) и многих коллективных сборников. Составитель ряда сборников советско-немецких литераторов. Член СП СССР Живет в Алма-Ате.

Виктор ГЕЙНЦ родился в 1937 году в Омской области. Окончил Новосибирский педагогический институт. Печатается с 1965 года. Стихи и рассказы В. Гейнца опубликованы в советской немецкой прессе и в ряде коллективных сборников. В настоящее время — доцент Петропавловского педагогического института.

Лия ФРАНК печатается с 1962 года. Доцент Таджикского государственного университета. Преподает немецкий и латинский языки. Автор книг: «Импровизации» («Прогресс», 1973), «Заклинания» («Казахстан», 1976), а также нескольких коллективных сборников.

Роберт ВЕБЕР — поэт, новеллист, публицист, репортер, переводчик. Родился в 1938 году в Павловском Посаде Московской области. Окончил Московский институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Печатается с 1967 года. Автор книг: «Обещание» («Прогресс». 1972), «Пульс сердца и времени» («Прогресс», 1975), а также многих коллективных сборников. Составитель ряда сборников советских немецких литераторов. Председатель комиссии по советской немецкой литературе при СП СССР.

Эльза УЛЬМЕР родилась в 1944 году в Талды-Курганской области, окончила Алма-Атинский институт иностранных языков. Печатается с 1971 года. Автор нескольких коллективных поэтических сборников и книги рассказов «Опора жизни» («Казахстан», 1979). Работала редактором немецкой редакции республиканского радиовещания. В настоящее время — собственный корреспондент газеты «Фройндшафт». Живет в Алма-Ате.

Гуго ВОРМСБЕХЕР родился в 1938 году в г. Марксе Саратовской области. Работал электриком, токарем, преподавателем. В 1970 году окончил редакторский факультет Московского полиграфического института. Сотрудник еженедельника «Нойес лебен» (Москва). Автор повестей: «Солдат возвращается домой», «Имя вернет победа», рассказов, очерков, опубликованных в «Нойес лебен», «Фройндшафт». в коллективных сборниках.

Примечания

1

Нойдорф — новое село (нем.).

2

Хеджра — бегство; бегство Мухаммеда из Мекки (622 г. н. э.).

3

Зюлейка — имя девушки, с образом которой связана лирическая тема «Западно-восточного дивана» Гёте.

Content

Далекие журавли

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДОМИНИК ГОЛЬМАН

ДУША В ДУШУ Рассказ

ФЕДЬКА ЧЕРПАЧОК Рассказ

ТОПОЛЬ Рассказ

АЛЕКСАНДР РЕЙМГЕН

СОЛЕНЫЕ ТРОПЫ Повесть

ЭРНСТ КОНЧАК

ВЕРОНИКА Рассказ

РУДОЛЬФ ЖАКМЬЕН

РОНАК, ПОСЛЕДНИЙ МАРСИАНИН Фантастический рассказ

ТРОНИ Фантастический рассказ

ФРИДРИХ БОЛЬГЕР

ЖИВАЯ РАНА Рассказ

ЭКЗАМЕНЫ Рассказ

АЛЕКС ДЕБОЛЬСКИ

ВОСХОД СОЛНЦА НА АЙ-ПЕТРИ Рассказ

РАЗОЧАРОВАНИЕ Рассказ

НЕЛЛИ ВАККЕР

ЖУРАВЛИ ДАЛЕКОГО ДЕТСТВА Рассказ

РОЗА ПФЛЮГ

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДЕТИ! Рассказ

ГЕРОЛЬД БЕЛЬГЕР

ГОРНЫЕ ВЕРШИНЫ Рассказ

ДЕДУШКА СЕРГАЛИ Рассказ

ЛИЯ ФРАНК

ЧИЖИ НА ЯБЛОНЕ Рассказ

ЕЕ СОКРОВЕННЫЙ КАМЕНЬ Рассказ

ЭЛЬЗА УЛЬМЕР

ЧАСЫ БЬЮТ ТРИ… Рассказ

ОПОРА ЖИЗНИ Рассказ

ВИКТОР ГЕЙНЦ

НАЧАЛО Рассказ

УПРЯМЦЫ Рассказ

ГУГО ВОРМСБЕХЕР

ИМЯ ВЕРНЕТ ПОБЕДА Повесть

РОБЕРТ ВЕБЕР

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Примечания