Виталий Бабенко

Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века

Серия Alter et idem /Другой и тот же самый/основана в 2014 году

В оформлении книги использована фотография Виталия Бабенко

Виталий Бабенко

Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века. – М. Бослен, 2016. – с. 320

© В.Т.Бабенко, предисловие, составление и комментарии, 2016

© Анатолий Гусев, дизайн, 2016

© Яна Кутьина, Андрей Белоногов, шрифтовая гарнитура Chetwerg, 2014

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2016

«– …Где же вы учились языку человеческому? – Почти нигде. Я раз как-то подслушал, как проезжавший мимо извозчик бранил лошадей; эту фразу я взял за основание, составил себе систему, а остальное дополнило воображение… и вышло очень хорошо…»

Евгений Гребёнка

Путевые записки зайца

«Цена за вход весьма умеренная: с дам и мужчин не берем ни копейки, дети платят половину».

Осип Сенковский

Превращение голов в книги и книг в головы

«Главная трудность жизни, поверьте, происходит единственно оттого, что люди одеваются не в свои платья».

Осип Сенковский

Превращение голов в книги и книг в головы

Виталий Бабенко

«Отсутствие всяких правил, но не всякого искусства…»

Предисловие с восемью заплатками

Почему с заплатками?

А почему бы и нет? Есть предисловие, довольно небольшое, но с прорехами, вот на этих прорехах и заплатки – разного размера.

И потом, Фаддею Булгарину можно написать рассказ в семи лоскутках? Можно. А мне предисловие с восемью заплатками – нельзя? Не согласен. Мне тоже можно. Тем более что заплатки весьма важные.

Но сначала не о заплатках, а об удовольствии. О том удовольствии, которое доставляет мне книжная серия «Alter et idem. Другой и тот же самый».

Замечательное название!

Совершенно не важно, что этому выражению – alter et idem – уже больше 23 веков (оно встречается еще у Аристотеля в «Никомаховой этике» – конечно, на древнегреческом, и там речь идет о друге: мол, друг – второе «я» человека, «другая» личность, но тем не менее «та же самая»).

И совершенно не важно, что это же выражение очень любил Цицерон, он употреблял его в разных трактатах («О дружбе», «О пределах блага и зла») и даже в письме Гаю Юлию Цезарю (апрель 54 года до н. э.): «…я убежден, что ты – мое второе “я” [alter idem]».

Как не важно и то, что выражение чаще встречается в форме alter idem, без союза «и», то есть «второй тот же». В таком виде оно встречается и в произведениях русской классики – например, в романе Александра Константиновича Шеллера-Михайлова «Жизнь Шупова, его родных и знакомых».

Все это я написал не для того, чтобы похвастаться какими-то своими необыкновенными познаниями (не такими уж и необыкновенными!), а с той только целью, чтобы подчеркнуть: союз «и» (латинское et) – вот что важно в этом выражении.

Именно: «другой и тот же самый».

Хороший друг (о котором чаще всего и толкуют греческие и римские классики) – это действительно ты сам, «тот же самый», и при этом, конечно, «другой».

И хороший писатель, которого читал с детства, может оказаться «тем же самым» писателем и «немного другим», если вдруг публикуются такие произведения, о которых раньше мало кто знал.

И хороший серьезный поэт, вдруг поворачивающийся к нам шутовской, комической стороной своего творчества, – он опять-таки «тот же самый» и «другой».

Но зачем вести речь только о друзьях, писателях, поэтах, то есть о людях? Ведь известное произведение тоже может предстать перед нами «другим» и в то же время «тем же самым» – если оно наконец-то опубликовано в том виде, в котором написано, а не в том варианте, над которым поработали «идеологически грамотные» редакторы.

И некое событие… И явление…

И период времени. Например, век.

Да, век, столетие.

В сущности, эта книга, при всех аристотелях, цицеронах и заплатках, – как раз о веке. Точнее, о литературе века. О русской литературе девятнадцатого столетия, которая кажется нам известной, понятной, «той самой», и тем не менее она – «другая».

Эта литература представляется нам чаще всего весьма серьезной, основательной, психологической, реалистической… наверное, для многих – скучной… Хуже всего – школьно-проходчивый [Прилагательное «проходчивый» в русском языке есть – смотрите «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля: «Проходчивый, ловко, быстро или бойко проходящий». (Здесь и далее, если не указано особо, – примечания составителя.)] вариант (это когда в школе «проходят»): тут, при беглой «проходке», любая литература может показаться серой и тусклой.

Но ведь литература XIX века – другая. Притом что век остается тем же самым. Эта литература полнится сказочными, волшебными, фантастическими, таинственными, фантасмагорическими, невероятными, сверхъестественными, потусторонними, страшными, веселыми, умопомрачительными историями. Надо только знать, в какую сторону посмотреть.

Вот в эту сторону мы и посмотрим в этом сборнике – в ту же самую сторону, в XIX век, и – одновременно – в другую.

Могу с ответственностью и даже полной уверенностью объявить: в девятнадцатом веке не было НИ ОДНОГО писателя, который миновал бы область волшебной

прозы, область фантастического, таинственного, сверхъестественного. Мистического.

Стоп! Последнее слово – лишнее.

Заплатка первая

Очень часто определенную литературу девятнадцатого века называют «мистической». Есть даже антологии под названием «Русская мистическая проза». Между тем ничего мистического там нет.

Русские писатели того времени с осторожностью подходили к слову «мистический». Они прекрасно понимали, что «мистика» и «тайна» – совершенно разные слова. «Мистицизм» – это неявная, внечувственная, трансцендентная связь с Богом, с Высшей силой. Произведения, где авторы пытались нащупать, обнаружить эту связь, конечно же, были, но их насчитывается совсем немного. А истории с демонами, чертями, бесами, лешими, домовыми, кикиморами никто никогда не называл «мистическими», потому что мистика там – отсутствует напрочь.

Знаете, какое свое произведение А.С. Пушкин назвал «поэмой в мистическом роде» (в письме П.А. Вяземскому от 1 сентября 1822 года)? «Гавриилиаду»! При всей пародийности поэмы слово «мистический» вполне уместно: речь в ней идет об архангеле Гаврииле.

Иных «мистических» произведений у Пушкина нет. А «Пиковая дама»? Нет, конечно. А «Гробовщик»? Разумеется, нет. А «Сказка о попе и о работнике его Балде»? Ну уж тем более – нет, нет и нет!

Интересное рассуждение я нашел у знаменитого английского писателя Гилберта Кита Честертона – в его эссе «Независимость женщин», опубликованном в журнале «Иллюстрированные лондонские новости» (The Illustrated London News) 21 апреля 1923 года, то есть век спустя после того письма Пушкина Вяземскому:

«В конце девятнадцатого столетия стало очевидным, что обычные таинственные истории (tales of mystery) стали превращаться в истории мистические (tales of mysticism)».

И дальше Честертон подкрепляет свою мысль суждением еще одного знаменитого писателя, мастера таинственных историй, – Райдера Хаггарда:

«…новая шумиха вокруг магии, чудес и всего того, что сэр Райдер Хаггард справедливо называет современным скатыванием к суевериям».

Отметим: «В конце девятнадцатого столетия». А ведь прав был создатель патера Брауна: именно тогда слова «мистерийный», то есть таинственный, и «мистический» стали сливаться, «скатывание к суевериям» состоялось, и в конце концов слово «мистический» победило: теперь так называют любую литературу, где речь идет о сверхъестественном или о… суевериях.

Но в самом девятнадцатом веке ничего такого еще не произошло. Тайны были тайнами, а мистика – мистикой, поэтому и мы не будем употреблять слово «мистический» где ни попадя.

И вот что еще важно отметить. В той литературе, о которой у нас идет речь, зло никогда не выступало самостоятельным персонажем. Главные персонажи – всегда люди, сопротивляющиеся злу. Вот как у Лермонтова в незавершенной повести «<Штосс>»:

«Хорошо, – подумал Лугин, – если это привидение, то я ему не поддамся».

Зло как персонаж, зло как безысходность, зло как нечто, с чем и бороться-то нет никакого смысла, – это уже изобретения века двадцатого…

А еще ту самую «мистическую» литературу часто называют «готической». И есть немало антологий «Русской готической прозы».

Опять же – стоп! Еще одно лишнее слово.

Заплатка вторая

К слову «готический» русские писатели XIX века также относились с большим подозрением. Во-первых, это был все-таки архитектурный термин, а не литературный. А во-вторых, даже если он и употреблялся в литературном обиходе, то именно с тем смыслом, какой в него вкладывали художники и архитекторы: «варварский», «устаревший», «отживший».

За примером далеко ходить не надо. Все тот же Пушкин в черновой редакции «Путешествия из Москвы в Петербург» писал:

«Странно, что в то время, когда во всей Европе готический предрассудок противу наук и словесности, будто бы не совместных с благородством и знатностью, почти совершенно исчез, у нас он только что начинает показываться».

Конечно, уже существовала готическая литература – но она была чисто европейская, прежде всего английская, и готической называлась по месту действия (за́мки!), а вовсе не потому, что там разгуливали (или не разгуливали) привидения.

Отцом готической литературы считается английский писатель Хорас Уолпол, 4-й граф Орфорд (1717–1797), автор знаменитого «страшного» романа «Замок Отранто» (1764), опубликованного, кстати, анонимно. Уолполу в ту пору было 47 лет, так что мальчиком, ищущим ужасов, его не назовешь. Однако вот его слова, относящиеся к более позднему периоду:

«В моей юности я помышлял написать сатиру на человечество; но теперь, в моем нынешнем возрасте, я думаю, мне следует написать нечто, где я извинился бы за него».

Эта запись датируется 1785 годом, и автору уже 68 лет.

Удивительное дело! Автор готических произведений и не думает называть свои произведения «готическими»; оказывается, он помышлял о сатире!

Ну что же, вслед за Уолполом и помня о «готическом предрассудке противу наук и словесности», мы тоже не будем использовать этот неуместный эпитет.

Как же называть ее, эту литературу загадок, тайн, фантастики и ужасов (да, и ужасов тоже!).

Очень просто: романтической.

Заплатка третья

Именно так и называли себя писатели, собранные в этой книге: романтиками.

Только надо иметь в виду, что это слово к «романсам» и лирике вообще имеет самое отдаленное отношение.

«Романтический», или, как еще писали, «романический», – это значит противопоставленный готике, то есть варварскому и отжившему. Романтический – значит необыкновенный, странный, непохожий. Не похожий на что? Неужели на окружающую действительность? Ну да, не похожий на окружающую действительность. А как же тогда с отображением жизни, которым должна заниматься литература? Что ж, значит, вот такое непохожее отображение.

Ох, какие же страсти кипели в XIX веке! Какие бурные споры шли между романтиками и реалистами! Погрузиться сейчас в эти дискуссии – значит забыть и о теме нашей книги, и о литературе вообще, а вместо того представить читателю толстенный литературно-критический трактат. Нет, не буду я этим заниматься. Ограничусь несколькими любопытными цитатами.

«Не короче ли следовать школе романтической, которая есть отсутствие всяких правил, но не всякого искусства?» Это опять же Пушкин (читатель, наверное, уже догадался о моем пристрастии к этому великому поэту и писателю) – из его статьи «О трагедии» (1825).

До чего же хорошо сказано: «отсутствие всяких правил, но не отсутствие искусства»! Эти слова можно отнести ко всем произведениям, собранным в этой книге.

Еще пушкинские слова: «Я написал трагедию и ею очень доволен; но страшно в свет выдать – робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма» (письмо А.А. Бестужеву от 30 ноября 1825 года). Между прочим, это о «Борисе Годунове». Вот где Пушкин видел истинный романтизм!

У Осипа Сенковского в его поразительном фантастико-сатирическом рассказе «Большой выход у Сатаны» есть такой прелюбопытный диалог:

«– Мой доклад сочинен на бумаге, – отвечал нечистый дух журналистики. – Как вашей мрачности угодно его слушать: романтически или классически?.. То есть снизу вверх или сверху вниз?

– Слушаю снизу вверх, – сказал Сатана. – Я люблю романтизм: там все темно и страшно и всякое третье слово бывает непременно мрак или мрачный – это по моей части».

Отметим: «там все темно и страшно»!

И дальше в том же рассказе:

«– Странно! – воскликнул Сатана с весьма недовольным видом. – Неужели всё это романтизм!

– Самый чистый романтизм, ваша мрачность. В романтизме главное правило, чтобы все было странно и наоборот».

Пусть нас не смущает, что разговор идет между бесом и Сатаной. В конце концов, они – не более чем персонажи, которые понадобились Сенковскому, чтобы рассказать о людях и разных людских делах на нашей грешной человеческой земле.

Но «странно и наоборот» – это, разумеется, мнение самого Сенковского. Писатель, один из лучших романтиков, схватил самую суть романтической литературы.

«Странно и наоборот». По-моему, лучше не скажешь.

И еще один маленький фрагмент из все того же рассказа:

«– Но здесь дело идет не о вашей мрачности, а о людях, – возразил испуганный чертенок. – Слог романтический имеет то свойство, что над всяким периодом надобно крепко призадуматься, пока постигнешь смысл оного, буде таковой налицо в оном имеется.

– А я думать не хочу! – сказал грозный обладатель ада. – На что мне эта беда?.. Я вашего романтизма не понимаю. Это сущий вздор: не правда ли, мой верховный визирь?

– Совершеннейшая правда! – отвечал Вельзевул, кланяясь. – Слыханное ли дело, читая думать?..»

«Читая – думать»! Вот чего добивались писатели-романтики! Литература – она для думания. Если думать – становится понятно, зачем авторам понадобились духи, бесы, привидения, черти, кикиморы и прочая нечисть. Для рассказа о людях! Если же не думать, тогда – да-а… мистика… готика… ужасы… страшно, аж жуть!

Ту же литературу можно определить совсем просто.

Заплатка четвертая, совсем маленькая

Литература тайны. Или таинственная проза. Мне эта характеристика нравится больше всего. Она емкая и точная. Отсюда и подзаголовок этой книги: «Русская таинственная проза первой половины XIX века».

Заплатка пятая

Внимательный читатель – думающий читатель – наверняка отметит, что большинство рассказов и повестей этого сборника – сатирические произведения. Все правильно. Сатира – неотъемлемая составляющая романтической прозы.

Авторы просто не могли не издеваться над суевериями, не шутить над мракобесием, не выворачивать наизнанку предрассудки. Они – романтики. Для них важно, чтобы все было «странно и наоборот».

В каких-то произведениях «жуть» оборачивается шуткой, хотя и весьма жестокой (например, «Перстень» Евгения Баратынского). В иных – «потустороннее» оказывается произведением искусства, пусть даже мрачного искусства (например, «Иоланда» Александра Вельтмана). В третьих – сама нечисть, не желающая ничего плохого, только добра (!), оказывается жертвой людей (например, «Кикимора» Ореста Сомова). В четвертых – «наоборотность» выступает едва ли не в чистом виде, как, например, в «Путевых записках зайца» Евгения Гребёнки: «дикость» там – верх культуры, а «образованность» – синоним варварства:

«– Да в вас нет никакой дикости! это самый образованный поступок: в чужом доме распоряжаться как в собственном и почти выгонять хозяина».

Ох, как хочется объявить «Путевые записки зайца» предтечей «Скотного двора» Оруэлла! Но, пожалуй, это все же большая натяжка…

Не буду продолжать. Читатель сам все увидит и во всем разберется. Да и предисловие к книге, пусть даже с заплатками, – отнюдь не для того, чтобы разжевывать произведения.

Заплатка шестая

Есть еще одна волшебная составляющая этой книги, помимо собственно волшебных произведений. Надеюсь, читатель и сам это почувствует, но подсказать все же хочется.

Я имею в виду волшебство языка. Все произведения, вошедшие в сборник (так же, как сотни не вошедших), – истинные шедевры прозы.

Не пропускайте, пожалуйста, жемчужины, щедро разбросанные авторами, – словечки, обороты, афоризмы…

Некоторые я, не удержавшись, приведу здесь (курсив везде – мой). Остальные читатель – надеюсь, с удовольствием – обнаружит самостоятельно.

«Главная трудность жизни, поверьте, происходит единственно оттого, что люди одеваются не в свои платья». (Осип Сенковский. Превращение голов в книги и книг в головы)

«Говорил он по-русски не больно хорошо: иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не выразумеешь…» (Орест Сомов. Кикимора)

«…через несколько часов Варя очнулась как встрепанная…» (Орест Сомов. Кикимора)

«Сырое ноябрьское утро лежало над Петербургом. Мокрый снег падал хлопьями, дома казались грязны и темны, лица прохожих были зелены…» (Михаил Лермонтов. <Штосс>)

«Этому уж очень давно, стоял здесь замок по имени Эйзен, то есть железный. И по всей правде он был так крепок, что ни в сказке сказать, ни пером написать; все говорили, что ему по шерсти дано имя». (Александр Бестужев-Марлинский. Кровь за кровь)

«И теперь, когда я вздумаю о подобной кончине, то на мне проступает холодный пот и мертвеют ногти…» (Александр Бестужев-Марлинский. Кровь за кровь)

«…посреди палатки была лестница с живыми перильцами…» (Иван Киреевский. Опал)

«Между тем в глубине зеленого леса открылся перед ним блестящий дворец, чудесно слитый из остановленного дыма». (Иван Киреевский. Опал)

«Он возвратился домой с раздавленным сердцем». (Евгений Баратынский. Перстень)

«И два жолнера схватили ее за обнаженные руки, белизной равнявшиеся пыли волн». (Николай Гоголь. Кровавый бандурист)

«Цена за вход весьма умеренная: с дам и мужчин не берем ни копейки, дети платят половину». (Осип Сенковский. Превращение голов в книги и книг в головы)

«…я и мои собратья, шарлатаны всех родов и названий, обожаем всякие открытия, лишь бы эти открытия нас не закрывали». (Осип Сенковский. Превращение голов в книги и книг в головы)

«– …Где же вы учились языку человеческому?

– Почти нигде. Я раз как-то подслушал, как проезжавший мимо извозчик бранил лошадей; эту фразу я взял за основание, составил себе систему, а остальное дополнило воображение… и вышло очень хорошо…» (Евгений Гребёнка. Путевые записки зайца)

«Старушка кваску прихлебнула, хлебцем закусила и стала как встрепанная». (Владимир Одоевский. Необойденный дом)

«Отец Маруси был казак зажиточный, а мать ее добрая хозяйка, так они и жили хорошо; а как дочь была у них одним-одна, то они в ней души не слышали…» (Владимир Иванович Даль. Упырь)

Заплатка седьмая

Резонные вопросы: почему именно эти авторы? почему именно эти произведения? почему именно в таком порядке?

На первые два вопроса ответ простой: потому что мне так захотелось. Хотя, конечно, выбор был мучительный: когда знаешь много сотен произведений, и все они в той или иной степени волшебные и таинственные, – хоть лоб взрежь, короткий состав никак не вытанцовывается. Точнее, их так много, этих коротких составов, что можно остановиться на любом. Я и остановился.

А вот порядок произведений придется пояснить подробнее. Можно было расположить сказки, рассказы и повести точно хронологически: от ранних к поздним. Мне показалось это слишком простым решением. Можно было начать с самых значительных авторов – Пушкин, Лермонтов, Гоголь – и закончить менее известными, а то и вовсе неизвестными. Можно было поступить наоборот: начать с забытых писателей и закончить теми, которых знают все.

Перебирая варианты, я стал как встрепанный и придумал следующее: пусть произведения располагаются в соответствии с возрастом авторов. То есть в соответствии с возрастом, в котором эти произведения были написаны. Чем плохо? Да пожалуй, ничем.

И получилось следующее.

Алексей Константинович Толстой написал «Семью вурдалака»

в 22 года.

Николай Васильевич Гоголь сочинил «Кровавого бандуриста»

в 23 года.

Иван Васильевич Киреевский. «Опал» —

24 года.

Александр Дмитриевич Улыбышев. «Сон» —

26 лет.

Михаил Юрьевич Лермонтов. «<Штосс>» —

27 лет.

Николай Александрович Мельгунов. «Кто же он?» —

27 лет.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер. «Земля Безглавцев» —

27 лет.

Евгений Павлович Гребёнка. «Путевые записки зайца» —

28 лет.

Александр Александрович Бестужев-Марлинский. «Кровь за кровь» —

28 лет.

Евгений Абрамович Баратынский. «Перстень» —

31 год.

Александр Сергеевич Пушкин. «Гробовщик» —

32 года.

Орест Михайлович Сомов. «Кикимора» —

37 лет.

Александр Фомич Вельтман. «Иоланда» —

37 лет.

Осип Иванович Сенковский.

«Превращение голов в книги и книг в головы» —

39 лет.

Владимир Федорович Одоевский. «Необойденный дом» —

39 лет.

Фаддей Венедиктович Булгарин. «Чертополох, или Новый Фрейшиц без музыки» —

39 лет.

Антоний Погорельский. «Посетитель магика» —

42 года.

Михаил Николаевич Загоскин. «Концерт бесов» —

45 лет.

Владимир Иванович Даль. «Упырь» —

47 лет.

Кажется, нарисовалась неплохая картина.

Во-первых, видно, что бо́льшая часть произведений написана молодыми или совсем молодыми людьми. И это очень характерно для таинственной прозы: романтические сочинения – молодая, дерзкая, свободная литература.

Во-вторых, никто не обижен и не ущемлен: знатные перемежаются с незнатными, известные – с малоизвестными.

В-третьих же, сама собой получилась крепкая, закольцованная конструкция: все начинается с «Семьи вурдалака», а заканчивается «Упырем».

Заплатка восьмая

Особо нужно сказать об орфографии и пунктуации – это просто необходимая заплатка.

В основном орфография и пунктуация сохранены. Но есть и некоторый «произвол» с моей стороны.

В частности, речь идет о падежных окончаниях.

Вот смотрите: в публикациях литературы XIX века окончания прилагательных в родительном падеже – все эти – аго и – яго – давно исчезли, в силу реформы орфографии. Ну и хорошо: не мешает чтению. В то же время окончания существительных и прилагательных среднего и женского рода типа «счастье», «бессмысленность» и так далее – в разных падежах, как правило, сохраняются в виде, характерном для XIX века: «счастия», «счастием», «по несчастию», «со всею бессмысленностию». Почему? Да потому что писалось это с помощью буквы i, исчезнувшей из русского алфавита: – iя, – iю, и пр. Однако «i» и «и» – это разные буквы, и выполняли они разные функции. Буква i, например, зачастую обозначала полугласный звук: люди говорили «счастья», но писали «счастiя», и все было правильно. До той поры, пока букву i не ликвидировали. Читать тексты со старыми-новыми окончаниями – ия, – ием, – ию нам непривычно, тем не менее странная традиция сохраняется. В этом сборнике «традиция» нарушена: все падежные окончания приняли понятный нам вид.

Еще одна «вольность» – это прямая речь. Вообще говоря, не такая уж и вольность. В XIX веке – тем более в разные периоды XIX века – прямая речь оформлялась по-разному. В кавычках без абзацев. В кавычках с абзацами. При помощи абзаца и тире, как принято сейчас (и давно уже принято). Или даже так: в диалоге речь одного собеседника закавычена, а второго – нет, там в начале фразы по всем правилам стоит тире.

Можно приводить много примеров и долго объяснять причины этого явления: гибкость норм, неустойчивость норм, становление норм, зависимость от того, где печаталось произведение – в журнале, альманахе или книге (в журналах и альманахах порой тривиально экономили место), но – не буду. Скажу лишь, что в этом сборнике во всех произведениях (которые, разумеется, сверены по прижизненным изданиям или по изданиям посмертным – в тех случаях, когда автору не удалось увидеть свое произведение напечатанным) прямая речь приведена к современной норме.

Что это такое – «современная норма»? Все очень просто. Лишь в редчайших случаях (там, где это крайне необходимо) прямая речь оставлена в кавычках. Во всех остальных случаях речь персонажей выглядит так,

как это привычно нам, нынешним читателям: абзац, тире, а дальше – слова героя (героини).

Предвижу ропот и даже возмущение филологов и текстологов: как можно? Ведь у автора – кавычки! Надо все оставить так, как есть! Успокойтесь, пожалуйста, ревнители «оригинального текста». Уверяю вас: в разных изданиях девятнадцатого века эти «оригинальные тексты» выглядят по-разному. Не буду приводить примеры (их множество). Скажу совсем другое. О ком в первую очередь думает автор, сочиняя свое произведение? Отвечу с убежденностью: в первую очередь – о читателе! А уж во вторую, третью, восьмую очередь – о будущих филологах, литературных критиках, текстологах и прочих ревнителях, если думает о них вообще.

Потому что автору важно одно: чтобы читатель его понял и чтобы он, читатель, не спотыкался на несуразицах. Вот и я, словно услышав эти авторские пожелания, позаботился, чтобы нынешний читатель не слишком-то спотыкался.

Призову в поддержку совсем уж неожиданного для этого сборника человека – американского поэта Эдварда Эстлина Каммингса (он любил писать свои инициалы и фамилию строчными буквами, вот так: э.э. каммингс). Ох как намучался э.э. каммингс с редакторами и корректорами – ведь у него была собственная пунктуация, порой нарушающая все мыслимые грамматические нормы. В «Предисловии» к сборнику «Избранные стихотворения» 1938 года э.э. каммингс наконец-то обратился к читателю. И объяснил, что главная его забота – именно читатель, ему важно, чтобы читатель его понял, а если пунктуация кого-то смутит, пусть задумается: возможно, тем самым автор задает ему, читателю, вопрос. И сам автор – тоже отвечает на вопросы читателей, в том виде, в котором он их, эти вопросы, понимает или воображает. И в конце «Предисловия» – замечательные слова: «Всегда прекрасен ответ, который задает еще более прекрасный вопрос».

Мне тоже хотелось бы, чтобы эта книга послужила сборником ответов (даже грамматических), которые зададут читателям прекрасные вопросы.

Следует сказать и о тире. Их в этой книге очень много. Порой тире встречаются и внутри прямой речи, и внутри речи авторской – там, где по всем «грамматическим нормам» их не должно быть. Опять-таки предвижу ярость корректоров, которые набросятся на эти тире и примутся их искоренять. Очень вас прошу, уважаемые корректоры, не делайте этого! Для большинства писателей XIX века (равно как для многих писателей XX и XXI столетий, а если заглянуть в далекое прошлое, то к нам присоединятся авторы восемнадцатого, семнадцатого и даже шестнадцатого веков) тире – знак не грамматический, а интонационный. Этим тире автор приглашает читателя сделать небольшую паузу – немножко глотнуть воздуху, или чуть-чуть выдохнуть, или просто вздохнуть, – никаким иным целям такое тире не служит. Паузу можно сделать с помощью абзаца, даже с помощью интервала между абзацами, а можно привлечь для той же цели тире. Вот авторы, собранные в этом сборнике, и привлекали. Никакого моего произвола здесь нет, – я лишь оставил тире там, где их поместили авторы.

И последнее – об ударениях. В этой книге очень много ударений: то и дело встречаются и. Это сделано сознательно: авторы таким образом подчеркивали смысловые и интонационные акценты, и все авторские ударения сохранены. Здесь тоже нет никакого произвола с моей стороны.

Всё, заплатки закончились. Все прорехи залатаны, дальше – собственно таинственная проза.

Желаю всем держащим в руках эту книгу приятного и интересного чтения!

Да, вот еще что! Если будет на то воля «таинственной прозы» (а она особа капризная, прихотливая и своенравная), то, возможно, появится еще одна книга, которая будет называться «Русская таинственная проза второй половины XIX века».

Виталий Бабенко

«– Мой доклад сочинен на бумаге, – отвечал нечистый дух журналистики. – Как вашей мрачности угодно его слушать: романтически или классически?.. То есть снизу вверх или сверху вниз?

– Слушаю снизу вверх, – сказал Сатана.

– Я люблю романтизм: там все темно

и страшно и всякое третье слово бывает непременно мрак или мрачный – это по моей части».

Осип Сенковский.

Большой выход у Сатаны

«И теперь, когда я вздумаю о подобной кончине, то на мне проступает холодный пот и мертвеют ногти…»

Александр Бестужев-Марлинский.

Кровь за кровь

«Отец Маруси был казак зажиточный, а мать ее добрая хозяйка, так они и жили хорошо; а как дочь была у них одним-одна, то они в ней души не слышали…»

Владимир Иванович Даль.

Упырь

Алексей Константинович Толстой (1817–1875) носил титул графа, как и многие Толсте. При этом он был чудесным русским писателем и великолепным поэтом. А в конце жизни удостоился звания члена-корреспондента Петербургской Академии наук. Остается только жалеть, что и проза, и поэзия А.К. Толстого отошла у нас куда-то на задний план, хотя, конечно же, это звезда первой величины. Здесь уместно сказать то, что написал о А.К. Толстом хороший, но забытый писатель Болеслав Михайлович Маркевич (эти слова читатель найдет и в примечании к названию рассказа): «Фантастический мир производил с юных и до последних лет на Толстого неотразимое обаяние…»

Алексей Константинович Толстой

Семья вурдалака

[Рассказ этот, вместе с другим, Свидание через 300 лет (Le rendez-vus dans trois cents ans), заключающимся в той же имеющейся у меня тетради покойного графа А.К. Толстого, принадлежат к эпохе ранней молодости нашего поэта. Они написаны по-французски, с намеренным подражанием несколько изысканной манере и архаическими оборотами речи conteur’ов Франции XVIII века. Это придает им в оригинале своеобразную прелесть, трудно передаваемую в переводе, но читатели оценят во всяком случае, не сомневаюсь, самый интерес помещаемого здесь рассказа и ту реальность ощущений, если можно так выразиться, которую автор сумел ввести в содержание чистого вымысла. Фантастический мир производил с юных и до последних лет на Толстого неотразимое обаяние… В те же молодые его годы напечатан был им по-русски, в малом количестве экземпляров и без имени автора, подобный же из области вампиризма рассказ под заглавием Упырь, составляющий ныне величайшую библиографическую редкость. Б. Маркевич. (См. Комментарий, с. 298.)]

Из воспоминаний неизвестного

(Неизданный рассказ графа А.К. Толстого)

1815 год привлек в Вену все, что́ было тогда самого изящного в среде европейских знаменитостей, блестящих салонных умов и людей, известных своими высокими политическими дарованиями. Это придавало городу необыкновенное оживление, яркость и веселость.

Конгресс приходил к концу. Эмигранты-роялисты готовились переселиться в возвращенные им за́мки, русские воины – вернуться к своим покинутым очагам, а несколько недовольных поляков – перенести в Краков свои грезы о свободе под покровом той сомнительной независимости, которая уготована была им тройной заботой князей Меттерниха и Гарденберга и графа Нессельроде.

Подобно тому, как под конец оживленного бала из общества, за миг перед тем многочисленного и шумного, остается иной раз лишь несколько человек, желающих еще повеселиться, некоторые лица, очарованные прелестью австрийских дам, не спешили укладываться, отлагая отъезд свой со дня на день.

Веселое это общество, к которому принадлежал и я, собиралось раза два в неделю в за́мке вдовствовавшей княгини Шварценберг, в нескольких милях от города, за местечком Гитцинг. Изящно барский тон хозяйки дома, ее грациозная любезность и тонкий ум имели для гостей ее невыразимую привлекательность.

Утро наше посвящалось прогулкам; обедали мы все вместе, либо в за́мке, либо где-нибудь в окрестностях, а по вечерам, сидя у не ярко пылавшего камина, беседовали и рассказывали друг другу разные истории. Говорить о политике было строго воспрещено. Всем она жестоко надоела, и рассказы наши почерпались или из поверий и преданий родной тому или другому из нас страны, или из наших личных воспоминаний.

Однажды вечером, когда уже все кое-что порассказали и воображение каждого из нас находилось в том напряженном состоянии, коему так способствуют обыкновенно полумрак и наступающее внезапно общее молчание, маркиз д’Юрфе, старый эмигрант, которого мы все очень любили за его почти юношескую веселость и остроумие, воспользовался этой наставшей минутой молчания и заговорил:

– Рассказы ваши, господа, – сказал он, – весьма необыкновенны, конечно, но мне сдается, что в них нет главного: именно, вашего личного в них участия. Я не знаю, видел ли из вас кто сам, собственными глазами, те сверхъестественные явления, о которых только что сообщалось нам, и может ли он подтвердить их своим честным словом?

Мы должны были согласиться, что никто из нас сделать это не мог, и старик продолжал, оправляя свое жабо:

– Что до меня, господа, то я знаю один лишь случай в этом роде, но случай этот так странен, страшен и главное достоверен, что его одного достаточно, чтобы навести ужас на воображение самого недоверчивого человека. Я, к несчастью, сам был тут и свидетелем, и действующим лицом, и хотя я обыкновенно не люблю о нем вспоминать, но на сей раз охотно расскажу вам этот случай, если только дадут мне на это дозволение прелестные дамы наши.

Согласие немедленно последовало общее. Несколько пугливых взоров обратились, правду сказать, по направлению к светящимся четырехугольникам, которые начинала выводить луна на гладком паркете покоя, где мы находились, но вскоре маленький кружок наш сдвинулся потеснее, и все замолкли в ожидании повести маркиза. Он вынул из золотой табакерки щепотку табаку, медленно потянул ее и начал так:

– Прежде всего, mesdames [Mesdames (фр.) – здесь и далее: сударыни.], я попрошу у вас извинения, если в течение моего рассказа мне случится говорить о своих сердечных делах чаще, нежели прилично это человеку моих лет. Но упоминать о них я должен для большей ясности моего рассказа. Впрочем, старости простительно иногда забываться, и никто, кроме вас, не будет в том виноват, mesdames, если в вашем кругу я воображу себя на миг опять молодым человеком. Итак, скажу вам без дальнейших оговорок, что в 1769 году я был страстно влюблен в хорошенькую герцогиню де-Грамон. Эта страсть, которую я в ту пору почитал неизменно глубокой, не давала мне покоя ни днем, ни ночью, а герцогиня, как большинство хорошеньких женщин, своим кокетством удваивала мои мучения, так что наконец в минуту досады я решился испросить и получил дипломатическое поручение к Молдавскому господарю, у которого шли тогда переговоры с Версальским кабинетом о делах, имевших в ту пору для Франции некоторую важность. Накануне моего отъезда я отправился к герцогине. Она приняла меня уже не так насмешливо, как прежде, и заговорила с некоторым волнением:

– Д’Юрфе, вы поступаете безумно. Но я вас знаю и знаю, что вы никогда не измените раз принятому вами решению. Итак, я вас прошу лишь об одном: примите этот маленький крест как знак моей искренней дружбы и носите его до вашего возвращения сюда. Это семейная святыня наша, которую все мы высоко ценим.

С галантностью, пожалуй, даже неуместной в эту минуту, я поцеловал не семейную святыню, а прелестную ручку, подававшую мне ее, и надел на шею вот этот крест, которого уже не снимал с тех пор.

He стану утомлять вас, mesdames, ни подробностями моего путешествия, ни наблюдениями своими над венграми и сербами, этим бедным, но храбрым и честным народом, который, несмотря на все свое порабощение турками, не забыл ни своего достоинства, ни своей прежней независимости. Достаточно, если скажу вам, что, выучась как-то по-польски в пору одного моего довольно продолжительного пребывания в Варшаве, я скоро справился и с сербским языком, так как эти два наречия, как и русское с чешским, составляют лишь ветви одного и того же языка, называемого славянским.

Я разумел таким образом уже достаточно по-сербски, чтобы меня понимали, когда однажды очутился в одной деревушке, название которой для вас безразлично. Я нашел хозяев дома, в котором остановился, в каком-то смятении, показавшемся мне тем более странным, что это было в воскресенье, день, когда сербы предаются различным удовольствиям – пляскам, стрельбе в цель, борьбе и т. п. Приписав настроение моих хозяев какому-нибудь только что случившемуся несчастью, я уже собрался было покинуть их, когда ко мне подошел человек лет тридцати, высокий ростом, внушительного вида, и взял меня за руку…

– Войди, войди, чужеземец, – сказал он, – не пугайся нашей грусти; ты поймешь ее, когда узнаешь, отчего она происходит.

И он рассказал мне, что его престарелый отец, по имени Горша, человек беспокойного и буйного нрава, поднялся однажды утром с постели и, сняв со стены длинную турецкую винтовку: «Дети, – сказал он своим двоим сыновьям, Георгию и Петру, – я ухожу в горы к храбрецам, которые гоняются за собакой Алибеком (так звали одного турецкого разбойника, разорявшего в то время окрестность). Ждите меня десять дней; если же я в десятый день не вернусь, отслужите по мне панихиду, потому что, значит, я буду убит. Если же, – прибавил старый Горша, принимая серьезный вид, – если (чего вас Боже избави) я приду по истечении означенных десяти дней, ради спасения вашего не впускайте меня к себе. Приказываю вам тогда забыть, что я отец вам, и пронзить меня осиновым колом, что́ бы я ни говорил и что́ бы ни делал; потому тогда вернувшийся будет уже не я, а проклятый вурдалак, пришедший за тем, чтобы высосать кровь вашу».

Кстати будет сказать вам, mesdames, что вурдалаки – «вампиры» славянских народов – не что́ иное, по местному мнению, как тела умерших, выходящие из могил, чтобы высосать кровь живых. Вообще, их обычаи те же, что́ и у вампиров других стран, но есть у них, кроме того, особенность, делающая их еще более опасными. Вурдалаки, mesdames, высасывают предпочтительно кровь своих ближайших родных и лучших друзей, которые, умерши, в свою очередь превращаются в вампиров, так что, говорят, в Боснии и Герцеговине есть целые деревни, жители коих – вурдалаки.

Аббат Августин Кольмэ в своем любопытном сочинении о привидениях приводит страшные тому примеры. Германские императоры назначали много раз целые комиссии для расследования случаев вампиризма. Вели следствия, вырывали из земли трупы, которые оказывались налитыми кровью, их сжигали на площадях, предварительно пронзив им сердце. Свидетельства должностных лиц, присутствовавших при этих казнях, утверждают, что они слышали, как трупы стонали, когда палач вонзал им в сердце кол. Сохранились формальные, клятвенные показания этих лиц, скрепленные подписью их и печатью.

Принимая это во внимание, вам не трудно будет, mesdames, понять, какое действие произвели слова Горши на его сыновей. Оба кинулись к его ногам, умоляя пустить их за него в горы, но он вместо всякого ответа повернул им спину и удалился, затянув припев какой-то старой эпической песни. В тот день, когда я приехал в их деревню, кончался срок, назначенный Горшей, и мне теперь не трудно было объяснить себе тревогу его детей.

Это была хорошая и честная семья. Георгий, старший из сыновей, с мужественными и правильными чертами лица, казался человеком решительным и серьезным. Он был женат и имел двоих детей. У брата его, Петра, красивого восемнадцатилетнего юноши, в выражении лица было более мягкости, чем отваги; он был, по-видимому, любимцем своей меньшей сестры Зденки, которую можно было поистине назвать типом славянской красоты. Кроме этой неоспоримой во всех отношениях красоты, меня сразу поразило в ней какое-то отдаленное сходство с герцогиней де-Грамон: в особенности какая-то характерная черточка на лбу, которую я встретил в жизни только у этих двух особ; эта черточка, пожалуй, сразу могла и не понравиться, но становилась неотразимо обаятельной, когда к ней поприглядишься…

Был ли я тогда уж чересчур молод, или это сходство, соединенное с оригинальным и наивным умом Зденки, было в самом деле так неотразимо, но только я, не поговорив с ней и двух минут, уже чувствовал к ней такую симпатию, которая угрожала превратиться в чувство более нежное, если б я продлил свое пребывание в этой деревушке.

Мы все сидели за столом, на котором был поставлен творог и кринка с молоком. Зденка пряла, ее невестка готовила ужинать детям, игравшим тут же в песке. Петр с кажущейся беспечностью посвистывал, чистя ятаган, длинный турецкий нож. Георгий, облокотясь о стол и подперев руками голову, не сводил глаз с большой дороги, не говоря ни слова.

Я же, смущенный общим тоскливым настроением, смотрел невесело на вечерние облака, окаймлявшие золотистую глубь неба, и на монастырь, высившийся из-за недальнего соснового леса.

Этот монастырь, как я узнал потом, когда-то славился своей чудотворной иконой Божьей Матери, которую, по преданию, ангелы принесли и повесили на ветвях дуба. Но в начале прошлого столетия турки вторглись в страну, передушили монахов и разорили обитель. Оставались одни стены да часовня, где служил какой-то отшельник; он же показывал путешественникам развалины и давал приют богомольцам, ходившим на поклонение от одной святыни к другой и любившим оставаться в монастыре Божьей Матери под дубом. Как сказано, все это узнал я впоследствии, так как в тот вечер голова моя была занята уже отнюдь не археологией Сербии. Как часто случается, когда дашь волю воображению, я весь углубился в воспоминания о прежних днях, о прекрасной поре моего детства, о моей милой Франции, которую я покинул для отдаленного и дикого края.

Думал я и о герцогине де-Грамон и, чего греха таить, думал и о некоторых других современницах ваших бабушек, mesdames, образы которых как-то помимо воли стучались в двери моего сердца вслед за образом прелестной герцогини.

Вскоре я забыл и о своих хозяевах, и об их тревоге.

Вдруг Георгий прервал молчание.

– Жена, – сказал он, – в котором часу старик ушел?

– В восемь часов, – отвечала жена, – я слышала, как ударили тогда в монастырский колокол.

– Хорошо, – продолжал Георгий, – теперь, стало быть, не более половины восьмого.

И он замолк, снова вперив взор на большую дорогу, уходившую в лес.

Я забыл вам сказать, mesdames, что когда сербы подозревают кого-нибудь в вампиризме, они избегают называть его по имени или прямо упоминать о нем, потому что таким образом его вызывают из могилы. Поэтому с некоторых пор Георгий, говоря об отце, не называл его иначе как старик.

Несколько минут длилось молчание; вдруг один из мальчиков сказал Зденке, дергая ее за передник:

– Тетя, когда же дедушка вернется домой?

Георгий отвечал на этот неуместный вопрос пощечиной.

Ребенок заплакал, а маленький его брат сказал с удивленным и испуганным видом:

– Зачем ты, батя, запрещаешь говорить нам о дедушке?

Другая пощечина заставила его умолкнуть. Дети разревелись, а семья принялась креститься. В эту минуту часы в монастыре медленно пробили восемь. Только что раздался первый удар часов, как мы увидели выходившую из леса и приближавшуюся к нам человеческую фигуру.

– Это он! слава Богу! – воскликнули разом Зденка, Петр и его невестка.

– Сохрани нас Боже, – торжественно сказал Георгий, – как узнать, миновали или нет назначенные им десять дней?

Все в ужасе на него взглянули. Между тем человеческая фигура подходила все ближе. То был высокий старик с седыми усами, с бледным и строгим лицом, с трудом тащившийся с помощью палки. По мере того как он приближался, Георгий становился все мрачнее. Подойдя к нам, новоприбывший остановился и обвел свою семью взором, который, казалось, ничего не видел, – до того были тусклы и впалы его глаза.

– Ну, – сказал он глухим голосом, – что́ же никто не встает встречать меня? Что́ значит это молчание? Не видите вы разве, что я ранен?

Действительно, левый бок у старика был весь в крови.

– Поддержи же отца, – сказал я Георгию, – а ты, Зденка, дай ему чего-нибудь подкрепиться, иначе он сейчас лишится сил!

– Отец, – сказал Георгий, подходя к Горше, – покажи мне свою рану, я в них толк знаю и перевяжу тебе ее…

Он только что собрался скинуть с него верхнюю одежду, как старик грубо оттолкнул его и схватился за бок обеими руками.

– Оставь, неуклюжий, – сказал он, – ты мне только больнее сделал.

– Стало быть, ты в сердце ранен! – воскликнул весь бледный Георгий. – Снимай, снимай платье, нужно это, слышишь, нужно!

Старик встал и выпрямился во весь рост.

– Берегись, – сказал он глухо, – только тронь меня, я тебя прокляну!

Петр стал между Георгием и отцом.

– Оставь его, ты видишь, он страдает.

– Не перечь ему, – сказала жена, – ты знаешь, он этого никогда не терпел.

В эту минуту мы увидали возвращавшееся домой стадо, шедшее по направлению к дому в целом облаке пыли. Не узнала ли собака, сопровождавшая стадо, своего старого хозяина, или что́ другое повлияло на нее, но лишь только заметила она Горшу, она остановилась, ощетинилась и зарычала вся дрожа, точно видела что-либо необыкновенное.

– Что́ с этим псом? – сказал старик, все более и более хмурясь. – Что́ все это значит? Что́ я, чужим стал в своей семье? Десять дней в горах разве так меня изменили, что собственные мои собаки не узнают меня?

– Слышишь? – сказал Георгий жене.

– Что́, Георгий?

– Он сам сказал, что десять дней миновали.

– Да нет же, ведь он пришел в назначенный срок.

– Ладно, ладно; знаю я, что́ нужно делать!

– А проклятый пес все еще воет… Застрелить его! – воскликнул Горша. – Слышите?

Георгий не пошевелился, а Петр, со слезами на глазах, встал, поднял отцовскую винтовку и выстрелил в собаку, которая покатилась в пыли.

– Это любимица моя была, – сказал он шепотом, – не знаю, зачем потребовалось отцу, чтоб ее убили.

– Затем, что она этого стоила, – отвечал Горша. – Но свежо стало; я хочу под крышу.

Пока все это происходило, Зденка приготовила старику напиток, состоявший из водки, вскипяченной с грушами, медом и изюмом, но старик с отвращением оттолкнул его от себя. То же самое отвращение обнаружил он и к бараньему боку с рисом, который поставил перед ним Георгий, и ушел сидеть в угол, бормоча какие-то непонятные слова.

Сосновые дрова пылали под очагом и освещали своим дрожащим блеском лицо старика, которое было так бледно и изнурено, что, не будь этого освещения, – могло бы показаться лицом мертвеца. Зденка подошла и села рядом с ним.

– Отец, – сказала она, – ты ничего не ешь и отдохнуть не хочешь; расскажи же нам что-нибудь о подвигах своих в горах.

Говоря это, девушка знала, что затрагивает самую чувствительную струну старика, так как он любил поговорить о битвах и стычках с турками. И точно, улыбка мелькнула на его бледных губах, но глаза остались безучастными, и он отвечал, гладя рукой прекрасные белокурые волосы дочери:

– Хорошо, Зденка, я расскажу тебе, что́ видел в горах, только не теперь, не сегодня: я устал. Одно скажу тебе, Алибека нет в живых, и погиб он от руки твоего отца. Если же кто в этом сомневается, – продолжал старик, окинув взором семью, – то вот доказательство!

И он, раздернув верх мешка, висевшего у него за спиной, вынул оттуда окровавленную голову, которой, впрочем, не уступало и его собственное лицо в мертвенной синеватости. Мы с ужасом от нее отвернулись, но Горша, отдав ее Петру, сказал:

– На, прикрепи ее над дверью нашего дома; пусть всякий прохожий знает, что Алибек убит и дороги очищены от злодеев, если не считать султанских янычар!

Петр повиновался с отвращением.

– Теперь мне все понятно, – сказал он. – Бедная собака рычала, потому что почуяла мертвое тело!

– Да, она почуяла мертвое тело, – мрачно подтвердил Георгий, который незаметно вышел между тем и вернулся теперь, держа что-то в руке, что он поставил в угол; мне показалось, что это был кол.

– Георгий, – сказала ему вполголоса жена, – неужели ты хочешь…

– Брат, – вмешалась сестра, – что́ у тебя на уме!.. Нет, нет, ты этого не сделаешь, не правда ли?..

– Оставьте меня, – отвечал Георгий, – сам я знаю, что́ делать, и ничего лишнего не сделаю.

Между тем уже наступила ночь, и семья отправилась спать в ту часть дома, которая отделялась от моей комнаты тонкой перегородкой. Признаюсь, все, что́ я видел в тот вечер, сильно подействовало на мое воображение. Я задул свой светильник. Месяц глядел прямо в низкое окно моей комнаты, близехонько от моей кровати, и кидал на пол и на стену голубоватые отсветы, почти так же, как вот здесь в настоящую минуту, mesdames. Мне хотелось спать, но я не мог. Я приписал это лунному свету и стал искать чего-нибудь, чем бы завесить окно, но ничего не нашел; а между тем за перегородкой послышались мне голоса. Я стал прислушиваться.

– Ложись, жена, – говорил Георгий, – и ты, Петр, да и ты, Зденка. Не тревожьтесь ни о чем, я сам посижу вместо вас.

– Но, Георгий, – отвечала жена, – скорее же мне бы не ложиться; ты всю прошлую ночь работал и, верно, устал. Да к тому же мне присмотреть надо за старшим мальчиком. Ты знаешь, что он со вчерашнего дня недужится!

– Будь покойна и ложись; я посижу за нас обоих.

– Братец, – сказала Зденка своим тихим и ласковым голосом, – кажется, совсем никому не нужно сидеть: отец спит, и посмотри, какой у него спокойный вид.

– Ни жена, ни ты, никто из вас ничего не смыслит! – отвечал Георгий тоном, не допускавшим никаких возражений. – Говорю вам, ложитесь и оставьте меня настороже.

За этим воцарилось глубочайшее молчание. Скоро и я почувствовал, как веки мои отяжелели и сон оковал меня.

И вот, вижу я, дверь в мою комнату тихо отворяется и входит старик Горша. Но я скорее догадываюсь о его присутствии, чем вижу его, потому что в той комнате, откуда он вышел, темно. Мне чудится, что он своими угасшими глазами ищет угадать мои мысли и следить за моим движением. Вот он движет одной ногой, вот поднял другую. Затем с величайшей осторожностью, неслышными шагами, он подходит ко мне. Еще мгновение, он делает прыжок, и вот он подле моей кровати… Я испытывал невыразимый ужас, но какая-то непобедимая сила делала меня недвижимым. Старик нагнулся надо мной и приблизил свое бледное лицо к моему так близко, что я чувствовал его могильное дыхание. Я сделал тогда неестественное усилие и проснулся, обливаясь холодным потом… В комнате никого не было; но, взглянув в окно, я различил старика Горшу, который с той стороны прильнул лицом к стеклу и не спускал с меня своих страшных глаз. У меня достало силы не закричать, и оказалось настолько присутствия духа, что я не вскочил с постели, будто и не видал ничего. Между тем, по-видимому, старик приходил только затем, чтоб удостовериться, сплю ли я, и не имел намерения войти; пристально посмотрев на меня, он отошел прочь от окна, и я слышал, как он принялся ходить в соседней комнате. Георгий заснул и храпел так, что чуть стены не дрожали. В это время закашлял ребенок, и я услыхал голос Горши.

– Ты не спишь, мальчуган? – сказал он.

– Нет, дедушка, – отвечал ребенок, – и мне бы очень хотелось с тобой поговорить.

– А, поговорить хочешь… о чем же станем мы говорить?

– Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне, как ты воевал с турками, потому и я бы охотно пошел с ними подраться.

– Я подумал об этом, дитятко, и принес маленький ятаган, который дам тебе завтра.

– Ах, дедушка, дай лучше сейчас, ты ведь не спишь.

– Отчего, мальчуган, ты со мной днем не говорил?

– Оттого что отец запретил.

– Он осторожен, твой отец. Так тебе хочется ятаганчик получить?

– Очень хочется, только не здесь, потому отец может проснуться.

– Где же?

– А выйдем отсюда, дедушка, на улицу, потихонечку, чтобы никто не слыхал.

Мне послышалось, будто Горша глухо засмеялся, а мальчик принялся вставать.

Я не верил в вампиров, но кошмар, выдержанный мной сейчас, подействовал на мои нервы, и, не желая упрекать себя потом в чем бы то ни было, я встал и ударил кулаком в перегородку. Удар мой был так силен, что мог бы, казалось, разбудить и семерых спящих арабской сказки, но в семье никто не проснулся.

Я кинулся к двери, решась спасти ребенка, но нашел ее запертой снаружи, а замок не уступил моим усилиям. Пока я старался выломать дверь, я увидал в окно старика, проходившего мимо с ребенком на руках.

– Вставайте, вставайте! – кричал я изо всех сил, потрясая перегородку ударами кулаков. Тогда только Георгий проснулся.

– Где старик? – спросил он.

– Ступай скорее, – кричал я, – он унес вашего ребенка.

Одним ударом ноги Георгий вышиб дверь, которая, как и моя, оказалась запертой снаружи, и бросился бежать по направлению к лесу. Я насилу разбудил Петра, его невестку и Зденку. Мы собрались перед домом и через несколько минут ожидания увидали возвращавшегося Георгия с мальчиком на руках. Он нашел его без чувств на большой дороге, но мальчик скоро пришел в себя и не казался больнее прежнего. На вопросы он отвечал, что дедушка ему ничего не сделал, что они вышли вместе, чтобы лучше поговорить, но только что очутились на воздухе, мальчик лишился чувств сам не помнит как. А Горша исчез.

Остальную часть ночи мы, конечно, уже провели без сна.

На следующее утро я узнал, что по реке, которая пересекала большую дорогу в четверти мили от деревни, шел лед, что бывает здесь осенью и весной. Переправа стала невозможной на несколько дней, и мне нечего было и думать об отъезде. Впрочем, если б я и мог уехать, то все-таки любопытство, да и другое чувство при этом удерживали меня. Чем более я видел Зденку, тем более чувствовал к ней влечение. Я, mesdames, не из тех людей, которые верят во внезапную и непреодолимую страсть, столь часто встречаемую в романах; но думаю, что бывают случаи, когда любовь развивается быстрее, нежели обыкновенно. Оригинальная красота Зденки, ее странное сходство с герцогиней де-Грамон, от которой я бежал из Парижа и которую теперь находил тут, в живописном костюме, говорящую на чужом, звучном языке, эта характерная черточка на лбу, из-за которой я двадцать раз хотел лишить себя жизни, – все это, соединенное с особенностью моего положения и всем тем чудесным, среди чего очутился я, теперь способствовало развитию в душе моей такого чувства, которое при других обстоятельствах сказалось бы лишь вскользь и слегка.

В течение дня я услыхал, как Зденка говорила меньшому брату:

– Что́ ты обо всем этом думаешь, Петро? Неужели и ты подозреваешь отца?

– Я не смею его подозревать, тем более что мальчик говорит, что он ему не сделал никакого вреда. А если он и исчез так внезапно, то ты ведь знаешь, что и ранее этого он всегда так делал и никогда никому не отдавал отчета в своих отлучках.

– Знаю, – отвечала Зденка, – а потому нужно спасти его: ты ведь знаешь Георгия…

– Знаю, знаю. Говорить с ним бесполезно; а вот мы спрячем кол его, а за другим он не пойдет; по сю сторону гор ведь ни одной осины не найти.

– Да, да, спрячем кол, но только не скажем об этом детям; они проболтались бы при Георгии.

– Осторожно надо, конечно, – сказал Петр, и они разошлись.

Наступила ночь; о старике Горше не было ни слуху, ни духу. Я, как накануне, лежал у себя на кровати, и луна полным светом заливала комнату. Когда сон уже начал путать мои мысли, я вдруг как бы инстинктивно почувствовал близость старика. Я открыл глаза и увидал его бледное лицо, прильнувшее к окну. На сей раз я хотел встать, но это оказалось невозможным: члены мои были точно парализованы. Пристально посмотрев на меня, старик отошел от окна, и я слышал, как он обошел вокруг дома и постучался в окно комнаты, где спали Георгий с женой. Ребенок зашевелился и простонал во сне. На несколько времени все затихло, потом снова раздался стук в окошко. Ребенок снова застонал и проснулся.

– Это ты, дедушка? – проговорил он.

– Я, – отвечал глухой голос. – Я принес тебе ятаганчик.

– Да я не смею уйти, отец запретил!

– Тебе и незачем уходить из дому, открой мне только окошко и поцелуй меня!

Ребенок встал, и я услыхал, как отворилось окно. Тогда, собрав все свои силы, я соскочил с постели и стал колотить в перегородку. Георгий тотчас же проснулся и встал. Я услышал, как он ругнулся; жена его громко вскрикнула, а через миг весь дом стоял кругом обомлевшего ребенка… Горша исчез, как накануне. С трудом привели мы мальчика в чувство, но он был очень слаб и еле дышал. Бедняжка не знал причины своего обморока. Мать и Зденка приписывали его страху ребенка, что его застали в запрещенном разговоре с дедушкой. Я ничего не говорил. Когда малютка успокоился, все, кроме Георгия, снова улеглись.

На заре я услыхал, что Георгий будит жену, потом они стали шептаться; к ним присоединилась Зденка, и я различал ясно, что женщины плакали.

Ребенок умер. Прохожу молчанием отчаяние семьи. Meжду тем никто не приписывал его смерти старику Горше. По крайней мере, открыто этого никто не говорил.

Георгий молчал, но выражение его лица, всегда пасмурное, было теперь страшно. Старик не показывался дня два. В ночь на третьи сутки (когда похоронили малютку) мне показалось, что кто-то бродит вокруг дома и точно кто-то зовет по имени оставшегося в живых мальчика. Мне показалось даже, что на мгновение старик Горша заглянул в мое окошко, но я не мог дать себе отчета, было ли это на самом деле, или мне только представилось, так как в ту ночь луна была задернута тучами. Я все-таки счел нужным сообщить об этом Георгию. Тот стал допытываться у ребенка, который отвечал, что действительно слышал, как его звал дедушка, и что он видел его в окно. Георгий строго-настрого приказал сыну разбудить себя, как только старик появится вновь…

Все эти обстоятельства нисколько не мешали развиваться чувству нежности моей к Зденке.

Днем я не мог говорить с ней наедине. Когда наступила ночь, мысль о близком отъезде болезненно заныла во мне. Комната Зденки была отделена от моей сенями, которые с одной стороны вели на улицу, а с другой во двор. Хозяева мои уже улеглись, когда мне пришла мысль пойти побродить по деревне, чтобы несколько рассеяться. Выйдя в сени, я увидал, что дверь в комнату Зденки была приотворена.

Я невольно остановился.

Знакомый шорох платья заставил забиться мое сердце. Вслед за этим до меня донеслась напеваемая вполголоса песня. Это было прощание со своей красавицей одного сербскаго краля [Имеется в виду сербский король.], отправлявшегося на войну.

«“О мой юный тополь, – говорил старый краль, – я ухожу на войну, и ты забудешь меня.

Деревья, растущие у подножья горы, стройны и гибки, но стройнее и гибче твой юный стан. Красны ягоды рябины, что́ колышет ветер, но уста твои алее рябиновых ягод! А сам я что́ старый дуб без листьев, и борода моя белее, чем пена Дуная! И ты забудешь меня, сердце мое, и умру я с тоски, потому не посмеет ворог убить старого краля”.

И отвечала красавица: “Клянусь остаться тебе верной и не забыть тебя вовек. Если нарушу я клятву, то приди по смерти своей и высоси из сердца моего кровь”.

И сказал старый краль: “Аминь!” И ушел он на войну. И красавица его скоро забыла!..»

Тут Зденка замолкла, точно боялась кончать песню. Я уже более не сдерживал себя. Этот нежный выразительный голос был положительно голос герцогини де-Грамон… Забыв все на свете, я толкнул дверь и вошел. Зденка только что сняла с себя что-то вроде казакина, что́ носят там женщины. Одна шитая золотом и красным шелком рубашка и пестрая юбка, стянутая у талии, облекали теперь ее стройные члены. Ее прекрасные белокурые косы были расплетены, и в этой полуодежде еще обаятельнее рисовалась передо мной ее красота. Не рассердясь, по-видимому, на меня за мое внезапное вторжение, она однако смутилась и слегка покраснела.

– Ах, зачем ты пришел, – заговорила она, – и что́ подумают обо мне, если застанут нас вместе?

– Зденка, жизнь моя, будь покойна, – сказал я ей, – все кругом спит, только один кузнечик в траве да стрекоза в воздухе могут услышать то, что́ нужно мне сказать тебе.

– Уйди, уйди, милый, увидит нас брат, – я погибла!

– Зденка, я не уйду отсюда до тех пор, пока ты не обещаешь мне любить меня всегда, как обещала своему кралю красавица в твоей песне. Я скоро уезжаю, Зденка; кто знает, когда мы снова увидим друг друга? Зденка, я люблю тебя больше души своей, больше спасения моего… жизнь и кровь моя – твои… Неужели ты не дашь мне и часа времени?

– Многое может случиться в течение часа, – задумчиво ответила Зденка, но оставила свою руку в моей. – Ты не знаешь моего брата, – продолжала она, вздрагивая, – у меня есть предчувствие, что он придет.

– Успокойся, Зденка моя, – сказал я ей, – брат твой устал от бессонных ночей, его убаюкал ветер, что́ шелестит в деревьях; глубок его сон, длинна наша ночь, и я прошу у тебя только часа!.. А потом прости и, может быть, навсегда.

– О нет, нет, не навсегда! – живо заговорила Зденка и отшатнулась от меня, будто испугавшись своего голоса.

– О Зденка, – воскликнул я, – тебя одну я вижу, тебя лишь слышу, я более не волен в себе, я послушен какой-то высшей власти, прости мне, Зденка!

И как безумный я прижал ее к сердцу.

– Нет, ты не друг мне, – сказала она, вырываясь из моих рук, и забилась в глубь комнаты.

Не знаю, что отвечал я ей в эту минуту, так как сам испугался вдруг своей смелости, не потому, чтоб она в подобных случаях не помогала мне, а потому что, несмотря на увлечение страсти, я повиновался неотразимому чувству уважения к невинности Зденки.

Правда, я попытался было начать какие-то медовые любезности, которые имели, вообще, успех у красавиц тогдашнего времени, но вскоре сам устыдился их и умолк, видя, что молодая девушка в простоте своей и не догадывалась даже о том смысле этих речей, который вам, mesdames, вижу по вашим улыбкам, понятен с полуслова.

Итак, я стоял перед ней, не зная, что делать, как вдруг она вздрогнула и устремила в окно испуганный взор.

Я следил за направлением ее глаз и ясно увидал старого Горшу, смотревшего на нас в окошко.

В ту же минуту я почувствовал, как тяжелая рука опустилась мне на плечо.

Я обернулся. То был Георгий.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он меня.

Смущенный этим внезапным обращением, я указал ему на его отца, который все еще стоял у окна и исчез, лишь только Георгий его заметил.

– Я услыхал старика и пришел предупредить сестру твою, – сказал я.

Георгий посмотрел на меня так, будто хотел проникнуть взглядом до самой глубины моей души. Затем, взяв меня за руку, он привел меня в мою комнату и вышел, не сказав ни слова.

На следующий день семья сидела перед дверью дома, за столом, уставленным молочной пищей.

– Где мальчик? – спросил Георгий.

– На дворе, – отвечала мать, – он играет в свою любимую игру, воображает, что дерется с турками.

Только что выговорила она это, мы, к нашему крайнему изумлению, увидали огромную фигуру старого Горши, медленно шедшего к нам из лесу, точь-в-точь как это было в день моего приезда.

– Милости просим, батюшка, – промолвила еле слышно его невестка.

– Милости просим, батюшка, – повторили тихо Зденка и Петр.

– Батюшка, – сказал Георгий твердым голосом, но весь изменившись в лице, – мы ждем тебя, чтобы ты прочел молитву!

Старик отвернулся, сдвинув брови.

– Сию же минуту читай молитву, – повторил Георгий, – да перекрестись, или… клянусь Св. Георгием…

Зденка и ее невестка нагнулись к старику, умоляя его прочитать молитву.

– Нет, нет и нет, – отвечал тот. – Он не смеет мне приказывать, а если будет настаивать на своем, я прокляну его!

Георгий встал и бросился в дом. Он вскоре вернулся с бешенством во взгляде.

– Где кол? – закричал он. – Куда вы дели кол?

Зденка и Петр переглянулись.

– Труп! – сказал тогда Георгий старику. – Что́ ты сделал с моим старшим сыном? Отдай мне сына, труп!

Так говоря, он становился все бледнее, и глаза его разгорались полымем.

Старик смотрел на него недобрым взглядом и не шевелился.

– Да где же этот кол, кол где? – воскликнул Георгий. – Пусть на голову того, кто его спрятал, обрушатся все несчастья, которые нас ждут.

В эту минуту раздался веселый смех меньшего мальчика, и он выехал к нам верхом на огромном колу, который волочил за собой, крича так, как кричат сербы, вступая в бой с неприятелем.

При этом появлении Георгий вспыхнул весь, выхватил у ребенка кол и бросился на отца. Тот испустил какой-то рев и кинулся бежать по направлению к лесу с такой быстротой, что по его годам это казалось сверхъестественным.

Георгий гнался за ним через поле, и они вскоре исчезли у нас из виду.

Солнце уже зашло, когда Георгий вернулся домой, бледный как смерть, со взъерошенными волосами. Он сел к огню, и мне показалось, что зубы у него стучали. Никто не осмелился его расспрашивать. Когда наступил час, когда семья обыкновенно расходилась, он, казалось, вполне овладел своей прежней энергией; отозвав меня в сторону, он сказал мне самым непринужденным тоном:

– Дорогой гость, я был на реке, она очистилась ото льда, проезд есть, и ничто не задерживает тебя здесь более. Тебе нет надобности прощаться с моей семьей, – прибавил он, взглянув на Зденку. – Она тебе моими устами желает всякого благополучия и надеется, что и ты о нас сохранишь доброе воспоминание. Завтра чем свет ты найдешь лошадь свою оседланной и проводника, готового пуститься с тобой в путь. Прощай, вспоминай иногда своих хозяев и прости им, если твоя жизнь у них не была такой спокойной, как бы ты желал.

Жесткие черты Георгия в эту минуту казались почти дружелюбными. Он проводил меня в мою комнату и пожал мне руку в последний раз. Потом снова вздрогнул, и снова зубы его застучали точно от холода.

Оставшись один, я и не подумал ложиться, как вы себе легко можете представить. Разные мысли теснились в моей голове. Я уже несколько раз в жизни любил. Я испытал припадки и нежности, и досады, и ревности, но никогда еще, даже во время разлуки с герцогиней де-Грамон, я не ощущал такой тоски, какая в настоящую минуту сжимала мне сердце. Еще солнце не взошло, как я уже облекся в свое дорожное платье и думал сделать последнюю попытку увидаться со Зденкой, но Георгий уже ждал меня в сенях. Всякая возможность свидания с ней исчезла.

Я вскочил на лошадь и дал ей шпоры. Я обещал себе на возвратном пути из Ясс завернуть в эту деревню, и эта надежда, хотя и отдаленная, мало-помалу развеяла мои грустные мысли. Я уже с удовольствием думал о своем возвращении, и разыгравшееся воображение заранее рисовало мне сладостные подробности, как вдруг неожиданное движение моей лошади чуть не выбило меня из седла. Конь стал, вытянул передние ноги и фыркнул, как бы чуя близкую опасность. Я внимательно огляделся во все стороны и увидел шагах в ста от нас волка, рывшегося в земле. Заметив нас, он бросился бежать. Я вонзил шпоры в бока моего скакуна и заставил его двинуться с места. Я увидал тогда на том месте, где рылся волк, свежевырытую яму. Кроме того, мне показалось, что там на несколько вершков над землей торчал кол. Впрочем, я этого за верное не утверждаю, так как очень быстро проехал мимо этого места.

Здесь маркиз остановился и взял щепотку табаку.

– Как, и все? – спросили дамы.

– Увы, не все! – отвечал д’Юрфе. – То, что́ мне теперь придется вам рассказывать, мне очень тяжело вспоминать, и я дорого бы дал, чтоб освободить себя от этого воспоминания. Дела, по которым я прибыл в Яссы, задержали меня там долее, нежели я предполагал. Для приведения их к концу требовалось полгода. Как вам сказать? Печальная истина, но тем не менее все-таки истина, что на свете нет прочных чувств. Успех моих переговоров, одобрения, получаемые мной от Версальскаго кабинета, словом, политика, эта противная политика, наделавшая нам столько хлопот, и за это последнее время не преминула ослабить в моем сердце воспоминания о Зденке. К тому же прибавьте, что супруга господаря Молдавского, красавица и в совершенстве владевшая нашим языком, стала видимо отличать меня из среды других молодых иностранцев, находившихся в то время в Яссах. Воспитанный в правилах французской любезности, с галльской кровью в жилах, я не мог, конечно, отвечать неблагодарностью на лестные для меня знаки внимания красавицы, и в видах интересов Франции, которой имел честь быть представителем при ее супруге, постарался усердно доказать, насколько почитал приятнейшим для себя долгом повиноваться желаниям его прекрасной половины. Настоящие выгоды моего отечества я всегда разумел, mesdames, как вы видите…

Отозванный на родину, я возвращался той же дорогой, которой ехал в Яссы.

Я более не думал ни о Зденке, ни о ее семье, когда однажды, едучи полем, услыхал где-то колокол, прозвонивший восемь раз. Звук его показался мне как бы знакомым, и мой проводник сказал мне, что звонят в ближней обители. Я спросил, как она называется, и узнал, что то был монастырь Божьей Матери под дубом. Я немедленно пришпорил лошадь и вскоре очутился у монастырских врат. Отшельник впустил нас и указал помещение для приезжих, но оно было битком набито богомольцами, и я спросил, нельзя ли найти ночлег где-нибудь в деревне.

– Да и не один найдется, – отвечал, тяжело вздыхая, отшельник. – Благодаря проклятому Горше, там много пустых домов стало.

– Что́ это значит? Разве старый Горша еще жив?

– Нет, он-то должным порядком лежит в сырой земле, пронзенный колом в сердце… Но он высосал кровь внуку, маленькому сыну Георгия. Мальчик пришел однажды ночью, плача и говоря, что ему холодно, и просил, чтоб его впустили. Дура мать, несмотря на то что сама его хоронила, не имела духа отправить его снова на кладбище и впустила его. Он тогда бросился на нее и засосал ее до смерти. Когда ее схоронили, она в свою очередь пришла за кровью своего меньшего сына, потом высосала кровь у мужа и у деверя. Всех постигла одна участь.

– А Зденка? – спросил я трепетно.

– Ну, эта помешалась с горя, бедняжка! Лучше и не говорить о ней…

Ответ старика был загадочен, но у меня не стало духа спрашивать далее.

– Вампиризм заразителен, – продолжал отшельник. – Много семей в деревне страдают им, много семей вымерло до последнего члена, и если хочешь послушаться меня, останься на ночь в монастыре; если тебя в деревне и не съедят вурдалаки, так все же натерпишься столько страху, что голова твоя поседеет как лунь, прежде чем успею я прозвонить к заутрене. Я хоть и бедный монах, – продолжал он, – но щедроты путешественников дают мне возможность заботиться обо всех их нуждах. Есть у меня отличный творог и такой изюм, что у тебя от одного вида его слюнки потекут; найдется и несколько бутылок токайского, которое не уступит и тому, что́ подается за столом его святейшества патриарха…

Мне показалось, что в эту минуту говорил скорее трактирщик, чем отшельник, что он нарочно рассказал мне обо всех этих ужасах, чтобы вызвать меня к подражанию в щедротах тем странникам, которые давали святому человеку возможность заботиться об их нуждах. Да и притом слово страх производило на меня всегда то же действие, как на боевого коня звук трубы. Мне бы самого себя стало стыдно, если б я тотчас затем не собрался в путь. Мой проводник, дрожа, попросил позволения остаться в монастыре, на что́ я охотно согласился.

И употребил около получаса, чтобы добраться до деревни, которую нашел пустой. Нигде ни огонька, ни песни. Молча проехал я мимо всех этих домов, по большей части мне знакомых, и достиг наконец избы Георгия. Было ли то романическим чувством или просто юношеской смелостью, только я решился ночевать здесь.

Я слез с лошади и постучался у ворот. Ответа не было. Я толкнул ворота, они растворились, визжа петлями, и я вошел на двор. Привязав под каким-то навесом моего коня, не расседлывая его, сам я направился к дому. Ни одна дверь не была заперта, а между тем в доме, казалось, никто не жил. Комната Зденки имела вид покинутой только накануне. Несколько платьев валялись еще на постели. Кое-какие золотые вещицы, подаренные мною, и между прочими небольшой эмаленный крестик, купленный мною в Пеште, блестели на столе при свете луны. Сердце во мне невольно сжалось, несмотря на то что любовь давно миновала… Я вздохнул, завернулся покрепче в плащ свой и улегся на кровати. Меня вскоре одолел сон. Не помню подробностей, но знаю, что привиделась мне тут Зденка, прелестная, наивная и любящая, как тогда, прежде. Я укорял себя, глядя на нее, за эгоизм свой и непостоянство. «Как же это мог я, – спрашивал я себя, – забыть эту милую девочку, которая так любила меня?» Мысль о ней вскоре смешалась с воспоминанием о герцогине де-Грамон, и в этих двух образах я уже видел одну и ту же особу. Я кинулся к ногам Зденки и умолял ее о прощении. Все существо мое, вся душа преисполнились каким-то невыразимым ощущением грусти и счастья… Так снилось мне, как вдруг я наполовину проснулся от какого-то приятного звука, подобного шелесту колосьев, колеблемых ветром. Мне почудились говор этих колосьев и пение птиц, к которым как бы примешивался отдаленный шум падающих вод и тихий шепот древесных листьев. Затем показалось мне, что все эти звуки сливались воедино – в шуршанье женского платья, – и на этой мысли я остановился. Открыв глаза, я увидал у своей кровати Зденку. Луна светила так ясно, что я хорошо мог различать мельчайшие подробности этих дорогих мне когда-то черт, но всю прелесть которых я как бы понял только сейчас, во сне. Мне показалось, что Зденка еще похорошела и развилась. На ней был тот же небрежный наряд, как в тот раз, когда я видел ее одну: простая рубашка, шитая золотом и шелком, и юбка, стянутая у талии.

– Зденка, – воскликнул я, быстро подымаясь на моем ложе. – Зденка, ты ли это?

– Да, это я, – отвечала она тихим и грустным голосом, – да, это твоя Зденка, которую забыл ты. Ах, зачем не вернулся ты раньше? Все теперь кончено; тебе нужно уезжать сейчас, еще мгновение, – и ты пропал! Прощай, друг мой, прощай навсегда!

– Зденка, – сказал я, – ты перенесла много горя, мне говорили; побеседуй со мной, тебе легче будет!

– О, друг мой, не верь всему, что́ тебе про нас говорят, но уезжай, уезжай скорее, не то погибнешь, безвозвратно погибнешь!..

– Но, Зденка, что́ же угрожает мне? Неужели ты мне не дашь и часу, одного часу, поговорить с тобой?

Зденка вздрогнула и вдруг словно вся переменилась.

– Хорошо, – сказала она, – час, один час, не правда ли, как тогда, когда я пела песню о старом крале и ты пришел ко мне в комнату… Ты этого хочешь? Хорошо, даю тебе этот час… Ах, нет, нет, – вскликнула она вдруг опять, спохватясь, – уходи, уходи!.. Беги скорее, уезжай, говорю тебе… Беги, пока еще можешь.

Дикая энергия одушевляла ее черты.

Мне непонятна была причина, заставлявшая ее говорить так, но она была так хороша, что я решил остаться помимо ее воли. Уступив, наконец, моим просьбам, она села подле меня, заговорила о прошлом и призналась, что полюбила меня с первого взгляда… И по мере того как говорила она, мне все яснее сказывалась какая-то странная перемена, совершившаяся в ней. Это была уже не та, знакомая мне прежде, сдержанная, застенчивая, вечно краснеющая девушка. В движениях ее, в блеске глаз было что-то нескромное, не девически смелое и вызывающее…

«Неужели возможно, – говорил я сам себе, – что Зденка не была той чистой и невинной девушкой, какой казалась она мне полгода тому назад? Неужели она надевала только личину, из боязни брата? Неужели меня одурачила ее заемная скромность? Но тогда зачем же заставлять было меня уехать? Или это какое-нибудь утонченное кокетство? А я-то воображал, что знаю ее!.. А впрочем, не все ли равно! Если Зденка не Диана, как я воображал, так все же она может быть сравнена с другой богиней, не менее прелестной, а я со своей стороны предпочитаю, конечно, участь Адониса участи Актеона».

Если эта классическая фраза, сказанная мной самому себе, кажется вам теперь не к месту, mesdames, то потрудитесь вспомнить, что я имею удовольствие рассказывать вам случай, происходивший в 1769 году. Мифология была тогда в духе времени, а я не имел претензии опережать свой век. С тех пор многое изменилось, и еще очень недавно революция, уничтожив воспоминания язычества в одно время с христианской религией, возвела на их место новое божество – Разум. Культ этого божества никогда не был моим, когда я находился в женском обществе, а в то время, о котором я говорю, я тем менее был расположен приносить ему жертвы. Я без стеснения предался чувству, которое влекло меня к Зденке, и радостно отвечал на ее заигрывания… В сладостном забытье прошло несколько времени, в течение коего я, забавляясь между прочим примериванием на Зденке то одной, то другой из найденных мной на ее столе драгоценных вещиц, вздумал надеть ей на шею эмалевый крестик, о котором я имел уже случай упомянуть. Едва поднял я его над нею, Зденка отскочила, вздрогнув.

– Довольно дурачества, милый, – сказала она, – брось эти побрякушки и поговорим о тебе и о твоих намерениях!

Смущение Зденки заставило меня невольно задуматься. Разглядывая ее пристальнее, я заметил, что у нее на шее не было, как прежде, тех образков и ладонок, которые сербы носят обыкновенно с самого раннего детства и до смерти.

– Зденка, – сказал я, – где же все образки, которые носила ты на шее?

– Потеряла, – отвечала она нетерпеливо и тотчас же переменила разговор.

Во мне заныло вдруг какое-то смутное предчувствие недоброго. Я собрался ехать. Зденка остановила меня.

– Как, – сказала она, – ты просил у меня час времени и уезжаешь, едва проведя со мной несколько минут?

– Зденка, – ответил я, – ты была права, уговаривая меня уехать; я слышу шум и боюсь, чтобы нас не увидали с тобой!

– Будь покоен, друг мой, все спит кругом, и только кузнечик в траве да стрекоза в воздухе могут услышать, что́ я хочу сказать тебе.

– Нет, нет, Зденка, я должен ехать…

– Постой, постой, – заговорила Зденка, – я люблю тебя больше души своей, больше своего спасения; ты сказал мне, что жизнь твоя и кровь – мои…

– Но брат твой, Зденка… я предчувствую, он придет!

– Успокойся, сердце мое, брат мой спит, убаюканный ветром, что́ шелестит в деревьях; глубок его сон, длинна эта ночь, и я у тебя прошу только часа!

Говоря это, Зденка была так хороша, что безотчетный страх, волновавший меня, стал уступать желанию остаться с ней. Какая-то смесь боязни и невыразимой неги наполняла все существо мое. По мере того как воля моя ослабевала, Зденка делалась все нежнее, так что я решился уступить, но быть однако настороже. Но, увы! как я уже сказал, я бывал всегда благоразумен только наполовину, и когда Зденка, заметив мою сдержанность, предложила мне согреться от ночного холода несколькими глотками доброго вина, приобретенного ею, говорила она, у отшельника, я согласился с послушностью, заставившей ее улыбнуться. Вино произвело свое действие. На втором стакане впечатление, произведенное на меня эпизодом с крестиком и образками, совершенно изгладилось. Зденка в своем небрежном наряде, с полурасплетенными белокурыми волосами, в блестевших при свете луны запястьях [Слово «запястье» употреблено здесь в старом, уже исчезнувшем значении: «браслет, обручье», то есть украшение, носимое на запястье.], показалась мне неотразимо прекрасной. Я более не сдерживал себя и заключил ее в свои объятья…

Тогда, mesdames, произошло одно из тех таинственных указаний, объяснения коим я никогда найти не мог, но в которые опыт заставил меня наконец поверить, хотя до тех пор я далеко не был расположен допустить их.

Я так сильно обнял Зденку, что вследствие этого движения одна из оконечностей креста, виденного вами и надетого на меня перед отъездом моим из Парижа герцогиней де-Грамон, вонзилась мне в грудь. Боль, которую я испытал при этом, была точно луч света, озаривший меня внезапно. Я глянул на Зденку – и увидал, что над ее чертами, все еще прекрасными, витала смерть, что глаза ее ничего не видели и что улыбка ее была лишь судорогой агонии на лице мертвеца. В то же самое время я ощутил в комнате острый запах непритворенного склепа. Ужасная истина открылась мне во всем безобразии своем, и я слишком поздно припомнил предостережения отшельника. Я понял, в каком находился отчаянном положении, и почувствовал, что все зависело от моей смелости и присутствия духа. Я отвернулся от Зденки, чтобы не дать ей заметить того, что, вероятно, выражалось на лице моем. Взгляд мой невольно обратился к окну, и я увидал страшного Горшу, опиравшегося на окровавленный кол и смотревшего на меня взглядом гиены. В другом окне стоял Георгий, в эту минуту ужасно походивший на отца. Оба они, казалось, следили за каждым моим движением, и было ясно, что они бросятся на меня при малейшей попытке бежать. Я сделал поэтому вид, что не заметил их, и имел настолько силы воли, что продолжал все так же ласкать Зденку, будто ничего не случилось, но в то же время только и думал, как бы мне спастись. Я видел, что Горша и Георгий переглядываются со Зденкой и начинают терять терпение. И тут же во дворе послышались мне женский голос и плач детей, но такие ужасные, что их можно было скорее принять за вытье диких кошек.

«Пора убираться, – сказал я сам себе, – и чем скорее, тем лучше!»

И, обратясь к Зденке, я заговорил с ней настолько громко, чтобы страшные родственники ее могли слышать:

– Я устал, милая моя, мне бы хотелось лечь и поспать несколько часов, но надо прежде накормить мою лошадь. Прошу тебя, не уходи и подожди меня здесь.

Я приложил губы к ее похолодевшим и бледным устам и вышел. Лошадь свою нашел я всю в пене и рвущейся из-под навеса. Ржание, которым она встретила меня, обдало меня холодом, так как я боялся, как бы оно меня не выдало. Но вурдалаки, слышавшие, конечно, разговор мой со Зденкой, не трогались с места. Тогда я, удостоверясь, что ворота не заперты, быстро вскочил в седло и вонзил сразу шпоры в бока моего скакуна. Выскакав из ворот, я успел только заметить, что толпа, собравшаяся вокруг дома и стоявшая, прильнув лицами к стеклам, была весьма многочисленна. Полагаю, что мой внезапный выезд озадачил их, так как в первые минуты затем я в молчании ночи различал только однообразный топот несшегося подо мной коня.

Я уже готов был поздравить себя с благополучным концом этой истории, как вдруг услыхал за собой шум, подобный вою урагана в горах. Тысячи голосов стонали, ревели и точно спорили друг с другом. Потом вдруг все смолкло, и раздался как бы мерный гул и топот нескольких бегущих пехотинцев.

Я подгонял шпорами коня моего до крови. Жилы мои чуть не разрывались от пожиравшего меня лихорадочного огня, и, между тем как все усилия мои направлены были к тому, чтобы сохранить еще некоторое присутствие духа, я услыхал позади себя голос, взывавший ко мне:

– Погоди, погоди, милый! Я люблю тебя более души своей, более своего спасения! Постой, постой, твоя кровь – моя!

В то же время холодное дыхание коснулось моих ушей, и Зденка прыгнула на круп моей лошади.

– Сердце мое, душа моя! – говорила она мне. – Я только тебя вижу, только тебя хочу; я не властна над собой, я повинуюсь высшей власти; прости меня, милый, прости меня!..

И, обвив меня руками, она старалась опрокинуть меня и укусить за горло. Страшная борьба завязалась между нами. Долго защищался я с трудом, но наконец напряг все силы, схватил Зденку одной рукой за пояс, а другой за косы и, приподнявшись на стременах, швырнул ее наземь.

Тотчас затем силы оставили меня, и я впал в бред. Тысячи безумных и страшных образов преследовали меня, угрожая мне. Сначала Георгий и брат его Петр все бежали по краям дороги и старались перерезать мне путь. Им это не удавалось, и я радовался уже этому, когда, обернувшись, увидел старого Горшу, который, опираясь на свой кол, делал при помощи его неимоверные прыжки, подобно тирольцам, перекидывающимся через обрывы. Но и Горша остался позади. Тогда невестка его, волочившая за собой двоих детей, подкинула ему одного из них, которого он и поймал на острие кола. Орудуя им как пращой, он изо всех сил пустил ребенком в меня. Я избег удара, но детеныш со свирепой цепкостью бульдога так и вцепился в шею моей лошади, и мне еле-еле удалось оторвать и скинуть его. Горша кинул в меня другим ребенком, но этот свалился под копыта лошади, и она раздавила его… Не знаю, что́ было далее, но когда я очнулся – было уже светло и я лежал на краю дороги, а рядом со мной издыхала моя лошадь.

Так кончилось, mesdames, это мое любовное похождение, которое должно было, казалось бы, навсегда отбить у меня охоту искать новых. Из остающихся в живых бабушек ваших некоторые могли бы сообщить вам, насколько в действительности стал я с течением времени более благоразумным.

Как бы ни было, но я и теперь еще содрогаюсь при мысли, что, попадись я во власть моих врагов, – я бы в свою очередь стал вампиром; но Провидение не допустило до этого, и я, mesdames, не только не жажду вашей крови, но готов за вас и всю свою отдать до последней капли.

1839

Примечания

…князей Меттерниха и Гарденберга и графа Нессельроде. – Речь идет о знаменитом Венском конгрессе 1814–1815 годов – конференции, на которой вырабатывались договора, нацеленные на обустройство жизни Европы после французской революции 1789 года и наполеоновских войн. В конгрессе, проходившем под председательством князя Меттерниха, участвовали представители всех стран Европы (кроме Османской империи). Среди влиятельнейших фигур конгресса были сам князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург-Бейльштейн (1773–1859) – австрийский дипломат из рода Меттернихов; канцлер Пруссии князь Карл Август фон Гарденберг (1750–1822) и граф Карл Васильевич Нессельроде (или Карл Роберт фон Нессельроде, 1780–1862) – русский государственный деятель немецкого происхождения, предпоследний канцлер Российской империи и министр иностранных дел Российской империи.

…я был страстно влюблен в хорошенькую герцогиню де-Грамон. – Во французском оригинале А.К. Толстого в написании этой фамилии, конечно, никакого дефиса нет: герцогиня именуется «de Gramont». Все написания имен собственных в рассказе даны именно так, как они обозначены в переводе с французского Болеслава Маркевича.

Аббат Августин Кольмэ в своем любопытном сочинении о привидениях приводит страшные тому примеры. – Имеется в виду Огюстен Кальме (Augustin Calmet), урожденный Антуан Кальме и известный под религиозным именем Дом Кальме (1672–1757), – аббат-бенедиктинец родом из Лотарингии. Занимался преимущественно экзегетическими, историческими и богословско-археологическими исследованиями. В данном случае речь идет о его книге «Трактат о явлениях духов и о вампирах или привидениях Венгрии, Моравии и проч.» («Trait sur les apparitions des esprits et sur les vampires ou les revenans de Hongrie, de Moravie, etc.», 1746).

Николая Васильевича Гоголя (1809–1852) столько раз называли «великим писателем» и «признанным классиком русской литературы», что повторять эти слова даже как-то неудобно. И тем не менее – действительно великий и действительно классик. Над романом «Гетьман» писатель работал, будучи совсем молодым человеком – в возрасте 21–23 лет. Роман ему чем-то не понравился, и Н.В. Гоголь его сжег (видимо, он не верил, что «рукописи не горят», поэтому поступил так не только с «Гетьманом»). Остались лишь две главы и несколько черновых набросков. Глава, названная Н.В. Гоголем «Кровавый бандурист», включена в этот сборник.

Николай Васильевич Гоголь

Кровавый бандурист

(глава из неоконченного романа «Гетьман»)

В 1543 году, в начале весны, ночью, тишина маленького городка Лукомья была смущена отрядом реестровых коронных войск. Ущербленный месяц, вырезываясь блестящим рогом своим сквозь беспрерывно обступавшие его тучи, на мгновение освещал дно провала, в котором лепился этот небольшой городок. К удивлению немногих жителей, успевших проснуться, отряд, которого одно уже появление служило предвестием буйства и грабительства, ехал с какой-то ужасающей тишиной. Заметно было, что всю силу напряженного внимания его останавливал тащившийся среди него пленник, в самом странном наряде, какой когда-либо налагало насилие на человека: он был весь с ног до головы увязан ружьями, вероятно, для сообщения неподвижности его телу. Пушечный лафет был укреплен на спине его. Конь едва ступал под ним. Несчастный пленник давно бы свалился, если бы толстый канат не прирастил его к седлу. Осветить бы месячному лучу хоть на минуту его лицо – и он бы, верно, блеснул в каплях кровавого пота, катившегося по щекам его! Но месяц не мог видеть его лица, потому что оно было заковано в железную решетку. Любопытные жители, с разинутыми ртами, иногда решались подступить поближе, но, увидя угрожающий кулак или саблю одного из провожатых, пятились и бежали в свои тщедушные домики, закутываясь покрепче в наброшенные на плеча татарские тулупы и продрагивая от свежести ночного воздуха.

Отряд минул город и приближался к уединенному монастырю. Это строение, составленное из двух совершенно противоположных частей, стояло почти в конце города, на косогорке. Нижняя половина церкви была каменная и, можно сказать, вся состояла из трещин, обожжена, закурена порохом, почерневшая, позеленевшая, покрытая крапивой, хмелем и дикими колокольчиками, носившая на себе всю летопись страны, терпевшей кровавые жатвы. Верх церкви, с теми изгибистыми деревянными пятью куполами, которые установила испорченная архитектура византийская, еще более изуродованная варваризмом подражателей, был весь деревянный. Новые доски, желтевшие между почернелыми старыми, придали ей пестроту и показывали, что еще не так давно она была починена богомольными прихожанами. Бледный луч серпорогого месяца, продравшись сквозь кудрявые яблони, укрывавшие ветвями в своей гуще часть здания, упал на низкие двери и на выдавшийся над ними вызубренный карниз, покрытый небольшими своевольно выросшими желтыми цветами, которые на тот раз блестели и казались огнями или золотой надписью на диком карнизе. Один из толпы, с неизмеримыми, когда-либо виданными усами, длиннее даже локтей рук его, которого, по замашкам и дерзкому повелительному взгляду, признать можно было начальником отряда, ударил дулом ружья в дверь. Дряхлые монастырские стены отозвались и, казалось, испустили умирающий голос, уныло потерявшийся в воздухе. После сего молчание снова заступило свое место. Брань на разных наречиях посыпалась из-под огромнейших усов начальника отряда:

– Терем-те-те [Терем-те-те (венг. teremtette) – междометие, означающее «фу, черт!», «черт возьми!».], поповство проклятое! Ато я знаю, чем вас разбудить!

Раздался пистолетный выстрел, пуля пробила ворота и шлепнулась в церковное окно, стекла которого с дребезгом посыпались во внутренность церкви. Это произвело смятение в кельях, которые примыкали к церкви; показались огни; связка ключей загремела; ворота со скрипом отворились, – и четыре монаха, предшествуемые игуменом, предстали бледные, с крестами в руках.

– Изыдите, нечистые! кромешники! – произнес едва слышным дрожащим голосом настоятель. – Во имя Отца и Сына и Святого духа, изыди, диавол!

– Але то еще и брешет, поганый, – прогремел начальник языком, которому ни один человек не мог бы дать имени: из таких разнородных стихий был он составлен. – То брешешь, лайдак [Лайдак (разг., бранн.) – бездельник; лентяй; плут; мерзавец.], же говоришь, что мы дьяволы; а то мы не дьяволы, мы – коронные.

– Что́ вы за люди? я не знаю вас! Зачем вы пришли смущать православную церковь?

– Я тебе, псяюха, порохом прочищу глаза! Давай нам ключи от монастырских погребов.

– На что вам ключи от наших погребов?

– Я, глупый поп, не буду с тобой говорить! А если ты хочешь, басамазенята [Непристойное венгерское ругательство.], поговори з моим конем!

– Принеси им, антихристам, ключи, брат Касьян! – простонал настоятель, оборотившись к одному монаху. – Только у меня нет вина! Как Бог свят, нет! Ни одной бочки, ни бочонка и ничего такого, что́ бы вам было нужно.

– А то мне какое дело! Ребята хотят пить. Я тебе говорю, если ты, глупый поп, сена, стойла и пшеницы не дашь лошадям, то я их в костел ваш поставлю и тебя сапогом до морды.

Настоятель, не говоря ни слова, возвел на них оловянные свои глаза, которые, казалось, давно уже не принадлежали миру сему, потому что не выражали никакой страсти, и встретился с злобно устремившимися на него глазами иезуита. Он отворотился от него и остановил их на странном пленнике с железным наличником. Вид этот, казалось, поразил почти бесчувственного ко всему, кроме церкви, старца.

– За что вы схватили этого человека? Господи, накажи их трехипостасной силой своей! Верно, опять какой-нибудь мученик за веру Христову!

Пленник испустил только слабое стенание.

Ключи были принесены, и при свете сонно горевшей светильни вся эта ватага подошла ко входу пещеры, находившейся за церковью. Как только опустились они под земляные безобразные своды, могильная сырость обдала всех. В молчании шел начальствовавший отрядом, и непостоянный огонь светильни, окруженный туманным кружком, бросал в лицо ему какое-то бледное привидение света, тогда как тень от бесконечных усов его подымалась вверх и двумя длинными полосами покрывала всех. Одни только грубо закругленные оконечности лица его были определительно тронуты светом и давали разглядеть глубоко бесчувственное выражение его, показывавшее, что все мягкое умерло и застыло в этой душе, что жизнь и смерть – трын-трава, что величайшее наслаждение – табак и водка, что блаженство там, где все дребезжит и валится от пьяной руки. Это было какое-то смешение пограничных наций: родом серб, буйно искоренивший из себя все человеческое в венгерских попойках и грабительствах, по костюму и несколько по языку поляк, по жадности к золоту жид, по расточительности его козак, по железному равнодушию дьявол. Во все время казался он спокоен; по временам только шумела между усами его обыкновенная брань, особенно когда неровный земляной пол, час от часу уходивший глубже вниз, заставлял его оступаться. Тщательно осматривал он находившиеся в земляных стенах норы, совершенно обсыпавшиеся, служившие когда-то кельями и единственными убежищами в той земле, где в редкий год не проходило по степям и полям разрушение, где никто не строил крепких строений и за́мков, зная, как непрочно их существование. Наконец показалась деревянная, заросшая мхом, зацветшая гнилью дверь, закиданная тяжелыми бревнами и каменьями. Перед ней остановился он и оглянул ее значительно снизу доверху.

– А ну! – сказал он, мигнувши бровью на дверь, и от его волосистой брови, казалось, пахнул ветер.

Несколько человек принялись и не без труда отваливали бревна. Дверь отворилась. Боже, какое ужасное обиталище открылось глазам! Присутствовавшие взглянули безмолвно друг на друга, прежде нежели осмелились войти туда. Есть что-то могильно-страшное во внутренности земли. Там царствует в оцепенелом величии смерть, распустившая свои костистые члены под всеми цветущими весями и городами, под всем веселящимся, живущим миром. Но если эта дышащая смертью внутренность земли населена еще живущими, теми адскими гномами, которых один вид уже наводит содрогание, тогда она еще ужаснее. Запах гнили пахнул так сильно, что сначала заняло у всех дух. Почти исполинского роста жаба остановилась, неподвижно выпучив свои страшные глаза на нарушителей ее уединения. Это была четырехугольная, без всякого другого выхода, пещера. Целые лоскутья паутины висели темными клоками с земляного свода, служившего потолком. Обсыпавшаяся со сводов земля лежала кучами на полу. На одной из них торчали человеческие кости; летавшие молниями ящерицы быстро мелькали по ним. Сова или летучая мышь были здесь красавицами.

– А чем не светлица? Светлица хорошая! – проревел предводитель. – Але тебе, псяюхе, тут добре будет спать. Сам ложись на ковалки [Ковалок (устар., диал.) – кусок, ломоть.], а под голову подмости ту жабу, али возьми ее за женку на ночь!

Один из коронных вздумал было засмеяться на это, но смех его так страшно-беззвучно отдался под сырыми сводами, что сам засмеявшийся испугался. Пленник, который стоял до того неподвижно, был столкнут на середину и слышал только, как захрипела за ним дверь и глухо застучали заваливаемые бревна. Свет пропал, и мрак поглотил пещеру.

Несчастный вздрогнул. Ему казалось, что крышка гроба захлопнулась над ним, и стук бревен, заваливших вход его, показался стуком заступа, когда страшная земля валится на последний признак существования человека и могильно-равнодушная толпа говорит, как сквозь сон: «Его нет уже, но он был». После первого ужаса он предался какому-то бессмысленному вниманию, бездушному существованию, которому предается человек, когда удар бывает так ужасен, что он даже не собирается с духом подумать о нем, но вместо того устремляет глаза на какую-нибудь безделицу и рассматривает ее. Тогда он принадлежит к другому миру и ничего не разделяет человеческого: видит без мыслей; чувствует, не чувствуя; странно живет. Прежде всего внимание его впилось в темноту. Все было на время забыто – и ужас ее, и мысль о погребении живого. Он всеми чувствами вселился в темноту. И тогда пред ним развернулся совершенно новый, странный мир: ему начали показываться во мраке светлые струи, – последнее воспоминание света! Эти струи принимали множество разных узоров и цветов. Совершенного мрака нет для глаза. Он всегда, как ни зажмурь его, рисует и представляет цветы, которые видел. Эти разноцветные узоры принимали или вид пестрой шали, или волнистого мрамора, или, наконец, тот вид, который поражает нас своей чудной необыкновенностью, когда рассматриваем в микроскоп часть крылышка или ножки насекомого. Иногда стройный переплет окна – которого – увы! не было в его темнице, проносился перед ним. Лазурь фантастически мелькала в черной его раме, потом изменялась в кофейную, потом исчезала совсем и обращалась в черную, усеянную или желтыми, или голубыми, или неопределенного цвета крапинами. Скоро весь этот мир начал исчезать: пленник чувствовал что-то другое. Сначала чувствование это было безотчетное; потом начало приобретать определительность. Он слышал на руке своей что-то холодное; пальцы его невольно дотронулись к чему-то склизкому. Мысль о жабе вдруг осенила его!.. Он вскрикнул и разом переселился в мир действительный. Мысли его окунулись вдруг во весь ужас существенности. К тому еще присоединились изнурение сил, ужасный спертый воздух: всё это повергло его в продолжительный обморок.

Между тем отряд коронных войск разместился в монастырских кельях, как дома, высылал монахов подчищать конюшни и пировал, радуясь, что, наконец, схватил того, кто был им нужен!

– Попался, псяюха! – говорил усастый предводитель. – Хотел бы я знать, чего они так быстры на ноги, собачьи дети? Пойдем, хлопцы, доведаемся, кто с ним был, лысый бес начхай ему в кашу!

Жолнеры [Жолнеры (польск.) – солдаты.] опустились вниз и нашли пленника, лежащего без чувств.

– Дай ему понюхать чего-нибудь!

Один из них немедленно насыпал ему на руку, к которой прислонилась его голова, пороху и зажег его. Пленник чихнул и поднял голову, будто после беспокойного сна.

– Толкните его дубиной! Рассказывай, терем-те-те, бабий сын! Але кто с тобой разбойничал? Двенадцать дьяблов твоей матке! Где твои ребята?

Пленник молчал.

– А то я тебя спрашиваю, псяюха! Скиньте с него наличник! Сорвите с него епанчу! А то лайдак! Але то я знаю добре твою морду: зачем ее прячешь?

Жолнеры принялись, разорвали верхнюю епанчу тонкого черного сукна, которой закрывался пленник, сорвали наличник… и глазам их мелькнули две черные косы, упавшие с головы на грудь, очаровательная белизна лица, бледного, как мрамор, бархат бровей, обмершие губы и девственные обнаженные груди, стыдливо задрожавшие, лишенные покрова.

Начальник отряда коронных войск окаменел от изумления, команда тоже.

– Але то баба? – наконец обратился он к ним с таким вопросом.

– Баба! – отвечали некоторые.

– А то как могла быть баба? Мы козака ловили.

Предстоящие пожали плечами.

– На цугундру [Искаженное «на цугундер». «Взять на цугундер» (устар.) – применить телесные наказания, устроить расправу.] бабу! Как ты – глупая баба, дьявол бы тебя!.. Але как ты смела?.. Рассказывай, где тот псяюха, где Остржаница?

Полуживая не отвечала ни слова.

– То тебя заставят говорить, лысый бес начхай тебе в кашу! – кричал в ярости воевода. – Ломайте ей руки!

И два жолнера схватили ее за обнаженные руки, белизной равнявшиеся пыли волн. Раздирающий душу крик раздался из уст ее, когда они стиснули их жилистыми руками своими.

– Что́? Скажешь теперь, бесова баба?

– Скажу! – простонала жертва.

– Оставь ее! Рассказывай, где тот бабий сын, сто дьяблов его матке!

– Боже! – проговорила она тихо, сложив свои руки. – Как мало сил у женщины! Отчего я не могу стерпеть боли!

– То мне того не нужно! Мне нужно знать, где он?

Губы несчастной пошевелились и, казалось, готовы были что-то вымолвить, как вдруг это напряжение их было прервано неизъяснимо странным происшествием: из глубины пещеры послышались довольно внятно умоляющие слова:

– Не говори, Ганулечка! Не говори, Галюночка!

Голос, произнесший эти слова, несмотря на тихость, был невыразимо пронзителен и дик. Он казался чем-то средним между голосом старика и ребенка. В нем было какое-то, можно сказать, нечеловеческое выражение, слышавшие чувствовали, как волосы шевелились на головах и холод трепетно бегал по жилам; как будто бы это был тот ужасный черный голос, который слышит человек перед смертью.

Допросчик содрогнулся и положил невольно на себя крест, потому что он всегда считал себя католиком. Минуту спустя уже ему показалось, что это только почудилось.

Жолнеры обшарили углы, но ничего не нашли, кроме жаб и ящериц.

– Говори! – проговорил снова неумолимый допросчик, однако ж не присовокупив на этот раз никакой брани.

Она молчала.

– А ну, принимайтесь! – При этом густая бровь воеводы мигнула предстоящим.

Исполнители схватили ее за руки.

И те снежные руки, за которые бы сотни рыцарей переломали копья, те прекрасные руки, поцелуй в которые уже дарит столько блаженства человеку, эти белые руки должны были вытерпеть адские мучения! Немногие глаза выдержали бы то ужасное зрелище, когда один из них с варварским зверством свернул ей два пальца, как перчатку. Звук хрустевших костей был тих, но его, казалось, слышали самые стены темницы. Сердцу с не совсем оглохлыми чувствами недостало бы сил выслушать этот звук. Страшно внимать хрипению убиваемого человека; но если в нем повержена сила, оно может вынести и не тронуться его страданиями. Когда же врывается в слух стон существа слабого, которое ничто пред нашей силой, тогда нет сердца, которого бы даже сквозь самую ярость мести не ужалила ядовитая змея жалости.

Пленница ни звука не издала. Лицо ее только означилось мгновенным судорожным движением муки – и губы задрожали.

– Говори, я тебя!.. поганая лайдачка!.. – произнес воевода, которому муки слабого доставляли какое-то сладострастное наслаждение, которое он мог только сравнить с дорого доставшейся рюмкой водки.

Но только что он произнес эти слова, как снова тот же нестерпимый голос так же явственно раздался и так же невыносимо жалобно произнес:

– Не говори, Ганулечка!

На этот раз страх запал глубже в душу начальника.

Все обратились в ту сторону, откуда послышался этот странный голос, – и что́ же?.. Ужас оковал их. Никогда не мог предстать человеку страшнейший фантом!.. Это был… ничто не могло быть ужаснее и отвратительнее этого зрелища! Это был… у кого не потряслись бы все фибры, весь состав человека! Это был… ужасно! – это был человек… но без кожи. Кожа была с него содрана. Весь он был закипевший кровью. Одни жилы синели и простирались по нем ветвями!.. Кровь капала с него!.. Бандура на кожаной ржавой перевязи висела на его плече. На кровавом лице страшно мелькали глаза…

Невозможно было описать ужаса присутствовавших. Все обратилось, казалось, в неподвижный мрамор со всеми знаками испуга на лицах. Но, к удивлению, это появление, отнявши силу у сильных, возвратило ее слабому. Собравши всю себя, всю душевную крепость, молодая узница тихо поползла к дверям и вступила в земляной коридор, которого гнилой воздух показался ей райским в сравнении с ее темницей…

1832

Примечания

…маленького городка Лукомья… – Ныне Лукомье – село в Оржицком районе Полтавской области Украины.

…отрядом реестровых коронных войск. – Реестровый – записанный на службу; реестровые казаки – казаки, занесенные поляками в списки (реестры) регулярных войск. Коронный – правительственный, государственный, казенный.

…в наброшенные на плеча татарские тулупы… – Сейчас мы и забыли уже, что в русском языке, помимо единственного и множественного чисел, было еще двойственное число. «Плеча» – это как раз старая форма множественного числа (в именительном падеже) от слова «плечо» (то же видно в словах «рога», «бока», «глаза», рукава», «берега» и пр.), а «плечи» – двойственное число. Со временем эти формы смешались, и двойственное число вышло из обращения, хотя следы его все же остались: мы говорим «шире плеч», но «много плечей»; «намять бока», но «руки в боки» и т. д.

Об Иване Васильевиче Киреевском (1806–1856) чаще всего пишут так: русский религиозный философ, литературный критик, публицист, один из главных теоретиков славянофильства. Ну что же, все правильно. А еще он был в юности одним из «архивных юношей», как остроумец Сергей Соболевский назвал образованных, ярких молодых людей, служивших в 1820-е годы в Московском архиве Коллегии иностранных дел. И еще Киреевский был «любомудром», то есть входил в Общество любомудрия – литературно-философский кружок, собиравшийся в Москве в 1823–1825 годах и самораспустившийся после восстания декабристов. В 1832 году И.В. Киреевский начал издавать журнал «Европеец», но после первых двух номеров Николай I запретил этот журнал, усмотрев в статье Киреевского «Девятнадцатый век» политическую пропаганду… страшно сказать чего: конституции для России! Именно в 1832 году Иван Васильевич, совсем молодой еще человек – ему едва исполнилось 26 лет, – написал фантастическую сказку «Опал». Впоследствии о Киреевском напишут, что, мол, в начале его творчества заметны «западнические» симпатии, но вскоре они сменились мистицизмом и славянофильством. Судя по рассказу «Опал», Иван Васильевич интересовался не только «западническими», но и «восточническими» настроениями.

Иван Васильевич Киреевский

Опал

Царь Нурредин шестнадцати лет взошел на престол сирийский. Это было в то время, когда, по свидетельству Ариоста, дух рыцарства подчинил все народы одним законом чести и все племена различных исповеданий соединил в одно поклонение красоте.

Царь Нурредин не без славы носил корону царскую; он окружил ее блеском войны и побед и гром оружия сирийского разнес далеко за пределы отечественные. В битвах и поединках, на пышных турнирах и в одиноких странствиях, среди мусульман и неверных – везде меч Нурредина оставлял глубокие следы его счастья и отважности. Имя его часто повторялось за круглым столом двенадцати храбрых, и многие из знаменитых сподвижников Карла носили на бесстрашной груди своей повесть о подвигах Нуррединовых, начертанную четкими рубцами сквозь их порубленные брони.

Так удачей и мужеством добыл себе сирийский царь и могущество и честь; но оглушенное громом брани сердце его понимало только одну красоту – опасность и знало только одно чувство – жажду славы, неутолимую, беспредельную. Ни звон стаканов, ни песни трубадуров, ни улыбки красавиц не прерывали ни на минуту однообразного хода его мыслей; после битвы готовился он к новой битве; после победы искал он не отдыха, но задумывался о новых победах, замышлял новые труды и завоевания.

Несмотря на то, однако, раз случилось, что Сирия была в мире со всеми соседями, когда Оригелл, царь китайский, представил мечу Нурредина новую работу. Незначительные распри между их подданными дошли случайно до слуха правителей; обида росла взаимностью, и скоро смерть одного из царей стала единственным честным условием мира.

Выступая в поход, Нурредин поклялся головой и честью перед народом и войском: до тех пор не видать стен дамасских, покуда весь Китай не покорится его скипетру и сам Оригелл не отплатит своей головой за обиды, им нанесенные. Никогда еще Нурредин не клялся понапрасну.

Через месяц все области китайские, одна за другой, поклонились мечу Нурредина. Побежденный Оригелл с остатком избранных войск заперся в своей столице. Началась осада.

Не находя средств к спасению, Оригелл стал просить мира, уступая победителю половину своего царства. Нурредин отвечал, что с врагами не делится, – и осада продолжается.

Войско Оригеллово ежедневно убывает числом и упадает духом; запасы приходят к концу; Нурредин не сдается на самые униженные просьбы.

Уныние овладело царем китайским; всякий день положение Оригелла становится хуже; всякий день Нурредин приобретает новую выгоду. В отчаянии китайский царь предложил Нурредину все свое царство китайское, все свои владения индийские, все права, все титлы, с тем только, чтобы ему позволено было вывезти свои сокровища, своих жен, детей и любимцев. Нурредин оставался неумолимым, – и осада продолжается.

Наконец, видя неизбежность своей погибели, Оригелл уступает все, и сокровища, и любимцев, и детей, и жен, и просит только о жизни. Нурредин, припомнив свою клятву, отверг и это предложение.

Осада продолжается ежедневно сильнее, ежедневно неотразимее. Готовый на все, китайский царь решился испытать последнее, отчаянное средство к спасению: чародейство.

В его осажденной столице стоял огромный старинный дворец, который уже более века оставался пустым, потому что некогда в нем совершено было ужасное злодеяние, столь ужасное, что даже и повесть о нем исчезла из памяти людей; ибо кто знал ее, тот не смел повторить другому, а кто не знал, тот боялся выслушать. Оттого предание шло только о том, что какое-то злодеяние совершилось и что дворец с тех пор оставался нечистым. Туда пошел Оригелл, утешая себя мыслью, что хуже того, что будет, не будет.

Посреди дворца нашел он площадку; посреди площадки стояла палатка с золотой шишечкой; посреди палатки была лестница с живыми перильцами; лестница привела его к подземному ходу; подземный ход вывел его на гладкое поле, окруженное непроходимым лесом; посреди поля стояла хижина; посреди хижины сидел дервиш и читал Черную Книгу. Оригелл рассказал ему свое положение и просил о помощи.

Дервиш раскрыл Книгу Небес и нашел в ней, под какой звездой Нурредин родился, и в каком созвездии та звезда, и как далеко отстоит она от подлунной земли.

Отыскав место звезды на небе, дервиш стал отыскивать ее место в судьбах небесных и для того раскрыл другую книгу, Книгу Волшебных Знаков, где на черной странице явился перед ним огненный круг: много звезд блестело в кругу и на окружности, иные внутри, другие по краям; Нуррединова звезда стояла в самом центре огненного круга.

Увидев это, колдун задумался и потом обратился к Оригеллу с следующими словами:

– Горе тебе, царь китайский, ибо непобедим твой враг и никакие чары не могут преодолеть его счастья; счастье его заключено внутри его сердца, и крепко создана душа его, и все намерения его должны исполняться; ибо он никогда не желал невозможного, никогда не искал несбыточного, никогда не любил небывалого, а потому и никакое колдовство не может на него действовать!

– Однако, – продолжал Дервиш, – я мог бы одолеть его счастье, я мог бы опутать его волшебствами и наговорами, если бы нашлась на свете такая красавица, которая могла бы возбудить в нем такую любовь, которая подняла бы его сердце выше звезды своей и заставила бы его думать мысли невыразимые, искать чувства невыносимого и говорить слова непостижимые; тогда бы мог я погубить его.

Еще мог бы я погубить его тогда, когда бы нашелся в мире такой старик, который бы пропел ему такую песню, которая бы унесла его за тридевять земель в тридесятое государство, куда звезды садятся.

Еще мог бы я погубить его тогда, когда бы в природе нашлось такое место, с горами, с пригорками, с лесами, с долинами, с реками, с ущельями, такое место, которое было бы так прекрасно, чтобы Нурредин, засмотревшись на него, позабыл хотя на минуту обыкновенные заботы текущего дня.

Тогда мои чары могли бы на него действовать.

Но на свете нет такой красавицы, нет в мире такого старика, нет такой песни, и нет такого места в природе.

Потому Нурредин погибнуть не может.

А тебе, китайский царь, спасенья нет и в чародействах.

При этих словах чернокнижника отчаянье Оригелла достигло высшей степени, и он уже хотел идти вон из хижины дервиша, когда последний удержал его следующими словами:

– Погоди еще, царь китайский! еще есть одно средство погубить твоего врага. Смотри: видишь ли ты звезду Нуррединову? Высоко, кажется, стоит она на небе; но, если ты захочешь, мои заклинания пойдут еще выше. Я сорву звезду с неба; я привлеку ее на землю; я сожму ее в искорку; я запру ее в темницу крепкую – и спасу тебя; но для этого, государь, должен ты поклониться моему владыке и принести ему жертву подданническую.

Оригелл согласился на все. Трынь-трава закурилась, знак начерчен на земле, слово произнесено, и обряд совершился.

В эту ночь – войска отдыхали и в городе, и в стане – часовые молча ходили взад и вперед и медленно перекликались; – вдруг какая-то звездочка сорвалась с неба и падает, падает – по темному своду, за темный лес; часовые остановились: звезда пропала – куда? неизвестно; только там, где она падала, струилась еще светлая дорожка, и то на минуту; – опять на небе темно и тихо; – часовые опять пошли своей указной дорогой.

Наутро оруженосец вошел в палатку Нурредина:

– Государь! какой-то монах с горы Араратской просит видеть светлое лицо твое; он говорит, что имеет важные тайны сообщить тебе.

– Впусти его!

– Чего хочешь ты от меня, святой отец?

– Государь! шестьдесят лет не выходил я из кельи, в звездах и книгах испытуя премудрость и тайны создания. Я проник в сокровенное природы; я вижу внутренность земли и солнца: будущее ясно глазам моим; судьба людей и народов открыта передо мной!..

– Монах! чего хочешь ты от меня?

– Государь! я принес тебе перстень, в котором заключена звезда твоя. Возьми его, и судьба твоя будет в твоих руках. Если ты наденешь его на мизинец левой руки и вглядишься в блеск этого камня, то в нем предстанет тебе твое счастье; но там же увидишь ты и гибель свою, и от тебя одного будет зависеть тогда твоя участь, великий государь…

– Старик! – прервал его Нурредин. – Если все сокровенное открыто перед тобой, то как же осталось для тебя тайной то, что давно известно всему миру? – Может быть, только ты один не знаешь, столетний отшельник, что судьба Нурредина и без твоего перстня у него в руках, что счастье его заключено в мече его. Не нужно мне другой звезды, кроме той, которая играет на этом лезвии, – смотри, как блещет это железо – и как умеет оно наказывать обманщиков!..

При этом слове Нурредин схватил свой меч; но когда обнажил его, то старый монах был уже далеко за палаткой царской, по дороге к неприятельскому стану. Через несколько минут оруженосец снова вошел в ставку Нурредина.

– Государь! монах, который сейчас вышел от тебя, возвращался опять. Он велел мне вручить тебе этот перстень и просит тебя собственными глазами удостовериться в истине его слов.

– Где он? Приведи его сюда!

– Оставя мне перстень, он тотчас же скрылся в лесу, который примыкает к нашему лагерю, и сказал только, что придет завтра.

– Хорошо. Оставь перстень здесь и, когда придет монах, пусти его ко мне.

Перстень не блестел богатством украшений. Круглый опал, обделанный в золоте, просто, тускло отливал радужные краски.

«Неужели судьба моя в этом камне? – думал Нурредин. – Завтра вернее узнаешь ты свою судьбу от меня, дерзкий обманщик!..» И между тем царь надевал перстень на мизинец левой руки и, смотря на переливчатый камень, старался открыть в нем что-нибудь необыкновенное.

И в самом деле, в облачно-небесном цвете этого перстня был какой-то особенный блеск, которого Нурредин не замечал прежде в других опалах. Как будто внутри его была спрятана искорка огня, которая играла и бегала, то погасала, то снова вспыхивала и при каждом движении руки разгоралась все ярче и ярче.

Чем более Нурредин смотрел на перстень, тем яснее отличал он огонек, и тем прозрачнее делался камень. Вот огонек остановился яркой звездочкой, глубоко внутри опала, которого туманный блеск разливался внутри нее, как воздух вечернего неба, слегка подернутого легкими облаками.

В этом легком тумане, в этой светлой, далекой звездочке было что-то неодолимо привлекательное для царя сирийского; не только не мог он отвести взоров от чудесного перстня, но, забыв на это время и войну, и Оригелла, он всем вниманием и всеми мыслями утонул в созерцании чудесного огонька, который, то дробясь на радугу, то опять сливаясь в одно солнышко, вырастал и приближался все больше и больше.

Чем внимательнее Нурредин смотрел внутрь опала, тем он казался ему глубже и бездоннее. Мало-помалу золотой обручик перстня превратился в круглое окошечко, сквозь которое сияло другое небо, светлее нашего, и другое солнце, такое же яркое, лучезарное, но как будто еще веселее и не так ослепительно.

Это новое небо становилось беспрестанно блестящее и разнообразнее; это солнце все больше и больше; вот оно выросло огромнее надземного, еще ярче, еще торжественнее, и хотя ослепительно, но все ненаглядно и привлекательно; быстро катилось оно ближе и ближе; или, лучше сказать, Нурредин не знал, солнце ли приближается к нему или он летит к солнцу.

Вот новое явление поражает его напряженные чувства: из-под катящегося солнца исходит глухой и неявственный гул, как бы рев далекого ветра, или как стон умолкающих колоколов; и чем ближе солнце, тем звонче гул. Вот уж слух Нурредина может ясно распознать в нем различные звуки: будто тысячи арф разнострунными звонами сливаются в одну согласную песнь; будто тысячи разных голосов различно строятся в одно созвучие, те умирая, те рождаясь, и все повинуясь одной, разнообразно переливчатой, необъятной гармонии.

Эти звуки, эти песни проникли до глубины души Нурредина. В первый раз испытал он, что такое восторг. Как будто сердце его, дотоле немое, пораженное голосом звезды своей, вдруг обрело и слух, и язык; так, как звонкий металл, в первый раз вынесенный на свет рукой искусства, при встрече с другим металлом потрясается до глубины своего состава и звенит ему звуком ответным. Жадно вслушиваясь в окружающую его музыку, Нурредин не мог различить, что изнутри его сердца, что извне ему слышится.

Вот прикатившееся солнце заслонило собой весь круглый свод своего неба; все горело сиянием; воздух стал жарок, и душен, и ослепителен; музыка превратилась в оглушительный гром; – но вот – пламя исчезло, замолкли звуки, и немое солнце утратило лучи свои, хотя еще не переставало расти и приближаться, светя холодным сиянием восходящего месяца. Но, беспрестанно бледнея, скоро и это сияние затмилось; солнце приняло вид земли, и вот – долетело… ударило… перевернулось… и – где земля? где перстень?.. Нурредин, сам не ведая как, очутился на новой планете.

Здесь все было странно и невиданно: горы, насыпанные из граненых бриллиантов; огромные утесы из чистого серебра, украшенные самородными рельефами, изящными статуями, правильными колоннами, выросшими из золота и мрамора. Там ослепительные беседки из разноцветных кристаллов. Там роща, – и прохладная тень ее исполнена самого нежного, самого упоительного благоухания. Там бьет фонтан вином кипучим и ярким. Там светлая река тихо плескается о зеленые берега свои; но в этом плескании, в этом говоре волн есть что-то разумное, что-то понятное без слов, какой-то мудреный рассказ о несбыточном, но бывалом, какая-то сказка волшебная и заманчивая. Вместо ветра здесь веяла музыка; вместо солнца здесь светил сам воздух. Вместо облаков летали прозрачные образы богов и людей; как будто снятые волшебным жезлом с картины какого-нибудь великого мастера, они, легкие, вздымались до неба и, плавая в стройных движениях, купались в воздухе.

Долго сирийский царь ходил в сладком раздумье по новому миру, и ни взор его, ни слух ни на минуту не отдыхали от беспрестанного упоения. Но посреди окружавших его прелестей невольно в душу его теснилась мысль другая: он со вздохом вспоминал о той музыке, которую, приближаясь, издавала звезда его; он полюбил эту музыку так, как будто она была не голос, а живое создание, существо с душой и с образом; тоска по ней мешалась в каждое его чувство, и услышать снова те чарующие звуки стало теперь его единственным, болезненным желанием.

Между тем в глубине зеленого леса открылся перед ним блестящий дворец, чудесно слитый из остановленного дыма. Дворец, казалось, струился, и волновался, и переливался, и несмотря на то стоял неподвижно и твердо в одном положении. Прозрачные колонны жемчужного цвета были увиты светлыми гирляндами из розовых облаков. Дымчатый портик возвышался стройно и радужно, красуясь грацией самых строгих пропорций; огромный свод казался круглым каскадом, который падал во все стороны светлой дугой, без реки и без брызгов: все во дворце было живо, все играло, и весь он казался летучим облаком, а между тем это облако сохраняло постоянно свои строгие формы. Крепко забилось сердце Нуррединово, когда он приблизился ко дворцу: предчувствие какого-то неиспытанного счастья занимало дух и томило грудь его. Вдруг растворились легкие двери, и в одежде из солнечных лучей, в венце из ярких звезд, опоясанная радугой, вышла девица.

– Это она! – воскликнул сирийский царь.

Нурредин узнал ее. Правда, под туманным покрывалом не видно было ее лица; но по гибкому ее стану, по ее грациозным движениям и стройной поступи разве слепой один мог бы не узнать на его месте, что эта девица была та самая Музыка Солнца, которая так пленила его сердце.

Едва увидела девица сирийского царя, как в ту же минуту обратилась к нему спиной и, как бы испугавшись, пустилась бежать вдоль широкой аллеи, усыпанной мелким серебряным песком. Царь за ней.

Чем ближе он к ней, тем шибче бежит девица, и тем более царь ускоряет свой бег.

Грация во всех ее движениях; волосы развеялись по плечам; быстрые ножки едва оставляют на серебряном песке свои узкие, стройные следы; но вот уж царь недалеко от нее; вот он настиг ее, хочет обхватить ее стройный стан, – она мимо, быстро, быстро… как будто Грация обратилась в Молнию; легко, красиво… как будто Молния обернулась в Грацию.

Девица исчезла; царь остался один, усталый, недовольный. Напрасно искал он ее во дворце и по садам: нигде не было и следов девицы. Вдруг из-за куста ему повеяло музыкой, как будто вопрос: за чем пришел ты сюда?

– Клянусь красотой здешнего мира, – отвечал Нурредин, – что я не с тем пришел сюда, чтобы вредить тебе, и не сделаю ничего противного твоей воле, прекрасная девица, если только выйдешь ко мне и хотя на минуту откроешь лицо свое.

– Как пришел ты сюда? – повеяла ему та же музыка.

Нурредин рассказал, каким образом достался ему перстень, и едва он кончил, как вдруг из тенистой беседки показалась ему та же девица; и в то же самое мгновение царь очнулся в своей палатке.

Перстень был на его руке, и перед ним стоял хан Арбаз, храбрейший из его полководцев и умнейший из его советников.

– Государь! – сказал он Нурредину. – Покуда ты спал, неприятель ворвался в наш стан. Никто из придворных не смел разбудить тебя; но я дерзнул прервать твой сон, боясь, чтобы без твоего присутствия победа не была сомнительна.

Суровый, разгневанный взор был ответом министру; нехотя опоясал Нурредин свой меч и тихими шагами вышел из ставки.

Битва кончилась. – Китайские войска снова заперлись в стенах своих; Нурредин, возвратясь в свою палатку, снова загляделся на перстень. Опять звезда, опять солнце и музыка, и новый мир, и облачный дворец, и девица. Теперь она была с ним смелее, хотя не хотела еще поднять своего покрывала.

Китайцы сделали новую вылазку. Сирийцы опять отразили их; но Нурредин потерял лучшую часть своего войска, которому в битве уже не много помогала его рука, бывало неодолимая. Часто в пылу сражения сирийский царь задумывался о своем перстне, и посреди боя оставался равнодушным его зрителем, и, бывши зрителем, казалось, видел что-то другое.

Так прошло несколько дней. Наконец царю сирийскому наскучила тревога боевого стана. Каждая минута, проведенная не внутри опала, была ему невыносима. Он забыл и славу и клятву: первый послал Оригеллу предложение о мире и, заключив его на постыдных условиях, возвратился в Дамаск; поручил визирям правление царства, заперся в своем чертоге и под смертной казнью запретил своим царедворцам входить в царские покои без особенного повеления.

Почти все время проводил Нурредин на звезде, близ девицы; но до сих пор еще не видал он ее лица. Однажды, тронутая его просьбами, она согласилась поднять покрывало; и той красоты, которая явилась тогда перед его взорами, невозможно выговорить словами, даже магическими, – и того чувства, которое овладело им при ее взгляде, невозможно вообразить даже и во сне. Если в эту минуту сирийский царь не лишился жизни, то, конечно, не от того, чтобы люди не умирали от восторга, а, вероятно, потому только, что на той звезде не было смерти.

Между тем министры Нуррединовы думали более о своей выгоде, чем о пользе государства. Сирия изнемогала от неустройств и беззаконий. Слуги слуг министровых утесняли граждан; почеты сыпались на богатых; бедные страдали; народом овладело уныние, а соседи смеялись.

Жизнь Нурредина на звезде была серединой между сновидением и действительностью. Ясность мыслей, святость и свежесть впечатлений могли принадлежать только жизни наяву; но волшебство предметов, но непрерывное упоение чувств, но музыкальность сердечных движений и мечтательность всего окружающего уподобляли жизнь его более сновидению, чем действительности. Девица Музыка казалась также слиянием двух миров. Душевное выражение ее лица, беспрестанно изменяясь, было всегда согласно с мыслями Нурредина, так что красота ее представлялась ему столько же зеркалом его сердца, сколько отражением ее души. Голос ее был между звуком и чувством: слушая его, Нурредин не знал, точно ли слышит он музыку, или все тихо, и он только воображает ее? В каждом слове ее находил он что-то новое для души, а все вместе было ему каким-то счастливым воспоминанием чего-то дожизненного. Разговор ее всегда шел туда, куда шли его мысли, так как выражение лица ее следовало всегда за его чувствами; а между тем все, что она говорила, беспрестанно возвышало его прежние понятия, так как красота ее беспрестанно удивляла его воображение. Часто, взявшись рука с рукой, они молча ходили по волшебному миру; или, сидя у волшебной реки, слушали ее волшебные сказки; или смотрели на синее сияние неба; или, отдыхая на волнистых диванах облачного дворца, старались собрать в определенные слова все рассеянное в их жизни; или, разостлав свое покрывало, девица обращала его в ковер-самолет, и они вместе улетали на воздух, и купались, и плавали среди красивых облаков; или, поднявшись высоко, они отдавались на волю случайного ветра, и неслись быстро по беспредельному пространству, и уносились, куда взор не дойдет, куда мысль не достигнет, и летели, и летели так – что дух замирал…

Но положение Сирии беспрестанно становилось хуже и тем опаснее, что в целой Азии совершились тогда страшные перевороты. Древние грады рушились; огромные царства колебались и падали; новые возникали насильственно; народы двигались с мест своих; неизвестные племена набегали неизвестно откуда; пределов не стало между государствами; никто не верил завтрашнему дню; каждый дрожал за текущую минуту; один Нурредин не заботился ни о чем. Внутренние неустройства со всех сторон открыли Сирию внешним врагам; одна область отпадала за другой, и уже самые близорукие умы начинали предсказывать ей близкую погибель.

– Девица! – сказал однажды Нурредин девице Музыке. – Поцелуй меня!

– Я не могу, – отвечала девица, – если я поцелую тебя, то лишусь всего отличия моей прелести и красотой своей сравняюсь с обыкновенными красавицами подлунной земли. Есть, однако, средство исполнить твое желание, не теряя красоты моей… оно зависит от тебя… послушай: если ты любишь меня, отдай мне перстень свой; блестя на моей руке, он уничтожит вредное действие твоего поцелуя.

– Но как же без перстня приду я к тебе?

– Как ты теперь видишь мою землю в этом перстне, так я тогда увижу в нем твою землю; как ты теперь приходишь ко мне, так и я приду к тебе, – сказала девица Музыка, и, одной рукой снимая перстень с руки Нурредина, она обнимала его другой. И в то мгновение, как уста ее коснулись уст Нуррединовых, а перстень с его руки перешел на руку девицы, в то мгновение, продолжавшееся, может быть, не более одной минуты, новый мир вдруг исчез вместе с девицей, и Нурредин, еще усталый от восторга, очутился один на мягком диване своего дворца.

Долго ждал он обещанного прихода девицы Музыки; но в этот день она не пришла; ни через два, ни через месяц, ни через год. Напрасно рассылал он гонцов во все концы света искать араратского отшельника; уже и последний из них возвратился без успеха. Напрасно истощал он свои сокровища, скупая отовсюду круглые опалы; ни в одном из них не нашел он звезды своей.

– Для каждого человека есть одна звезда, – говорили ему волхвы, – ты, государь, потерял свою, другой уже не найти тебе!

Тоска овладела царем сирийским, и он, конечно, не задумался бы утопить ее в студеных волнах своего златопесчаного Бардинеза [Имеется в виду Ба́рада – река в Сирии. На Бараде расположена столица Сирии – Дамаск.], если бы только вместе с жизнью не боялся лишиться и последней тени прежних наслаждений – грустного, темного наслаждения: вспоминать про свое солнышко!

Между тем тот же Оригелл, который недавно трепетал меча Нуррединова, теперь сам осаждал его столицу. Скоро стены дамасские были разрушены, китайское войско вломилось в царский дворец, и вся Сирия вместе с царем своим подпала под власть китайского императора.

– Вот пример коловратности счастья, – говорил Оригелл, указывая полководцам своим на окованного Нурредина, – теперь он раб и вместе с свободой утратил весь блеск прежнего имени. Ты заслужил свою гибель, – продолжал он, обращаясь к царю сирийскому, – однако я не могу отказать тебе в сожалении, видя в несчастье твоем могущество судьбы еще более, чем собственную вину твою. Я хочу, сколько можно, вознаградить тебя за потерю твоего трона. Скажи мне: чего хочешь ты от меня? О чем из утраченного жалеешь ты более? Который из дворцов желаешь ты сохранить? Кого из рабов оставить? Избери лучшие из сокровищ моих, и, если хочешь, я позволю тебе быть моим наместником на прежнем твоем престоле!

– Благодарю тебя, государь! – отвечал Нурредин. – Но из всего, что ты отнял у меня, я не жалею ни о чем. Когда дорожил я властью, богатством и славой, умел я быть и сильным, и богатым. Я лишился сих благ только тогда, когда перестал желать их, и недостойным попечения моего почитаю я то, чему завидуют люди. Суета все блага земли! суета все, что обольщает желания человека, и чем пленительное, тем менее истинно, тем более суета! Обман все прекрасное, и чем прекраснее, тем обманчивее; ибо лучшее, что есть в мире, это – мечта.

1830

Примечание

…по свидетельству Ариоста… – Имеется в виду Лудовико Ариосто (1474–1533) – итальянский поэт и драматург эпохи Возрождения. «Свидетельство» – не что иное, как знаменитая рыцарская поэма Ариосто «Неистовый Роланд» (1516–1532), или «Неистовый Орландо», пользовавшаяся необыкновенной популярностью. В России она была опубликована в 1791–1793 годах в прозаическом переводе с французского Петра Степановича Молчанова (1772–1831), писателя и статс-секретаря Александра I.

Александр Дмитриевич Улыбышев (1794–1858) был интересным литератором и еще более интересным музыкальным критиком – кстати, одним из первых музыкальных критиков в России. Помимо всего прочего, Александр Дмитриевич хорошо знал музыку вообще и был неплохим музыкантом-любителем – он играл на скрипке (но к нашему сборнику это, кажется, имеет малое отношение). В молодости А.Д. Улыбышев входил в кружок «Зеленая лампа» и написал утопический рассказ «Сон», однако и о том, и о другом – о кружке и об утопии – подробнее в Комментарии.

Александр Дмитриевич Улыбышев

Сон

Из всех видов суеверия мне кажется наиболее простительным то, которое берется толковать сны. В них действительно есть что-то мистическое, что заставляет нас признать в их фантастических видениях предостережение неба или прообразы нашего будущего. Лишь только тщеславный предастся сну, долго бежавшему его очей, как он уже увидит себя украшенным орденом, который и был причиной его бессонницы, и убеждает себя, проснувшись, что праздник Пасхи или же новый год принесут с собой исполнение его сна. Несчастный любовник наслаждается во сне предметом своих долгих вожделений, и почти угасшая надежда вновь оживает в его сердце. Блаженная способность питаться иллюзиями! Ты – противовес реальных несчастий, которыми постоянно окружена наша жизнь; но твои очарования вскармливают не одни только эгоистические страсти. Патриот, друг разума и, в особенности, филантроп имеют также свои мечтания, которые иногда воплощаются в их снах и доставляют им минуты воображаемого счастья, в тысячу раз превосходящего все то, что может им предоставить печальная действительность. Таков был мой сон в прошлую ночь; он настолько согласуется с желаниями и мечтами моих сотоварищей по «Зеленой лампе», что я не могу не поделиться им с ними.

Мне казалось, что я среди петербургских улиц, но все до того изменилось, что мне было трудно узнать их. На каждом шагу новые общественные здания привлекали мои взоры, а старые, казалось, были использованы в целях, до странности не похожих на их первоначальное назначение. На фасаде Михайловского замка я прочел большими золотыми буквами: «Дворец Государственного Собрания». Общественные школы, академии, библиотеки всех видов занимали место бесчисленных казарм, которыми был переполнен город. Проходя перед Аничковым дворцом, я увидел сквозь большие стеклянные окна массу прекрасных памятников из мрамора и бронзы. Мне сообщили, что это русский Пантеон, то есть собрание статуй и бюстов людей, прославившихся своими талантами или заслугами перед отечеством. Я тщетно искал изображений теперешнего владельца этого дворца. Очутившись на Невском проспекте, я кинул взоры вдоль по прямой линии и вместо монастыря, которым он заканчивается [Речь идет об Александро-Невской лавре.], я увидал триумфальную арку, как бы воздвигнутую на развалинах фанатизма.

Внезапно мой слух был поражен рядом звуков, гармония и неизвестная сила которых казались соединением органа, гармоники и духового инструмента – серпента [Серпент (фр. serpent – змея) – старинный духовой музыкальный инструмент. Известен с XVI века. Свое название получил благодаря змеевидной изогнутой форме.]. Вскоре я увидел бесчисленное множество народа, стекающегося к месту, откуда эти звуки исходили; я присоединился к толпе и оказался через некоторое время перед ротондой, размеры и великолепие которой превосходили не только все наши современные здания, но и огромные памятники римского величия, от которых мы видим одни лишь осколки. Бронзовые двери необычной величины открывались, чтобы принять толпу, я вошел с другими. Благородная простота внутри соответствовала величию снаружи. Внутренность купола, поддержанного тройным рядом колонн, представляла небосвод с его созвездиями. В середине залы возвышался белый мраморный алтарь, на котором горел неугасимый огонь. Глубокое молчание, царившее в собрании, сосредоточенность на всех лицах заставили меня предположить, что я нахожусь в храме, – но какой религии, – я не смог отгадать. Ни единой статуи или изображения, ни священников, одежда или движение которых могли бы рассеять мои сомнения или направить догадки. После минутного предварительного молчания несколько превосходных по правильности и звучности голосов начали петь гимн созданию. Исполнение мне показалось впервые достойным гения Гайдна [Имеется в виду оратория Франца Йозефа Гайдна (1732–1809) «Сотворение мира» (1798).], и я думал, что действительно внимаю хору ангелов. Следовательно, там должны быть женские голоса? Без сомнения, – и это новшество, столь согласное с хорошим вкусом и разумом, доставило мне невыразимое удовольствие. «Так, – рассуждал я, – если насекомое своим жужжанием и птица своим щебетанием прославляет Всевышнего, то какая смешная и варварская несправедливость запрещать самой интересной половине рода человеческого петь ему хвалы!» Чудесные звуки этой музыки, соединяясь с парами благовоний, горящих на алтаре, поднимались в огромную высь купола и, казалось, уносили с собой благочестивые мысли, порывы благодарности и любви, которые рвались к божеству из всех сердец. Наконец песнопения прекратились, – старец, украшенный неизвестными мне знаками отличия, поднялся на ступени алтаря и произнес следующие слова:

– Граждане, вознося дань благодарности подателю всех благ, мы исполнили священный долг; но этот долг будет пустой формой, если мы не прославим божество также и нашими делами. Только если мы будем жить согласно законам человечности и чувству сострадания к нашим несчастным братьям, которое сам Бог запечатлел в наших душах, мы сможем надеяться, ценой нескольких лет добродетели, достигнуть вечного блаженства.

Сказав это, старец препоручил милосердию присутствующих нескольких бедняков, разорение которых произошло от несчастных обстоятельств и было ими совершенно не заслужено. Всякий поторопился по возможности помочь, – и через несколько минут я увидел сумму, которой было бы достаточно, чтобы десять семейств извлечь из нищеты. Я был потрясен всем тем, что видел, и по необъяснимой, но частой во сне непоследовательности забыл вдруг свое имя, свою страну и почувствовал себя иностранцем, впервые прибывшим в Петербург. Приблизясь к старцу, с которым я, несмотря на его высокий сан, заговорил беспрепятственно:

– Сударь, – сказал я ему, – извините любопытство иностранца, который, не зная, должно ли верить глазам своим, осмеливается спросить у вас объяснения стольким чудесам. Разве ваши сограждане не принадлежат к греко-кафолическому вероисповеданию? Но величественное собрание, которого я только что был свидетелем, равно не похоже на обедню греческую и латинскую и даже не носит следов христианства.

– Откуда же вы явились? – ответил мне старец. – Или изучение истории до того поглотило вас, что прошедшее для вас воскресло, а настоящее исчезло из ваших глаз? Вот уже около трех веков как среди нас установлена истинная религия, то есть культ единого и всемогущего Бога, основанный на догме бессмертия души, страдания и наград после смерти и очищенный от всяких связей с человеческим и суеверий. Мы не обращаем наших молитв ни к пшеничному хлебу, ни к омеле с дуба, ни к святому миру, – но к тому, кого величайший поэт одной нации, давней нашей учительницы, определил одним стихом: Вечность имя ему и его созданье – мир. Среди простого народа еще существуют старухи и ханжи, которые жалеют о прежних обрядах. Ничего не может быть прекраснее, говорят они, как видеть архиерейскую службу и дюжину священников и дьяконов, обращенных в лакеев, которые заняты его облачением, коленопреклоняются и поминутно целуют его руку, пока он сидит, а все верующие стоят. Скажите, разве это не было настоящим идолопоклонством, менее пышным, чем у греков, но более нелепым, потому что священнослужители отождествлялись с идолом. Ныне у нас нет священников и тем менее – монахов. Всякий верховный чиновник по очереди несет обязанности, которые я исполнял сегодня. Выйдя из храма, я займусь правосудием. Тот, кто стоит на страже порядка земного, не есть ли достойнейший представитель Бога, источника порядка во вселенной? Ничего нет проще нашего культа. Вы не видите в нашем храме ни картин, ни статуй; мы не думаем, что материальное изображение божества оскорбительно, но оно просто смешно. Музыка – единственное искусство, которое с правом допускается в наших храмах. Она – естественный язык между человеком и божеством, так как она заставляет предчувствовать то, чего ни одно наречие не может выразить и даже воображение не умеет создать. Мой долг призывает меня в другое место, – заметил старец, – если вы захотите сопровождать меня, я с удовольствием расскажу вам о переменах и реформах, происшедших в России за 300 лет, о которых вы, по-видимому, мало осведомлены.

Я с благодарностью принял его предложение, и мы вышли из храма. Проходя по городу, я был поражен костюмами жителей. Они соединяли европейское изящество с азиатским величием, и при внимательном рассмотрении я узнал русский кафтан с некоторыми изменениями.

– Мне кажется, – сказал я своему руководителю, – что Петр Великий велел высшему классу русского общества носить немецкое платье, – с каких пор вы его сняли?

– С тех пор, как мы стали нацией, – ответил он, – с тех пор, как, перестав быть рабами, мы более не носим ливреи господина. Петр Великий, несмотря на исключительные таланты, обладал скорее гением подражательным, нежели творческим. Заставляя варварский народ принять костюм и нравы иностранцев, он в короткое время дал ему видимость цивилизации. Но эта скороспелая цивилизация была так же далека от истинной, как эфемерное тепличное растение от древнего дуба, взращенного воздухом, солнцем и долгими годами, как оплот против грозы и памятник вечности. Петр слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть всецело патриотом. Он при жизни хотел насладиться развитием, которое могло быть только плодом столетий. Только время создает великих людей во всех отраслях, которые определяют характер нации и намечают путь, которому она должна следовать. Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации. Наши опыты в изящных искусствах, скопированные с произведений иностранцев, сохранили между ними и нами в течение двух веков ту разницу, которая отделяет человека от обезьяны. В особенности наши литературные труды несли уже печать упадка, еще не достигнув зрелости, и нашу литературу, как и наши учреждения, можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим с другой. К счастью, мы заметили наше заблуждение. Великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения. Стали вскрывать плодоносную и почти не тронутую жилу нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтический огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях и трагедиях. Нравы, принимая черты все более и более характерные, отличающие свободные народы, породили у нас хорошую комедию, комедию самобытную. Наша печать не занимается более повторением и увеличением бесполезного количества этих переводов французских пьес, устаревших даже у того народа, для которого они были сочинены. Итак, только удаляясь от иностранцев, по примеру писателей всех стран, создавших у себя национальную литературу, мы смогли поравняться с ними и, став их победителями оружием, мы сделались их союзниками по гению.

– Извините, если я перебью вас, сударь, но я не вижу той массы военных, для которых, говорили мне, ваш город служит главным центром.

– Тем не менее, – ответил он, – мы имеем больше солдат, чем когда-либо было в России, потому что их число достигает 50 миллионов человек.

– Как, армия в 50 миллионов человек! Вы шутите, сударь!

– Ничего нет правильнее этого, ибо природа и нация – одно и то же. Каждый гражданин делается героем, когда надо защищать землю, которая питает законы, его защищающие, детей, которых он воспитывает в духе свободы и чести, и отечество, сыном которого он гордится быть. Мы действительно не содержим больше этих бесчисленных толп бездельников и построенных в полки воров, – этого бича не только для тех, против кого их посылают, но и для народа, который их кормит, ибо если они не уничтожают поколения оружием, то они губят их в корне, распространяя заразительные болезни. Они нам не нужны более. Леса, поддерживавшие деспотизм, рухнули вместе с ним. Любовь и доверие народа, а главное – законы, отнимающие у государя возможность злоупотреблять своей властью, образуют вокруг него более единодушную охрану, чем шестьдесят тысяч штыков. Скажите, впрочем, имелись ли постоянные войска у древних республик, наиболее прославившихся своими военными подвигами, как Спарта, Афины, Рим? Служба, необходимая для внутреннего спокойствия страны, исполняется по очереди всеми гражданами, могущими носить оружие, на всем протяжении империи. Вы понимаете, что это изменение в военной системе произвело огромную перемену и в финансах. Три четверти наших доходов, поглощавшихся прежде исключительно содержанием армии, – которой это не мешало умирать с голоду, – употребляются теперь на увеличение общественного благосостояния, на поощрение земледелия, торговли, промышленности и на поддержание бедных, число которых под отеческим управлением России, благодаря небу, с каждым днем уменьшается.

В это время мы находились на Дворцовой площади. Старый флаг вился над черными от ветхости стенами дворца, но вместо двуглавого орла с молниями в когтях я увидел феникса, парящего в облаках и держащего в клюве венец из оливковых ветвей и бессмертника.

– Как видите, мы изменили герб империи, – сказал мне мой спутник. – Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены, и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры.

Придя на набережную Невы, я увидел перед дворцом великолепный мост, наполовину мраморный, наполовину гранитный, который вел к превосходному зданию на другом берегу реки и на фасаде коего я прочел: Святилище правосудия открыто для каждого гражданина, и во всякий час он может требовать защиты законов.

– Это там, – сказал мне старец, – собирается верховный трибунал, состоящий из старейшин нации, членом которого я имею честь быть.

Я собирался перейти мост, как внезапно меня разбудили звуки рожка и барабана и вопли пьяного мужика, которого тащили в участок. Я подумал, что исполнение моего сна еще далеко…

1819

Что нового можно сказать о Михаиле Юрьевиче Лермонтове (1814–1841)? Да в общем ничего и не скажешь. Гениальный русский поэт и гениальный русский писатель – никаких больше словес накручивать не надо. Еще он был талантливым художником. Но погиб так рано, что остается только гадать, кем он стал бы в зрелом возрасте, не будь той бессмысленной и проклятой дуэли.

Читателю неоконченной повести «<Штосс>» в первую очередь следует иметь в виду, что ее герой – молодой художник, и уж во вторую очередь – все остальное.

Михаил Юрьевич Лермонтов

<Штосс>

Отрывок начатой повести

I

У графини В*** был музыкальный вечер. Первые артисты столицы платили своим искусством за честь аристократического приема; в числе гостей мелькали несколько литераторов и ученых; две или три модные красавицы; несколько барышень и старушек, и один гвардейский офицер; около десятка доморощенных львов красовалось в дверях второй гостиной и у камина. Все шло своим чередом; было ни скучно, ни весело.

В ту самую минуту как новоприезжая певица подходила к роялю и развертывала ноты, одна молодая женщина зевнула, встала и вышла в соседнюю комнату, на это время опустевшую. На ней было черное платье, кажется, по случаю придворного траура. На плече, пришпиленный к голубому банту, сверкал бриллиантовый вензель. Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные, чудесные волосы оттеняли ее еще молодое правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли.

– Здравствуйте, мсье Лугин, – сказала Минская кому-то. – Я устала… Скажите что-нибудь!

И она опустилась в широкое пате возле камина. Тот, к кому она обращалась, сел против нее и ничего не отвечал. В комнате их было только двое, и холодное молчание Лугина показывало ясно, что он не принадлежал к числу ее обожателей.

– Скучно, – сказала Минская и снова зевнула. – Вы видите, я с вами не церемонюсь! – прибавила она.

– И у меня сплин!.. – отвечал Лугин.

– Вам опять хочется в Италию! – сказала она после некоторого молчания, – не правда ли?

Лугин, в свою очередь, не слыхал вопроса; он продолжал, положив ногу на ногу и уставя глаза безотчетливо на беломраморные плечи своей собеседницы:

– Вообразите, какое со мной несчастье! Что может быть хуже для человека, который, как я, посвятил себя живописи? Вот уже две недели, как все люди мне кажутся желтыми – и одни только люди! Добро бы все предметы, тогда была бы гармония в общем колорите: я бы думал, что гуляю в галерее испанской школы… так нет! все остальное как и прежде: одни лица изменились; мне иногда кажется, что у людей, вместо голов, лимоны.

Минская улыбнулась.

– Призовите доктора, – сказала она.

– Доктора не помогут: это сплин!

– Влюбитесь!

Во взгляде, который сопровождал это слово, выражалось что-то похожее на следующее: мне бы хотелось его немножко помучить.

– В кого?

– Хоть в меня.

– Нет! вам даже кокетничать со мной было бы скучно, и потому скажу вам откровенно, ни одна женщина не любит меня.

– А эта… как бишь ее? итальянская графиня, которая последовала за вами из Неаполя в Милан?..

– Вот видите, – отвечал задумчиво Лугин, – я сужу других по себе и в этом отношении, уверен, не ошибаюсь. Мне точно случалось возбуждать в иных женщинах все признаки страсти. Но так как я очень знаю, что в этом обязан только искусству и привычке кстати трогать некоторые струны человеческого сердца, то и не радуюсь своему счастью. Я себя спрашивал: «могу ли я влюбиться в дурную?» Вышло: нет; я дурен, и, следственно, женщина меня любить не может – это ясно. Артистическое чувство развито в женщинах сильнее, чем в нас; они чаще и долее нас покорны первому впечатлению. Если я умел подогреть в некоторых то, что называют капризом, то это стоило мне неимоверных трудов и жертв; но так как я знал поддельность чувства, внушенного мной, и благодарил за него только себя, то и сам не мог забыться до полной, безотчетной любви; к моей страсти примешивалось всегда немного злости. Все это грустно, а правда!..

– Какой вздор! – сказала Минская, но, окинув его быстрым взглядом, она невольно с ним согласилась.

Наружность Лугина была в самом деле ничуть не привлекательна, несмотря на то, что в странном выражении глаз его было много огня и остроумия. Во всем его существе вы не встретили бы ни одного из тех условий, которые делают человека приятным в обществе: он был неловко и грубо сложен, говорил резко и отрывисто; большие и редкие волосы на висках, неровный цвет лица – признаки постоянного и тайного недуга – делали его на вид старее, чем он был в самом деле. Он три года лечился в Италии от ипохондрии, и хотя не вылечился, но, по крайней мере, нашел средство развлекаться с пользой: он пристрастился к живописи. Природный талант, сжатый обязанностями службы, развился в нем широко и свободно под животворным небом юга, при чудных памятниках древних учителей. Он вернулся истинным художником, хотя одни только друзья имели право наслаждаться его прекрасным талантом. В его картинах всегда дышало какое-то неясное, но тяжелое чувство; на них была печать той горькой поэзии, которую наш бедный век выжимал иногда из сердца ее первых проповедников.

Лугин уже два месяца как вернулся в Петербург. Он имел независимое состояние, мало родных и несколько старинных знакомств в высшем кругу столицы, где и хотел провести зиму. Он бывал часто у Минской. Ее красота, редкий ум, оригинальный взгляд на вещи должны были произвести впечатление на человека с умом и воображением; но о любви между ними не было и в помине.

Разговор их на время прекратился, и они оба, казалось, заслушались музыки. Заезжая певица пела балладу Шуберта на стихи Гёте: «Лесной царь». Когда она кончила, Лугин встал.

– Куда вы? – спросила Минская.

– Прощайте.

– Еще рано.

Он опять сел.

– Знаете ли, – сказал он с какой-то важностью, – что я начинаю сходить с ума?

– Право?

– Кроме шуток. Вам это можно сказать: вы надо мной не будете смеяться. Вот уже несколько дней, как я слышу голос: кто-то мне твердит на ухо с утра до вечера, и – как вы думаете, что – адрес. Вот и теперь слышу: «в Столярном переулке, у Кокушкина моста, дом титулярного советника Штосса, квартира нумер 27», и так шибко, шибко, точно торопится… Несносно!..

Он побледнел, но Минская этого не заметила.

– Вы, однако, не видите того, кто говорит? – спросила она рассеянно.

– Нет; но голос звонкий, резкий дискант.

– Когда же это началось?

– Признаться ли? Я не могу сказать наверное… не знаю… вот что, право, презабавно! – сказал он, принужденно улыбаясь.

– У вас кровь приливает к голове и в ушах звенит.

– Нет, нет! Научите, как мне избавиться?

– Самое лучшее средство, – сказала Минская, подумав с минуту, – идти к Кокушкину мосту, отыскать этот нумер, и так как, верно, в нем живет какой-нибудь сапожник или часовой мастер, то для приличия закажите ему работу и, возвратясь домой, ложитесь спать, потому что… Вы в самом деле нездоровы!.. – прибавила она, взглянув на его встревоженное лицо с участием.

– Вы правы, – отвечал угрюмо Лугин, – я непременно пойду. – Он встал, взял шляпу и вышел.

Она посмотрела ему вслед с удивлением.

II

Сырое ноябрьское утро лежало над Петербургом. Мокрый снег падал хлопьями; домы казались грязны и темны; лица прохожих были злены; извозчики на биржах дремали под рыжими полостями своих саней; мокрая, длинная шерсть их бедных кляч завивалась барашком; туман придавал отдаленным предметам какой-то серо-лиловый цвет. По тротуарам лишь изредка хлопали калоши чиновника, да иногда раздавался шум и хохот в подземной полпивной [Полпивная (устар.) – заведение, в котором продавалось полпиво (дешевое легкое пиво) и другие напитки.] лавочке, когда оттуда выталкивали пьяного молодца в зеленой фризовой шинели и клеенчатой фуражке. Разумеется, эти картины встретили бы вы только в глухих частях города, как, например, у Кокушкина моста. Через этот мост шел человек среднего роста, ни худой, ни толстый, не стройный, но с широкими плечами, в пальто, и вообще одетый со вкусом. Жалко было видеть его лакированные сапоги, вымоченные снегом и грязью; но он, казалось, об этом нимало не заботился. Засунув руки в карманы, повеся голову, он шел неровными шагами, как будто боялся достигнуть цели своего путешествия или не имел ее вовсе. На мосту он остановился, поднял голову и осмотрелся. То был Лугин. Следы душевной усталости виднелись на его измятом лице; в глазах горело тайное беспокойство.

– Где Столярный переулок? – спросил он нерешительным голосом у порожнего извозчика, который в эту минуту проезжал мимо него шагом, закрывшись по шею мохнатой полостью и насвистывая камаринскую. Извозчик посмотрел на него, хлыстнул лошадь кончиком кнута и проехал мимо.

Ему это показалось странно. «Уж полно, есть ли Столярный переулок?» Он сошел с моста и обратился с тем же вопросом к мальчику, который бежал с полуштофом [Полуштоф (устар.) – бутыль, вмещающая полштофа (водки). Штоф – мера вина (водки), равная 1/10 ведра. Иными словами, полуштоф – это полулитровая бутылка водки.] через улицу.

– Столярный? – сказал мальчик. – А вот идите прямо по Малой Мещанской и тотчас направо, первый переулок и будет Столярный.

Лугин успокоился. Дойдя до угла, он повернул направо и увидел небольшой грязный переулок, в котором с каждой стороны было не больше десяти высоких домов. Он постучал в дверь первой мелочной лавочки и, вызвав лавочника, спросил:

– Где дом Штосса?

– Штосса? Не знаю, барин; здесь этаких нет; а вот здесь рядом есть дом купца Блинникова, а подальше…

– Да мне надо Штосса…

– Ну, не знаю!.. Штосса? – сказал лавочник, почесав затылок, и потом прибавил: – Нет, не слыхать-с!

Лугин сам пошел смотреть надписи: что-то ему говорило, что он с первого взгляда узнает дом, хотя никогда его не видал. Так он добрался почти до конца переулка, и ни одна надпись ничем не поразила его воображения, как вдруг он кинул случайно глаза на противоположную сторону улицы и увидал над одними воротами жестяную доску вовсе без надписи. Он подбежал к этим воротам и, сколько ни рассматривал, не заметил ничего похожего даже на следы стертой временем надписи; доска была совершенно новая. Под воротами дворник, в долгополом полинявшем кафтане, с седой, давно небритой бородой, без шапки и подпоясанный грязным фартуком, разметал снег.

– Эй! дворник, – закричал Лугин.

Дворник что-то проворчал сквозь зубы.

– Чей это дом?

– Продан! – отвечал грубо дворник.

– Да чей он был.

– Чей? – Кифейкина, купца.

– Не может быть! верно, Штосса! – вскрикнул невольно Лугин.

– Нет, был Кифейкина, а теперь так Штосса! – отвечал дворник, не поднимая головы.

У Лугина руки опустились.

Сердце его забилось, как будто предчувствуя несчастье. Должен ли он был продолжать свои исследования? Не лучше ли вовремя остановиться? Кому не случалось находиться в таком положении, тот с трудом поймет его. Любопытство, говорят, сгубило род человеческий; оно и поныне наша главная, первая страсть, так что даже все остальные страсти могут им объясниться. Но бывают случаи, когда таинственность предмета дает любопытству необычайную власть: покорные ему, подобно камню, сброшенному с горы сильной рукой, мы не можем остановиться, хотя видим ожидающую нас бездну.

Лугин долго стоял перед воротами, наконец обратился к дворнику с вопросом:

– Новый хозяин здесь живет?

– Нет.

– Где же?

– А черт его знает!

– Ты уж давно здесь дворником?

– Давно.

– А есть в этом доме жильцы?

– Есть.

– Скажи, пожалуйста, – сказал Лугин после некоторого молчания, сунув дворнику целковый, – кто живет в 27 нумере?

Дворник поставил метлу к воротам, взял целковый и пристально посмотрел на Лугина.

– В 27 нумере?.. Да кому там жить? Он уж Бог знает сколько лет пустой.

– Разве его не нанимали?

– Как не нанимать, сударь, нанимали.

– Как же ты говоришь, что в нем не живут…

– А Бог их знает! так-таки не живут. Наймут на год, да и не переезжают.

– Ну, а кто же последний нанимал?

– Полковник, из анженеров, что ли?

– Отчего же он не жил?

– Да переехал было… а тут, говорят, его послали в Вятку – так нумер пустой за ним и остался.

– А прежде полковника?

– Прежде его было нанял какой-то барон, из немцев, да этот и не переезжал: слышно, умер.

– А прежде барона?

– Нанимал купец для какой-то своей… гм! да обанкрутился, так у нас и задаток остался…

«Странно!» – подумал Лугин.

– А можно посмотреть нумер?

Дворник опять пристально взглянул на него.

– Как нельзя? Можно! – отвечал он и пошел, переваливаясь, за ключами.

Он скоро возвратился и повел Лугина во второй этаж по широкой, но довольно грязной лестнице. Ключ заскрипел в заржавленном замке, и дверь отворилась; им в лицо пахнуло сыростью. Они взошли. Квартира состояла из четырех комнат и кухни. Старая, пыльная мебель, некогда позолоченная, была правильно расставлена кругом стен, обтянутых обоями, на которых изображены были, на зеленом грунте, красные попугаи и золотые лиры; изразцовые печи кое-где порастрескались; сосновый пол, выкрашенный под паркет, в иных местах скрипел довольно подозрительно; в простенках висели овальные зеркала с рамками рококо; вообще комнаты имели какую-то странную, несовременную наружность. Она, не знаю почему, понравилась Лугину.

– Я беру эту квартиру, – сказал он. – Вели вымыть окна и вытереть мебель… посмотри, сколько паутины!.. да надо хорошенько вытопить… – В эту минуту он заметил на стене последней комнаты поясной портрет, изображавший человека лет сорока в бухарском халате, с правильными чертами и большими, серыми глазами; в правой руке он держал золотую табакерку необыкновенной величины; на пальцах красовалось множество разных перстней. Казалось, этот портрет писан несмелой, ученической кистью; платье, волосы, руки, перстни – все было очень плохо сделано; зато в выражении лица, особенно губ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя было глаз оторвать: в линии рта был какой-то неуловимый изгиб, недоступный искусству и, конечно, начертанный бессознательно, придававший лицу выражение насмешливое, грустное, злое и ласковое попеременно. Не случалось ли вам на замороженном стекле, или в зубчатой тени, случайно наброшенной на стену каким-нибудь предметом, различать профиль человеческого лица, профиль, иногда невообразимой красоты, иногда непостижимо отвратительный? Попробуйте переложить их на бумагу – вам не удастся; попробуйте на стене обрисовать карандашом силуэт, вас так сильно поразивший, – и очарование исчезает. Рука человека никогда с намерением не произведет этих линий; математически малое отступление – и прежнее выражение погибло невозвратно. В лице портрета дышало именно то неизъяснимое, возможное только гению или случаю.

«Странно, что я заметил этот портрет только в ту минуту, как сказал, что беру квартиру?» – подумал Лугин.

Он сел в кресла, опустил голову на руку и забылся.

Долго дворник стоял против него, помахивая ключами.

– Что ж, барин? – проговорил он наконец.

– А!

– Как же? Коли берете, так пожалуйте задаток.

Они условились в цене, Лугин дал задаток, послал к себе с приказанием сейчас же перевозиться, а сам просидел против портрета до вечера. В 9 часов самые нужные вещи были перевезены из гостиницы, где жил до сей поры Лугин.

«Вздор, чтоб на этой квартире нельзя было жить! – думал Лугин. – Моим предшественникам, видно, не суждено было в нее перебраться – это, конечно, странно! Но я взял свои меры: переехал тотчас!.. Что ж? – ничего!»

До двенадцати часов он с своим старым камердинером Никитой расставлял вещи… Надо прибавить, что он выбрал для своей спальни комнату, где висел портрет.

Перед тем, чтоб лечь спать, он подошел со свечой к портрету, желая еще раз на него взглянуть хорошенько, и прочитал внизу, вместо имени живописца, красными буквами: середа.

– Какой нынче день? – спросил он Никиту.

– Понедельник, сударь…

– Послезавтра середа, – сказал рассеянно Лугин.

– Точно так-с!..

Бог знает, почему Лугин на него рассердился.

– Пошел вон! – закричал он, топнув ногой.

Старый Никита покачал головой и вышел. После этого Лугин лег в постель и заснул. На другой день утром привезли остальные вещи и несколько начатых картин.

III

В числе недоконченных картин, большей частью маленьких, была одна, размера довольно значительного. Посреди холста, исчерченного углем, мелом и загрунтованного зелено-коричневой краской, эскиз женской головки остановил бы внимание знатока; но, несмотря на прелесть рисунка и на живость колорита, она поражала неприятно чем-то неопределенным в выражении глаз и улыбки. Видно было, что Лугин перерисовывал ее в других видах и не мог остаться довольным, потому что в разных углах холста являлась та же головка, замаранная коричневой краской; то не был портрет. Может быть, подобно молодым поэтам, вздыхающим по небывалой красавице, он старался осуществить на холсте свой идеал – женщину-ангела – причуда, понятная в первой юности, но редкая в человеке, который сколько-нибудь испытал жизнь. Однако, есть люди, у которых опытность ума не действует на сердце, и Лугин был из числа этих несчастных и поэтических созданий. Самый тонкий плут, самая опытная кокетка с трудом могли бы его провести, а сам себя он ежедневно обманывал с простодушием ребенка. С некоторого времени его преследовала постоянная идея, мучительная и несносная, тем более, что от нее страдало его самолюбие. Он был далеко не красавец – это правда, однако в нем ничего не было отвратительного, и люди, знавшие его ум, талант и добродушие, находили даже выражение лица его довольно приятным. Но он твердо убедился, что степень его безобразия исключает возможность любви, и стал смотреть на женщин как на природных своих врагов, подозревая в их случайных ласках побуждения посторонние и объясняя грубым и положительным образом самую явную их благосклонность.

Не стану рассматривать, до какой степени он был прав: но дело в том, что подобное расположение души извиняет достаточно фантастическую любовь к воздушному идеалу, любовь самую невинную и вместе самую вредную для человека с воображением.

В этот день, который был вторник, ничего особенного с Лугиным не случилось: он до вечера просидел дома, хотя ему нужно было куда-то ехать. Непостижимая лень овладела всеми чувствами его; хотел рисовать – кисти выпадали из рук; пробовал читать – взоры его скользили над строками и читали совсем не то, что было написано; его бросало в жар и холод; голова болела; звенело в ушах. Когда смерклось, он не велел подавать свеч и сел у окна, которое выходило на двор. На дворе было темно; у бедных соседей тускло светились окна. Он долго сидел; вдруг на дворе заиграла шарманка; она играла какой-то старинный немецкий вальс. Лугин слушал, слушал; ему стало ужасно грустно. Он начал ходить по комнате; небывалое беспокойство им овладело; ему хотелось плакать, хотелось смеяться… он бросился на постель и заплакал: ему представилось все его прошедшее. Он вспомнил, как часто бывал обманут, как часто делал зло именно тем, которых любил; какая дикая радость иногда разливалась по его сердцу, когда видел слезы, вызванные им из глаз, ныне закрытых навеки, и он с ужасом заметил и признался, что он недостоин был любви безотчетной и истинной, – и ему стало так больно, так тяжело!

Около полуночи он успокоился; сел к столу, зажег свечу, взял лист бумаги и стал что-то чертить. Все было тихо вокруг. Свеча горела ярко и спокойно. Он рисовал голову старика, и когда кончил, то его поразило сходство этой головы с чем-то знакомым. Он поднял глаза на портрет, висевший против него, – сходство было разительное; он невольно вздрогнул и обернулся; ему показалось, что дверь, ведущая в пустую гостиную, заскрипела; глаза его не могли оторваться от двери.

– Кто там? – вскрикнул он.

За дверьми послышался шорох, как будто хлопали туфли; известка посыпалась с печи на пол.

– Кто это? – повторил он слабым голосом.

В эту минуту обе половинки двери тихо, беззвучно стали отворяться; холодное дыхание повеяло в комнату; дверь отворялась сама; в той комнате было темно, как в погребе.

Когда дверь отворилась настежь, в ней показалась фигура в полосатом халате и туфлях: то был седой, сгорбленный старичок; он медленно подвигался, приседая; лицо его, бледное и длинное, было неподвижно, губы сжаты; серые, мутные глаза, обведенные красной каймой, смотрели прямо, без цели. И вот он сел у стола против Лугина, вынул из-за пазухи две колоды карт, положил одну против Лугина, другую перед собой и улыбнулся.

– Что вам надобно? – сказал Лугин с храбростью отчаяния. Его кулаки судорожно сжимались, и он был готов пустить шандалом в незваного гостя.

Под халатом вздохнуло.

– Это несносно! – сказал Лугин задыхающимся голосом. Его мысли мешались.

Старичок зашевелился на стуле; вся его фигура изменялась ежеминутно: он делался то выше, то толще, то почти совсем съеживался; наконец, принял прежний вид.

«Хорошо, – подумал Лугин, – если это привидение, то я ему не поддамся».

– Не угодно ли, я вам промечу штосс [Штосс (от нем. stoss, колода) – азартная карточная игра из разряда банковых игр. Каждый игрок и банкомет имеют свою колоду карт.]? – сказал старичок.

Лугин взял перед ним лежавшую колоду карт и отвечал насмешливым тоном:

– А на что же мы будем играть? Я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю! (Он думал этим озадачить привидение.) А если хотите, – продолжал он, – я поставлю клюнгер; не думаю, чтоб они водились в вашем воздушном банке.

Старичка эта шутка нимало не сконфузила.

– У меня в банке вот это! – отвечал он, протянув руку.

– Это? – сказал Лугин, испугавшись и кинув глаза налево: – Что это?

Возле него колыхалось что-то белое, неясное и прозрачное. Он с отвращением отвернулся.

– Мечите! – потом сказал он, оправившись, и, вынув из кармана клюнгер, положил его на карту. – Идет, темная.

Старичок поклонился, стасовал карты, срезал и стал метать. Лугин поставил семерку бубен, и она с-оника была убита; старичок протянул руку и взял золотой.

– Еще талью! – сказал с досадой Лугин.

Он покачал головой.

– Что же это значит?

– В середу, – сказал старичок.

– А, в середу! – вскрикнул в бешенстве Лугин. – Так нет же! не хочу в середу! завтра или никогда! Слышишь ли?

Глаза странного гостя засверкали, и он опять беспокойно зашевелился.

– Хорошо, – наконец сказал он, встал, поклонился и вышел, приседая. Дверь опять тихо за ним затворилась; в соседней комнате опять захлопали туфли, и мало-помалу все утихло. У Лугина кровь стучала в голову молотком; странное чувство волновало и грызло его душу. Ему было досадно, обидно, что он проиграл. «Однако ж я не поддался ему! – говорил он, стараясь себя утешить. – Переупрямил! В середу! как бы не так! что я за сумасшедший! Это хорошо!.. очень хорошо! он у меня не отделается… А как похож на этот портрет!.. ужасно, ужасно похож!.. А! теперь я понимаю!..»

На этом слове он заснул в креслах. На другой день поутру он никому о случившемся не говорил, просидел целый день дома и с лихорадочным нетерпением дожидался вечера.

«Однако я не посмотрел хорошенько на то, что у него в банке! – думал он. – Верно, что-нибудь необыкновенное!»

Когда наступила полночь, он встал с своих кресел, вышел в соседнюю комнату, запер на ключ дверь, ведущую в переднюю, и возвратился на свое место. Он недолго дожидался: опять раздался шорох, хлопанье туфлей, кашель старика, и в дверях показалась его мертвая фигура. За ним подвигалась другая, но до того туманная, что Лугин не мог рассмотреть ее формы. Старичок сел, как накануне положил на стол две колоды карт, срезал одну и приготовился метать, по-видимому, не ожидая от Лугина никакого сопротивления; в его глазах блистала необыкновенная уверенность, как будто они читали в будущем.

Лугин, остолбеневший совершенно под магнетическим влиянием его серых глаз, уже бросил было на стол два полуимпериала [Полуимпериал – золотая монета достоинством в пять рублей.], как вдруг он опомнился.

– Позвольте!.. – сказал он, покрыв рукой свою колоду.

Старичок сидел неподвижен.

– Что, бишь, я хотел сказать?.. Позвольте… да!..

Лугин запутался.

Наконец, сделав усилие, он медленно проговорил:

– Хорошо… я с вами буду играть… я принимаю вызов… я не боюсь… только с условием: я должен знать, с кем играю. Как ваша фамилия?

Старичок улыбнулся.

– Я иначе не играю, – проговорил Лугин, а меж тем дрожащая рука его вытаскивала из колоды очередную карту.

– Что-с? – проговорил неизвестный, насмешливо улыбаясь.

– Штосс? – У Лугина руки опустились, он испугался.

В эту минуту он почувствовал возле себя чье-то свежее ароматическое дыхание, и слабый шорох, и вздох невольный, и легкое, огненное прикосновение. Странный, сладкий и вместе болезненный трепет пробежал по его жилам; он на мгновенье обернул голову и тотчас опять устремил взор на карты; но этого минутного взгляда было бы довольно, чтоб заставить его проиграть душу. То было чудное и божественное виденье: склонясь над его плечом, сияла женская головка; ее уста умоляли, в ее глазах была тоска невыразимая; она отделялась на темных стенах комнат, как утренняя звезда на туманном востоке. Никогда жизнь не производила ничего столь воздушно-неземного; никогда смерть не уносила из мира ничего столь полного пламенной жизни; то не было существо земное, то были краски и свет вместо форм и тела, теплое дыхание вместо крови, мысль вместо чувства; то не был также пустой и ложный призрак, потому что в неясных чертах дышала страсть бурная и жадная, желание, грусть, любовь, страх, надежда… то была одна из тех чудных красавиц, которых рисует нам молодое воображение, перед которыми, в волнении пламенных грез, стоим на коленях и плачем, и молим, и радуемся, Бог знает чему; одно из тех божественных созданий молодой души, когда она, в избытке сил, творит для себя новую природу, лучше и полнее той, к которой она прикована!

В эту минуту Лугин не мог объяснить того, что с ним сделалось; но с этой минуты он решился играть, пока не выиграет; эта цель сделалась целью его жизни: он был этому очень рад.

Старичок стал метать: карта Лугина была убита. Бледная рука опять потащила по столу два полуимпериала.

– Завтра! – сказал Лугин.

Старичок вздохнул тяжело, но кивнул головой в знак согласия и вышел, как накануне.

Всякую ночь в продолжение месяца эта сцена повторялась. Всякую ночь Лугин проигрывал, но ему не было жаль денег; он был уверен, что наконец хоть одна карта будет дана, и потому все удвоивал куши. Он был в сильном проигрыше, но зато каждую ночь на минуту встречал взгляд и улыбку, за которые он готов был отдать все на свете. Он похудел и пожелтел ужасно. Целые дни просиживал дома, запершись в кабинете; часто не обедал. Он ожидал вечера, как любовник – свидания, и каждый вечер был награжден взглядом более нежным, улыбкой более приветливой. Она – не знаю, как назвать ее, – она, казалось, принимала трепетное участие в игре; казалось, она ждала с нетерпением минуты, когда освободится от ига несносного старика; и всякий раз, когда карта Лугина была убита, она с грустным взором оборачивала к нему эти страстные, глубокие глаза, которые, казалось, говорили: «Смелее, не упадай духом, подожди: я буду твоей, во что бы то ни стало; я тебя люблю!» – и жестокая, молчаливая печаль покрывала своей тенью ее изменчивые черты. И всякий вечер, когда они расставались, у Лугина болезненно сжималось сердце отчаянием и бешенством. Он уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру; он видел, что невдалеке та минута, когда ему нечего будет поставить на карту. Надо было на что-нибудь решиться. Он решился…

1841

Послужной творческий список Николая Александровича Мельгунова (1804–1867) краткий, но емкий: писатель, журналист, музыкальный критик, переводчик, автор повестей, очерков, романсов, литературоведческих и музыковедческих статей. В молодости служил в Московском архиве коллегии иностранных дел, где вступил в Общество любомудрия, то есть был «архивным юношей» и любомудром, как и известный нам Иван Киреевский. Впоследствии много времени занимался популяризацией русской литературы за границей.

Николай Александрович Мельгунов

Кто же он?

Повесть

(Посвящается А.С. Хомякову)

I

Я лишился друга. Знавшие его не могут обвинять меня в пристрастии: то был ангел, ниспосланный на землю и отозванный, прежде нежели что-либо человеческое успело исказить его божественную природу. Стоило взглянуть на возвышенное, всегда восторженное чело его, чтобы прочесть на нем неизгладимое свидетельство его небесного происхождения…

Скорбь друзей покойного была невыразима; но из живой и сильной она обратилась постепенно в тихую грусть: печальное и вместе сладостное наследство! Прошло около года после его кончины; наступила весна. Обновленная природа обновила и нас. Сердца наши растворились для радости; миновала и грусть в свою очередь. Житейские удовольствия, мирские заботы стали опять завлекать нас в свои обманчивые сети. Исчезло мало-помалу то невольное самоотвержение, с каким забываешь о себе после великой потери и живешь одной памятью об оной. Но и в этой памяти разве не проглядывает чувство эгоизма, которое следует за всякой несбывшейся надеждой?

Однажды, спустя около года после кончины друга, я прихожу в банк и, в ожидании выдачи денег, смотрю на пеструю, движущуюся толпу, которая ежедневно теснится в этом здании. Там встречаются все сословия, начиная от вельможи, закладывающего свое последнее имение, до простого селянина, который кладет в рост избыток своих скудных доходов. Меня развлекало это движение, коего пружиной была потребность денег, денег и еще денег. Двери почти не затворялись; знакомые и незнакомые лица мелькали передо мной: то веселые, то пасмурные, а чаще невыразительные, они появлялись и исчезали, как тени в фантасмагории. Но вот двери отворяются настежь; молодой, осанистый человек величаво сбрасывает с себя плащ на руки лакея и быстро проходит через залу в Совет банка. Не прошло пяти минут, мой незнакомец возвратился из Совета; – я смотрел тогда прямо ему в лицо… то был покойный друг мой!

Не помню, как я вскочил со стула и подбежал к нему. Взгляд, брошенный им вскользь на меня, еще более уверил мое воображение, что то был покойник. Я остолбенел, силился промолвить слово и не мог, хотел кинуться в его объятия и стоял недвижим. Между тем он был от меня уже далеко; слуга накинул на него плащ, и он вышел из залы, столь же мало обратив на меня внимание, как и при входе.

– Нет! это не друг мой, – сказал я в суеверном недоумении. – Он не прошел бы мимо меня, не пожав мне руки, не сказав приветливого слова. Да и может ли привидение являться посреди дня, в толпе людей? Духи любят мрак и уединение… Но ведь он жилец света; чего же ему страшиться людей, своих бывших собратий?

Мои расспросы о незнакомце были на этот раз напрасны: никто из присутствовавших не знал даже его имени и никогда не видал его в сем месте. Любопытство мое возрастало; но я должен был отложить свои розыскания до другого времени.

II

Спустя несколько дней после этой встречи с чудным незнакомцем сижу я в театре. Подле меня одно кресло оставалось долго не занятым. Я положил на него шляпу и равнодушно смотрел на симметрические группы балетчиков и несносно правильные их телодвижения. Вдруг, как бы на крыльях ветра, вылетели на средину сцены Гюллень и Ришард, и громкие рукоплескания встретили сих двух любимцев московской публики. Я загляделся на них и не чувствовал, что порожнее кресло было уже занято и шляпа моя сложена на пол. Вольность соседа мне не понравилась; я взглянул на него: то был человек лет тридцати, в очках фиолетового цвета, который, по-видимому, был занят одной сценой и не обращал внимания на окружающих. С досадой поднял я свою шляпу и, отрясая с нее пыль, нарочно задел ею соседа, чтоб за его невежливость отплатить тем же. Но он того и не приметил.

– Как хороша! – воскликнул он наконец довольно громко.

– Кто? – спросил я, следуя за его очками, обратившимися тогда на соседний бенуар, где сидели знакомые мне дамы.

– Эта декорация, – отвечал он хладнокровно.

Последние слова были произнесены им совершенно другим голосом, чем первые. Звуки оного поразили меня: то был голос покойного друга! – Но я не верил слуху и старался разогнать мысль о сходстве, как обманчивую мечту. Однако взоры мои невольно обратились к ложе со знакомыми дамами. Между ними была девушка лет осьмнадцати, бледная и задумчивая; казалось, она лишь из приличия смотрела на балет и не разделяла общего удовольствия. Читатели поймут ее равнодушие, когда узнают, что последние слова покойного друга к ней относились; что последний вздох его был посвящен отсутствующей подруге. Мне поручил он передать ей этот вздох, эти слова; – и я стал поверенным ее сердечных тайн. Она любила юношу со всей искренностью первой девственной любви и при его жизни не смела в том ему сознаться. Но горесть исторгла из ее груди тяжкое признание, которое, как увядший цвет, назначено было украсить лишь могилу ее возлюбленного.

Я взглянул на девушку; взоры наши сошлись, и легкий румянец покрыл ее бледные щеки. Не желая продлить ее замешательства, я обратился к соседу.

– Как находите вы балет? – спросил я у него.

– По слухам, я ожидал лучшего, – отвечал он пленительным своим голосом, – впрочем, он обставлен порядочно. А как зовут танцовщика?

– Ришард; разве вы видите его в первый раз?

– Я приехал сюда недавно, после тридцатилетнего отсутствия.

– И потому вы должны худо помнить Москву, оставив ее в детстве?

– Извините, – отвечал незнакомец с важностью, – я уже долго живу на свете.

– Вам угодно смеяться надо мной, – сказал я с некоторой досадой, – судя по лицу, я не дал бы вам и тридцати лет.

– Право? а слыхали ль вы о графе Сен-Жермен?

– Что хотите вы сказать?

– Горацио! много тайного на земле и на небе, чего философия ваша и не подозревает.

– Вижу, – отвечал я с возрастающим неудовольствием, – что вам знако́м Шекспир; но далее ничего не вижу.

Вместо ответа сосед мой снял свои фиолетовые очки и пристально посмотрел на меня. Я вздрогнул… Лицо его будто изменилось и помолодело; я узнал в нем юношу, столь разительно сходного с моим покойным другом.

– Бога ради, скажите мне… – воскликнул я, вне себя от удивления.

Незнакомец прервал меня.

– Молодой человек, – сказал он вполголоса, – здесь не место говорить об этом.

И, надев свои фиолетовые очки, он стал снова смотреть на сцену.

Балет кончился. Я вошел в бенуар, где сидела упомянутая мной девушка. С ней была ее мать, пожилая дама, которая, несмотря на лета, старалась идти наравне с веком. Строгая поклонница всего модного и нового, немного болтливая, она была, впрочем, добрая и радушная женщина, чадолюбивая мать и одна из тех рассудительных жен, которые, управляя втайне мужьями своими, позволяют им в публике говорить я и пользоваться призраком власти. Она встретила меня кучей вопросов:

– Ну, что же наш домашний театр? Вы, верно, будете на первой репетиции? Не правда ли, что мой Петр Андреич счастливо выбрал горе от ума? Все говорят об этой комедии, и между тем она так мало известна. Не правда ли, что довольно оригинально выставлять перед нашей публикой ее же предрассудки? Ах, кстати: будете ли вы завтра утром на аукционе? Мы туда собираемся; моей Глафире страх хочется видеть дом и вещи покойного графа.

Я спешил прервать ее; однако не знал, на который из вопросов отвечать прежде.

– Покупать на аукционе я ничего не намерен, – сказал я наконец, – но если вы там будете…

– По крайней мере, для нас приезжайте туда, – прибавила Глафира тихим голосом.

– Ну, а роль Чацкого, comment va-t-il [Как с ней дела? (фр.)]? – спросила у меня Линдина.

– Она, право, выше сил моих, – отвечал я.

– Не слушаю вашей отговорки, – возразила Марья Васильевна, – завтра вечером репетиция, – и вы наши. Мой Петр Андреич играет Фамусова, а Глафира – Софью: это решено. Кстати, что́ твои глаза? – прибавила она, обратясь к дочери. – Что, все еще красны? Вообразите, простудила глаза и не бережется. Смотри, не три же их.

Я знал, отчего красны глаза ее и что это вовсе не от простуды. Желая прекратить сей разговор, я обратился было опять к роли Чацкого, как вошел в ложу Петр Андреич с веселым, лучезарным лицом.

– Сейчас в коридоре я встретил, – сказал он, – одного старого знакомого и сделал важное приобретение.

– Что такое? Уж не купил ли Подмосковной, которую ты для меня торгуешь? – весело спросила Линдина.

– Нет, душенька, не то; я отыскал отличного Чацкого, и если только позволите…

Последние слова относились ко мне; и я с радостью готов был уступить роль свою; но Марья Васильевна не дала мне отвечать.

– Какого Чацкого? – вскричала она. – Разве есть на свете Чацкие?

– Не то, душа моя, ты меня не понимаешь. Вот в чем дело: когда я служил в Петербурге, тому назад лет тридцать, то был знаком по обществу с одним премилым человеком, не помню его фамилии; и как бы ты думала? Представь: сейчас встречаю его, ест мороженое…

– Так что же?

– Как что? Узнаю его с первого взгляда; чудак нисколько не переменился; – между тем как я успел уже состариться.

– Да ты, друг мой, не бережешь себя, – возразила жена с нежным упреком. – Возможно ли? Ездишь каждый день в клуб, какова бы ни была погода, и просиживаешь там до часу, до двух ночи!

– Полно, полно, mon amour [Любовь моя (фр.).], – отвечал муж, – вспомни, что когда бы я не был стариком, то не играл бы Фамусова. Ха, ха, ха, нашелся! не правда ли?

– Конечно, – сказал я, улыбаясь, – мы были бы лишены удовольствия видеть вас в этой роли; но…

– Комплимент, еще не заслуженный, – отвечал довольный Линдин, – и в отмщение я лишаю вас роли Чацкого. Но, – прибавил он, пожав мне руку, – мы с вами без церемонии, и вы будете играть Молчалина. Согласны ли?

Я согласился, и Петр Андреич продолжал:

– Завтра я познакомлю вас с моим старым приятелем. Прелюбезный человек! Несмотря на свой шестой десяток, он свеж, как не знаю кто, – и охотно берет на себя Чацкого. Говорит, что уже несколько раз играл его.

– Ты, стало быть, все рассказал ему? – спросила жена. – Но как же зовут твоего приятеля?

– Он мне называл себя, да, право, не помню; что-то вроде Вышиян, знаю, что на ян. Но вот он, в третьем ряду кресел. Чудак! не смотрит.

– Не в фиолетовых ли очках? – спросил я.

– Ну, да; а разве вы его знаете?

– Нет; но он мой сосед по креслам, – отвечал я в замешательстве.

Линдин того не приметил и собирался ехать в клуб.

– Сей же час зову к себе весь город на представление, – говорил он, – я введу его в лучшее общество, познакомлю с нашей публикой… Пусть все толкуют о Чацком Линдина и спрашивают наперерыв: кто такой, кто такой?

– Но сначала, mon ami [Друг мой (фр.).], узнай, как его зовут, – заметила Марья Васильевна. – Да, кстати, смотри, не засиживайся в клубе. Ах, постой, постой: что это у тебя на платье? – Соринка. Ну, теперь ступай с Богом.

Мы простились до завтра, и я, вместе с Линдиным, оставил театр.

III

Утро на аукционе, вечер на репетиции: день, потерянный для самого себя; но сколько таких дней в жизни!

Дав слово Линдиным занять для них места, я отправился заранее в дом покойного графа, где назначен был аукцион. Давно ли в стенах его раздавались клики веселья? А теперь слышен лишь стук молотка да прерывистый голос аукционера.

Граф, коему принадлежали дом и вещи, назначенные теперь к продаже в уплату многочисленным кредиторам, был не последней странностью прошедшего века. Богатый, знатного рода, он воспитывался и провел свою молодость в чужих краях. Душой принадлежал он Италии и Франции; к отечеству же своему был привязан только длинной родословной нитью, на нем же порвавшейся, да десятком тысяч душ, кои успел прожить – или правильнее – променять на несколько бездушных статуй. Он принадлежал к числу тех любителей и знатоков искусства, которые, проведя полвека в Италии, вывозят оттуда несколько поддельных оригиналов и антиков, оставляют там половину имения и возвращаются в отечество с тем, чтобы остальную половину пропустить сквозь руки менял, скульпторов Кузнецкого моста и рыцарей промышленности всякого рода. К чести нашего века, эти вельможные знатоки образовательных искусств начинают теперь переводиться; может быть, и не успехи истинного просвещения тому главной причиной: но почему не утешать себя приятной мечтой, что экономическим духом нынешних бар мы обязаны не одной расточительности их отцов, но и благотворному влиянию наук и мнения…

Как бы ни было, в наше время свекловица, откупа, многопольная система и пр. заступили место картин, статуй и антиков. Мне скажут: не так ли мы разоряемся на экономии, как наши деды разорялись на искусствах? Нет, господа! В неудачных попытках свекловичного фабриканта я вижу залог будущих успехов; капиталы, обращенные в humus [Земля, почва (лат.).] новомодным хлебопашцем, еще не совсем потеряны для детей его. Опытность покупается дорого, весьма дорого; однако цена, какой она нам достается, никогда не превышает благодеяний, получаемых от нее самым отдаленным потомством. Но прошу сказать мне в свою очередь: какую пользу принесли те, кои расточили богатые свои отчины на картинные галереи, на библиотечные редкости, на музеи, единственно для того, чтобы по их смерти, а иногда и при жизни, удары аукционного молота раздробили на мелкие части их огромное, но суетное стяжание? Пробудили ль они вкус к изящным искусствам? Образовали ль они художников? Доставили ль пособия ученым? Или, по крайней мере, завещали ль они своим согражданам эти памятники тщеславия и, вместо того чтоб оставлять их жадным и глупым своим наследникам, посвятили ль хотя что-нибудь на общественное употребление? Нет, они не думали об этом; они не разочли, как дешево могли бы купить благодарность потомства, которое забыло бы их блудную расточительность и сохранило бы в незлобной памяти одно благое, одно изящное их поступка.

Покойный граф, подобно многим другим, не рассудил за нужное передать потомству имя свое наряду с именем Демидова; и его

Амуры и Зефиры все

Распроданы поодиночке.

Двор великолепного его дома был весь покрыт экипажами. Многочисленная публика толпилась у входа, на лестнице; в зале, посреди коей был устроен обширный амфитеатр, зрители и покупщики теснились живописными группами вокруг арены, в коей, вместо рыцарей и герольдов, восседал начальник аукциона. Перед ним, на длинном и широком столе, возвышались драгоценные вазы, канделябры, часы, небольшие статуи; по стенам залы висели картины; огромные фолианты лежали грудами на полу; впереди же аукционера, у большого венецианского окна, стояли два колоссальных порфирных сфинкса, безмолвные, но грозные свидетели зрелища, которое столь разительно представляло и блеск, и суету мира.

Я не застал уже начала: многие вещи были раскуплены. Несмотря на многолюдство, мне удалось найти места на амфитеатре.

Вскоре после меня приехали и Линдины. В это время аукционер возвестил громким голосом о перстне с геммой отличной работы. Глафира просила меня поднести к ней перстень. Голова юноши, вероятно, Алкивиада, выдавалась рельефом на белом халцедоне. Бедная девушка нашла в этом изображении большое сходство с милым ее другом.

– Чего бы ни стоило, а этот перстень должен принадлежать мне, – сказала она едва внятным голосом, наклонив ко мне голову. – Уговорите батюшку купить его для меня.

Петр Андреич, по любви родительской, скоро на то согласился. Начался торг. Как нарочно, на перстень нашлось множество охотников; но они надбавляли по безделице, и Петр Андреич стоял твердо в своем намерении. Наконец совместники его замолкли. Молот ударил уже в другой раз: Линдин торжествует, Глафира вне себя от радости. Простосердечная девушка заранее восхищалась своей будущей покупкой, как Бог знает каким счастьем. Воображение женщины, окрыленное любовью, игриво и своенравно: упадет ли роса на древесный листок и проведет по нему несколько желтых полосок, – ей мнится, что само небо начертало нерукотворенный образ ее возлюбленного; нарисует ли облако беглый прозрачный силуэт его, она не сводит глаз с облака; найдет ли она то же сходство в мелькнувшем лице, на картине, на камне, – мечтам ее конца нет; она наслаждается обманом, она ловит призрак, как будто существенность.

Линдин вынул уже бумажник и хотел отсчитать деньги, как чей-то голос, будто мне знакомый, выходивший из толпы посетителей, разом надбавил несколько сот рублей…

Зрители онемели от удивления; глубокое, продолжительное молчание последовало за страшным вызовом к аукционному бою. О Глафире и говорить нечего: внезапный страх овладел ею; бледная и безмолвная, она устремила на отца глаза свои, коими умоляла его не уступать противнику драгоценного ей перстня; но Линдин отказался надбавлять цену, и без того уже высокую. Я решился было войти с дерзким невидимкой в торговое состязание и заставить его отказаться от добычи; но кончено: роковой молот ударил в третий раз…

Вдруг Глафира помертвела и тихо опустилась мне на руки… Этот удар, казалось, решил судьбу ее жизни.

Между тем как мы суетились около нее, незнакомый покупщик расплатился, взял перстень и исчез.

Глафира опомнилась, и я, посадив ее в карету, возвратился домой с досадой, с грустью в сердце. Оно было полно темного, зловещего предчувствия.

IV

Вечером, приехав к Линдиным, я был поражен болезненным видом Глафиры и необыкновенной веселостью Петра Андреича. Он не замечал, по-видимому, ни страданий дочери, ни скуки гостей и был занят одним Вашиаданом (Петр Андреич вспомнил наконец имя своего старого приятеля), который приехал прежде меня и успел уже со всеми познакомиться. Если бы не голос его да фиолетовые очки, я не узнал бы в нем важного, таинственного соседа моего по театру: он был говорлив, весел, развязан и нисколько не казался стариком в шестьдесят лет.

Это новое приобретение, как выражался Линдин, утешало его до крайности; он восхищался заранее своим Чацким. Причина его восторга была понятна; но что́ произвело такое сильное потрясение в Глафире? Ужели одна неудача в покупке перстня? Она не была так малодушна. Или голос Вашиадана пробудил в ней воспоминание о потерянном друге? Ясно было лишь то, что она скрывала в груди своей какую-то новую и страшную тайну; но изведать оную не позволяли ни время, ни благоразумие. Однако я решился спросить ее, в состоянии ли она играть сегодня. Этот вопрос вывел ее из задумчивости.

– Разве вы почитаете меня больной? – спросила она в свою очередь.

– Не больной, но расстроенной от давешнего…

Она прервала меня с живостью:

– Не договаривайте; в самом деле я не знаю, буду ли в силах играть теперь; но, чтоб не огорчить батюшку, постараюсь преодолеть свою робость.

– И будто одну робость? – спросил я испытующим голосом.

– Господа, господа, – провозгласил Петр Андреич, хлопая в ладоши, – что же наша репетиция? Все актеры налицо – начнемте.

Глафира поспешно удалилась, под предлогом приготовления к репетиции. Дамы и кавалеры, участвовавшие в комедии, последовали за ней в залу, где на скорую руку была устроена сцена из досок и размалеванной холстины.

Наконец, посреди жарких споров и совещаний, в коих громогласное я Петра Андреича раздавалось, словно пушечный выстрел во время мелкой ружейной перестрелки, – началась репетиция. Уже умолкли звуки моей флейты (читатели припомнят, что я играл Молчалина), – Софья окончила уже свою nocturne [Ноктюрн (фр.).], и резвая служанка, в предостережение барышни, давно завела куранты, а Фамусов еще не являлся.

– Что же, батюшка? – спросила Глафира у отца своего.

Но батюшка заговорился и позабыл о роли. Однако он скоро опомнился и, понюхав табаку, побежал за кулисы. Смело взошел Петр Андреич на сцену, с удивительным присутствием духа открыл рот и – остановился. Напрасно суфлер шептал ему реплику: Петр Андреич стоял неподвижно. Наконец, вероятно, для большего эффекта, он ударил себя по лбу ладонью и поспешно сошел в залу.

– Что с тобой, душа моя? – спросила заботливо Марья Васильевна.

– Вообразите, – отвечал он, – я и позабыл, что в хлопотах и приготовлениях не успел вытвердить роли.

– Прочитайте ее по тетради, – сказал, смеясь, Вашиадан, – а впредь будьте исправнее.

– Не могу, почтенный друг; теперь я не найдусь, смешан.

– Но кто же сегодня заменит вас? – спросили разом и Скалозуб, и Загорецкий, и Репетилов, и прочие актеры. – Стало быть, мы собрались понапрасну?

– Если вам угодно, господа, – сказал Вашиадан, – то, чтоб не расстроить репетицию, я беру сегодня на себя и роль Чацкого, и роль Фамусова: они обе мне знакомы.

– Ах, благодетель мой! – воскликнул Петр Андреич и чуть не задушил в своих объятиях услужливого приятеля.

Многие смеялись над хвастливостью Вашиадана и не верили тому, чтобы можно было сыграть вместе столь противоположные роли; но репетиция разрешила недоумения: игра его превзошла самые взыскательные требования. Вашиадан обладал в высочайшей степени искусством изменять по воле голос, физиономию, приемы: его искусство становилось еще ощутительнее в тех сценах, где Фамусов и Чацкий являются вместе. Зрители забывались и думали, что в самом деле видят два разных лица. В явлении второго действия, когда слуга докладывает о приезде Скалозуба, сосредоточенная язвительность и хладнокровие Чацкого, и между тем постепенно возрастающие жар и гнев Фамусова, который, заткнув уши, не хочет и слышать молодого вольнодумца, произвели такое действие на восхищенного Петра Андреича, что он, забывшись, начал махать платком и закричал Фамусову:

– Да обернитесь – что за бестолковый!

Эти слова произвели общий смех и на время отвлекли зрителей от чудного актера. Однако в следующих сценах он умел снова обратить на себя одного их внимание. Громкие, непритворные рукоплескания последовали за Протеем, когда в конце комедии, с криком: «Карету мне, карету!» – он выбежал в средние двери и, пройдя в одно мгновение через кулису, очутился на месте Фамусова перед Софьей, вдруг изменил лицо, приемы и голосом упрека, недоумения и почти сквозь слезы произнес последние стихи, столь комически довершающие сие оригинальное произведение.

Во весь вечер чудный гость Линдина был в полной мере героем и душой общества. Нельзя было надивиться той свободе, с какой он, как бы сам того не примечая, переменял обхождение, разговор с каждым из собеседников, умел применяться к образу мыслей, к привычкам, к образованности каждого, умел казаться веселым и любезным с девушками, важным и рассудительным с стариками, ветреным с молодежью, услужливым и внимательным к пожилым дамам. К концу вечера он получил двадцать одно приглашение; однако, по-видимому, не желал умножать знакомств и уклонялся от зовов, говоря, что едет из Москвы немедленно после представления, в коем участвует лишь из дружбы к Петру Андреичу, старому своему приятелю.

V

За исключением роли Фамусова, наша комедия шла так хорошо, что не для чего было откладывать представление. Из множества, званых Петром Андреичем на сие последнее, малое число избранных удостоилось чести быть приглашенным на главную репетицию, назначенную накануне. Петр Андреич суетился за всех и как хозяин, и как актер. То расставлял он кресла, стулья, по чинам будущих гостей, – и, ходя, твердил роль свою; то приказывал слугам, где вешать лампы, – и учил их передвигать декорации, поднимать и опускать занавес; то вдруг, остановясь посреди комнаты, снова, в сотый раз, повторял известный монолог Фамусова:

Петрушка, вечно ты с обновкой,

С разодранным локтем…

– Ах, кстати, – продолжал он, обращаясь к лакеям, – чтоб завтра на вас были новые ливреи с гербовыми воротниками. – О, если бы мне удалось сыграть роль свою, с толком, с чувством, с расстановкой! Но нет: не держится в памяти.

Ох, род людской! Пришло в забвенье…

И подлинно, сколько ни учу, ничего не вытвержу. Черт возьми Фамусова, а вместе охоту, на старости лет, тешить собой публику!

Тут с досады бросал он тетрадь свою об пол, мерил шагами залу и с шумом гонял от себя всех, кто ни попадался ему на глаза.

В таких-то упражнениях Петр Андреич провел утро перед главной репетицией.

Посмотрим, чем занималась между тем Глафира в своей комнате. Роль свою она знала твердо; но тем не менее, выходя в первый раз перед многочисленной публикой, она робела при одной мысли, что оробеет. Напрасно уверяла себя, что снисходительные зрители постараются не заметить ее ошибок и самые недостатки будут превозносить с похвалой. Но эта притворная снисходительность, эти даровые рукоплескания, плата за угощение еще более смутят ее: так она думала. Иной, под личиной снисходительности и даже, если хотите, энтузиазма, скрывает в таких случаях едкую насмешку, и тогда как губы его произносят лесть, на уме шевелится эпиграмма. Кому случалось быть в положении Глафиры, тот помнит, что самоучке актеру самая похвала может казаться обидой.

И добро бы Глафира вступала на сие новое поприще по собственному желанию. Что же, если она это делала лишь в угодность отцу, из послушания, если, в то время как должна была казаться веселой или, по крайней мере, равнодушной, червь горести точил грудь ее? А притворство было неизвестным для нее искусством. Как дорого заплатила бы она, чтобы, вместо безжизненной московской девушки, какова Софья, представлять на этот раз Офелию! Тогда бы она умела придать силу и истину каждому слову, каждому звуку, выходящему из уст ее; тогда бы на просторе разыгралось ее бедное сердце: она дала бы волю своему угнетенному чувству! А теперь кто разделит с ней это чувство, кто поймет ее?

Долго предавалась Глафира сим мыслям. Вдруг страшное воспоминание мелькнуло в ее памяти. Между тем как она готовится на праздник, на веселье, милый друг ее, тому ровно год, испускал дух, помышляя о ней! Так, ровно год, как он умер, и с ним – умерли все ее надежды.

– Прочь, – воскликнула она с воплем отчаяния, – прочь это белое платье, эти розы, эти бриллианты: не хочу я их. Ох, я бедная!

При сих словах она бросилась на постель, закрыла лицо руками и горько, горько заплакала. К ее счастью, никого не было в комнате, и она могла дать волю слезам своим. Нарыдавшись вдоволь, она встала, утерла платком глаза и подошла к туалету. В потаенном ящичке скрыт был портрет ее возлюбленного, снятый с него перед кончиной. Оглядываясь, вынула она из ящичка сие драгоценное изображение, с благоговением приложилась к нему устами и долго не могла оторвать их от оного; потом посмотрела с умилением на незабвенного, еще раз поцеловала его, и ее рука, казалось, не хотела разлучиться со священным для нее предметом. Наконец, во внутреннем борении, она тихо опустила портрет в верный ящик, промолвив трепещущим голосом:

– Теперь я спокойна. О, бедный друг мой! ты лишь там узнал, как горячо люблю тебя… Но нет нужды: клянусь быть твоей и на земле, и в небе, твоей навеки.

Тут она взяла черную ленту, лежавшую на ее туалете, и вплела ее в свою косу.

– Пусть эта лента, – сказала она, – будет свидетелем моей горести; – я оденусь просто; – так и быть, надену белое платье: горесть в сердце; да и прилично ли ее обнаруживать? однако к головному убору не мешает и отделку того же цвета. Фи, черное! вся в черном! – скажут наши. Но чем же другим почту я память супруга?

Произнеся это слово, Глафира затрепетала.

– Супруга? – повторила она. – Итак, вся жизнь моя осуждена на одиночество? – Там соединишься с ним, говорит мне сердце; но когда? – Что если я проживу долее бабушки?

При этой мысли невольная улыбка появилась на устах прелестной девушки; и сие сочетание глубокой грусти с мимолетной веселостью придало лицу ее еще более прелести.

– Что́ поминаешь ты свою бабушку? – спросила у Глафиры ее мать, вошедшая тихо в комнату.

Та вздрогнула. Она сидела в то время перед туалетом, и голова ее матери мелькнула в зеркале. Ей мнилось, что это тень ее прародительницы. Однако она скоро опомнилась и отвечала:

– Ничего, маминька; я говорила теперь: что́, если проживу так долго, как бабушка? Я не желала бы этого.

– Бог с тобой! отчего так?

– Что за удовольствие быть и себе и другим в тягость?

– Кто же тебе сказал это, душа моя? Есть ли что́ почтеннее преклонного человека и приятнее той минуты, когда бываешь окружен детьми и внучатами, в которых видишь свою надежду и которые напоминают тебе о собственной твоей молодости?

– Но для этого надо иметь детей и внучат, – сказала простодушно Глафира.

– Разумеется: человек создан Богом, чтоб иметь их.

Глафира потупила глаза и не отвечала. Простые слова матери уязвили ее в самое сердце.

«Я поклялась принадлежать ему одному и в здешней жизни, и в будущей, – подумала она, – мне не иметь ни детей, ни внучат!» Тут она глубоко вздохнула.

– Что́ с тобой, сердечный мой друг? – спросила Линдина нежным голосом матери. – Бог послал мне добрую дочь; не думаешь ли, что пора бы иметь мне и добрых внучат?

– Нет, маминька.

– Полно скрывать, плутовочка; неужели я не приобрела еще твоей доверенности? Открой мне душу, назови мне своего любезного.

Вместо ответа дочь упала в объятия матери.

– Ты плачешь, душа моя? перестань, ты смочила мне всю косынку. Но что это? – вскрикнула она. – К чему на тебе черные ленты? Ты огорчишь этим отца; разве не знаешь, как часто он придирается к мелочам? Нет, сними, сними.

– Не могу, милая маминька, – отвечала глухим голосом Глафира, удушаемая рыданиями.

– Как не можешь? что это значит? – спросила с сердцем Марья Васильевна.

– Маминька! – Тут Глафира прижалась к груди матери сильнее прежнего, и слова замерли на устах ее.

– Вижу, это причуда и истерика. Выпей воды, и чтобы о лентах не было помину!

Глафира повиновалась, выпила воды: ее рыдания уменьшились, и наконец она сказала с твердостью:

– Маминька, милая маминька! теперь не время обнаружить вам мою тайну; но клянусь, вы все узнаете. Только, Бога ради, ни слова батюшке!

В эту минуту вошел лакей с докладом, что гости приехали к обеду; Линдина поспешила к ним; спустя несколько времени пришла и Глафира.

VI

На ее лице оставались еще признаки недавнего волнения. Но я один мог разгадать причину оного. Проходя мимо меня, она сказала тихо:

– Ныне день скорби для нас обоих.

Впрочем, она скрыла свою грусть, как могла, от глаз недальновидных тетушек и дядюшек, которые были заняты вчерашними новостями и сегодняшней репетицией.

– Что́ тебе за охота, Петр Андреич, – сказал один пожилой родственник, – выбрать такую вольнодумную пьесу для своего представления?

– А почему же не так? – спросил озадаченный Линдин.

– И это ты у меня спрашиваешь? Прошу покорно! уже и ты заражен просвещением!

– Что́ мне до вашего просвещения, – прибавила старая тетушка, – не в том сила: в этой комедии, прости Господи, нет ни христианских нравов, ни приличия!

– А только злая сатира на Москву, – подхватила другая дама, помоложе. – Пусть представляют ее в Петербурге – согласна; но не здесь, где всякий может узнать себя.

– Tant pis pour celui qui s’y reconnait, – сказал какой-то русский литератор в очках. – Да это бы куда ни шло, çа serait meme assez piquant [Тем хуже для того, кто себя узнает… это было бы даже весьма пикантно (фр.).]; но какое оскорбление вкуса! Вопреки всем правилам, комедия в четырех действиях! Не говорю уже о том, что она писана вольными стихами; сам Мольер…

– Вольные б стихи ничего, – возразил первый мужчина, – только бы в ней не было вольных мыслей!

– Но почему ж им и не быть? – спросил один молодчик, племянник Линдина.

Почтенный враг вольных мыслей вымерил глазами дерзкого юношу.

– А позвольте спросить, господин умник, – сказал он, – что́ разумеете вы под этими словами?

– Я разумею, – отвечал, покраснев и заикаясь, наш юный оратор, – я разумею, что вольные мысли позволительны и что без этой свободы говорить, что́ думаешь…

– Мы избавились бы от многих глупостей? Не то ли хотели вы сказать?

Сии слова были произнесены нараспев и таким голосом, который обнаруживал сосредоточенную запальчивость и при первом противоречии готов был разразиться громом и молнией.

Линдин спешил отвратить грозу при самом ее начале. Он стал уговаривать старого родственника, чтоб он не горячился и тем не расстраивал своего драгоценного здоровья.

– Слушай, Петр Андреич, – отвечал тот после грозного молчания, – если завтра ты повторишь свое безумство и сыграешь перед публикой эту комедию, то я не я… увидишь!

Тут он сжал зубы, схватил шляпу и вышел поспешно из комнаты.

– Желаю знать, чем кончится эта тревога; но я… я… о! я поставлю на своем, – сказал Линдин в великодушном порыве сердца. – Хотя бы тысяча родственников, а Горе от ума будет сыграно.

– Однако… – заметила жена.

– Не слушаю, – отвечал муж.

– Но если в самом деле эта пьеса заключает в себе вольные мысли?

– Ну, сократим ее.

– Она сокращена и без нас.

– Ну, в таком случае мы… этак я и не найдусь.

– Всего лучше сократить ее вовсе, – прибавил литератор с улыбкой самодовольствия.

– Bien dit [Хорошо сказано (фр.).], – отвечала дама помоложе.

– Давно бы так, – воскликнули несколько старушек.

Линдин был как на иголках. Гордость и неуступчивость боролись в нем со страхом.

– По крайней мере, дайте сыграть ее сегодня, в семь, – сказал он, смягчив голос, – а там… увидим.

Строгие тетушки согласились на капитуляцию, и Линдин оправился от недавнего поражения. В эту минуту Вашиадан вошел в гостиную.

– Непредвиденные обстоятельства, – сказал он после первых приветствий, – заставляют меня оставить Москву ранее предположенного мной срока. Я еду сегодня в ночь; однако, желая по возможности облегчить вину свою перед вами и хотя вполовину исполнить обещанное, я оставил все свои дела и последний вечер посвящаю вам: располагайте мной.

Линдин был вне себя от его любезности, а еще более от того, что в отъезде своего приятеля находил благовидный предлог к отмене представления, которого теперь столько же страшился, сколько прежде желал из тщеславия. Правда, тяжело ему было отказаться от своего любимого намерения: блеснуть пышностью, вкусом и даже – если не ошибаюсь – своей дочерью; но еще тяжелее идти против общего мнения. Так думал Петр Андреич.

Позвали к обеду. Все пошли попарно и молча. Беседа не была, как прежде, приправлена шутками и остроумием Вашиадана. Сей чудный гость, неизвестно почему, разделял с прочими то дурное расположение духа, которое, как язва, переходит от одного ко всем и простирает на самых веселых свое губительное влияние.

Вскоре после стола начались приготовления. Линдин продолжал твердить роль; но чем более старался, тем менее успевал. Наконец он кинул с досады тетрадь, и хорошо сделал. В день представления отнюдь не должно перечитывать роль, как бы дурно вы ни знали ее: это совет одного опытного актера.

Итак, Линдин, перекрестясь, положился во всем на крепкую грудь суфлера. Домашний оркестр, составленный из двух скрипок и фагота (второпях не успели послать за другими инструментами), заиграл увертюру, и все зрители чинно уселись по местам. С последним ударом смычка поднялся занавес, и комедия пошла своим чередом – разумеется, за исключением Фамусова, который врал без пощады и останавливался на каждом слове, вслушиваясь в подсказы суфлера.

Однако первое действие кончилось довольно удачно при общих рукоплесканиях доброхотных зрителей. Линдин сказал препорядочно свои два стиха:

Что за комиссия, Создатель,

Быть взрослой дочери отцом! —

и Марья Васильевна, остававшаяся в партере с гостями, значительно улыбнулась своему мужу.

Началось и второе действие. Фамусов, или, правильнее, Линдин, довольно твердо выдержал огненные сарказмы Чацкого; Скалозуб проговорил басом, и Софья вышла на сцену, дабы упасть в обморок. Она произносила уже стих:

Ах! Боже мой! упал, убился! —

как вдруг Вашиадан с словами:

Кто?

Кто это? —

снял фиолетовые свои очки и устремил глаза на обернувшуюся к нему девушку. Я слышал крик и шум от падения на пол…

Громкие и продолжительные рукоплескания последовали за ее мастерским обмороком; некоторые кричали даже: форо! – но я был за кулисами и видел причину ее беспамятства. Забыв все, выбегаю на сцену и прошу о помощи.

Легко себе представить, какая суматоха поднялась в зале, когда узнали, что обморок Глафиры был вовсе не искусственный. Мать бегала в испуге из комнаты в комнату, спрашивая спиртов, соли; отец не мог опомниться и все еще приписывал этот обморок чрезвычайному искусству дочери; из зрителей иные суетились вместе с Линдиной и еще более ей мешали, а большая часть разъехалась.

Невольно обратил я глаза на стенные часы, висевшие в зале. Протяжно пробило на них десять.

«Об эту пору, в исходе десятого, скончался возлюбленный Глафиры», – подумал я и стал искать взорами Вашиадана. Но он исчез, и никто не знал, когда и как оставил дом Линдина.

VII

Внезапный отъезд Вашиадана возбудил во мне сильные подозрения. Правда, обморок Глафиры мог произойти от ее болезненного состояния или от той же обманчивой мечты, которая заставляла и меня несколько раз находить в подвижной физиономии и в голосе сего странного человека сходство с чертами и с голосом покойного друга. Но, с другой стороны, не мог ли поступок его быть следствием какого-нибудь обдуманного, злоумышленного плана? И нет ли в его власти скрытных, таинственных средств, с помощью коих он приводит этот план в исполнение? Поведение, характер, таланты Вашиадана были столь загадочны, что из них можно было выводить какие угодно заключения. Он сам не говорил о себе ни слова и старался отклонять нескромные вопросы любопытных. Судя же по рассказам Линдина, и в особенности чиновников банка, где он заложил множество бриллиантов и других драгоценных вещей на огромную сумму, то был грек, ремеслом ювелир, или – как иные уверяли – еврей, алхимик, духовидец и чуть-чуть не Вечный Жид. Но сия самая неизвестность о его происхождении и занятиях наводила на него еще сильнейшие подозрения. Мне казалось более чем вероятным, что он наглый и хитрый обманщик, у которого на уме что-то недоброе, хотя и трудно проникнуть в его цели.

В этой уверенности я отправился на следующее утро к Линдиным осведомиться о здоровье Глафиры.

Меня встретила мать. Я спросил ее о дочери: по словам ее, она провела ночь покойно и еще не просыпалась.

– Знаете ли, – промолвила таинственно Марья Васильевна, – знаете ли, отчего, я думаю, больна моя Глафира?

– Отчего?

– Ее сглазили!

Я не мог не улыбнуться при таком объяснении ее болезни.

– Вы смеетесь? – продолжала Линдина с укоризной. – Но я совершенно тому верю.

– И я не вовсе отвергаю возможности магнетического действия глаз на людей и животных, – отвечал я. – Между прочим, мне сказывали об одном человеке простого звания, который носил зонтик на глазах единственно из боязни причинить вред своим взором. Но его опасения могли быть ложны; что же касается до Глафиры…

– Ваш пример еще более подтверждает мою догадку. Мне кажется, что Вашиадан носит фиолетовые очки из той же предосторожности. Когда он снял их, Глафира тотчас упала в обморок. Но я умыла ее святой водой и надеюсь, что болезнь пройдет скоро.

Некстати было сообщать ей теперь мои подозрения насчет Вашиадана. Время, полагал я, объяснит загадку; хотя, во всяком случае, благоразумие требовало бы обходиться осторожнее с двусмысленным приятелем Петра Андреича. Но это его дело, а не мое.

При сем раздумье нас позвали к Глафире. Узнав о моем приезде, она желала меня видеть.

Больная сидела на постели, склоня голову к подушкам. Положение ее руки на лбу показывало, что она старается привести себе на память случившееся вчера с нею.

Рассказ матери подтвердил ей темное воспоминание.

– Да, – сказала она наконец слабым голосом, – почти так. О, как это было страшно. Но где батюшка?

– Он поехал в клуб, душа моя, – ответила мать, – и скоро воротится.

– Скоро? дай-то Бог! Пора, давно пора открыть вам тайну этого бедного сердца. Вчерашний случай заставляет меня поспешить с моим признанием. Не уходите, – прибавила она, обратясь ко мне, – вы будете моим земным свидетелем.

Глафира находилась в напряженном состоянии духа. Жар ее увеличивался, щеки и глаза пылали. Она продолжала с какой-то невыразимой торжественностью:

– Быть может, признание мое поздно; но, по крайней мере, вы поймете дочь свою; и если суждено ей скоро умереть, то она не понесет во гроб тайны, скрытой от родителей. Тогда молитесь за меня и просите Бога, чтобы Он не лишил вашу дочь той отрады в будущей жизни, которую она напрасно искала в здешней.

Эти слова произвели необычайное действие на Линдину. Для нее все было неожиданно, непонятно. Она хотела говорить и вдруг судорожно схватила руку дочери.

В эту минуту вошел Петр Андреич. Едва обратил он внимание на больную и, поцеловав ее в лоб, начал:

– Ну, что́, прошло? Я знал, что пройдет. Представь, Marie, – продолжал он гневно, – проказник-то, наш роденька, мало того, что вчера на меня прогневался; нет, изволь отправиться в клуб да составь там заговор против моего представления! Хорошо, что болезнь дочери заставила меня отменить его; не то подумали бы, что я струсил. Нет, братцы, не того я десятка! Что затеял, то и выполню, хоть будьте вы семи пядей во лбу. Видишь, вдумали сомневаться в моем верноподданстве! Куда подъехали! – Сегодня вхожу в газетную: сидит князь Иван, да…

Линдина слушала мужа скрепя сердце; но, не предвидя конца его россказням, прервала их наконец с видом глубокого негодования:

– И тебе не совестно, – сказала она, – заниматься этими вздорами, когда дочь твоя на краю гроба!

Сильный удар долбней [Долбня (устар.) – колотушка; большой деревянный молот; трамбовка.] не произвел бы на Петра Андреича большего действия, чем эти слова. Он остался в том же положении, в каком был при конце своего рассказа: с раскрытым ртом, с наклоненным туловищем и руками, опершимися дугой на колена. Чувство родительское восторжествовало над мелким самолюбием.

– Как, на краю гроба? – возопил он, выйдя из оцепенения.

– Да, и на краю гибели. Слушай признание своей дочери, быть может, преступной дочери!

Глафира величаво поднялась со своей постели.

– Я преступная? – воскликнула она. – Нет, родители! Я чиста, как голубь, непорочна, как агнец. Моя вина лишь в том, что я скрывала от вас свою страсть… Я любила!

– Ты любила! – вскричали отец и мать.

– И потеряла своего возлюбленного, – продолжала Глафира едва внятным голосом. – Вчера ровно год, как он умер.

– А кто тот дерзкий, который осмелился любить тебя без нашего позволения? – спросил сердито отец.

– Не тревожьте его праха, – уныло отвечала дочь. – Вот свидетель, что мой покойный друг до самой своей кончины скрывал от меня любовь свою. Слишком поздно узнала я, какое пламенное чувство он питал ко мне.

– И вы, сударь, знали о том и молчали?

– Он обязал меня клятвой никому не вверять его тайны, кроме вашей дочери. Заветные слова умирающего священны: я исполнил их со всей строгостью долга.

– И ты любила его еще при жизни?

– Да, и еще более люблю его по смерти. Я поклялась – и теперь, перед лицом Бога и перед вами, повторяю мою клятву, – я поклялась не принадлежать никому в здешнем мире.

Эти слова, произнесенные с необычайной твердостью, обезоружили гнев отца.

– Но ты не откажешься принадлежать нам? – сказал он с чувством.

– О батюшка, о родители! – отвечала растроганная дочь. – Вам одним принадлежу я – я ваша!.. но не думаю, чтобы надолго.

Мать, не говорившая до того ни слова, вдруг зарыдала и опустила голову на грудь своей дочери.

– Глафирушка, милое, единородное мое детище, – возопила она, стеная, – не покидай нас, живи для нас! Более ничего не требую, прощаю, благословляю любовь твою!

Этот порыв материнского сердца поворотил всю мою внутренность; слезы брызнули у меня из глаз. Линдин плакал навзрыд.

Несколько минут продолжалась эта безмолвная, но трогательная сцена. Глафира подняла первая голову. Ее лицо, незадолго унылое и пасмурное, теперь казалось преображенным от восторга и чистейшей радости. Но вдруг какая-то новая мысль пробежала по челу девушки и словно облаком задернула лучезарный свет ее очей.

– Благодарю вас, мои родители, – сказала Глафира, – за эту прекрасную, эту блаженную минуту. Но как быстро она промчалась! Тяжелое воспоминание ее отравило. Змей Вашиадан смертельно уязвил меня.

– Что говоришь ты о Вашиадане, друг мой? – спросил испуганный Линдин.

– Слушайте; я кончаю свое признание: покойный мой друг носил на руке фамильный перстень; помню, он часто говаривал, будто в этом перстне заключается таинственная сила и что от оного будет зависеть судьба той, которую изберет себе в супруги. Это предание, вместе с вещью, перешло к нему от бабушки. Я принимала его слова за шутку и позабыла бы о них, если б на аукционе не встретила перстня. Я не могла понять: каким образом он попал между вещей графа; но была рада, что мне представился случай купить его. Сходство изображения с чертами покойника напомнило мне таинственные предрекания. Я думала обручиться этим перстнем навеки с ненареченным супругом, как вдруг кто-то в толпе, с его чертами и голосом, надбавляет цену и отнимает у меня сокровище, за которое тогда я отдала бы полжизни. У меня померкло в глазах; не помню, как мы приехали домой. Возвратиться за перстнем было поздно… Прошло несколько дней; приготовления к комедии развлекали меня, время ослабило воспоминание о талисмане: я стала покойнее. Но вчера… видали ль вы Вашиадана без очков?.. вчера, когда он снял их во время репетиции, лицо, голос его вдруг изменились: передо мной стоял мой возлюбленный, точь-в-точь он… И в довершение очарования – таинственный перстень блеснул на его руке: удивление, страх, ужас овладели мной, я обеспамятела. Помню, как это же лицо мелькнуло и на аукционе, как те же глаза, пламенные и неподвижные, были и тогда устремлены на меня. Страшно при одной мысли… Не дай Боже встретиться мне опять с этими взорами! Мне кажется, я их не вынесу.

Глафира умолкла. Изумление наше было невыразимо. Я не знал, верить или нет странному повествованию; я готов был принять его за бред болящей или даже за признак ее умственного расстройства. Но многое из рассказанного ею о Вашиадане подтверждал мне собственный опыт; давно я питал к нему недоверчивость и подозрения. Вид страдалицы пробудил во мне все негодование.

– Ваш мнимый приятель, – сказал я Линдину с жаром, – есть явный злодей и обманщик, хотя бы одна десятая часть нами слышанного была справедлива. Даю слово отыскать его и потребовать от него отчета в гнусной шутке, которую он сыграл над вашей дочерью.

– Не берите на себя труда его отыскивать, – сказал кто-то позади меня твердым и знакомым голосом.

Я оглянулся… То был сам Вашиадан.

VIII

– Виновный здесь, – продолжал он, снимая очки.

Мы обомлели.

– Что ж вы не требуете от меня отчета? – спросил незваный гость с язвительной улыбкой. – Вас удивило, может быть, неожиданное мое посещение? Но дела мои переменились, и я остался в Москве. Вы не отвечаете? Вижу, приезд мой вам не нравится. Не опасайтесь: я вас скоро от себя избавлю.

При этих словах он снова устремил на нас свои огненные взоры. Мы не трогались с места. Я чувствовал в себе что-то необычайное. Это что-то походило на те страшные сновидения, когда человек, не теряя еще памяти, чувствует оцепенение во всех членах, силится привстать и не может пошевелиться, хочет говорить, и язык его коснеет, грудь стесняется, кровь замирает в жилах, и он, полумертвый, падает на изголовье. Сие-то удушающее ощущение, известное простому народу под именем домового, овладело тогда мной. Я видел все происходившее; но язык и члены онемели, – и я не в силах был обнаружить ни словами, ни движением моего удивления и ужаса.

После того страшный Вашиадан (он был точно страшен в эту минуту) приблизился к постели, на коей лежала больная. Глаза его засверкали тогда необыкновенным светом. Больная привстала, но молча и почти без жизни; потом сошла с постели, ступила на пол, пошатнулась… новый взгляд Вашиадана как будто оживил ее: она оправилась, стала твердо на ноги и тихими шагами пошла за своим вожатым.

Мы все оставались неподвижными. Я видел, как они вышли из комнаты, как Глафира, подобно невинной жертве, ведомой на заклание, послушно следовала за очарователем; я слышал шаги их по коридору, слышал повелительный голос Вашиадана, коему слуги хотели было преградить дорогу… Рвусь вперед, – но вот стук экипажа раздался у подъезда… потом на улице… все глуше, глуше – пока наконец исчез в отдалении.

Подобно той змее, которая одним взором привлекает к себе жертвы и одним взором умерщвляет их, Вашиадан, силой огненных своих очей, произвел над несчастной Глафирой то, что́ почел бы я выученной фарсой, если бы сам не подвергся отчасти их магнетическому влиянию.

Слишком, слишком поздно разрушилось наше очарование. Мать, как бы пробужденная от глубокого сна, приходит в себя мало-помалу – ищет дочери… Несчастная! страшная действительность вскоре удостоверит тебя, что ты лишилась, и, быть может, навеки, своей милой Глафиры!.. Нет ее ни в доме, ни на улице. Все видели, как Вашиадан посадил ее в карету и поскакал с ней – но куда? за чем? то оставалось загадкой для каждого.

Тут вопли матери наполняют дом: в беспамятстве бегает она по комнате, ломает себе руки, умоляет каждого спасти ее детище, единородное ее детище.

– Спеши, – вскрикивает она наконец, падая на колена перед мужем, – спеши исторгнуть дочь свою из когтей злодея… возврати ее несчастной матери, горестной, убитой, опозоренной!

Но Линдин стоял недвижим и молчал. Он походил на одного из истуканов, перед коими некогда люди преклоняли с мольбой колена.

Тихо поднялась на ноги жена его.

– И ты медлишь? – продолжала она страшным раздирающим голосом. – Оставайся ж, бесчувственный! Я, слабая женщина, я заступлю тебя и покажу, к чему способна отчаянная мать! Прочь, сударь! я сама еду за своей дочерью.

С сими словами Линдина бросилась к дверям; но силы ее истощились… она упала без чувств…

IX

Прошло около года после страшного происшествия, лишившего Линдиных дочери. Все старания мои отыскать ее были напрасны. Никто не знал Вашиадана, никому не было известно его местопребывание, и самое имя его все почитали подложным. Мудрено ли было ему, обдумавши план свой заранее, принять нужные меры к сокрытию себя, своего имени и жилища?

Потеряв всю надежду открыть следы Глафиры и ее похитителя, я оставил Москву. Один родственник давно звал меня в отдаленную свою деревню. Теперь было кстати воспользоваться его приглашением: я переехал к нему. Весна во второй раз по смерти моего друга воскрешала природу. Все окружавшее улыбалось мне; я один оставался мрачен; тяжелое воспоминание давило мне душу; приближался день его кончины и ее погибели. В этот день, по совершении печального обряда в сельской церкви, я отправился пешком бродить по сосновому лесу, лежавшему близ усадьбы и простиравшемуся на большое пространство. Грустные мысли невольно овладели мной. Сосновый бор казался мне огромным кладбищем, скрывавшим целые поколения: каждое дерево являлось моему воображению вечным стражем, поставленным от Бога для сохранения могил до дня всемирного воскресения; шелест шагов моих мнился мне ропотом усопших на дерзкого нарушителя их гробового спокойствия. Я остановился и сел на обрушившуюся сосну. Мечты еще преследовали меня; но тихий стон, раздавшийся неподалеку, разогнал их. Я поднимаю глаза и вижу – в нескольких шагах от меня лежит женщина. Платье ее изорвано, руки в крови – вероятно от сухих древесных сучьев и игол, о которые она цеплялась, шедши по лесу. Она была без чувств и, по-видимому, боролась со смертью; я подхожу, вглядываюсь… Боже! то была – Глафира!

Солнце клонилось к западу; я чувствовал, что заблудился: ни тропинки, ни признаков жилища. Но вот какой-то шорох послышался за мной; я оглядываюсь: старик в крестьянском кафтане, с дубинкой в руках, с секирой за поясом, пробирался сквозь чащу. Он был не менее моего изумлен, встретив человека в глухом месте в такую пору и возле мертвого тела.

Мы объяснились. Старик был дровосек и переехал на лето в бор для рубки леса. Шалаш его стоял неподалеку; и он, услышав шорох и стоны, пошел на голос.

С его помощью я перенес в шалаш несчастную девушку. Вскоре открыла она глаза… мой голос поразил ее; и, когда мы подали ей нужные пособия, она совершенно опомнилась, узнала меня и, бросившись мне на шею, называла своим ангелом-хранителем.

– Дай Бог, чтоб я оправдал это название, – сказал я в смущении. – Но какая несчастная звезда привела вас на это место? Откуда вы?

Тут, собравшись с силами, она начала рассказ свой едва внятным голосом. И вот что мог я извлечь из него.

X

Оставив Москву, Вашиадан провез Глафиру глухими проселочными дорогами к одному уединенному дому, где ожидал их дорожный экипаж. С приближением ночи они поехали далее. На день обыкновенно останавливались, с захождением солнца продолжали дорогу. Чародей старался поддерживать свою несчастную спутницу в беспрестанном забытьи. Наконец, по долгом пути, они приехали – куда? того не знала Глафира. То было в глухую полночь. Их встретили с факелами; погребальный их блеск пробудил Глафиру.

– Где я? – спросила она у своего похитителя.

– В доме друга, – отвечал он своим млечным голосом.

Они вошли в пышные хоромы, украшенные внутри богатыми обоями, бронзой, картинами, на коих изображались чудные, фантастические фигуры. Чем-то нечеловеческим отзывалось все их окружающее: люди с странными лицами, словно в масках, служили новоприезжим; вдруг вдалеке послышались гармонические звуки и с приближением превратились в какой-то нескладный, но живой танец, и вот все фигуры – на обоях, на картинах, из бронзы – начали прыгать, плясать, а чудные служители – передразнивать их движения. За этими вакханалиями следовали сцены более мрачные. Своды комнат стали испускать жалобные стоны; изображения на обоях и картинах заплакали, зарыдали, а веселые служители обратились в безобразные, страшные фигуры. Тут Глафира закрыла руками лицо и прижалась к груди похитителя… Вдруг пронеслись звуки охотничьих рогов, лай собак, будто по лесу… Все утихло: одна лишь свирель, на голос альпийской песни, заунывно сзывает коров и повторяется в отзывах гор все тише, тише… Но вот направо, в лесу, блеснул огонек; светлая точка расширяется понемногу, образует шар, и он в мгновение бежит пожаром по лесу. Треск, гул, грохот оглушают воздух, все колеблется, сам ад пирует на земле. Но шар, подобно луне, поднимается величаво из-за облаков дыма; вдруг взвился он высоко и с треском распался на части. Огненный свод обнял поверхность и, словно шатер, раскинулся над землей. Изумруды, яхонты, алмазы горят на своде и отражаются в воздухе тысячью разноцветных огней. Воздушный шатер тихо опускается на вершины дерев и расстилается сетью над лесом. Пламя потухает мало-помалу, свет становится бледней и бледней; наконец все исчезло, и лишь луна, выкатившись из-за тучи, серебрит уединенную поляну. Боязливые ее лучи, мерцая, падают робко на лицо товарища Глафиры; она узнаёт в нем милого, нежного своего друга.

– О, как я счастлива, – лепечет она в сладком забытьи, – о, как я счастлива, сидя с тобой, супруг моего сердца, душа души моей! – Но Боже, а!… это не он, не он! – и падает в беспамятстве.

Померкла луна; явился день с порфирородным своим спутником. Сквозь густую зелень дерев, осенявших окна и разливавших сладостную прохладу, прокрадывается свет и проникает в опочивальню Глафиры. Она пробудилась; у ног ее сидит очарователь.

– Вчера, – говорит он, – ты видела мое могущество, видела, какие таинственные силы в руках моих. Отныне я от всего отрекаюсь: ты одна – царица сего жилища. Я умел преклонить тебя сверхчеловеческими средствами; теперь, простой смертный, я у ног твоих; не ты в моей, а я в твоей власти. Располагай тем, что видишь, повелевай мною; но – люби меня!

– Тебя любить? – воскликнула, опомнившись, Глафира и отклонила его от себя рукой. – Кто бы ты ни был, – продолжала она, – дух ли искуситель, привидение или человек, – прошу, умоляю тебя: возврати меня родителям!

– Не могу! Что́ раз случилось, того переменить невозможно.

– Дух обольститель! зачем же ты исторгнул меня из объятий родительских? Зачем принял ты на себя те черты, тот голос, тот взгляд, которым я не могла противиться, которые против воли заставляют меня простить твое оскорбление? О дух обольститель! смилуйся надо мной, возврати меня моим родителям!

– Одно и то же! ужели моя любовь не получит другого ответа?

– Но кто же тебя заставил любить меня?

– А тебя кто заставил явиться передо мной во всем обворожительном блеске красоты? Помнишь ли тот вечер, когда глупый твой отец встретил меня в театре?

– Ах, не называй так отца моего!

– Согласен. Но знаешь ли ты, что я никогда не был знаком с ним, что он видал в Петербурге не меня, а другого, и что одно случайное сходство лица…

– И ты решился воспользоваться его легковерием?

– Любовь моя все оправдывает.

– Но еще раз – зачем же принял ты голос и черты моего любезного?

– Я не принял их, они мои собственные. Я твой друг – и друг навеки.

Тут он прижал ее к своей груди и тихо надел ей на руку таинственный перстень.

– Узнаёшь ли ты наше кольцо обручальное? Помнишь ли предсказание? Вот залог любви нашей!

Она взглянула на перстень, взглянула на друга…

– О, мой ангел! – воскликнула она вне себя от упоения. – Ты возвращен наконец твоей Глафире! – и с этими словами судорожным движением упала в его объятия.

Я слушал с изумлением и ужасом. Многое казалось мне невероятным в ее повествовании; и чудеса, коих она была свидетельницей в доме похитителя, я приписывал расстроенному ее воображению. Но когда она коснулась этой роковой минуты, в которую, увлеченная обманчивой мечтой, вверилась хищным объятиям мнимого друга, – холодный пот обдал меня; ее страстная речь ручалась за ужасную истину и подтвердила мои слишком справедливые опасения: с той минуты Глафира сделалась незаконной супругой Вашиадана…

Ее уверенность, что то был прежний друг ее, возвратившийся с того света, еще сильнее убедила меня в горькой истине; ибо до чего не могут довести слабую женщину заблуждения сердца и воображения?

Словом, она жила с ним целый год в очаровательном его за́мке, не помышляя о родных, дыша им одним, блаженствуя в своем гибельном заблуждении.

– Но сегодня, – продолжала она, – сегодня я покоилась еще в объятиях моего супруга, как чудные служители вдруг окружают наше ложе. «Срок минул! – к расплате!..» – кричат они моему другу и влекут его. Я, как змея, обвилась около его тела; но злодеи исторгают у меня свою жертву, и в глазах моих – ужас вспомнить! – начинают щекотать моего супруга. Ужасный смех вырвался из груди его и вскоре превратился в какой-то адский хохот. Злодеи исчезли, и передо мной остался лишь бездыханный труп; пена, полная яда, клубилась у него изо рта. – «И ей ту же казнь!» – возопили снова служители. Но вдруг послышался знакомый, нежный голос. «Она невинна!» – прозвучал он надо мной; и от него, как сон, разлетелись страшные видения, хохот умолк… и я, какой-то волшебной силой, очутилась на том месте, где вы, мой ангел-хранитель, нашли меня.

– Не волшебная сила перенесла вас; ваше платье показывает, что вы сами пришли сюда.

– Быть может; я не помню…

– Но помните ли вы своего прежнего, давно умершего друга, который, тому ровно два года, поверял мне заветное свое признание в любви к вам, тогда – еще непорочной?

– Я вас не понимаю.

– Сегодня минет два года, как он умер, и год, как вы похищены из дома родительского рукой изверга Вашиадана.

– Вашиадана… покойный друг… из дома родительского… Ах! что́ вы мне напоминаете! Все это как сон… Но где мои родители?

– Они там, соединились с вашим другом и у престола Божия молят о помиловании врага их и о вашем прощении.

Глафира устремила на меня неподвижные взоры; наконец, выйдя из оцепенения:

– Туда, туда за ними! – возопила она и тихо склонила голову на плечо мое.

Рука невольно взялась за часы; роковая стрелка опять указывала десятый в исходе.

Я взглянул на Глафиру. Лицо ее покрылось смертной бледностью, пульс умолк, дыхание прекратилось: она заснула сном непробудимым…

И через три дня я предал земле прах несчастной. Уединенная сосна, подымая гор мрачно-зеленую свою вершину, осеняет могилу и как бы молит небеса о помиловании. Каждый год, в день ее смерти, прохожие слышат хохот над могилой; но хохот умолкает, и тихий, нежный голос, нисходящий с эфирной выси, произносит слова: «Она невинна!..»

P. S.

ДЛЯ НЕМНОГИХ

– Прекрасно! – восклицает насмешливый читатель. – Но скажите, кто же этот Вашиадан? – злой дух, привидение, вампир, Мефистофель, или все вместе?

– Не знаю, любезный читатель; он столько же мне известен, как и вам. Но предположим его на время человеком, обыкновенным смертным (ибо вы видели, что он умер); и теперь посмотрим, не объяснятся ли нам естественным образом чудеса его. Во-первых…

– Во-первых, – прерывает читатель, – возможно ли то разительное сходство в его чертах лица и в голосе с покойным вашим другом, которое вам было угодно придать ему? Потом…

– Позвольте и мне прервать вас. Вы говорите о невозможности такого сходства; но разве оно не встречается в природе, и разве искусство не умеет подражать ей? Вспомните Гаррика. Но оставим чудную игру природы и усилия искусства и обратимся к самим себе, где столько для нас загадок. Кто из нас не испытал над собой, как легко, особливо при помощи разгоряченного воображения, придать одному черты и голос другого? – Что́ же, если эти черты, этот голос принадлежат любимому человеку? А кого любишь, того думаешь встречать всюду. Вам известен скрипач Буше, по крайней мере, понаслышке: многие из обожателей Наполеона чуть-чуть не видели в нем двойника своему герою. Я сам был поражен сходством музыканта с завоевателем, хотя последнего знал лишь по его портретам да по бюсту,

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками, сжатыми крестом.

[А.С. Пушкин. Евгений Онегин.

Глава седьмая, XIX.]

Правда, Буше недоставало безделицы – орлиных глаз Наполеона; но во всем прочем…

– Кстати о глазах: скажите, что́ за сверхъестественной силой одарили вы глаза Вашиадана?

– Прежде чем буду отвечать на это, любезный читатель, я спрошу вас вместе с покойной Линдиной: верите ли вы в дурной глаз или – другими словами – верите ли вы в магнетическую силу взоров? Если да, то удивляюсь вашему вопросу; если нет, то отсылаю вас к петербургской волшебнице, которая, как говорят, силой своего целебного взгляда излечает недуги, выправляет горбы и, если бы захотела, – верно, могла бы произвести те же чудеса над какой-нибудь слабонервной Глафирой, какие совершает Вашиадан в моей повести. Припомните, какими средствами довел он мою героиню до расслабления, какими неожиданными ударами потряс ее организм, прежде нежели решился на свое чудо из чудес, на похищение.

– Но вы, Линдина, ее муж, их слуги разве не испытали также над собой его чародейства?

– Не спорю, что, быть может, и на нас действовала отчасти магнетическая сила его глаз; мы были расположены к тому предыдущими сценами, неожиданной дерзостью похитителя и даже – если хотите – верой в его могущество.

– Но его таинственность, долголетие, всеведение?

– Он был обманщик, умный и пронырливый.

– Но его за́мок, чудная прислуга, чудная смерть?.. Не говорю уже о перстне, о роковом дне и часе…

– Все это – суеверие, случайности, смесь истины с ложью, мечты Глафиры.

– А хохот и голос над ее могилой?

– Мечты прохожих.

– Мечты, мечты! Но вы сами им верите. Полноте притворяться; скажите откровенно: кто ж этот Вашиадан? Не чародей ли в союзе с дьяволом?

– Теперь не средние века!

– Ну, так вампир?

– Он не сосал крови.

– Ну, воплотившийся демон, посланный на срок; ну, словом: пришлец с того света?

– Не помню, чтоб от него отзывалось серой.

– Да – кто же он!

– Не знаю. Отгадывайте.

1831

Примечания

Посвящается А.С. Хомякову. – Имеется в виду Алексей Степанович Хомяков (1804–1860), русский поэт, художник, философ, основоположник раннего славянофильства. Н.А. Мельгунов примыкал к славянофилам, и с А.С. Хомяковым его связывали дружеские отношения.

…исчезали, как тени в фантасмагории. – Здесь слово «фантасмагория» употреблено в том смысле, который указан в «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля: «искусство изображать призраки, видения или воздушные картины посредством зеркальных отражений».

…вылетели на средину сцены Гюллень и Ришард… – Фелицата Виржиния Гюллень-Сор, урожденная Ришар (правильнее: Фелисите Виржини Юллен-Сор, Flicit Virginie Hullin Sor; 1805 – ок. 1860) – балерина, балетмейстер и педагог, представительница французской школы классического танца, сыгравшая большую роль в формировании Московской балетной школы. Первая женщина-балетмейстер русского театра. Выступала в Москве с 1823 года вместе с еще одним французским танцовщиком – Жозефом Ришаром (1788–1687).

Уж не купил ли Подмосковной… – имеется в виду подмосковная усадьба. Во многих произведениях русской литературы XIX века, особенно первой его половины, слово «Подмосковная» именно так и писалось: с прописной буквы, – причем прилагательное играло роль существительного. Видимо, усадьба в Подмосковье (сейчас мы сказали бы «дача», хотя слово «дача» существовало и тогда) была важным знаком, потому и слово «Подмосковная» обрело «приподнятое» значение.

Амуры и Зефиры все /

Распроданы поодиночке. – Слова Чацкого из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» (действие II, явление 5). У Грибоедова эта фраза заканчивается тремя восклицательными знаками.

…у большого венецианского окна… – Венецианское окно – окно, состоящее из трех частей: центральное окно с полукруглой аркой и по бокам – два узких полуокна.

…два колоссальных порфирных сфинкса… – Порфирой назывался камень (сейчас он известен как порфирит), использовавшийся для декоративных или отделочных работ, но не всякий порфирит, а красноватого оттенка, на что указывает само название камня. Такой камень добывался в Египте, в каменоломнях близ Красного моря. Порфира – греческое слово (именно от него произошло латинское «пурпура»), обозначавшее красную краску, которая добывалась из морских моллюсков – их сейчас именуют мурицидами, иглянками, багрянками или мурексами. У греков эти моллюски также назывались «порфира». В дальнейшем название перешло на дорогую красную краску, а также на пышную одежду, окрашенную в пурпурный цвет, – например, на царскую длинную красную мантию. Уже в Евангелии (от Луки) можно прочитать: «Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно» (Лк. 16:19).

Голова юноши, вероятно, Алкивиада, выдавалась рельефом на белом халцедоне. – Алкивиад (450–404 до н. э. – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны. Красавец. Как писал о нем Плутарх: «Быть может, не стоит говорить о красоте Алкивиада, но она оставалась цветущей и в детстве, и в юношестве, и в зрелом возрасте, словом – всю его жизнь, делая его любимым и приятным для всех». (Плутарх. «Алкивиад». Перевод Е. Озерецкой.)

…последовали за Протеем… – Протей – в древнегреческой мифологии морское божество, обладавшее способностями предсказания и умевшее принимать различные облики. Употребляя это слово, автор подчеркивает, что Вашиадан мастерски, а может быть, и магически изменял свою внешность.

Что за комиссия, Создатель… – Может быть, не всем читателям известно, что слово «комиссия» (фр. commission) в ту эпоху означало и «поручение», и «хлопоты, беспокойство».

…некоторые кричали даже: форо!.. – Форо! (устар.; аналогично слову «фора», произведенному от итальянского fora, «вперед») – восторженный возглас публики в театре, требующей выхода исполнителя и повторения номера; то же, что бис!, браво!

…явился день с порфирородным своим спутником. – См. выше о слове «порфира». «Порфирородный» – значит «принадлежащий к царскому роду», то есть носящий такую же порфировую одежду, как царь (в данном случае речь идет, конечно, о свете Солнца – о свете, порожденном царским светилом).

Вспомните Гаррика. – Дэвид Гаррик (1717–1779) – знаменитый английский актер, драматург, директор театра «Друри-Лейн».

Вам известен скрипач Буше… – Имеется в виду Александр Жан Буше (1778–1861), французский скрипач-виртуоз.

О Вильгельме Карловиче Кюхельбекере (1797–1846), как и о многих авторах этой книги, написано очень много. Что тут можно добавить?

Да, чудесный русский поэт, интересный писатель, друг Пушкина и однокурсник Александра Сергеевича по Царскосельскому лицею. Декабрист. Для Пушкина – Кюхля. Для тех, кто читал блестящий биографический роман Юрия Тынянова «Кюхля», – тоже, наверное, Кюхля. Поначалу. А затем – все-таки Вильгельм. Вильгельм Карлович.

Вот короткий пунктир жизни Кюхельбекера (очень короткий, но что поделаешь?): преподавал русский и латинский языки в Благородном пансионе при Главном Педагогическом институте… читал в Париже публичные лекции о славянском языке и русской литературе… служил чиновником особых поручений при генерале Ермолове на Кавказе… дружил с Грибоедовым… состоял в Северном обществе… был на Сенатской площади, покушался на брата императора, пытался стрелять в генералов… бежал… арестован… осужден… в ссылке писал стихи, очерки, критические статьи, драму, роман, переводил с европейских и древних языков… потерял зрение… умер в Тобольске…

Рассказ «Земля Безглавцев» написан за год до событий на Сенатской площади. Иные литературоведы считают его пародией на Францию и французскую жизнь. Внимательное чтение рассказа заставляет забыть о Франции и вспомнить все-таки о России…

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Земля Безглавцев

Ты знаешь, любезный друг, что я на своем веку довольно путешествовал: часть моих странствований тебе известна; другую я отлагал сообщить тебе, опасаясь, что даже ты, уверенный в моей правдивости, сочтешь ее, если и не ложью, по крайней мере произведением расстроенного, больного воображения.

Но недавно возвратился в Москву мой приятель – лейтенант М…, он столько мне рассказывал чудесного о Сибири, о мамонтовых рогах и костях, о шаманах и северном сиянии, что несколько ободрил меня насчет моего собственного путешествия. К тому ж на днях я перечел всему свету известные, дивные, но справедливые похождения англичанина Гулливера. Ужели в моем повествовании встретишь более невероятностей?

В мою бытность в Париже однажды, апреля…ого дня 1821, в прекрасный, весенний день из улицы св. Анны, где жил, отправился я на гулянье. Тогда праздновали крестины дюка Бордосского. В числе затейников, тешивших зевак полей Элисейских, нашелся воздухоплаватель, преемник Монгольфьера. Я набрел на толпу, окружавшую его. Он готовился подняться и вызывал кого-нибудь из предстоящих себе в сопутники. Друзья мои – парижане не трусы, но на сей раз что-то колебались. Подхожу, спрашиваю, о чем дело, и предлагаю смельчаку свое товарищество. Мы сели, взвились, и в два мига огромный Париж показался нам муравейником. Как описать чувство гордости, радости, жизни, которое тогда пролилось в меня! исчезло для меня все низменное; я воображал себя духом бесплотным. Казалось, для меня осуществились мечты одного из Пифагоровых последователей: «по смерти буду бурей, с конца земли пронесусь в конец земли; душа моя обретет язык в завываниях, найдет тело в океанах воздуха! или нет, буду звездой вовек восходящей: ни время, ни пространство не удержит меня; воспарю, и не будет пределов моему парению!»

Усилия моего вожатого спустить челнок прервали мои сладостные думы и видения: газ, исполнявший шар, был необыкновенно тонок и легок; мы поднялись на высоту необычайную, нам дышать стало трудно; вдруг обморок обуял обоих нас. Когда очнулся, я увидел страну мне вовсе неизвестную: по горло в пуху лежал я возле француза, не пришедшего еще в чувство; челнок наш носился над нами, игралище ветров. Мало-помалу мы встрепенулись и стали спрашивать друг у друга, где мы? «Ma foi, je ne le sais pas [Ей-ей, я этого не знаю! (фр.)]! – воскликнул наконец мой вожатый. Мы находились уже не на земле. Перелетев в беспамятстве за пределы, где еще действует ее притяжение, мы занеслись в лунный воздух, потеряли равновесие и наконец выпали в пух месячный, который, будучи не в пример гуще и мягче нашей травы, не дал нам разбиться в дребезги.

С товарищем другого племени, быть может, я бы впал в крайнее малодушие; но француз никогда не унывает. «Courage, courage, monsieur! [Смелее, смелее, сударь! (фр.)]» – повторил он несколько раз. Я вспомнил наше родимое небось, поручил себя Богу и отправился со своим сопутником искать похождений и счастья!

Вскоре прибыли мы в довольно большой город, обсаженный пашкетовыми [Пашкет (устар.) – ватрушка с повидлом.] и пряничными деревьями. Мы узнали, что это Акардион – столица многочисленного народа Безглавцев. Он весь был выстроен из ископаемого леденца; его обмывала река Лимонад, изливающаяся в Щербетное озеро.

Ни слова, любезный друг, о произведениях сей страны: отчасти достопримечательности оной изгладились из моей памяти, отчасти столь чудесны, что покажутся тебе неправдоподобными. – Вспомни однако же, что луна не есть наш мир подлунный.

Войдя в город, француз остановил обывателя и попросил нам указать гостиницу. – К моему удивлению, Безглавец его очень хорошо понял и вступил с нами в разговор. Товарищ мой клялся, что слышит самое чистое парижское наречие; мне показалось, что Безглавец говорит по-русски. Мы отобедали, сняли со стола, слуги вышли, и я спросил своего спутника: «Как и чем мы расплатимся»? – «Il faut voir! [Посмотрим! (фр.)]» – отвечал беспечный клеврет похождений моих. – Входит мальчик и на вопрос мой отвечает: «Пятьдесят палочных ударов и четыре пощечины, которые принять от вас немедленно явится сам хозяин. – Надеюсь, что и меня, сударь, вы потрудитесь наделить пинком или оплеухой!» – Мы расплатились. «Скажи, – спросил я потом у содержателя гостиницы, – каким образом в вашем городе вы все знаете языки наших отечеств?» – «Не мудрено, милостивый государь, – отвечал он мне. – Акефалия граничит с Бумажным Царством, с областями человеческих познаний, заблуждений, мечтаний, изобретений! – Мы отделены от них только чернильной рекой и стеной картонной!» По сему известию я тотчас решился туда отправиться, ибо Акефалия и в особенности столица Акардион стали мне уже с первого взгляда ненавистными. – Рассуди сам, друг мой: не прав ли я?

Бо́льшая часть жителей сей страны без голов: более половины без сердца. – Зажиточные родители к новородившимся младенцам приставляют наемников, которые до двадцатилетнего их возраста подпиливают им шею и стараются вытравить сердце: они в Акефалии называются воспитателями. Редкая выя может устоять против их усилий; редкое сердце вооружено на них довольно крепкой грудью.

Я вспомнил о своем отечестве и с гордостью поднялся на цыпочки, думая о преимуществе нашего русского воспитания перед акефалийским: мы вверяем своих детей благочестивым, умным иностранцам, которые, хотя ни малейшего не имеют понятия ни о нашем языке, ни о нашей Святой вере, ни о прародительских обыкновениях земли нашей, но всячески силятся вселить в наших юношей привязанность ко всему русскому.

Одной черни в Акефалии позволено сохранять сердце и голову, совершенно излишние, по их мнению, части тела человеческого: – но и самые простолюдимы силятся сбыть их с рук и по большей части успевают в своих покушениях.

Естествоиспытатель, без сомнения, из примера акефалийцев стал бы выводить весьма глубокомысленные опровержения предрассудка, что для существования необходимы голова и сердце: я человек темный и не в состоянии вдаваться в слишком отвлеченные умозрения. Рассказываю только, что видел. Одно меня поразило: с потерей головы сей народ становится весьма остроумным и красноречивым. Акефалийцы не только не теряют голоса, но, будучи все чревовещателями, приобретают, напротив, необыкновенную быстроту и легкость в разговорах; одно слово перегоняет у настоящих Безглавцев другое; каламбуры, эпиграммы, нежности в запуски бегут и, подобно шумному, неиссякному водопаду, извергаются и потрясают воздух. – «Посему, – скажешь ты, – их словесность, без сомнения, находится в цветущем состоянии!» – Не ошибешься. Хотя я в Акардионе и недолго пробыл, однако мог заметить, что у них довольно много политических и ученых Ведомостей, Вестников, модных журналов: племя акардийских Греев и Тибуллов особенно велико; они составляют особенный легион. – Между тем элегии одного несколько трудно отличить от элегий другого: они все твердят одно и то же, все грустят и тоскуют о том, что дважды два – пять. – Эта мысль, конечно, чрезвычайно нова и поразительна, но под их пером уже несколько обветшала, по крайней мере, так уверял меня один из знатоков их поэзии.

Как истинный сын отечества, я порадовался, что наши русские поэты выбрали предмет, который не в пример богаче: с семнадцати лет у нас начинают рассказывать про свою отцветшую молодость; наши стихотворения не обременены ни мыслями, ни чувствами, ни картинами; между тем заключают в себе какую-то неизъяснимую прелесть, не понятную ни для читателей, ни для сочинителей; но всякий не славянофил, всякий человек со вкусом восхищается ими.

Избавившись от голов и сердец, акефалийцы получают ненасытную страсть к палочным ударам, которые составляют их текущую монету; сей жаждой мучатся почти все: старцы и юноши, мужчины и женщины, рабы и вельможи. – Впрочем, – что город, то норов, что деревня, то обычай; но безглавцы омерзели мне по своему нелепому притворству: они беспрестанно твердят о головах, которых не имеют, о доброте своих сердец, которыми гнушаются. – Получающие самые жестокие побои, ищущие их везде, где только могут, утверждают, что их ненавидят.

Я оставил своего товарища в Акардионе и на другой день рано поутру отправился к пределам Бумажного Царства.

(Продолжение когда-нибудь)

1824

Примечания

…лейтенант М… – Имеется в виду Федор Федорович Матюшкин (1799–1872) – лицейский товарищ Пушкина и Кюхельбекера, морской офицер, впоследствии адмирал.

Мы узнали, что это Акардион – столица многочисленного народа Безглавцев. – Акардион – название, сочиненное В.К. Кюхельбекером: оно сложено из отрицательной приставки a- и греческого слова kardia, «сердце», – таким образом, название города переводится как «Бессердечность». Безглавцы – жители страны Акефалия: все та же отрицательная приставка a- + греческое kephale, «голова», – в сумме получается «Безголовость».

…племя акардийских Греев и Тибуллов… – Имеются в виду английский поэт-сентименталист Томас Грей (1716–1771) и древнеримский поэт Альбий Тибулл (ок. 55–19 до н. э.) – поклонники элегической поэзии.

Как может выпасть из литературной памяти необыкновенный, даже замечательный писатель? Непонятно… Неизвестно… Однако Евгений Павлович Гребёнка (по фамилии отца Гребёнкин; Гребёнка – это литературный псевдоним; 1812–1848), поэт и прозаик, автор волшебных сказок и фантастических историй, любытных повестей, а также больших, серьезных, великолепно написанных романов «Чайковский» и «Доктор», – выпал. Пропал…

Может быть, кто-то и знает, что Гребёнка – автор знаменитых песен «Очи черные, очи страстные» и «Помню, я еще молодушкой была», но – не более того…

А между тем в свое время он был известен, очень популярен и даже знаменит. Им зачитывались. Его высоко оценивали Пушкин и Белинский. Гребёнка посещал многие литературные салоны Санкт-Петербурга и сам держал у себя нечто вроде литературного салона. Его называли последователем Гоголя (а кое-кто – подражателем Гоголю), иные же критики ставили Гребёнку вровень с Николаем Васильевичем.

И вот – забвение… Последняя известная мне книга на русском языке (Евгений Гребёнка. Чайковский: роман. Повести. – Киев: Днипро, 1988) увидела свет почти три десятилетия назад.

Может быть, публикация в этом сборнике (сверенная с текстом, помещенным в «Сочинениях Е.П. Гребёнки», Санктпетербург, 1862) послужит возрождению хотя бы интереса к Евгению Павловичу Гребёнке. Кто знает…

Евгений Павлович Гребёнка

Путевые записки зайца

– Очень любопытно иметь дойную корову и получать от нее молоко.

– Да-с, все животные очень любопытны.

А. Кокамбо

Предисловие

Основьяненко сказал великую истину, что все на свете изменяется: теперь уже и политика не та, и архитектура не та, и обычаи, и настойки – все изменилось! С этим легко все согласятся; но вы не поверите, как изменилось просвещение: мы сделались энциклопедистами, судим, рядим обо всем поверхностно, торопимся жить, спешим освободиться из рук доброй, заботливой няни, чтоб поскорее надеть университетский мундир; не успеем порядочно прослушать двух лекций профессора – уже его осуждаем, уже он нам наскучил, нас тяготят наши познания, и мы меняем шпагу студента на меч воина или на покойное место в департаменте… И вот является в свет новый гражданин, новый член общества; ему только 17 лет, но у него высшие взгляды, у него запас светских идей, куча сведений!.. Приветствую вас, новый член общества, желаю вам всякого благополучия и – отхожу от вас подальше. Мы люди простые: наше дело сторона!..

Не так учились в старину; я еще помню многих стариков из соседей моего отца, которые были люди небогатые, а окончили курс в разных иностранных университетах. Бывало, если родители заметят в сыне наклонность к наукам, то отдают его в киевскую академию учиться; учится долго птенец, лет пять бреет бороду, а все учится и, наконец, получив аттестат, является в дом отца.

– А зачем ты пришел? – спрашивает отец.

– Окончил все науки.

– Так ты уже все знаешь?

– Все, чему учили.

– Врешь, ты ничего не знаешь, ты дурак. Отдохни с неделю, да ступай во Львов поучиться, я тебе дам для этого два червонца.

Долго ли идет неделя, особливо в доме родителей? Вот ее как не бывало, и молодой студент вышел из родного села, напутствуемый благословением отца и матери; в его ушах отдаются последние слова: «будь добр и честен». На черном казакине студента еще блестит прощальная слеза матери; у него в кармане звенят два червонца; во рту дымится походная трубка; сердце полно грусти, голова – чудных замыслов… На крыльце стоит старушка-мать и дрожащей рукой крестит ему дорогу; за темным кустом бузины мелькает красная лента и сверкают в слезах черные глаза молодой казачки: ей совестно показать перед людьми любовь свою.

А студент все идет… И вот уже его не видно… Долго еще в убогом сельском храме пред иконой скорбящей Богоматери ставила свечи старуха-мать, и жарко молилась, и клала земные поклоны; долго молодая казачка целые ночи плакала, ходя одна по зеленому саду… А студент во Львове учится, учится, кончает курс и уже без помощи узнает, что он – почти ничего не знает; посещает Кёнигсберг, Лейпциг, везде получает ученые дипломы и возвращается на родину образованный и в школе науки, и в школе горьких опытов. Не в обиду будь нами сказано, эти старики куда больше нас знали! Мы, если знаем два-три иностранных языка, хоть бы и плохо понимали свой, русский, сейчас кричим: и Шекспир не то, и Байрон не так, и Гёте не годится, и того переделаем, и этого поправим; это по-китайски не так, сие по-санскритски невозможно! Нам ли, дескать, не знать? мы все знаем, нас все знают!.. Поневоле вспомнишь золотой стих:

А он дивит

Свой только муравейник!..

Нет, господа! вот я вам расскажу про моего двоюродного дедушку: он, можно сказать, был представителем ученых блаженного старого времени – разумеется, по моему крайнему разумению; он всегда говорил: «я ничего не знаю, а в этом-то вся мудрость!» Чего он не знал, Боже мой!..

Не стану говорить здесь о его глубоких познаниях во всех науках; умолчу о способности решать арифметические задачи римскими и арабскими цифрами; но не могу вспомнить его дар говорить на всех возможных языках. Да, милостивые государи! дедушка был, кажется, так себе человечек, штучка небольшая: ходит летом по саду в белом холстинном сюртуке и соломенной шляпе, из-под которой, как хвостик, торчит седая коса, ходит и поет под нос:

Весна весела, цветы приносит,

Пастушок пастушку во лузи просит,

Пастушка столь рада

Овечки погнала

В тии луга, в тии луга!..

Со стороны подумаешь: дьячок какой-нибудь, а это сам дедушка. Попробуй приехать жид, с ним дедушка ни слова по-человечески, все по-жидовски, заговорит, закашляет, захлопает ртом – настоящий арендатор Ицька, если вы его изволите знать, – даже подергивает плечом по-жидовски!.. Осенью привезут татары продавать виноград – уже дедушка с татарами приятель, сидит с ними под арбой, ест виноград и говорит по-татарски лучше, нежели сами татары; у татар все-таки разберешь какое-нибудь слово: Иван, или что-нибудь подобное, а у дедушки ровно ничего не поймешь: как заговорит, язык словно колотушка болтается во рту, так и стучит, будто деревянная пробка в пустом бочонке… бойкость необыкновенная… Однажды он схватился на речах с пленным французом… вероятно, более я не услышу и не увижу подобного разговора: ярые иностранные звуки быстро летели из уст дедушки, глаза хлопали, брови ёжились, уши шевелились, ноги топали, а руки вольно махали во все стороны, как крылья у ветреной мельницы. Француз сначала было огрызался, пожимал плечами, а после спасовал и молча отошел к окошку… Тяжел французский разговор! поговоря так полчаса, устанешь как от доброй старинной мазурки. «Ну, что́, – спросили все гости у дедушки, – что́ говорит француз?» – «Разве вы не слышали? – отвечал дедушка. – О, он просто дурак! сказал, что здоров, слава Богу, да и молчит…» Мало этого! не только все людские языки, но и все животные знал дедушка. Бывало, сидит у окошка и не смотрит на двор; вдруг запищат воробьи – «коршун летит», – скажет дедушка, и точно: выбежишь на двор, смотришь – коршун вьется где-нибудь над кустом сирени, машет широкими крыльями, а в кусте штук десять воробьев не знают, куда деваться от страха, прыгают с веточки на веточку, суетятся и кричат, как бабы на рынке. Иногда, бывало, летом погода такая прекрасная; солнце светло и ярко зайдет за гору, вечер теплый; рои ночных бабочек носятся над цветником, таким упоительным запахом веет от цветущей каприфолии, та́к на душе весело…

– Дедушка, дедушка! – закричишь, бывало. – Завтра поедем в степь, наберем полевой клубники.

– Нет, – отвечает дедушка, – завтра будет дождь.

– Отчего же? Вы шутите, только меня пугаете. На небе ни облачка, откуда взяться дождю?

– Разве ты не слышишь?

– Ничего, дедушка.

– А что́ говорят на реке лягушки? Прислушайся.

И точно, вдали, на реке, беспрестанно повторялись однообразные звуки: кум, кум, кум!

– Пустое, дедушка. Это лягушка зовет своего кума в гости.

– Это лягушка говорит: будет дождь.

– Да вы отчего знаете?

– Поживите с мое, побывайте в иностранных землях, и вы узнаете.

Шутит дедушка, подумаешь, и ляжешь спать, мечтая о завтрашнем дне, о веселой прогулке, о вкусной клубнике, которая так приятна со сливками.

Назавтра проснешься, скорее к окну – так и руки опустятся: откуда набрались серые тучи и заволокли чистое небо; густой дождик, как сквозь сито, сеется на землю, скрывая под седым туманом все окрестности; деревья опустили листочки, цветы – головки, с них льется вода; на дворе лужи… скучно станет, готов заплакать; ляжешь опять в постель и заснешь, думая: какой умный дедушка!

Как жаль, что он умер, когда я еще был ребенком, и только перед смертью успел выучить меня писать арабские цифры; все знания погибли с ним!..

Осенью мы с дедушкой гуляли в поле. День был прекрасный; на скошенном лугу пестрели, как звездочки, на коротких стебельках розовые гвоздички; на сжатой ниве гуляла стая голубей; по дороге перепархивали золотогрудые подорожники. А как хороша была роща, к которой мы подходили! грушевые деревья будто окутались в красные мантии; жимолость покрылась темно-синим цветом; кудрявые липы красовались в желто-золотых листочках, и между ними светло-зелеными конусами высились тополи и выбегали серебряные стволы березок, перевитые темно-зелеными прядями ветвей. Над рощей вилась запоздалая пара горлиц; в роще цвели голубыми букетами осенние колокольчики.

– Как хорошо здесь, дедушка! – сказал я, бросаясь, сам не зная для чего, на шею доброму старику.

– Да, прекрасное и умирает прекрасно!

– Что́, что́ такое, дедушка?

– Ничего, друг мой. – И дедушка отер платком покрасневшие глаза.

– Смотрите, смотрите: вот к нам орел летит!

– Это не орел, а, кажется, Петр Иваныч.

– Разве Петр Иваныч умеет летать?

– Он скачет к нам верхом на лошади.

Точно, это скакал Петр Иванович; а отчего он мне показался летящим орлом – вот причина: Петр Иванович, наш сосед, был очень велик ростом и худ, не то чтоб он был худой, т. е. не хороший человек, – нет, нас Бог избавил от таких соседей, а Петр Иванович был худ, сухощав, т. е. сухопар, иначе выразиться – тонок. У Петра Ивановича была верховая лошадь маленькая, очень маленькая; у странствующего немца-комедианта она бы с пользой носила поноску, как легавая собака. У Петра Ивановича, кроме лошадки, была борзая собака Великан, ростом немного поменьше лошадки. Петр Иванович очень любил в праздное время – а оно всегда у него было праздное – ездить на охоту по полям верхом на своей лошадке и травить Великаном зайцев. Для этого он обыкновенно надевал длинную бекешу бурого сукна, доходившую до самых пят, садился верхом на лошадку, брал в руки арапник, в карман бутылочку пенника [Пенник (устар.) – крепкое хлебное вино.], привязывал к поясу турецкий кинжал и выезжал в поле. Пока Петр Иванович ехал спокойно, шагом, то еще ничего, ноги на два вершка не досягали до земли, и по́лы бекеши, как длинная мантия, скрывали от глаз половину лошади; но когда, бывало, Великан подымет зайца, Петр Иванович вскрикнет диким голосом, распустит арапник, опишет им над головой какой-то фантастический знак – вроде вензеля покойного турецкого султана – и, опустив повода лошадке, понесется вслед за убегающим зверьком. Тут картина совершенно изменяется: Петр Иванович пригнется к луке седла, ноги прикорчит к лошадиному крестцу, и доселе спокойная бекеша, развеваемая противным ветром, подымает свои полы, как птица крылья, выше головы Петра Ивановича. Если вы так счастливы, что он скачет к вам, то увидите совершенное подобие баснословного грифа, летящего над землей во всем блеске красоты и величия. Изумление окует ваши чувства. А если вы от природы робкого характера, то, пожалуй, и струсите. В профиль он был похож на бабочку, увеличенную в мильон раз; но это до нас не касается… Не успел я хорошенько рассмотреть Петра Ивановича, скакавшего прямо на нас по дороге, как он был уж очень не далеко; перед ним скакали еще два существа – заяц и Великан. Бедный заяц бросился нам под ноги, испугался, оторопел, свернул в сторону, а тут Великан хвать его за шею и понес на воздухе. Как ребенок закричал несчастный зверек, но скоро затих под кинжалом Петра Ивановича.

– Ах, дедушка, какой злой Петр Иваныч! к чему он зарезал бедного зайца?

– Нет, ты ошибаешься: Петр Иваныч добрейший человек, а зайца он зарезал – так, для удовольствия, от нечего делать.

– Бедняжка, ка́к он закричал жалко! Я никогда не забуду его стона: совершенно дитя в колыбели!.. Что́ он кричал, дедушка? ведь вы знаете?

– Жаловался на судьбу.

В это время Петр Иванович увязал свою добычу в торока, сел на лошадку и сказал дедушке:

– Мое почтение. Вы гуляете?

– Гуляем.

– А что́, какова погода?

– Прекрасная.

– А каков заяц?

– Отличный!

– А каков мой Великан?

– Удивительный!

– Именно удивительный! прекурьезная собака! Ах, ты мой Великанушка, ты мое золото! – Прощайте.

– Прощайте!

И Петр Иванович уехал, разговаривая с собакой.

– Несчастная судьба этого зайца! – сказал дедушка, помолчав немного.

– А вы его знали?

– Нет; но я знаю историю его жизни.

– Он вам рассказывал?

– Я читал.

– Где же вы читали? разве зайцы пишут?

– Пишут; теперь все животные грамотны, и лесные, и полевые, и водяные: все пишут; даже насекомые имеют свою грамоту и своих писателей!

– Ах, ка́к это весело!..

– Не очень, друг мой!..

Дедушка наклонился, сорвал листок лошадиного щавеля и, показав мне на красные точки и черточки, испещрявшие весь широкий темно-зеленый листок, сказал:

– Вот один лист из рукописи этого зайца.

– Переведите мне это на язык человеческий.

– Пожалуй, нарви их побольше.

Мы с дедушкой возвратились домой, неся большую связку листьев щавеля, которые, мы думаем, расписывает такими красивыми письменами рука осени, между тем как это литература зайцев.

Назавтра мне дедушка сделал перевод, который и предлагаю в подлиннике. Если не понравится, ругайте покойного дедушку: он уже умер, отбраниваться не станет. Это же и в духе времени!

Записки зайца

I. Заяц оставляет свою родину

– Идут, идут, оставь меня, беги, мой друг!

– Прощай, моя радость!..

Он торопливо поцеловал ее и выбежал в сад, забыв даже притворить дверь. Из соседней комнаты вошел, с арапником в руках, в длинной бекеше, Петр Иванович.

– Здорово, жена! а я вот это с охоты, хотел было заночевать на хуторе, да блохи кусаются.

– Ка́к я рада! Мне что-то нездоровится, друг мой.

– Да, ты вся горишь!

Петр Иванович начал целовать свою жену, а я пробрался в полуотворенную дверь, прыгнул с крыльца в кусты и, скорее нежели кошка может съесть порядочную крысу, был в своей родимой роще.

Вся польза двадцатидневного пребывания моего в доме людей была та, что я выучился понимать их речи и сдружился с прелестной Сиволапушкой, любимой кошечкой жены Петра Ивановича.

Какая милашка Сиволапушка! Она такая же серенькая, как и мы, зайцы, только на шейке беленькое пятнышко, зато глазки – прелесть! Я готов трои сутки не кушать молодого гороха, чтоб у моей будущей жены были такие глазки: зеленые-презеленые, как листочки свежей травки после теплого весеннего дождика. Шерсть на ней мягкая, пушистая; походка скромная; движения тихие, плавные – вежливость необыкновенная! Поутру, бывало, только что я начну есть молоко, поставленное для меня под столом в чистенькой тарелочке, тотчас явится Сиволапушка, станет против меня, изогнув дугой спину, надует усики и скажет на общем зверином языке (разумеется, кошачьим выговором):

– Как прекрасно в тихое утро освежать свою натуру благовонным молоком.

Я не люблю говорить, кушая, и потому в ответ очень благосклонно махну правым ухом.

Я полагаю, известно всем зверям, что у нас, у зайцев, махнуть правым ухом значит изъявить радость, согласие, удовольствие и прочее – словом, этим движением выражается все приятное. Махнуть левым ухом – значит показать неудовольствие, даже презрение; обеими ушами мы, зайцы, машем только в случае изумления.

– Смею ли просить иностранного гостя о милости участвовать в его приятном занятии?..

Я махну два раза правым ухом, – и Сиволапушка начнет кушать со мной молоко из одной тарелки, нежно, ловко, снисходительно… и после завтрака так благоприлично утрет пушистой лапкой свою розовую мордочку, так лестно начнет благодарить, что мое правое ухо раз пятнадцать махнет ей перед самым носом. Будь у Сиволапушки подлиннее уши да покороче хвост, она была бы красивее всех зайчих на белом свете.

Сиволапушка очень великодушна. У Петра Ивановича висел на окошке в проволочной клетке снегирь. Чуть забрезжится день, уже снегирь просыпается, клюнет зернышко-другое конопляного семени, сел на жердочку, надует свою красную грудь и свистит потихоньку, целый день свистит, пока станет темно, придет пора спать.

– Отчего это у вас так свистит снегирь? – спрашивают, бывало, Петра Ивановича соседи.

– Отчего же ему не свистеть? – отвечает Петр Иванович. – Корма достаточно, вода свежая, воздух чистый, живи себе припеваючи!

А у меня душа разрывалась, слушая песню снегиря: с утра до ночи он жаловался на судьбу свою, воспоминал родной лесок и чащу терновника, где у него было гнездо, была подруга, были дети; он пел и просил у неба смерти; он пел, что «Петр Иванович хуже совы, которая ночью нападает на беззащитных птичек, потому что сова поймает птицу да и съест, а Петр Иванович мучит ее для своего удовольствия; ему любо, дескать, как я плачу». Хорошо, что Петр Иванович не понимал снегиря.

Вот что случилось в один ясный, солнечный день.

В комнате никого не было, кроме меня и Сиволапушки. С восхода солнца тихо жаловался снегирь на свою судьбу и ругал Петра Ивановича; моя участь очень походила на участь снегиря; я задумался.

– О чем вы мечтаете? – спросила Сиволапушка, нежно трогая меня лапкой.

– Ни о чем, сударыня, так.

– Быть не может! в ваших глазах отражалось так много чувства…

– Это правда; меня разжалобил снегирь.

– Ах! и меня тоже!

– Ему, бедняжке, жизнь в тягость.

– Я сама так думаю и давно хочу помочь ему.

– Помогите, ради прекрасной погоды и светлого солнышка!

С истинным самоотвержением начала взбираться чувствительная кошечка вверх по окошку, хватаясь беспрестанно за шнурок, которым была привязана стора; бедная Сиволапушка то висела, вытянувшись всем телом, то, сжавшись в мячик, словно наш колдун-ёж, качалась на шнурочке, как яблоко на тонкой веточке. Нет, за два кочна самой свежей капусты я бы не проделал подобной штуки!.. Смотрю – уже Сиволапушка на клетке, обхватила ее всеми четырьмя лапами и кротко, любовно глядит на снегиря, а он, дурак, будто угорелый мечется по клетке. Немного погодя моя кошечка просунула в клетку правую лапу и тихо начала водить ею над птичкой; снегирь припал на дно клетки; лапа быстро опустилась над ним, подняла его на воздух. Откуда явилась быстрота и сила у Сиволапушки! Снегирь пищал: «Помогите, помогите!»

– Я помогаю тебе, – ворчала кошечка и проворно тянула снегиря из клетки между прутиков…

Клетка кружилась, плясала, корм сыпался из клетки, вода плескалась, пух и перья носились в воздухе… Наконец Сиволапушка спрыгнула на пол, держа в лапе снегиря. – Освобожден! – закричал я и подбежал к снегирю, но, увы, он был без дыхания!

Сиволапушка положила его у ног своих; слезы горести катились из глаз ее на труп бедной птички.

– Что́ вы наделали? – спросил я.

– Хотела облегчить участь несчастного и нечаянно умертвила его. Ах!..

– Бедняжка!

– Впрочем, благодарю судьбу: я хоть что-нибудь для него сделала: он жаловался на жизнь, она была ему в тягость, и я сняла с него эту тягость. Уже от этого сердце мое бьется радостнее.

– В самом деле!.. Мне и в голову не пришло это сначала! Как вы добры, Сиволапушка!

– Я родилась с наклонностями ко всему доброму и прекрасному. Разумеется, маменька примерным воспитанием развила и укрепила их… – шептала кошечка сквозь слезы, рассматривая снегиря.

– Оставьте его! это зрелище слишком жестоко для вашего чувствительного сердца.

– Нет, любезный иностранец, я не оставлю его: я не хочу, чтоб люди нечистыми руками трогали эту красивую птицу.

– Какая чувствительность!.. Так возьмите ее и спрячьте в саду в густую траву, или заройте в песок.

– А насекомые!.. фи!.. не могу, не могу.

– Что́ же вы с ним сделаете?..

– Я думаю… я съем его.

– Скушаете?.. птичку? да это, я полагаю, невкусно!..

– Что ж делать? лучше перенесу маленькое неудовольствие, нежели…

И Сиволапушка начала, вздыхая, кушать снегиря.

«Господи! – подумал я. – До чего доводит иногда нашего брата, зверя, излишняя доброта!.. Положим, кошка употребляет мышей, как врагов своих, да и мыши все-таки звери, имеют шерсть – это как-то аккуратнее; а то решиться скушать птицу, единственно для того, чтоб избавить ее неприятности попасть в чьи-либо руки, птицу в перьях!..» Я взял одно перышко, чтоб узнать, какой в нем вкус… грыз, грыз, да и выплюнул: решительно никакого вкуса; сухо, жестко, хуже гречневой соломы!..

Вот как великодушна, добра и чувствительна была Сиволапушка! вот какого друга приобрел я, живя двадцать дней с людьми!..

Может быть, кому-нибудь из почтенных диких зверей покажется странным, что я, будучи природным коренным зайцем, настоящим диким зверем, сдружился с кошкой; может быть, мне скажут, что выбирать друга должно по шерсти, т. е. одного рода. В таком случае я попрошу господина зверя пожить недельку в доме Петра Ивановича, – и он переменит свои мысли.

Поверите ли, мои дичайшие, я там видел поросенка – очень порядочного юношу, с обширным умом и прекрасным аппетитом, который был дружен со столбиком – да, со столбиком! Что́ бы, кажется, такое могло быть в столбике? а поросенок не отходил от него; отлучится на самое малое время, для каких-нибудь необходимых занятий: покушать свеклы, или что-нибудь подобное, и бежит скорее к столбику и ласкается к нему, и чешет об него свою спину, и называет его всякими приятными именами, да и заснет тут, прислонясь к нему… Этому я сам был свидетель! Почему же мне не быть дружным с кошечкой? Да, коли на правду пошло, так и шерсть-то у нас одинаковая: оба серенькие!..

Но пора к делу. Я заговорился о Сиволапушке. Что́ делать? любовь и дружба любят болтать.

Первый предмет, который попался на мои глаза в родной роще, была матушка. Горесть очень изменила черты ее лица; она сидела под кустом малины, сложа лапки, опустив голову; ее уши развесились в разные стороны, как листья на увядшем кусте лилий; она держала в зубах веточку дикой мяты, вероятно, хотела скушать это лакомое растение, но, от горести, задумалась и забыла. Легким, ровным, самым приличным скоком приближался я к матушке и, соблюдая всю дикую вежливость, при каждом прыжке ловко наклонял набок голову, причем мое правое ухо почти касалось земли. Чего же более? иной от этих знаков уважения получил бы позыв на пищу, а матушка даже не заметила моего приближения – так меланхолия овладела ею!..

Шага за три я остановился и начал лапками разгребать землю; шорох от этой вежливости вывел матушку из задумчивости; она вздрогнула, быстро поднялась на передние лапки, выронила изо рта веточку мяты и проворно замахала обеими ушами…

– Матушка! разве вы не узнаете вашего сына, пойманного, назад двадцать дней, каким-то человеком и проданного Петру Ивановичу за рюмку водки?.. Это я! я! я! я!.. [Животные вообще очень любят местоимение я. Примеч. дедушки.]

– Сын мой, ка́к ты вырос! ка́к переменился! двадцать дней – шутка ли!..

Тут матушка замолчала; я тоже. В сильных ощущениях слова как-то не вяжутся, путаются; гораздо выгоднее молчать. Мы сели друг против друга, смотрели друг на друга, лизали мордочки и кивали правыми ушами; так застала нас ночь. Тихо, спокойно заснул я в родимой норке, на сухих кленовых листьях, поужинав двумя листочками заячьей капусты.

Петр Иванович кормил меня молоком и цветной капустой; я спал у него на мягкой подушке, нарочно для меня приготовленной; но никогда у него я не был так сыт, так спокоен!..

Жизнь моя опять пошла по-прежнему: рано утром, до восхода солнца, мы с матушкой выбегаем на опушку леса; везде еще тихо, тихо… в воздухе свежо, так и хочется прыгать; все травы покрыты крупными каплями росы; тронешь нечаянно какой-нибудь кустик – вмиг обдаст тебя частый дождик; встрепенешься – он скатился на землю, а ты опять сух, опять прыгаешь высоко, широко, привольно!.. Взойдет солнышко – еще станет веселее; все пробудится; птички, оставя гнезда, начнут петь… чего не услышишь в это время! Жаворонок, поднявшись высоко над землей, рассказывает всему свету, что́ ему видно: какие речки, поля, леса, озера, сады, города, – все рассказывает. Малиновка сто раз повторяет, какой она видела сон; чижик кричит на всю рощу, что он выпил три капли самой чистой росы и готов драться хоть с ястребом; соловей очень откровенно болтает о своих ночных похождениях; ястреба под облаками перекликаются, куда им лететь на охоту; далеко в деревне собаки начинают ругать весь свет и самих себя; но вот и люди пошли на работу; мы с матушкой прячемся в молодой, колосистый овес; люди близёхонько идут мимо нас и не видят, а мы только слышим, ка́к они с первым куском хлеба, которым завтракают на дороге, осуждают своих ближних и начальников, поносят своих братьев, идущих сзади, а идущие сзади, в свою очередь, взводят небылицы на передних, и так далее… Я до тех пор перевожу матушке людские речи, пока она махнет левым ухом и поскачет в глубь овсяной нивы; я последую за ней.

Настанет полдень, – и мы роскошно отдыхаем в овсе; частые, колосистые стебли заткут над нами сетку, не пропускающую солнечных лучей; ветерок, гуляя по ниве, скользит от верхушек до корней растений и освежает нас; захотел есть – сто́ит только поднять мордочку, – и кисть полновесных, молодых, сочных зернышек овса прямо падает к тебе в рот; покушал и дремлешь. Придет вечер – опять в рощу скачешь, прыгаешь, резвишься; на ночь в норку, на кленовые листья… Чудная жизнь!..

В один день мы с матушкой лежим в овсе и слышим, кто-то идет к нам, шумя и ломая овсяные стебли; шелест все ближе и ближе. Мы, притая уши, ползком выбрались на опушку нивы, смотрим: на другом конце стоит Петр Иванович верхом на своей лошадке, а по ниве прыгает Великан: то подымется на задние лапы, сверкая во все стороны жадными глазами, то опять нырнет в зеленый овес. Я взглянул на матушку: она махнула левым ухом, и мы сразу быстро понеслись по небольшой поляне в свою рощу.

– Ого-го! у-лю-лю! а-ту! a-ту! – закричал Петр Иванович; за нами раздался топот лошадки, шелест прыжков Великана; мы слышали его радостные взвизги, но спасение недалеко: вот знакомый кустарник, вот знакомые деревья, вот наша норка!

Я первый юркнул в нее; матушка за мной. Отлегло от сердца!.. Я, как был моложе и вдвое меньше матушки, то и забился в боковую норку, а матушка осталась в главной, тут же, возле меня, так что мне было ее видно! Не успели мы спокойно вздохнуть, как над нашими головами послышался топот лошадки; он умолк, и вдруг, я слышу, посыпалась в норку земля, и что-то, сопя, лезет к нам; соп все более и более приближался; душно стало мне; и вот мимо меня сверкнули глаза и просунулась острая, вооруженная страшными зубами морда Великана, схватила мою матушку и повлекла из норки…

Бедная матушка! как жалко застонала она в зубах этой собаки! «Сын мой, – прошептала она задыхавшимся голосом, – бойся собак и людей!..» – только я и слышал! Бедная матушка! много дней прошло с тех пор, но и теперь, вспоминая последние слова твои, я пла́чу как ребенок.

Ко мне в норку долетали предсмертные вздохи матушки; но они скоро затихли; опять послышался страшный соп Великана, опять показалась его морда и остановилась против меня; глаз сердитой собаки горел, как раскаленный уголь, и, казалось, готов был сжечь меня; от страха я прижался еще плотнее к стенке своей норки, врос в землю. Великану, чтоб взять меня, нужно было поворотить голову в сторону, но голова его была очень велика, а норка узка; злобно запищал он, искривив, сколько мог, свою морду набок в мою норку и защелкал зубами; судорожно разводил он и сжимал челюсти, оскалив на меня свои кривые зубы, – все напрасно: зубы задевали только верхушки моей шерсти; вытянув свой длинный, сухой язык, он дотрогивался им до меня, обдавал меня жарким дыханьем… Это были страшные минуты в моей жизни!.. Еще немного – я бы умер от ужаса.

– Назад, назад! Великан, назад! Полно врать! – закричал наверху Петр Иванович.

Великан, сделав последнее усилие, щелкнул зубами почти у самой моей кожи и попятился из норки… Вскоре хлопнул арапник, затопотала лошадка, – и опять все утихло.

Только ночью я решился выползти из норки. Все было тихо; месяц высоко плыл по небу: широкие дубы, как темные горы, рисовались на темно-голубом небе; роща дремала; между травой блестели светляки, в орешнике, как и прежде, спала сорока; далеко в болоте за рощей лягушки, как и всегда, хором спорили о каком-то новом танце; ничто не изменилось, кроме моего положения: я остался сиротой на белом свете! Не с кем мне сказать слова, не с кем разделить ни печали, ни радости! Матушка, добрая матушка! я тебя не увижу более!.. Где ты, моя родная? что с тобой? О, Петр Иванович! о Великан!.. Я горько заплакал.

– О чем ты плачешь, дитя мое? – спросил меня знакомый голос; смотрю – передо мной стоит наш дедушка-колдун ёж, покашливает и жует какой-то корешок.

– О чем я плачу? Ах, если б вы знали, дедушка-колдун, я лишился матери! – И, рыдая, я рассказал ему свою несчастную историю.

– Подлинное несчастье, – сказал ёж, глотая остатки корешка. – Жаль, жаль, очень жаль твоей матушки! я ее знал еще в девицах; она была очень дикая особа… И тебя-то жаль, мой друг, рано остался без подпоры.

– Правда ваша, дедушка-колдун!

– Я никогда не лгу, мой друг, – это мое правило. Что́ же, у тебя норка теперь пуста?

– Да, много ли для меня нужно места?

– Ну, так и быть, я тебе окажу услугу: это в моем характере; остаюсь у тебя жить, тебе будет веселее, а я, стар-зверь, беспокоить тебя не стану; захочешь слушать – скажу сказочку, а нет – и замолчу.

– Вы благодетель мой! сколько дикости в этом поступке!.. Пойдемте, расположитесь в норке на сухих листьях, где почивала моя матушка; будьте как у себя…

Ёж вошел в мою норку, проворчал себе под нос какие-то волшебные слова, перекрутился раза четыре на одном месте и, свернувшись в комок, уснул. Я сделал то же в боковой норке.

Назавтра, возвратясь с прогулки, я не узнал своего жилища: вся боковая норка была завалена лягушками, ящерицами, змеями и другими гадами. Еж очень хладнокровно и с большим любопытством рассматривал небольшого ужа.

– Фи! дедушка-колдун! что́ это? К чему вам эта мерзость?

– Необходима, друг мой, для моих практических занятий, для опытов.

– Для каких опытов?

– Видишь, узнаю, что́ вкуснее.

– Это нестерпимо, дедушка-колдун! Где же я буду спать?

– Где угодно.

– Вытаскивайте из моей норки этих уродов.

– Этого не будет, друг мой; спи возле меня, здесь.

– Но ваши иглы колются; около вас близко быть страшно.

– Молод друг мой, поживи с мое, и у тебя вырастут такие иглы… А боишься меня – можешь провести ночь на вольном воздухе.

– Да в вас нет никакой дикости! это самый образованный поступок: в чужом доме распоряжаться как в собственном и почти выгонять хозяина.

– Может быть.

– Не может быть, а есть. Прощайте!

И я выскочил из норки, с намерением провести ночь где-нибудь вблизи; но пахнул ветерок, нагнал тучи, и пошел частый дождик. Делать нечего: я опять в норку. Что ж бы вы думали? не успел сделать двух шагов, лезет мне навстречу ёж, уставя против меня свои иглы; я назад – он остановится; я в норку – он опять против меня.

– Что́ это значит, дедушка-колдун?

– Ничего, друг мой. Во мне нет дикости; я самый образованный зверь!

– Вы хотите выгнать меня из моей родной норки, лишить меня наследия родителей?

– Может быть.

– Не может быть, а есть… Вы неблагодарны! Как можно в дождик выгонять на двор хозяина!

– Это тебе урок, молодой зверь, чтоб ты умел уважать старших себя…

Делать нечего! я махнул левым ухом и оставил родное жилище. Дождь лил рекой; я измок и, согнувшись под кустом, едва имел силы дождаться утра, пока взошло солнышко и осушило меня, сиротку, лишенного даже родного приюта.

Грустно провел я весь день и к вечеру брел по роще без цели, без намерения, не зная, где преклоню свою голову; смотрю – идет Сиволапушка.

– Здравствуйте, Сиволапушка! – закричал я, прыгая ей навстречу.

– А! мое почтение! – отвечала она, очень грациозно шевеля пушистым хвостом.

– Ка́к вы попали в нашу рощу?

– Единственно через свое добродушие: Петр Иваныч, вместо снегиря, которого я освободила, посадил в клетку чижика: я и этого избавила от неволи…

– И также мертвого?

– Нет, этот, по выходе из клетки, у меня в лапах еще вздохнул раза два.

– Ага!.. это хорошо. Что́ же далее?

– Место чижика занял скворец, такой печальный!.. Два дня смотрела я на него и наконец на третий решилась, во что́ бы ни стало, освободить; все шло как нельзя лучше, но этот дурак поднял такой крик, что прибежал Петр Иванович и…

– Что же такое?

– И… наделал мне много неприятностей, так что я решилась тогда же оставить дом этого грубияна и только по ночам посещаю иногда кухню и комнаты, чтоб покушать чего-нибудь да послушать каких-нибудь историй.

– Я понимаю; это очень приятно.

– Даже и полезно. Сегодня, например, я слышала весточку, которая, может быть, спасет вас от смерти.

– Как?

– С некоторых пор, именно с того времени, как привезли молодого студента учить сынка Петра Иваныча, бедная наша барыня все хворает и все посылает своего мужа доставать дичи, так что он часто по целой неделе пропадает; то заохает жена: «убей мне цаплю с белым хохлом: кажется, как посмотрю на нее, станет легче». Привезет Петр Иваныч цаплю – опять стоны: «если б была с черным хохлом». Вот так все и капризничает.

– Да, это и при мне бывало, и учителя-то я знаю: он меня нхотя выпустил на свободу.

– И прекрасно! Слушайте ж: вот вчера сижу я под кроватью и слышу: «Накорми меня, Петр Иваныч, зайцем, да тем самым, что́ у нас жил». Петр Иваныч отвечает, что он затравит целую сотню, хотя теперь порядочные люди и не ловят зайцев, а ждут осени; «я, дескать, и третьего дня затравил для тебя, да ты и не ела». – «Потому что тот был старик, – отвечала жена, – а я хочу молоденького, вот того, что́ у нас рос, да ты выпустил». – «А узнаешь ты его?» – спросил Петр Иванович. – «Узнаю». – «Ну, ладно, завтра же обшарю все кустики во всем околотке». – «Эге! – подумала я. – Надобно известить об этом моего приятеля», – и побежала в рощу, а вы, как нарочно, идете навстречу.

– Что ж мне делать?

– Сидите целый день в норке. Ночью покушайте да и опять в норку: дня в три буря пройдет.

– Да у меня проклятый колдун отнял норку.

– В таком случае путешествуйте. Люди всегда путешествуют, когда хотят чего-нибудь избавиться.

– Куда же? Не оставьте меня вашим советом.

– Я думаю, как вы зверь молодой и ловкий, вам не бесполезно было бы побывать в Муромских лесах: там-то, говорят, настоящее зверство, неподдельная дичь. Там, говорят, наше невежество – сущее образование; там-то можно перенять превосходные дикие манеры, темные мысли, неистовые чувства… Ах, путешествуйте! туда, туда!..

– Решено: путешествую! – сказал я, протягивая лапу Сиволапушке.

– Будьте счастливы, – прошептала мне очаровательница и исчезла, как видение.

Не успело еще рассвести порядочно, как я уже был в дороге; с соседнего пригорка взглянул еще раз на рощу и поскакал далее и далее, все на восход солнца: там, говорят, Муромские леса!..

II. Заяц знакомится с неким насекомым

Вот скачу себе все далее и далее, скок да скок, вперед да вперед… Далеко осталась за мной родимая роща; давно уже ее не видно. Прощай, моя зеленая! Кажется, о чем бы мне грустить? матери у меня не осталось, моим жилищем завладел старый колдун с колючками – скверный ёж; меня там ждет неминуемая смерть, коли не от Петра Иваныча, так от собаки Великана. Гадкая роща! пропадай она совсем от верхушки до корня! А все-таки ее жаль, сам не знаю отчего. Я плакал бы, если б путешествие не было так приятно. – Ах, звери, звери! и малые и большие, и серые и пестрые, путешествуйте, путешествуйте! Я теперь только понимаю высокое наслаждение мыши-пеструшки [Mus lemmus. Linn. (Примечание дедушки.) Здесь и далее: в «примечаниях дедушки» даются латинские бинарные названия животных в том виде, в котором они фигурировали в классификации Карла Линнея. Ныне многие латинские обозначения иные. В данном случае речь идет не о пеструшках (Lagurus lagurus), а о близких к ним леммингах (Lemmus lemmus). (Примеч. сост.)], которая, оставляя свою родину, часто отправляется путешествовать без цели, без намерения, так, лишь бы путешествовать.

Что́ шаг вперед, то открываются передо мной новые виды: незнакомые рощи, темные леса, широкие луга… под небесами плавают орлы, в болоте пресмыкаются разнообразные гады, навстречу летят стаи скворцов, ползут насекомые, сороки сплетничают, воробьи врут чепуху, – скачешь и упиваешься блаженством: везде такая прекрасная дичь!… ни слова, ни звука образования, ни лица, ни голоса человеческого; вс мы, звери, и прочие животные. Что́ же ожидает меня в Муромских лесах?

Проскакав одну порядочную рощу, я выбежал на чистое, обширное поле; по полю шла дорога; по обеим сторонам ее кое-где росли кусты ракиты. День был жаркий, полуденное солнце не грело, а просто жгло без милосердия. Кто меня гонит? – подумал я и, своротя с дороги, улегся спокойно в тени ракитового куста. Легкая дремота начала овладевать мною; вдруг почти у самого моего уха раздался какой-то пронзительный, пискливый голос; прислушаюсь: кто-то поет песню:

Ах, ах, ах, ах! как ты прекрасно, солнце, светишь!

Поверь мне, солнце, я один лишь правду говорю;

Всмотрись, о царь светил! и ты с высот тотчас приметишь,

Что дремлет птица, зверь, и гад, и цвет, и злак, а я один пою!

Возможно ли сравнить с тобою бледную луну и звезды?

Все знают здесь меня; я знаю всех и потому

Прилично воспевать тебя всегда мне одному,

Когда пернатые певцы убрались в гнезды!..

– Перестань, сосед, пищать! – сказал певцу какой-то голос.

– Не перестану, почтеннейший! не могу. Посмотри, ка́к прекрасно оно, это благодетельное светило, – не могу: я весь проникнут признательностью; моя песня – чистое излияние души.

– Не дальше, как прошлую ночь, ты мне не дал спать, напевая такую же песню луне.

– Тогда шла луна по небу, а теперь идет солнце; ночью и луна хороша, а днем она дрянь – это мое убеждение, почтеннейший. До свидания, сосед. Не хотите послушать?

Ах, ах, ах, ах! как ты прекрасно, солнце, светишь!..

Я поднял голову и увидел недалеко от себя поющее насекомое: оно было худощаво, желтоватого цвета, с зеленоватыми глазами и длинными, тоненькими, сухими ножками; скорчившись, оно сидело под листком чертополоха и, надрываясь, кричало нелепую песню солнцу. Вот что́ значит путешествовать, подумал я, у нас в роще нет таких насекомых; само маленькое, невзрачное, поджарое, а кричит как добрый поросенок, да какую великолепную дичь!.. Насекомое, заметив, что я смотрю на него, сделало ловкий прыжок и, очутясь возле самого моего носа, начало приседать и шаркать самым вежливым образом, беспрестанно повторяя:

– Как я рад, что имею удовольствие видеть на нашем поле иностранного зверя – сына рощи и лесных пределов.

– Ка́к это дико! – отвечал я.

– Помилуйте-с, на этом только и живем, это уже наше дело; все окрестное поле меня знает; спросите у всякого, вот недалеко муравейник – хотите справиться?

– Покорно вас благодарю! Но позвольте вас спросить: ка́к вы узнали, что я иностранец?

– Вы вовсе не похожи на наших полевых животных.

– А вы постоянный здешний житель?

– Да-с. Впрочем, нас живет искони на этом поле множество, и для различия их именуют разно: здесь живет полевая мышь [Mus arvalis (Linn.), le carmagnol, ou petit rat des champs. При благоприятных обстоятельствах эти животные до того размножаются, что делаются настоящим бичом, казнью неба. Если полевки заведутся в каких-нибудь местах, то бывают причиной голода (Зоол. Эдварса, ч. II. стр. 293). (Примечание дедушки.)], полевой жаворонок [Alauda arvensis. Linn. (Примечание дедушки.)], полевой жук [Scarabeus agricola, Linn. (Примечание дедушки.)], полевой скакун [Cicindela campestris. Linn. (Примечание дедушки.)], и проч., всех не перечтешь и до вечера.

– А вы?…

– Я полевой сверчок, – к вашим услугам. [Grillus campestris (Linn). Le Grillon des champs. II se creuse sur les bords des chemins, dans les terrains secs et exposs au soleil, des trous assez profonds, ou il se tient а’ l’affut des insectes, dont il fait sa proie… Le male produit un bruit aigu et dsagrable (Cuvier). (Примечание дедушки.)]

– Очень приятно!

– А! вы, верно, обо мне слыхали много кое-чего? Это правда, меня все знают, да и я таки понял эти окрестности. Положа лапку на сердце, осмелюсь вам доложить, мой добрый путешественник, что в том, что́ я вам буду говорить, есть много занимательного и поучительного.

– Рассказывайте.

– Наше поле обширно; много животных населяет его, но в особенности я счастлив моими родственниками: некоторые из нашей породы, известные под названием саранчи [Grillus migratorius. Linn. (Примечание дедушки.)], опустошают поле человека и, подивитесь! что то́, что́ посеяно с трудом и старанием, поедает саранча в одно мгновение и что́ в то же время мы, что называется, благодетельствуем гордому человеку, потому что другую нашу породу люди едят вместо хлеба [Acridum. Сию саранчу в Аравии и других восточных странах различно приуготовляют и употребляют в пищу, и также делают из нее муку для печения хлебов (Ест. Ист. Ловецкого). (Примечание дедушки.)]. Мы казним, но мы же и милуем человека; мало этого, что́ сказал я, мы, чтоб что-нибудь сделать ему приятное, за грабежи наших родственников отрядили искони одну отрасль нашего рода жить к нему в дом и увеселять его прекрасными песнями. Этот певец известен под именем запечного сверчка [Grillus domesticus. Linn. (Примечание дедушки.)].

– Знаю, знаю сверчка: когда я проживал в доме Петра Иваныча, то часто слушал его песни.

– Ну, вот видите, я вам говорил, что то́, что́ [Что – беспрестанно встречается в речах полевого сверчка, а потому я решился оставлять эту частицу, как она была в оригинале, для сохранения самостоятельности слога. (Примечание дедушки.)] я вам скажу, будет очень для вас поучительно. И я готов перекричать всех насекомых, что Петр Иваныч великий человек.

– Ваша правда, очень великий: будет с поверстный столб, который стоит при начале этой дороги, если знаете.

– Я все знаю! Но позвольте вам доложить, что один из сверчков, именно брат дедушки моего приятеля, жил во время о́но в доме пастуха Демида, – а вам небезызвестно то, что пастуха уважают и слушаются все, даже быки и кони! – жил, был уважаем и пел так громко, что заглушал синичку, летавшую всю зиму по избе, с которой он был в неприязненных отношениях, потому что боялся, чтобы она его не съела. Обиталище его было под печкой, в глубокой уединенной трещине, откуда он только выходил ночью и, покровительствуемый глубоким мраком, воспевал от полноты души восторженные песни!.. Мало этого, род человеческий уже давно оценил заслуги нашего рода и даже сочинил в похвалу нам какое-то изречение [Я полагаю: знай сверчок свой шесток. (Примечание дедушки.)]. Я пытался перевести его на наше наречие, потому что знаю язык человеческий…

– Вот видите! это величайшая редкость! Где же вы учились языку человеческому?

– Почти нигде. Я раз как-то подслушал, как проезжавший мимо извозчик бранил лошадей; эту фразу я взял за основание, составил себе систему, а остальное дополнило воображение… и вышло очень хорошо – спросите у всех. Пойдемте в муравейник.

– Увольте меня, ради знойного дня.

– Как вам угодно. Теперь я расскажу вам о себе. Я… ах! извините… мне должно петь, видите, взлетела на горизонт птица, да как высоко летит!.. Пою, пою…

И полевой сверчок затянул песню:

Приветствую тебя, прекраснейшая птица:

Какая прелесть, красота, пернатая, в тебе видна!

О! недоступная для наших глаз ты быть должна,

Всем соколам, чижам, скворцам и воробьям сестрица.

Лети себе, крылами воздух рассекая.

Счастлив я и на земле, тебя лишь воспевая!..

[Всей красоты подлинника невозможно передать языком человеческим; однако и прозу и стихи полевого сверчка я старался переводить как можно ближе, сохраняя в последних даже размер подлинника. (Примечание дедушки.)]

Окончив песню, полевой сверчок высунул головку из-под листка и, увидя, что птица уже пролетела, немного успокоился.

– Ваша песня довольно дика, – заметил я из вежливости.

– Помилуйте-с! скажу вам откровенно, что в том, что́ поется на белом свете, никто не знает более толку, чем я. Я сам пою беспрестанно; ничто не уйдет от моей песни; я перепою всех животных. Да, если по правде сказать, то кто теперь поет? жаворонки, зяблики, скворцы, соловьи и прочие… Сами посудите, что́ это за народ! ни одного насекомого! все – птицы. Птицы! Эка невидаль какая!… Рады, что живут в гнездах повыше нашего брата! А сам их соловей учился у меня. Вы слыхали соловья?

– Как же! прекрасно поет.

– Да, порядочно; но главная красота его пения заключается в звуках: чик, чик, чик, чик! и это он у меня перенял.

– У вас?

– Да-с. Прежде соловей пел как-то странно: пик, пик… Но я первый решился запеть чик, чик, – и соловей несколько раз прилетал к муравейнику, у которого я пел, и сиживал долго, изучая мое пение. После слышу: он поет чик, чик!.. Да-с! перенял; а злоба и зависть даже и на это не соглашаются! Вообразите: мои недоброжелатели распустили слух по всему полю, что соловей прилетал к муравейнику, где я пел, не за тем, чтоб учиться петь, но чтоб покушать муравьиных яичек!

– Это ужасно!

– Именно ужасно! Поют какие-нибудь верхолётки, которые порхают по верхушкам дерев, а нашему брату, изучающему природу в ее основании, при корне, не дают хода! То ли было в старинные времена! Здесь пел петух, потерянный на нашем поле хмельной бабой, да, сам петух, которого даже люди разводят в домах своих ради пения; мало этого, здесь свистел свои песни сурок, изучавший природу, как и мы, в уединении, в недрах темной норки. И теперь не могу вспомнить равнодушно о том, как свистел он: его резкий свист решительно заглушал все, и даже самого петуха. Да, было времечко! Ох, старина, старина!..

– Вы полагаете, в старину было лучше?

– Несравненно! Тогда даже один соловей пел песни кузнечику, одному из моих знаменитых родственников.

– Вашему родственнику?

– Да-с, родственнику: он был двоюродный дядя брата сожительницы моего прадеда, умерщвленного серо-пегой жабой исполинского роста, в достопримечательную эпоху, известную в истории под именем войны мышей с лягушками.

– Разве он был мышь?

– Нет; он был тоже полевое насекомое, а попал в войну единственно по доброте сердца и врожденной храбрости: не мог терпеть трусов. Мыши поколотят лягушек – он тотчас к мышам и поет им похвалу. Лягушки ли одержат верх – он в стане лягушек и танцует с ними галопад [Галопад (фр. galopade) – быстрый танец.], и превозносит их удальство, и поет им песню. Сколько раз говорили ему родственники! «Эй, кузнечик, не юли! не ярись!» – и слушать не хотел, пока, пойманный в неприятельском лагере, не был предательски умерщвлен огромной серо-пегой жабой!.. Не правда ли, что то́, что́ я вам говорю, послужит вам источником к размышлениям?

– Согласен. Но скажите, ради вашего прекрасного голоса, какой это птице вы пели похвалу?

– Удовлетворить вполне вас я не могу, потому что сам хорошенько не знаю ее породы, но полагаю, что она птица сильная, от того, что летит высоко; слабая птица так не подымается: побоится; сверх того, она полетела по направлению к Муромским лесам, а там, вы знаете, что все отъявленная дичь, так пусть и о нас там слово скажет, что, дескать, и в поле не без дичи-с.

– А! так я ее еще увижу?

– Извините-с, поверьте, что я все знаю; вы ее не увидите, потому что она полетела в Муромские леса.

– Да и я ведь скачу туда же.

– Как, и вы в Муромские леса? и вы туда же путешествуете?

– Что́ тут удивительного?

– Разумеется, ничего, мой благородный гость. Я восклицаю от радости, что, наконец, познакомился с животным, которое так необразованно… так…

– Перестаньте льстить!

– Я не льщу; кладу лапку на сердце и уверяю вас, что не льщу. Ах! если б вы знали, что и я давно уже собираюсь путешествовать. Если б вы знали, что́ я терплю на поле за свое добродушие и правдолюбие! Вот, например, мой сосед, полевой скакун, – мой злейший враг! он готов сделать мне всевозможные неприятности… даже вот недавно, перед началом нашего приятнейшего знакомства, не захотел слушать моей песни солнцу.

– А я думал, что он ваш приятель. Вы, кажется, его называли почтеннейшим соседом!..

– Из одной только политики. Дай мне побольше силы – он бы заплясал по моей дудке. Но я, слабое, тощее, обиженное природой насекомое, что́ могу я сделать? только терпеть или удалиться. Решаюсь на последнее: путешествую! Скачем вместе, мой добрый гость?

– Вот моя лапа.

Полевой сверчок с чувством схватил мою лапу своими двумя лапками и, приседая на одном месте, пожал ее. Через несколько времени я скакал уже далее, и полевой сверчок, взмостясь мне на спину, кричал всем встречным животным:

– Не нужно ли вам чего в Муромских лесах? мы, вот, туда путешествуем.

III. Полевой сверчок льстит журавлям

Скачу да скачу я, все дальше и дальше; кругом меня исчезает всякая образованность и возникает дичь. Ах, как весело!.. уже редко встречаются обработанные поля и нивы, леса становятся чаще, пустыри огромнее, кустарники и дикий вереск почти непроходимы. Я скачу, у меня на шее сидит мой товарищ, полевой сверчок, и поет песни – очень весело! Послала же мне судьба такого прекрасного товарища! Меня удивляет непонятная способность полевого сверчка петь обо всем; въедем в лес – он поет:

О лес, о лес, о лес, великий лес,

Пою тебя, кладу на сердце руку

И говорю: о лес! всегда ты здесь:

Не перенесть с тобою мне разлуку!..

Прискакали в рощу – уж он пищит другую песню:

О, роща! я тебя люблю, как человеки квас и кашу;

И лес против тебя – естественный дурак.

Собой ты прославляешь, роща, землю нашу…

Я говорю, пою – так это верно так…

Выскачу я из рощи на степь, полевой сверчок покрепче ухватится мне за шею задними лапками, передние подымет кверху и дико запищит:

О степь! о трогательный вид!

И лес, и роща – дрянь перед тобою!

Кто, глядя на тебя, спокойствие хранит,

Или о рощах смеет говорить,

Тот низок, тот не дик душою!..

Я знаю толк во всем – поверь мне, не шутя!

Что, глядя на тебя, я плачу как дитя…

И много, много подобной дичи напевал мне над самым ухом мой товарищ; иногда дичь доходила до такой нелепости, что выразить ее нет никаких слов на языке зверином, даже, сколько я понимаю, и на языке человеческом. Часто я, слушая песни полевого сверчка, останавливался на всем бегу и, пораженный, уничтоженный высочайшей их необразованностью и зверством, стоял благоговейно, как пень, как мерзлая лягушка. Нет, кто что́ ни говори, а по-моему, полевой сверчок – умнейшее насекомое: чего он не знает, чего он не ведает! Запечного сверчка я не уважаю; но полевой – дичайший зверь!..

Раз, под вечер, мы встретились с диким кроликом; разговорились о том, о другом, вышло, что он мне сродни. Славный малый, почти без образования; далеко выше стоит тех, которых я видывал на дворе Петра Ивановича: те, живя с людьми, почти потеряли свою дикость, изнежились, ослабели, бредят каким-то комфортом (должно быть, слово рыбьего языка, которого я не знаю), стали очень доверчивы и от того часто, не думано, не гадано, попадают в суп, а суп такая гадость, которую, я полагаю, ни один хоть немного дикий зверь не может попробовать, не потеряв на целые сутки аппетита.

Мы с родичем съели листка по четыре хорошей заячьей капусты. Полевой сверчок не отказался разделить нашу трапезу. Между разговорами кролик сказал мне:

– И так вы, любезнейший родственник, скоро достигнете цели вашего путешествия, проскакав денек-другой, будете в Муромском лесу – славное место! за́росли необыкновенные, собаки не бегают, люди тоже – прелесть!..

– Ах, как я рад! – сказал я.

– Только, – продолжал кролик, – если вы любите овес, то советую вам покушать его сегодня вдоволь.

– А разве в Муромских лесах нет овса?

– Нельзя сказать, чтобы не было – чего там нет! но, видите, его очень мало, и вообще он поедается зверями сильными, большими: лошадьми, оленями, зубрами; даже простой бык не решается кушать овса, боясь неприятностей, потому что там овес звериный, а не сеянный людьми. Но сегодня вы еще можете воспользоваться. Недалеко отсюда какой-то человек вздумал засеять ниву овса, и мы, звери, считая это нарушением своих прав, опустошаем его частенько. Мое почтение, любезнейший родственник. Кланяйтесь от меня тушканчикам [Mus jacalus (Pall.). (Примечание дедушки.)], познакомьтесь с ними: ребята теплые, отличные прыгуны, они же нам сродни приходятся.

– Прощайте! А овес я где найду?

– Тут, недалеко, вам по дороге будет нива.

– Прощайте, почтеннейший, – запищал полевой сверчок. – Минуты вашего драгоценного знакомства никогда не изгладятся из моего сердца.

– Прощайте, доброе насекомое.

Кролик ускакал, и я отправился своей дорогой.

– Ваш родственник не чета вам, – сказал полевой сверчок, когда кролик скрылся из виду.

– Как так?

– Да так; я повседневно, можно сказать, ежечасно, удивляюсь вашему уму, а он…

– А он?

– Дурак, чистый дурак, образованный, с позволения вашего…

– Не слишком ли это? вы ошибаетесь.

– Поверьте, то, что́ я говорю, всегда правда; это я знаю, и все знают, я говорю по убеждению.

– По какому?

– Разве вы не заметили, что когда вы сказали слово комфорт, ка́к он глупо махнул левым ухом; он решительно не понимает этого слова, хотя то́, что́ вы заметили, что это слово из рыбьего языка, – чрезвычайно справедливо.

– Вы полагаете?

– Помилуйте-с, совершенно уверен, на этом живем-с! Комфорт значит камышинка; и если, положим, говорят: улитка влезла в комфорт, это значит улитка спряталась в камышинку. Уж я знаю рыбий язык; между нами сказать: скверный язычишка; кажется, и смысла нет по-нашему, очень образованно, а по их это хорошо, дико.

Убивая время подобными разговорами, мы наконец прискакали к желанной ниве с овсом и услышали очень дикую музыку. На ниве было гостей множество – целое стадо журавлей. Пять или шесть особ из этого стада стояли в конце нивы, каждый поджав под себя одну ногу, и во все горло кричали на голос старинного экоссэса известную журавлиную песню:

Прилетели на овес

И покушали овес.

Ай люли, ай люли! (bis)

Хоть не любим мы овса,

Но отведали овса.

Ай люли, ай люли! (bis)

Мы бродили по овсу,

Честь мы сделали овсу.

Ай люли, ай люли! (bis)

Мы пленилися овсом,

Подкрепилися овсом.

Ай люли, ай люли! (bis)

Музыканты играли неутомимо, a прочие журавли танцевали преприятный танец: то собирались в кружок, подымая кверху крылья, то, рассыпаясь, прыгали по ниве, и каждый в одиночку неподражаемо плутал длинными ногами и выделывал самые дикие па́.

Я хотел было, вздохнув, проскакать мимо овсяной нивы, но мой товарищ запищал мне:

– Не делайте этого, ведь вам журавли хоть и не большие приятели, но и не враги; нас, другое дело, эти невежи часто очень образованно хватают своими длинными носами; полевой сверчок самое несчастное животное!.. А вы можете воспользоваться пищей, да не забудьте унести и для меня во рту один колосок.

– А вы куда? – спросил я.

– Э, почтеннейший! журавли враги мне, я спрячусь; уж позвольте мне влезть в ваше ухо: я помещусь в нем очень спокойно, оно такое большое; признательно сказать, у вас уши, как у доброго дикого осла – удивительные уши, чуть ли не больше ослиных; я даже где-то читал об этом, кажется, в диссертации о превратности счастья, сочинение серого попугая Попки, или синей мясной мухи, – не могу сказать утвердительно, а помню даже формат этой лапописи: на зеленом лапушном листе в полскачка длиной.

Говоря таким образом, полевой сверчок залез мне в ухо и шепнул, чтоб я бежал смело к ниве. Ему хорошо было давать советы спрятавшись, а меня немного взяло раздумье: «Что́ если один из этих болванов, для потехи, так разыгравшись, мимоходом заденет меня носом: шутки плохи: можно лишиться глаза», – и я робко подскочил к музыкантам и остановился в недоумении. Музыканты разом повернули ко мне свои шеи и, увидев, что я не из числа врагов, занялись своим делом. Вдруг мое ухо запело – да, полевой сверчок начал из моего уха подпевать журавлям! Чуть музыканты окончат:

Ай люли, ай люли,

а полевой сверчок и подпоет:

Патриоты журавли! —

танцоры скоро заметили эту прибавку в стихах экоссэса и шумной толпой подбежали к музыкантам, крича:

– Браво! браво! молодцы!

– Кто это из вас так хорошо подхваливает? – спросил самый большой журавль, верно, начальник.

– Не могим знать, – отвечали в один голос музыканты.

– Быть не может, я сам слышал.

– И мы, и мы, – закричало все стадо.

– Не бойтесь ничего, это дело хорошее, – сказал старый журавль, – не к чему запираться.

– Право слово, не могим знать. Разве вот они.

Говоря это, музыканты показали на меня. Стадо стояло в недоумении; старый журавль призадумался с минуту и сказал музыкантам:

– А ну-тка еще!

Музыканты вытянули шеи и начали отхватывать прежнюю песенку; но чуть они кончили:

Ай люли, ай люли,

полевой сверчок подпел из моего уха громче прежнего:

Патриоты журавли!

Прелесть – наши журавли!

– Стой! – закричал старый журавль. – Теперь понимаю.

Музыканты остановились, а он подошел ко мне, расшаркался самым вежливым образом, произнес речь, в которой изъявил свое удивление, встретив между четвероногими такого приятного певца, наговорил мне кучу любезностей и пригласил разделить с его стадом человеческий овес. Я покушал препорядочно и еще унес с собой несколько самых сочных веточек. Удивительно сметливое и находчивое насекомое – полевой сверчок!

IV. Заяц прискакал благополучно

Наконец мы прискакали в Муромский лес. Чудное место! Глубочайшая дичь! Кругом чертополох, репейник, терновник, шиповник и всякие добрые растения, далее – дубы, сосны, ели, березы… трава невылазная… Мой товарищ, сидя у меня на шее, еще издали начал громко хвалить Муромский лес, сравнивал его с другими и ругал, насмехался над другими лесами, называя их лесишками, – даже наскучил мне. Узенькой тропинкой я выскочил на небольшую чистенькую площадку, тетеревиный точок, как я узнал после; на площадке гордо ходил петух, подле площадки, в болотном камыше, сидел селезень и лежала большая свинья. Я хотел было проскочить мимо, как петух загородил мне крылом дорогу, гордо отставил одну ногу вперед и крикнул на известный напев кукареку́:

– Кто таки?

– Путешественник, – отвечал я, низко кланяясь.

– Кто таки? – повторил петух, громче прежнего.

– Я заяц, серый заяц, русак, что́ называется, а это мой искренний друг, полевой сверчок, невообразимо дикий певец.

– Так, так, дети, так! – заговорил хриплым голосом селезень, выбираясь из камыша.

Петух свысока, надменно смотрел на нас; селезень тоже подошел, переваливаясь с боку на бок, любопытно оглядел нас кругом и сказал:

– Так, так!

– Полно кричать! спать не дают проклятые, – проворчала свинья, приподняв немного из болота свою жирную голову, и опять улеглась.

Селезень тоже убрался в камыш, повторяя:

– Так, так, так!..

– Убирайтесь! – прокричал петух прежним напевом и пошел ровным шагом по площадке, а мы поскакали в самую чащу леса.

V. Заяц немного рассуждает

Хороши Муромские леса, а правду сказать, в них часто придется нашему брату, маленькому зверю, умирать с голода. Я начал было есть траву подле терновника; откуда ни возьмись коза, приветливо раскланялась и говорит:

– Позвольте узнать, что́ вы намерены делать?

– Хочу немного перекусить, – отвечал я.

– Мне очень жаль, – сказала она, – что я должна вам отказать в этом удовольствии: я персона бедная, только и имею, что́ это место для корма; и если буду позволять всякому пользоваться, то, посудите сами – вы умный человек, – могу остаться без пищи, – и, говоря это, она довольно неприятно направила на меня пару своих острых рогов.

– Извините, – пробормотал я и поскакал далее.

В другом месте баран очень вежливо говорил мне, что считает за честь со мной познакомиться, что очень много хорошего слыхал обо мне; но, при всем желании мне добра, никак не может позволить пастись около себя. Там осел просто говорил: «Убирайся, братец, к черту! самому травы мало»; здесь лошадь, не говоря ни слова, так значительно подымала свою ногу, вооруженную широким, твердым копытом, что я, сколько сил, улепетывал подальше; но более всех меня удивила лисица, и эта не позволила щипать травки: «Я, говорит, здесь живу близко».

– Помилуйте, сударыня, – сказал я, – всем известно, что вы не употребляете постного: ни травы, ни листьев, на что же вам они? Позвольте попользоваться бедному зверю.

– По вашему выговору, и еще более по образу мыслей, замечаю, что вы иностранец, – отвечала лисица, – и потому позвольте вам дать совет прыгать подальше от моего жилища: вы зверь очень дикий и без всякого образования, но слабый; знаете, у нас, как и везде, плотоядные звери любят иногда, для потехи, придушить вашего брата. Согласитесь, ка́к мне будет неприятно, когда волк, или кто другой, гоняясь за вами, ворвется в мое гнездо: я должна буду защищать свое семейство и, ни за что ни про что, входить в драку и ссориться с сильными зверями.

– Однако… – начал было я, но лисица зевнула перед самым моим носом и так страшно оскалила свои собачьи зубы, что я вспомнил Великана и опрометью бросился далее.

В силу к вечеру набрел на семейство тушканчиков, передал им поклон от кролика, посчитался с ними родством и перекусил не очень вкусного моху; они и сами, бедные, кое-как им перебиваются, а живут весело, скачут, прыгают – славный народ!

– Кто вас заставляет жить в этом лесу, – спросил я своих родичей, – если здесь пища так трудна?

– Да мы лучше станем поститься трои сутки, нежели бросим Муромский лес, – завопили они хором. – Помилуйте, где вы найдете этакую дикость, этакое тонкое невежество, этакое отсутствие всего, что́ носит хоть тень образования?

– Правда, правда. Однако у меня в родимой роще столько заячьей капусты, столько…

– Зачем же вы пришли сюда? жили бы там у себя, ждали бы каждый час, что вас затравит человек или придушит собака!.. Тут воля, свобода, зверство.

Родственники говорили правду, но я не привык питаться мохом: я избалован с детства и решился подражать сильным зверям. Я заметил, что медведи и волки всегда жирне нашего брата, всегда у них бока полны и шерсть лостится. Вот я и пошел к одному известному волку проситься в науку. Голод не свой брат.

VI. Заяц берет уроки

Волка я застал грызущим косточку.

– Позвольте потревожить ваше занятие, – сказал я самым благоприличным голосом, наклоняя правое ухо до земли.

– Что-с? – спросил волк, не выпуская изо рта косточки.

– Позвольте бедному травоядному, грызуну, отнять у вас несколько минут драгоценного времени, посвящаемого вами таким полезным занятиям!

– Говори, братец, яснее: ничего не понимаю.

– Будьте отцом и благодетелем, – сказал я, падая на колени, – научите меня охотиться по-вашему. Я бедный зверь, трава мне прискучила, плохо жить нашему брату; хочу есть мясо, хочу сделаться волком…

– Благодари судьбу, что я сыт, а то примерно наказал бы тебя за твою дерзость. Как ты смел, скверный мальчишка, подумать о чести сделаться волком? Посмотри на себя в лужу: похож ли ты с виду на наш великолепный род? где у тебя наш увесистый хвост, этот чувствометр, как назвала его одна легавая собака? где у тебя сильные, крепкие лапы? где широкая пасть и многоуважаемые волчьи зубы? Ты с ума сошел, или где-то у людей образовался, молодой зверишка, – правда?

– Точно, вы изволите говорить правду, мой кровожаднейший! Я имел несчастье прожить двадцать дней в человеческом доме и, смею вас уверить, кроме языка, ничего по-человечески не понимаю. Но вы не поняли меня; я очень далек от чести сделаться волком; мне бы хотелось только перенять ваши приемы, ваши средства, вашу ловкость при нападении на зверей…

– Смешно мне твое желание; впрочем, поучись, пожалуй; а если ты понимаешь человеческие речи, то можешь немного быть мне полезным, но не сегодня; сегодня я с приятелем хорошо позавтракал и хочу отдохнуть.

– Могу ли выразить мою величайшую…

– Без благодарности; эта штука ни греет, ни кормит.

О волк, о зверь, о кровожадность!

Тебя хочу я петь, и голос мой теряет всю приятность.

О диво… —

запел было полевой сверчок.

– Это что за дрянь пищит? – спросил волк.

– Мой приятель, полевой сверчок…

– Слишком, братец, много чести, что я и тебя принял под свое покровительство, а ты еще привел сюда гадкое насекомое. Вон его!

Я сказал несколько слов в защиту полевого сверчка, но волк рассердился и хотел придушить его лапой. Сверчок в два прыжка очутился на дереве, разругал волка и меня, сказал, что я неблагодарнейшее животное, что я действую очень образованно и, положа руку на сердце, поклялся мстить мне до конца дней. Так мы расстались с дорожным товарищем. Не знаю, за что полевой сверчок разозлился на меня; я, кажется, и привез его в Муромские леса на спине своей, и всегда делил с ним последний листочек зелени, и прятал его от неприятелей в свое ухо. Не умереть же мне с голоду ради приятеля, ради поющего насекомого, когда мой благодетель, будущий мой наставник и покровитель невзлюбил его.

Волк уснул, приказав оберегать его во время сна от всякого шума, особливо не допускать на его персону падающих листочков. Я присел на задние лапки, поворачивал беспрестанно голову во все стороны и, схватывая на лету падавшие с дерева листья, съедал их. Подобное занятие немного беспокойно, но полезно.

Поутру волк послал меня проведать, нет ли где на опушке леса домашних животных, и если есть, то нет ли близко людей.

Я скоро возвратился.

– Ну что́? – спросил волк.

– Есть, – отвечал я.

– Что́ такое?

– Здоровая, возовая лошадь.

– А люди?

– Людей нет, ушли версты за полторы в кабак, а лошадь пустили подальше в лес, чтоб напаслась.

– Нет ли засады?

– Нет. Я слышал людские речи: молодой говорил: «Заедем, дядюшка, в кабак, там лошади и овса купим, и сами перекусим». – «Вишь какой бойкий, – говорил старик, – много у тебя денег на овес?» – «Барин, кажись, вам пожаловал?» – «Мало чего нет! станешь овес покупать, так не на что́ будет и выпить. Молодая у тебя голова, глупа!.. Мы вот тут пустим гнедка напастись вволю, пускай идет подальше от дороги в лес, а сами сбегаем в кабак, недалеко ёлка видна; повозка тут постоит, благо пустая». – «А кабы что́ не случилось?» – начал было молодой, да старик перебил его: «Молод, брат; впервые ездишь по барскому делу, вот так бы и дрожал по нем! Слушай меня, старика, я человек бывалый». – Вот и пошли они в кабак, а я со всех ног сюда.

– Merci! – сказал волк, и мы отправились в поход.

Когда мы прискакали на место, людей еще не было; большой, жирный, гнедой конь стоял у куста орешника и вполголоса высчитывал тяжесть покупок, которые должен будет везти обратно из города, а между тем, вытянув кверху шею, щипал с куста молодые побеги.

– Теперь приготовимся, – сказал волк, отведя меня в сторону. – Первое правило для уничтожения больших животных – большой вес. Чем более в нас весу, тем быстрее и легче мы душим сильных животных. Я сегодня очень легок! – И с этим словом он начал есть землю.

– Что́, у меня глаза красны? – сказал волк, покушав немного земли.

– Немного.

Волк опять принялся за землю.

– А теперь?

– Красны, очень красны.

– Шерсть ощетинилась?

– Нет.

Волк опять покушал земли.

– Теперь ощетинилась?

– Ощетинилась.

– Бока потолстели?

– Потолстели.

– Хвост приподнялся?

– Висит, как палка.

– Плохо! – И волк начал есть землю во весь рот.

– Не подымается?

– Приподымается.

– Ну, хорошо, теперь видишь, я сердит и тяжел, брошусь на лошадь, она меня не потащит.

И с этим словом в два прыжка он повис на шее бедного гнедка; гнедко с перерезанным горлом упал на траву.

У! как стал страшен волк в это время! Он жадно, торопливо раздирал трепетавшую лошадь, пил ее кровь, оскаливал красные зубы; глаза его сверкали, в горле слышался удушливый хрип. Я бросился изо всех ног, радуясь, что знаю секрет волчьего промысла.

– Хорошо! – сказал кто-то у меня над самым ухом, когда я отскакал с версту от волка.

– Это вы, полевой сверчок? – спросил я, узнав приятеля по голосу.

– Я, почтеннейший. Извините, я опять сижу на вашей шее: знаете, у меня к вам влеченье, род недуга…

– Вы, мне кажется, рассердились на меня?

– Помилуйте! можно ли на вас рассердиться? вы просто дичайший из зайцев! Я все следил за вами, с веточки на веточку, с листочка на листочек, боялся спустить вас с глаз и очень рад, что вы знаете средство сражаться с лошадьми.

– А вы слышали? видели?

– Как же! Удивительный способ! Положа лапу на сердце, уверяю вас, что вы теперь станете ужасом всех зверей; лучшая трава и горошек во всем Муромском лесу будут к вашим услугам. Поверьте мне, мне эта грамота немножко известна: я часто видывал подобные примеры; один даже описан моим дедушкой с тёткиной стороны, во время известной в истории войны мышей с лягушками. Знаете, я вам скажу, что вы теперь, что́ бы ни захотели, можете, что называется, сразу уничтожить. Вот, например, баран; хотите, нападем на него?

– Нет, – отвечал я, – если нападать, так нападать на что-нибудь покрупнее.

– Превосходно! О, дичайший мой! вот пасется осел: нападем, что ли?

Я покушал земли – препротивное кушанье, ничего не мог проглотить, все выплюнул и спросил у полевого сверчка:

– А что, глаза красные?

– Красны, как огонь! – отвечал он.

– А шерсть щетинится?

– Словно ежовые иглы!

– Бока потолстели?

– Будто арбуз, так потолстели…

– А хвост подымается?..

– Поднимается! так и лезет кверху.

– Ну, хорошо, – сказал я, приосанился и подскочил к ослу; но тут, признаюсь откровенно, на меня нашла сильная робость, сердце тревожно забилось, ноги задрожали, я не взвидел света.

– Смелее, смелее! – кричал мне полевой сверчок, высоко качаясь надо мной на березовой веточке.

Мне стало совестно, и я прыгнул прямо на горло ослу, оборвался, упал и лег перед ним, не могши, от страха, пошевелить ногами. Хладнокровно посмотрел на меня осел и пошел далее, лягнув меня копытом. Тут я уж ничего не помню – все исчезло передо мной. Кажется, я уснул.

VII. Полевой сверчок клевещет на зайца

Просыпаюсь и чувствую страшную боль во всем теле, в голове шумит; надо мной кто-то бойко, бегло разговаривает.

– Зачем он тут, кто он такой? – говорил один голос.

– Верно, вор, верно, плут! – прибавил другой.

– Расспросить, разузнать бы не худо! – трещал третий.

– Позвольте, позвольте, я вам объясню, – пищал кто-то, – я все знаю, поверьте мне, mesdames [Mesdames (фр.) – здесь: сударыни.]; то, что́ я вам сообщу, будет очень любопытно. Этот зверишка, что́ лежит перед вами, должен быть, что называется, какой-нибудь беглец и самого буйного характера; я его не знаю, да и что мне за нужда знать всякую сволочь? Эка невидаль какая! но, верно, то, что́ он вздумал… содрогнитесь, почтеннейшие дамы! вздумал растерзать осла, нашего доброго осла, всеми уважаемого осла, самого дикого осла! Разумеется, осел, с чувством своего достоинства, легонько оттолкнул дерзкого копытом и – против правил своих, решительно против своего убеждения – убил гадкую тварь. Я знаю, mesdames, ваш тонкий гастрономический вкус, но знаю, что вы, из снисхождения, иногда кушаете заячье мясо, которое гораздо лучше души этого зверька; знаю, что вы, просвещая муромскую дичь разными поучительными рассказами, еще не успели пообедать, и советую, чтоб что-нибудь извлечь из этого приключения, отведать этого зайца. Истинный мудрец изо всего извлекает пользу. Probatum est!.. [Probatum est! (лат.) – Одобрено!]

Я открыл глаза: вижу над собой семью соро́к, которые, прыгая по дереву с веточки на веточку все ниже и ниже, жадно засматривали мне в глаза, а против них разглагольствует полевой сверчок, спрятавшись, для безопасности, в щелку дубовой коры и высовывая только оттуда по временам свою голову. Сороки, увидя, что я еще жив, быстро отлетели на верхушку дерева, переговорили на́скоро между собой и разлетелись в разные стороны света оглашать Муромский лес новой сплетней о моем несчастном сражении. Полевой сверчок, видя, что сороки удалились, вылез из своей щелки и тоже резво поскакал по лесу, не обращая на меня никакого внимания.

– Милостивый государь, – простонал я, – господин полевой сверчок, куда вы? Не оставляйте меня; я не сержусь за ваши сплетни с сороками, не сержусь за ваше отречение; ради овса и капусты останьтесь со мной! Видите, я ранен, не могу встать с места…

Но полевой сверчок прикинулся, что не слышит моих стонов, и ускакал далее. Этот поступок, очень образованный, крепко меня опечалил; я лежал беззащитный, с перебитыми скоками, не мог протянуть шеи, чтоб достать листочек травки, стебелек папоротника или клочок моху, а он, мой товарищ, которого я привез на своей шее в Муромские леса, которого прятал в свое ухо, кормил, оберегал, он оставил меня! Я лежал и горько плакал.

VIII. Еще клевета. Плохо зайцу

Перед вечером сел недалеко от меня, на дереве, серый дрозд, очистил нос, оправил им свои перья, встрепенулся и запел песню:

Жил был заяц, серый заяц,

Пребольшой дурак.

Верьте мне, весь свет меня знает-с,

Что скажу, то быть тому так!..

Я не упомнил всей песни, но в ней весьма подробно было рассказано мое несчастное приключение с ослом. Песня была, как всякий может судить по началу, довольно дика по содержанию, близка моему сердцу, и я решился расспросить о ней у дрозда.

– Здравствуйте, милостивый государь, – сказал я.

– Bon jour! [Bon jour! (фр.) – Добрый день!] – отвечал дрозд.

– У вас прекрасный голос, чистый тенор.

– Vous trouvez? вы думаете?

– Я редко слыхал подобный голос.

– Все синички, все чечетки говорят то же.

– Позвольте узнать, какую это песню вы так прекрасно пели?

– Самую новую; она сегодня только что вышла, напечатана в «Трубадур-дю-дичь».

– Ваше сочинение, смею спросить?

– Нет, ее написал какой-то полевой – не то жук, не то кузнечик, не помню хорошенько, а песня приятная, много, этак, знаете, чепухи…

– Не полевой ли сверчок?

– Oui, monsieur, да, c’est vrai [Oui, monsieur… c’est vrai (фр.). – Да, сударь… это верно.], полевой сверчок.

– Позвольте вас просить?

– С удовольствием; что вам, спеть что-нибудь?

– Нет; я болен, не могу двинуться с места, так нельзя ли потрудиться подать мне веточку чего-нибудь…

– Ах извините, mille pardons! [Mille pardons! (фр.) – Тысяча извинений!] Я спешу. К нам прибыла степная перепелка, очень музыкальная особа и притом belle femme! [Belle femme! (фр.) – здесь: Прекрасная особа!] Я обещал сегодня петь ей при закате солнца. Прощайте, au revoir! [Au revoir! (фр.) – До свиданья!]

Дрозд улетел, напевая обо мне песенку, которую услужливое насекомое успело тиснуть в «Трубадур-дю-дичь», и я остался без надежды на помощь. К счастью, ночь освежила меня холодной росой, а к свету навернулся как-то крот, зверь чернорабочий, неказистый, подслеповатый, но добродетельнейший из четвероногих и большой философ. Он принял во мне участие, приютил в своей норке и даже к свету успел ее расширить, заметив, что она мала по мне.

Добрый крот носил мне разные коренья и молодые отпрыски растений, кормил меня, холил и был вне себя от радости, что такой быстрый зверь, как я, сделал честь ему, ползуну, своим посещением. Скоки мои, которые часто невежи называют задними ногами, понемногу срастались, крепли; я начал по ночам выходить из норки и, прихрамывая, прыгал около нее. Между тем крот, возвращаясь из своих подземных путешествий, приносил мне разные вести. Видеть-то он почти ничего не видел, а слух имел необычайный, хоть у него уши маленькие, не чета длинным ушам труса-осла, который ими ничего не слышит, я думаю. Вести доброго крота были для меня решительно непонятны, но тем более пугали меня; крот говорил, что общий голос всех зверей называет меня нарушителем спокойствия, вором, что надо мной составили суд и т. п. Я просил крота, если встретит, привести одного из моих родственников, тушканчика. На следующий день тушканчик сидел передо мной и рассказывал следующее происшествие:

– Назад тому с неделю явился к медведю, который у нас теперь воеводой, старый заслуженный олень о девяти рогах и жаловался, что кто-то съел два куста дикого овса, принадлежавшего ему, оленю. Медведь велел нарядить следствие; выбрали осла, быка, лошадь и барана, назначили секретарем лисицу, – и закипело следствие; две дикие козы да я с братом совершенно выбились из сил, бегая за справками. Следователи съели полстога самого лучшего сена, а дело не шло вперед ни на волос, хоть мы все знали, кто съел овес.

– Как так?

– Да так, овес съел сам бык, много мелких зверей это видели, да все сказать боялись; а секретарь подойдет к быку, пошепчется с ним, да и скажет: «Нет никаких следов; пора бы распустить следователей». – «Правда», – заблеет баран; ему поддакнут конь и осел, так дело и отложат до завтра.

Так шли дела. Уже медведь хотел было приказать закрыть комитет, уже секретарь составил было протокол, в котором признано оставить в сильном подозрении птицу овсянку, как носящую кличку украденного предмета, вдруг, вовсе неожиданно, явился гусь с донесением, что он видел своими глазами вора, что он с рогами, и хотел было начать описывать его приметы.

– Гм! гм! – сказала лошадь.

– Важное обстоятельство! – сказал осел. – Разберите его хорошенько, господин секретарь.

– И мы взываем к вам об этом, – замычал бык, значительно глядя на лисицу.

– Очень хорошо, – отвечала лисица. – Но, господа, вы, кажется, устали, много работали сегодня; не пора ли разойтись? Завтра, на свежую память, все рассмотрим, а доносчика посадим до завтра под караул.

Следователи разошлись; лисица отдала гуся под караул двум волкам.

– Смотрите вы мне, бирюки, – сказала лисица, – только уйдет гусь, и сами на глаза не кажитесь!

На утро, к изумлению всех следователей, гуся не оказалось, волков тоже. На месте, где содержался преступник, нашли немного крови и несколько перьев. В лесу до сих пор толкуют это происшествие разно: волкоманы уверяют, что волки съели гуся и ушли, а гусоманы – будто гусь проглотил обоих волков и улетел за границу. Как бы то ни было, но медведь начал подозревать в покраже всех рогоносцев и велел удвоить старание при следствии. Все были в отчаянии. Вдруг явилось тощее насекомое и объявило, что гусь доносил вполовину справедливо, ибо, по своей близорукости, принял уши за роги; а что съел овес заяц, известный всему околотку за грубияна, буяна и самого дерзкого кутилу, который, забыв всякое уважение, еще недавно бросился весьма злобно на шею его ослиной милости.

– Так это он? – спросил осел, поднявши кверху уши и брови.

– Он-с, право, он, – отвечало насекомое. – Я был большой приятель с гусем, и мы вместе, рассуждая о блаженстве сумасбродства и прочих отвлеченных идеях, нечаянно наткнулись на реченного зайца, когда он пожирал воровской овес. Отвратительное было зрелище! Я содрогаюсь, вспоминая его.

– А вы кто такой? – спросила лошадь.

– Я полевой сверчок, к вашим услугам.

– Да правду ли вы говорите, точно ли вы видели? – заметил бык.

– Помилуйте-с! я все знаю, меня все знают, – спросите в муравейнике. Стану ли я лгать перед вашим говяжьим достоинством! Я, еще не имея счастья видеть вас, пел в честь вам песню:

Ай да бык!

Превелик! и проч.

Я знаю этого зайца, я даже имел несчастье быть его товарищем в путешествии; но, узнав короче образованность, нрав его и наклонности, поспешил с ним разойтись.

– Хорошо! – сказала лисица. – Поклянитесь.

– С удовольствием. Клянусь, положа лапку на сердце, что то, что́ я вам сказал, – истинная правда.

– Чего же больше? – промычал бык.

– Да, да, – заржали радостно конь и осел.

– Браво! порешили, братцы! – заблеял баран.

Я было хотел вступиться за вас, родич, да мне лисица и пикнуть не дала. И тут же составили определение поймать вас, обгрызть, в наказание, вам уши и доставить их к воеводе. Исполнение приговора возложили на чекалку [Canis arcus. (Естест. История А. Ловецкого). (Примечание дедушки.)], и, будьте осторожны, он уже давно вас ищет: это ему на зубы! уши он доставит медведю, а с прочим он поступит по усмотрению. Не вековать вам!

– Как же это поклялся полевой сверчок в такой неправде? – спросил я у моего родича-тушканчика.

– Я и сам не понимал этого, да нечаянно открыл истину: пробегая по лесу, я услышал, что бык шепчется с лисой в кустах; я подкрался и все выслушал. Бык, добрый зверь, изъявлял свое удивление лисице, как вы теперь мне.

– Как вы просты! – говорила лисица. – Благодарите судьбу, что я дело хорошо с рук спустила!.. а полевому сверчку клясться легко, положа лапку на сердце, потому что у него нет сердца вовсе.

– Может ли быть?

– Я вам докажу. Господин полевой сверчок! где вы? пожалуйте сюда! скорее! дело есть, – закричала лисица.

И немного погодя прискакало это насекомое.

– Ну спасибо вам, поддержали вы моего кума, – продолжала лисица. – Дайте вашу лапку, и другую.

Полевой сверчок, униженно приседая, подал лисице обе лапки. Лисица крепко взяла его за обе лапки и громким голосом спросила:

– Как ты смело, противное насекомое, говорить и клясться против совести?

Полевой сверчок позеленел от страха и начал корчиться.

– Ты сегодня врал на зайца, а завтра соврешь и на меня, бездельник, – продолжала лисица, – так вот тебе… – И при этом слове она разорвала его на части и показала быку, говоря: – Посмотрите, где тут сердце?

– Решительно нет и признака, – сказал бык, мотая в раздумье головой. – Поверьте, кумушка, в первый раз в жизни вижу подобного зверя!..

– Эти все насекомые, любезный кум, которые приседают, да прискакивают, да увиваются вокруг чего-нибудь, все без сердца [Насекомые снабжены желудком и кишечным каналом… У них нет сердца, но одни тонкие пасоконосные сосудцы, содержащие в себе белую и холодную жидкость (Естест. История А. Ловецкого. Ч. II, стр. 104). (Примечание дедушки.)]!

Не успел тушканчик окончить печальный рассказ, как вдруг остановился, прислушался и торопливо сказал мне:

– Беги, беги скорее! идет сюда чекалка! Плохо тебе будет. Я слышу его шаги!

– Прощай, – сказал я родичу и бросился в чащу, оглянулся: чекалка, словно тень, летит за мной; я вправо, и он вправо, я влево, и он влево; были бы у меня здоровые скоки, я бы и не подумал о нем; но я прихрамывал и крепко боялся за свою шкуру.

Стало рассветать, я выскакал из леса, а чекалка налегал на меня все ближе и ближе; зубы его щелкнули надо мной, я рванулся и выскочил далеко вперед, оставя только хвост в зубах неприятеля. Тут, на мое счастье, повстречалась нам повозка; люди стали кричать на чекалку, он повернул в лес, а я кое-как уплелся в кустарник и прилег, измученный, усталый.

Отдохнув, я начал рассуждать о своей несчастной жизни. «Везде неприятности, везде гонения! везде я виноват безвинно от того, что слабее всех, – думал я. – И куда я покажусь хромой, бесхвостый?!.. все станут смеяться надо мной!» Подобные мысли, одна мрачнее другой, бродили в голове моей; я решился не страдать более, то есть не жить, решился утопиться и прямо побежал к реке.

– Зверь, зверь, заяц, заяц! бегите! спасайтесь! – раздалось по всему речному берегу, и, куда я ни прибегу: лягушки, сломя голову, скачут от меня в воду.

«Стой! – подумал я. – Значит, есть же твари беззащитнее меня, которые и меня боятся, а живут, весело поют песни, а порой и пляшут», – и мое намерение утопиться сильно остыло при этом рассуждении. Я не утопился: я решился возвратиться на родину, отыскать свою старую норку: авось, околел колдун-ёж; если же не околел, то обзавестись хорошим логовом, что́ теперь гораздо приличнее моему возрасту, и спокойно провести свою старость.

IX. Заяц возвращается на родину

Вот я и на родине! Осень очень изменила мою рощу, но всё я узнал ее и приветствовал как старого друга: здесь мне веселее, привольнее!.. Все знакомые звери стали очень уважать меня: это, кажется, единственная польза от путешествия… Нет, есть, правда, еще и другая: возвратясь из путешествия, как-то лучше ценишь свою родину, понимаешь пословицу, которую я в детстве слышал от людей в доме Петра Ивановича: славны бубны за горами! Разумеется, в Муромских лесах отъявленная дичь, но одна дичь да дичь, право, нехороша для нашего брата, маленького зверя, иногда не мешает и немного образования…

Старый колдун-ёж очень со мной почтителен, даже предложил мне поселиться в моей норке, да я отвечал ему, что теперь я уже не ребенок, что доброму зайцу не пристало жить в норе, и сделал себе прекрасное логво под кустом ракиты, опутанном донельзя полевым горошком. Мое логво в чистом поле недалеко от рощи, а в роще жить беспокойно: всё теперь падают листья и своим шелестом напоминают мне шелест шагов чекалки.

Сегодня прекрасное утро, солнце греет, пищи пропасть, – я счастлив и спокоен! Ай да родина – славная сторона!

На весну обзаведусь детками и стану с ними прыгать по роще, вспоминая покойную матушку… Что сделалось с Петром Ивановичем? издох ли гадкий Великан? Завтра надобно порасспросить о нем у соро́к: эти сплетницы выносят всякий сор со двора… Непременно завтра; не будь я заяц, если не узнаю…

= = =

Этими словами оканчивается перевод моего двоюродного дедушки. Завтра – как вы уже знаете из предисловия (если его не забыли) – завтра не пришло для бедного зайца, и все его замыслы, все мечты утихли, замерли с последними воплями голоса под кинжалом Петра Ивановича.

Покойный дедушка, переводя записки зайца, перевел из них множество эпизодов, не идущих к истории зайца, но очень любопытных, например: Сказание синицы о том, как полевой сверчок управлял муравейником и чт из того произошло и т. п. Если понравятся людям простые, нехитрые приключения, чувства, бедствия и радости зверей и всяких животных, то я со временем напечатаю еще несколько переводов моего двоюродного дедушки.

1840

Примечания

Основьяненко сказал великую истину… – Имеется в виду украинский писатель Григорий Федорович Квитка-Основьяненко (1778–1843), выступавший в литературе под псевдонимом Грицько Основьяненко, образованным от названия его родного села Основа.

…упоительным запахом веет от цветущей каприфолии… – Каприфолия (от лат. caprifolium – козлиный лист) (бот.) – вьющийся кустарник, жимолость.

…перепархивали золотогрудые подорожники. – Подорожники – род воробьиных птиц из семейства овсянковых. «Золотогрудый подорожник» – скорее всего, вид Calcarius pictus.

К примечанию на с. 140: Mus arvalis (Linn.), le carmagnol, ou petit rat des champs. – У автора, или у «дедушки», ошибка: должно быть campagnol, а не carmagnole; в переводе с французского: «полевка или маленькая болотная крыса».

…старинного экоссэса… – Экоссэс – по современным нормам: экосез (от фр. danse ecossaise, шотландский танец) – старинный шотландский народный танец. Позднее в Европе бальный танец (разновидность контрданса), популярный в первой трети XIX века.

…сами сбегаем в кабак, недалеко ёлка видна… – С Петровских времен кабаки в России украшались ёлками – их втыкали у ворот или привязывали к шесту, укрепленному на крыше. Ёлки стояли круглый год, а на очередной Новый год их заменяли. Именно по ёлке и можно было опознать кабак. В итоге кабаки получили народное прозвище – «ёлки» или «Иваны ёлкины».

…у меня к вам влеченье, род недуга… – немного измененная цитата из комедии «Горе от ума» А.С. Грибоедова. Репетилов, обращаясь к Чацкому, говорит: «…у меня к тебе влеченье, род недуга» (действие 4, явление 4).

…возложили на чекалку… – Чекалка – то же, что шакал. У автора, или у «дедушки», опять ошибка в примечании: латинское номенклатурное обозначение шакала – не Canis arcus, а Canis aureus.

Александр Александрович Бестужев (1797–1837) – русский писатель, литературный критик, публицист, декабрист. Публиковался под псевдонимом «Марлинский». Это если очень коротко.

Если чуть побольше: после суда над декабристами был сослан в Якутск, оттуда в 1829 году переведен на Кавказ солдатом. Участвовал во многих сражениях. Получил чин унтер-офицера, затем был произведен в прапорщики. Погиб в стычке с горцами. Тело его не найдено.

Если еще немногим больше – великолепный писатель, произведениями которого зачитывались; их мгновенно раскупали и даже заучивали наизусть.

Виссарион Белинский в своей рецензии на «Полное собрание сочинений А. Марлинского», опубликованной в «Отечественных записках» в 1840 году, писал так: «Появление Марлинского на поприще литературы было ознаменовано блестящим успехом. В нем думали видеть Пушкина прозы…» На этом лучше остановиться (хотя Неистовый Виссарион был весьма критичен к Марлинскому; и не только к нему).

Лучше не скажешь: «Пушкин прозы».

Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Кровь за кровь

(Рассказ)

В последний поход гвардии, будучи на охоте за Нарвой, набрел я по берегу моря на старинный каменный крест; далее в оставленной мельнице увидел жернов, сделанный из надгробного камня с рыцарским гербом… и наконец над оврагом ручья развалины замка. Все это подстрекнуло мое любопытство, и я обратился с вопросами к одному из наших капитанов, известному охотнику до исторических былей и старинных небылиц. Он уже успел разведать подробно об этом замке от пастора, и когда нас собралось человек пяток, то он пересказал нам все, что узнал, как следует ниже.

А. Бестужев

Этому уж очень давно, стоял здесь за́мок по имени Эйзен, то есть железный. И по всей правде он был так крепок, что ни в сказке сказать, ни пером написать; все говорили, что ему по шерсти дано имя. Стены так высоки, что поглядеть, так шапка валится, и ни один из лучших стрелков не мог дометнуть стрелой до яблока башни. С одной стороны этот провал служил ему вместо рва, а с другой – тысячи бедных эстонцев целые воспожинки рыли копань кругом, и дорылись они до живых ключей, и так поставили за́мок, что к нему ни с какой стороны приступу не было. Я уж не говорю о воротах: дубовые половинки усажены были гвоздями, словно подошва русского пешехода; тридевять задвижек с замка́ми запирали их, а уж сколько усачей сторожило там – и толковать нечего. На всяком зубце по железной тычинке, и даже в желобках решетки были вделаны так, что мышь без спросу не подумай пролезть ни туда, ни оттудова. Кажись бы, зачем строить такие крепости, коли жить с соседями в мире?.. Правду сказать, тогдашний мир хуже нынешней войны бывал. Одной рукой в руку, а другой в щеку – да и пошла потеха. А там и прав тот, кому удалось. Однако и рыцари были не промахи. Как строили чужими руками за́мки, так говорили: это для обороны от чужих, а как выстроили да засели в них, словно в орлиные гнезда, так и вышло, что для грабежа своей земли. Таким-то побытом владел этим за́мком барон Бруно фон Эйзен. Был он не из смирных между своей братии, даром что и те удальством слыли даже за морем. Бывало, как гаркнет: «На коней, на коней», – то все его молодцы взмечутся, как угорелые, и беда тому, кто выедет последним! Коли подпоясал он свой палаш, а палаш его, говорят, пуда чуть не в полтора весил, то уж не спрашивай: куда? знай скачи за ним следом, очертя голову. Латы он носил всегда вороненые, как осенняя ночь, и в них заклепан был от каблуков до самого гребня; глядел на свет только сквозь две скважины в наличнике, – и, сказывают, взгляд его был так свиреп и пронзителен, что убивал на лету ласточек, а коли заслышит проезжий его свист на дороге – так за версту сворачивай в сторону, будь хоть епископ, хоть брат магистру. Врагов тогда, бывало, не искать стать, выезжай только за ворота: соседов много, а причин задрать их в ссору еще более. Притом же Нарва в тридцати верстах, а за ней и русское поле… как не взманит оно сердце молодецкое добычей? ведь в чужих руках синица лучше фазана. Вот как наскучит сидеть сиднем за кружкой… так и кинется он к границам русским, – ему не нужно ни мосту, ни броду. Прискакал к утесу, – а река рвет и ревет, как лютый зверь. Что ж бы вы думали? «За мной, ребята!» – и бух в воду первый. Кто выплыл – хорошо. Потонул – туда и дорога! Скажет только, бывало, отряхаясь: «Скотина!» – и помин простыл. Да ему с полгоря было так горячиться. Конь служил под ним заморский, мастью вороной – что твоя смоль. В скачке с него зайцев захлопывали. В погоне река – не река, забор – не забор, а в деле – словно сам черт под седлом: и ржет, и пашет, зубами ест и подковами бьет. Зато барон любил и холил этого коня: счетным зерном из полы кормил, из своего кубка медом потчевал, и коли надо, случалось, коню сослужить службу трудную, так отскачет полдороги – да фляжку вина ему в глотку. Прочхнется тот, встрепенется и опять летит, инда [Инда (устар.) – здесь: даже.] искры с подков сыплют. Ну вот и заедет он далеко в Русь… врасплох… завидел деревню – подавай огня. Вспыхнуло – кидай туда всё, что увезти нельзя. Кто противится – резать, кто кричит – того в пламя. Позабывшись, и даром, правду сказать, порубливали встречного и поперечного, ну да это чтоб не разучиться или поучиться, говорил он. Натешась, разгромив, навьючив коней добычей, насажав на седла красавиц и сосворив к стремени пленников, выходили они околицами восвояси… и тут-то уж по дележе начинались гульба и пированье. Хоть в пятницу – праздник, и в ночь не дрема. Целую неделю разливное море, и песни, и шум. Конечно, не всегда удавалось нашему молодцу нападать нечаянно на русских. Нередко выпроваживали незваного гостя вон по зашейку, да он огрызался себе, как волк, и цел и невредим выходил из побоища, потому что не всякий совался вблиз к его латам, и никакая стрела не брала его панциря. Ходила молва, будто латы его заговорены были – оно и статочное дело, – барон много лет возился с египетскими чародеями, когда за Господень гроб рыцари ездили на край света подраться между собой. Как бы то ни было, кроме ушибов, он не получил ни одной раны, между тем как удары палаша его можно было лечить не рецептами, а панихидами. В таких отчаянных набегах, разумеется, шайка его редела, однако хоть все знали про опасности, про крутой нрав барона, – разгульная жизнь и охота к добыче, как магнитом, тянула бродяг к нему в службу. Обокрал ли, прогневил какой слуга или оруженосец соседа рыцаря – сейчас давай тягу в Эйзен. Под гербом барона скрыто и забыто было все прежнее, зато уж в деле не зевай у него. Чуть струсил, чуть оплошал, глядишь, и качается дружок вместо фонаря с пеньковым галстуком от простуды! Да и что за народ у него собран был, так волосы дыбом становятся: каждый сорвиголова. В огонь и в воду готовы на голос Бруно… так и смотрят в глаза ему, – лишь мигнул, и всё вверх дном полетело. В буянстве самый закоренелый драгун показался бы перед ними красной девушкой, и двенадцать киевских ведьм вместе не выдумали бы таких проклятий, какие отпускали они за одной чашей брантвейна [Брантвейн (устар.) – крепкий алкогольный напиток, то же, что шнапс.]. Страшные, оборванные, однако при шпаге и железный картуз набекрень, разгуливали они по хижинам эстонцев, поколачивали их для препровождения времени, ласкали их дочек и брали контрибуцию с жен, чем Бог послал.

Теперь стали экономничать лифляндские помещики, запирать счетный кусок на ключ и желудок сажать на диету. В старину, сами знаете, то ли было? Круглый год масленица, жареные гуси стадами слетались к обеду и без Неilige Nасht [Рождество Христово. (Примеч. автора.)], телята и бараны на четырех ногах ходили по столу и умильно подставляли охотникам свои котлеты. Ветреного бутерброда тогда не было и в заводе, а травкой-муравкой кормили только слуг. Само собой разумеется, что основательных напитков тогда не жалели, а как пили они – так вы, право, подумали бы, что у них муравленая утроба! Ведро пива на ухо – и ни в глазе. Вот подопьет, бывало, барон с соседами да и расходится индюком… я ли не я ль? По плечу себе никого не приберет, он-то всех храбрее, он-то всех благороднее! А чуть-чуть кто покосился, он и в ссору да в брань, а там долго ли до железа! Кончится, бывало, тем, что гость приедет верхом, а вынесут его на носилках; еще за милость, коли без уха или без носу, а то часто навеки от зубной боли вылечивался. Этого мало: разгневался на соседа, – на конь со своей дворней и псарней, и пошел топтать чужие нивы, палить чужие леса. Упаси Боже повстречать его в такой черный час. Завидел эстонца и скачет к нему с поднятым тесачищем. Читай Верую во Единого, бездельник! а тот и обомлеет на коленях, ведь по-немецки ни слова.

– Эймойста! [Не понимаю! (Примеч. автора.)]

– Читай, говорю!..

– Эймойста…

– А, так ты упрям в своем язычестве, животное!.. Я же тебя окрещу! – бац! – и голова бедняги прыгала по земле кегельным шаром, а барон с хохотом скакал далее, проговоря аbsоlvо tе!, т. е. разрешаю тебя.

Затем, что они, как духовные рыцари, могли вместе губить тело и спасать душу. Таково было чужим, – каково же своим-то было? Понравился конь у крестьянина:

– Пергала! меняй свою лошадь на мою кривую собачку!

– Батюшка барин, мое ли дело охотиться, – а без коня куда я гожусь!

– На виселицу, бездельник! Ты должен быть доволен тем, что я позволю тебе усыновить от нее щенков и что жена твоя будет выкармливать двух для меня своей грудью.

Зальется бедняга горючими, да и пойдет в холодную избу – за пустую чашку. Не то еще бьют, да и плакать не велят. Коротко сказать, Бруно в угнетении не отставал от своих сотоварищей, за исключением только члена: «Не пожелай… осла ближнего твоего», затем, что полезных этих животных тогда в Эстляндии не водилось. Однако ж и на него находили часы, не скажу Божьего страха, но человеческой робости. Буйно было прошедшее, а что впереди – весьма не утешно; как ни любил он шум и разбой, – а все-таки скука садилась с ним в седло и на стул незваная; и как бес в рукомойнике – выглядывала с донышка стакана. Лишь за невидаль мог он выжать смех из сердца, потому что смех дается только добрым людям. Вот уже стукнуло нашему барону и за сорок, а с сединой в бороду – черт в ребро. Раз, когда беседовал он очень дружески с стопой своей и допытывался от ней ума, вскинулась ему блажная мысль в голову: женись, барон, авось это порассеет тебя; притом же наследники… ведь попытка не пытка. За невестами дело не станет… да кстати, чем далеко искать – лучше взять готовую невесту моего племянника; она не бедна и сумеет хозяйничать, как и всякая другая. Правда, может, она меня не залюбит, да кто об этом беспокоится. Какое мне дело, любят ли меня рыбы или нет, – да я люблю их есть. А племянник не велика птица в перьях…. пускай порастет до свадьбы! Надобно вам сказать, что племянник этот был сын его двоюродного брата, какого-то вестфальского рыцаря. Покойник был не беден золотом… кажись, не умом, потому что поручил сына и имение в опеку Бруно. Грех сказать, впрочем, что Бруно расправлялся с деньгами племянника не как с собственными своими, зато самого Регинальда помыкал вовсе не по-родственному и учил именно тому, чего знать бы не должно. Одни добрые наклонности спасли мальчика от дурных примеров дяди, или лучше сказать, что железная лапа дяди и гнусность примера именно сделали его лучшим, потому что показали, как на ладони, все черные стороны злого человека и все выгоды быть добрым. Молодец он был статный и красивый, ну вот и приглянись ему дочь одного барона, по имени, дай Бог памяти, – кажется, Луиза. Девушка она была пышная, как маков цвет, а белизной чище первого снегу, даром что не мылась биркезом и не носила ночью помадных перчаток, как здешние фрейлины… Сердце сердцу весть подает… они слюбились. Партия была хоть куды… и Бруно не прочь, – и отцы согласны, как вдруг эта беда коршуном налетела… Вздумано и сделано. Барон не любил переспросов, и кто не хотел лететь в окно, тот не совался ему противоречить.

Через три дни пути Регинальд с двумя трубачами стоял уже у подъемного моста у за́мка рыцаря Бока и трубил в рог, как будто за ним гналось две дюжины медведей. В за́мке все взбегались, увидя людей, разодетых попугаями. Старый барон в суетах надел воротником сапожную манжету. Матушка насурмила вместо бровей губы, и я за верное слышал, что сама Луиза, как ни хотела казаться равнодушной, однако встретила гостя в разных чеботах [Чёботы – высокая закрытая обувь (сапоги, башмаки).]. Похоронное лицо свата удивило очень семью Бока, но когда он выговорил предложение дяди, то если б бомба упала к ним на чайный столик – она испугала бы их менее… Жаль, право, что тогда еще не было ни бомб, ни маюкону [Маюкон – особый сорт китайского чая.] и что сравнение мое некстати. Отец, качая головой, рассчитывал по пальцам силу жениха, матушка, заклинаясь, что не отдаст дочери за душегубца, толковала, однако ж, о подвенечном наряде, Луиза плакала навзрыд, а бедный сват, разжалованный из женихов, стоял как убитый, посылая к черту дядю, которого ненавидел за то, что он, как в насмешку, послал его сватом к его прежней невесте. Что ни говори – а вожжи, которыми правят людей, сплетены из железа и золота. Все или боятся одного, или жалуют больно другое… Это же порешило отца да мать Луизы, как раскинули старики умом, разумом. Шутить с Бруно плохо… Хотя нехотя, ударили по рукам, а дочерей спрашивать тогда не водилось, да зачем вправду их баловать? какое им до того дело? Вот и вынесли какого-то сладкого напитка и возгласили здоровье жениха да невесты. Не знаю, отчего, – только вино это показалось свату настояно перцем, матушка поперхнулась, а дочь, смешав его со слезами, через силу принудила себя выпить несколько капель. Регинальд, как безумный, кинулся на лошадь и помчал к дяде веселую, себе горькую весть. Через две недели была и свадьба. Гостей съехалась тьма тьмущая, ведь и тогда охотников попировать на чужой счет было вдоволь. Только столом тряхни – так то и дело гляди в окошко: поезд за поездом к крыльцу, будто по них клич кликали. Ну ведь у прежних бар не пиво варить, не вино курить, хлеб, соль не купленные. Особенно у барона лавливались в море золоточешуйные рыбы с русскими клеймами, а на суше зверки на колесках. Вот повели жениха с невестой со всеми немецкими причудами в церковь. Барон под венцом стоял, охорашивая свою бороду, переступал с ноги на ногу, словно часовой журавль, и покрякивал очень гордо, – зато бедная Луиза, бледная, как фламское полотно, была ни жива ни мертва и сказала да так невнятно, так невольно, что оно девяносто шести нет стоило. Между тем кой-кто из гостей, особенно дамы, в огромных своих фишбейнах, как цветки в корзинах, из-под вееров, словно из-за ширм, подсмеивались над неровней.

– Муж не бобер, – сказала одна баронесса своей соседке, – проседь только меху цены придает.

– Морщины такие борозды, на которых всходят плохие растения, – прибавил какой-то забавник.

– Поглядим, – рассуждали иные, – голубка ли выклюнет глаза этому старому ворону, или он ощиплет ей перушки!

Впрочем, всех сказок не переслушать. Как водится, гости попировали до бела утра. Морожевки, рябиновки, настойки из полыни, зари и прочих невинных трав лились, а заморских вин – пей не хочу. Утро застало пировавших или за столом, или под столом, и, к крайнему сожалению любителей прежних обычаев, пир этот, за исключением битой посуды и подбитых носов, кончился весьма миролюбно. Подтрунив над молодыми и освежив себя горячими напитками, гости разъехались. А когда разъехались они, – в за́мке стало пусто и тихо, как на кладбище после шумных похорон. Молодая баронесса в первый раз без отца, без матери сидела, прижавшись в уголке, как сироточка, и сердце щемило у ней, – а ведь это не к добру!.. Она вздрагивала при каждом звоне шпор своего мужа, – и ее так напугали рассказы об его свирепости, что она замирала от страха, когда он целовал ее, будто он хотел высосать ее кровь, или когда он ее ласкал, то представлялось, что добирается до ее шеи для удавки. Горько жить и с добрым, да немилым человеком, посудите ж, каково было вековать с таким зверем по нраву и по виду. С зари до зари, бывало, плачет бедняжка тихомолком, так что изголовье хоть выжми, – и не один наперсток наполнила она слезами. Однажды попросилась она у мужа поклониться родителям, побывать на родине… – Куды! упаси Боже! как затопает, да закричит:

– Твоя родина – спальня. Изволь-ка, сударыня, сидеть дома да прясть, а не рыскать по гостям. Да и что значат слезы, которыми ты, как блестками, унизываешь шитье свое? Почему, лишь я подхожу к тебе, твое лицо становится так кисло, что на мне ржавеет панцирь? Небось, на племянника моего ты очень умильно глазеешь! Черт меня возьми, тут что-то недаром… я уверен, что вы вспомнили прошлое. Но помни и то, Луиза, что у меня есть прохладительные погреба, куда я навек могу запереть тебя, как бутылку с венгерским, чтобы не испортилась!

Не нами выдумано, что неправое подозрение вечно вводит в искушение. Обвиненный подумает: «Коли меня винят даром – сем-ка я заслужу это – ведь терять-то уж нечего. Притом же утешно и отомстить за обиду». Вот так или почти так случилось с Луизой, так и с племянником барона. Им стало досадно сперва за напраслину, а там показался и гнев за упреки, за брань, за прижимки ревнивца. Притом же она не любила мужа, он не уважал дядю, – стало, их ничто не хранило, а прежняя любовь влекла. И с кем вместе погорюем, с тем скоро будем радоваться, оттого только, что вместе. Чуть только можно – он сидит при ней, говорит сладкие речи и глядит в глаза так нежно, что будь каменное сердце – расступится. То рассыпается мелким бесом в услугах, то веселит ее рассказами… а сам изныл, истаял от грусти, как свеча. Мудрено ли ж, что с каждым днем Регинальд становится Луизе милее; с каждым днем муж ненавистнее, с каждым днем она виноватее. Надоело и барону нянчиться с женой. Бывало, ни свет, ни заря – отправляется он на грабеж, или в набег, или в отъезжее поле, здоровается с женой бранью, прощается угрозами… Какое ж сравнение с Регинальдом! с добрым, с благородным Регинальдом! Впрочем, сохрани меня Боже заступаться за них: во всяком случае, их склонность была порочна. Обмануть мужа, изменить дяде – грех великий. Конечно, страсти дело невольное, да на то у нас душа, чтобы с ними бороться. А то дался ей Регинальд, спустя уши, словно щур [Небольшая северная лесная певчая птица семейства вьюрковых с ярко-красным оперением головы и груди (у самцов).], который сам шею в петлю протягивает. Да одно к одному, чтобы не отослал его дядя прочь, – принужден он стал угождать ему на счет совести. То пошлет чужие грани перекопать, то жечь нивы, то заставляет губить в набегах старого и малого. Вот так-то одно дурное намерение ведет ко множеству черных дел.

Минул год. Случились у барона гости. После обеда все навеселе вышли пострелять из лука в зверинец. Правду истинну сказать, это важное имя дано было загородке из одного баронского хвастовства. Им бы лишь было имя, а как? – того не спрашивай. В этом зверинце, кроме ворон, никаких лесных зверей не было, если не включать в их число козу, привязанную за рога, которая потому только разве могла назваться дикой, что пастушьих собак дичилась; да лошадь, состоящую за старостью на подножном пансионе, в свободное время от водовозни; да двух боровов, что приходили туда в гости без ведома хозяина. Вот принесли самострелы, – а что ни самый огромный подали барону. Он его любимый был… Вот и вызывает барон силачей натянуть его. Однако же как ни пытались, никто не может, а барон-то над ними подсмеивается. Дошла очередь и до Регинальда. Он уперся в стальной лук пятой, да как потянул тетиву кверху – так только слышно динь, динь… все ахнули, и тетива на крючке: словно взводил он детскую игрушку. Бруно уж давно грыз зубы на племянника, а такая удаль в силе, которой он один до тех пор хвалился, взбесила его еще более.

– Это одна сноровка, – сказал он презрительно. – А вот, господин дамский угодник, если ты мастер перекидываться не одними хлебными шариками, – так будь молодец: попади в мельника, который работает на плотине ручья.

– Дядюшка мой, кажется, видел не раз, как стреляю я по лебедю, – отвечал с негодованием племянник. – Но я не палач, чтобы убивать своих!

– Гм! своих! По низким твоим чувствам я, право, скоро поверю, что ты свой этим животным!.. Убить мельника. Ха, ха, ха, экая важность; не прикажешь ли потереть виски?.. тебе, кажется, дурно от этой мысли становится? Тебе бы не кровь – а всё розовое масло! У тебя любимое знамя – женская косынка!

– Барон Бруно… помни, что есть обиды выше родства. Но если в тебе есть хоть сотая доля правды против злости, – то ты скажешь, отставал ли я от тебя в деле – и к стыду моему не проливал ли невинную кровь русскую в набегах?

– Не отставал… велика заслуга! Рада бы курочка на стол нейти, да за хохол волокут. Подай сюда самострел мой – да сиди за печкой с веретеном… погляди лучше, как метко попадают стрелы мои в сердце подлых людей.

Он с остервенением вырвал лук из рук Регинальда, приложился – и несчастный мельник рухнул в воду.

– Славно, славно попал! – закричали рыцари, хлопая в ладоши, но Регинальд, горя уже гневом от обиды, вспыхнул от такой жестокости.

– Я бы застрелил тебя, наглый хвастун, проклятый душегубец, – сказал он барону, – если б это предвидел, – но ты не избежишь казни!

– Молчи, мальчишка… или я эту железную перчатку велю вбить тебе в рот… прочь, или я как последнего конюха высеку тебя путлищами [Путлище – ремень, на который привешивается к седлу стремя.].

Регинальд уже ничего не мог сказать от бешенства, и оно разразилось бы смертным ударом стрелы, которую держал он… если б его не схватили и не связали.

– Киньте его в подвал! – зарычал Бруно, беснуясь… – Пусть его сочиняет там романсы на голос пойманной мыши. Кандалы по рукам и по ногам – да посадить его на пищу св. Антония!

Несчастного потащили, и целый месяц красные глаза Луизы доказывали, сколько она за него претерпела, но что сталось с ним? не ведал никто, и скоро все позабыли. Тогда такие вещи были не в диковину.

Вот, судари мои, не через долгое после того время, будучи Бруно на охоте, получает весточку от своих головорезов, которые, словно таксы трюфелей, – так они искали добычу: что русские купцы мимо его берега повезут морем в Ревель меха для мены и золото для купли. Взманило это старого грешника.

– Готовьте ладьи, наряжайтесь рыбаками, едем острожить этих усатых осетров, – закричал он. – Я сейчас буду.

Барон был вовсе не набожен, но достаточно для немецкого рыцаря суеверен. Он не раз ссорился с патером в Везенштейне за то, что давал собаке носить в зубах свой молитвенник, а между тем верил колдовству и боялся домовых, отчего и спать ночью без свету не изволил. Бывало, крыса хвостом шарчит по подполью, а ему все кажется, что кто-то гремит латами… вскочит спросонья и вопит на тень свою: кто там, кто тут? У кого совесть накраплена и подрезана, как шулерская карта, тому поневоле надо искать утешения не в молитве, а в гадании. С этим намерением пришпорил Бруно вороного и по заглохшей траве помчался в лес дремучий. Густел лес!.. вечер темнел… ветви хлестали в глаза. Барон ехал далее и далее. Наконец очутился он перед избушкой, как говорится, на курьих ножках, что от ветра шатается и от слов поворачивается. – Стук, стук!

– Отопри-ка, бабушка!

Вот отворила ему двери старая чухонка, известная во всем околотке чародейка и гадальщица. Кошачий взгляд, волоса всклоченные и по пояс. На полосатом платье навешанные побрякушки, бляхи и железные привески придавали ей страшный вид, и трудно бывало разобрать ее голос от скрипа двери. Слава шла, что она заговаривала кровь, сбирала змей на перекличку, знала всю подноготную, что с кем сбудется, а прошлое было у ней, как в кармане. Рассерди-ка ее кто!.. так запоешь курицей по-петушьему или набегаешься полосатой чушкой.

– Кого занес ко мне буйный ветер? – сказала она, продирая глаза, задымленные лучиной.

– Не ветер, а конь завез меня, – отвечал барон, влезая сгорбившись в хижину, каких и теперь для образчика осталось не менее прежнего.

Солнечные лучи встречались в кровле с дымом, проходили внутрь, можно сказать, копченые. Две скважины, проеденные в стене мышами, служили вместо окон. В одном углу складена была без смазки каменка, от которой копоть зачернила все стены, как горн. Наконец, вместо всех мебелей в углу лежала рогожка, а у печки лопата: может быть, воздушный ее экипаж – в звании труболётной ведьмы.

– Погадай мне, старая карга, – закричал барон старухе… – Брысь! брысь!

К нему в это время прыг на шею черная кошка, да и царап лапой за усы. Барон вздрогнул нехотя, и когда сбросил ее долой, то сам слышал, сам видел он, как из шерсти ее затрещали искры, так что по руке у него мурашки забегали.

– Знаю, о чем хочешь ты ворожить, – сказала с злобной усмешкой колдунья… – Ты получил весть о добыче, когда гнал по лисе, – теперь хочешь сам сыграть лисицу на море!.. ведаю, что было, угадаю, что будет… но в последний раз, в последний раз, Бруно!

Барона кинуло в пот и в холод, когда он услышал эти подробности… «В ней сам черт сидит», – подумал он. Между тем она почерпнула в козий рог воды и долго нашептывала, уставив на воду страшные свои очи, – вдруг вода зашипела, вздымилась, утихла, и вещунья слово за слово, вся дрожа, будто не своим голосом, говорила:

– Рыцарь Бруно, твой поход будет успешен – спеши, не медли… ты приложишь новые добычи, новые грехи к прежним… светел твой нагрудник… гладок он…

– Я думаю, что гладок, – ворчал про себя Бруно, – на нем кованая муха не удержится.

– Я вижу на нем кровь… – продолжала старуха.

– Не бойся, он не промокнет.

– Нет, он проржавеет…

– А на что ж у меня оруженосец? Пусть-ка он не вычистит моих лат, так я ему вылощу спину. Скажи-ка мне лучше, бабушка, ворочусь ли я домой?

– Домой? да, ты возвратишься туда, откуда отправишься… и потом ляжешь спать под крестом, в головах зеленые ветки. Слышишь ли колокол?.. это похороны, это свадьба… Слышишь ли поют со святыми упокой и ликуй!

Мороз подрал по коже рыцаря… он робко оглянулся, прислушался, – но ничего не слыхал, кроме мяуканья черной кошки.

– Вот тебе шиллинг, – сказал он, бросаясь вон, – но колдунья оттолкнула его рукой…

– Я получу от тебя их десяток, когда ты воротишься… Ступай: конь и судьба ждут тебя за порогом.

Бруно поскакал, не оглядываясь. «Она рехнулась, – думал он… – впрочем, я нередко сплю под плащом рыцарским, а если ворочусь к Духову дню – так и подавно в головах будут березки. Да что за свадьба, что за похороны? Тьфу, пропасть! мало ли у меня знакомых!»

Наутро, когда встало солнышко, паруса разбойничьих его лодок чуть белелись на взморье.

Долго ли, коротко ли, далеко или близко воевал барон, – не знаю. Только уж под вечер поднимался он на крутой берег к за́мку, в самом том месте, где ручей впадает в море.

– Вот я и воротился удачно, – говорил Бруно своему оруженосцу. – Роберт, снеси же эти 10 шиллингов старой колдунье и скажи, что в ее вздорном предвещании было немножко и правды. Скажи ей, что я подобру-поздорову весел, как именинник.

Очень видно, однако ж, было, что его веселье сродни печали. Кто после отлучки воротится домой, оставя там женщин, у того поневоле забьется ретивое, подходя к порогу… каких вестей, каких гостей там не найдешь!! Так и у барона защемило сердце недаром: не успел он пройти по берегу десяти шагов – глядь…

Признаюсь, господа, что тут он увидел – так вскипятило бы кровь и у самого хладнокровного мужа… барон видит: жена его сидит рядом с племянником рука в руку, уста в уста. Обуян, задыхаясь от гнева, стоял он перед любовниками, а те его и не заметили, как будто над ними воспевала райская птичка. Бруно не верил глазам своим. «Как? тот племянник, которого он бросил в тюрьму на голодную смерть, – теперь перед ним в полном вооружении? Этот смиренник целуется с Луизой, которая с трудом подымала ресницы при мужчинах… кровь и ад!.. нет, это не сон, не дьявольское наваждение!» Затопал он ногами, заревел, – и если б не бряканье лат его, то, верно бы, любовники кончили жизнь на этом поцелуе. Да нет. Регинальд успел вскочить и принял меч на свой меч: схватились рубиться – искры запрыгали… удар в голову, – и оглушенный Бруно, как сноп, свалился на траву.

– Теперь ты в моих руках, злодей, – говорил Регинальд, привязывая его к дереву… – Пришел конец твой. От меня, брат, не проси и не жди пощады, ты сам никому не давал ее. Ты выучил меня лить невинную кровь по своей прихоти, так теперь не дивись, что я хочу напиться твоей, из мести. Помнишь ли, что ты лишил меня имения и воли, помыкал родного, как служку, унижал, обижал, презирал меня, наконец отнял мою невесту и довел до того, что я сгубил свой покой и чистоту совести… Ты уничтожил злодейски всё, что для души дорого на земле и лестно на небе… Ты бросил меня на голодную смерть… Ты мучил, терзал этого ангела, спасителя моей жизни, которого не ценил, не стоил. Что оставалось мне, кроме боя? Даже и суд Божий поединком мне воспрещен был с дядей. Но Бог велик – ты пал – ты погибнешь!

Надо было видеть тогда барона: ниже травы, тише воды сделался; откуда взялись слезы; откуда молитвам выучился!.. зачал небось причитать Лазаря. Оно, правду сказать, смерть не свой брат, особенно коли застанет врасплох черную душонку.

– Не помяни зла, будь отцом родным, пусти душу на покаяние! отдам всё, что ты хочешь, сделаю всё, что велишь, стану держать твое стремя, выпрошу у папы себе развод, а тебе позволение жениться на Луизе. Пресвятая Бригитта! Я отдам в Ревельский храм твой пол-первой добычи, выстрою в твое имя монастырь с зимней и летней церковью! Пойду сам в монахи, надену власяницу под панцирем, раздам нищим нажитое и грабленое. Луиза, у тебя доброе сердце, я испытал это, я винен перед тобой… уговори, упроси, умоли Регинальда, пусть он даст мне пожить, хоть еще годок, хоть месяц, хоть час!

– Ни пяти минут, – отвечал племянник, взводя лук… – Имя Бога, злодей, которого ты призывал всегда всуе, чтобы угнетать бедных или увертываться от сильных, теперь не спасет тебя… Притом, кто так подло трусит умереть, тот и жить не стоит!

Но в это время жалостливая баронесса кинулась на колени перед любезным, схватила его за руку…

– Не убивай, – закричала она пронзительно, – он злодей, но он мой муж, но он твой кровный.

– Ты не знаешь, чего просишь, Луиза, – отвечал на эти речи Регинальд ласково. – Коли он жив, – то нам не жить: это вернее смерти. Неужели хочешь ты, чтобы этот зверь еще свирепствовал надо всеми? Он разорвал родство…. какой же присяге верить после этого? Впрочем, если ты хочешь видеть меня на колесе, умирающего в муках неслыханных, если сама хочешь сгореть живая на малом огне… то скажи слово, и он жив!

Такая картина ужаснула Луизу… Женский ум слаб – он видит только то, что перед глазами… она отвернулась, махнула рукой… лук взвыл… стрела угодила в сердце, тут и дух вон… только кровь его брызнула на жену и племянника.

Бруно погиб – и дельно: он был виноват; да только правы ли его убийцы? Регинальд был малый благородный, добрый, – зачем же он ходил с дядей на разбой, когда знал, что это дурно? Конечно, он делал это невольно, да зачем же не ставало у него воли от этого отказаться решительно или восстать против него явно? И в самосуде – одна сторона права, а другая виновата. Так нет, он не заступался за угнетенных до тех пор, пока его лично не обидели. Он восстал только для спасения своей жизни, а может быть, и для выгод своей жизни! Какая же в том заслуга? есть ли тут чистота в причинах, стало быть, надежда к оправданию? Он избавил околоток от злодея, зато подарил ему урок в преступлении. Притом же он был против дяди много виноват… да и кровь родного – право, не шутка!

Скоро спроведали в за́мке, что Бруно убили, а кто? за что?.. Бог весть. Долго не верилось этому… наконец увидели, – и радость пошла ходить по околице… Все обнимались и целовались, словно мы, русские, о Святой [Имеется в виду «на Святой неделе». В старом русском языке предлог «о» довольно часто выполнял функции предлога «на».]. Вот стали поговаривать об убийце… хотя все желали, чтоб его не узнали. Покойника, как известно, не жаловали, стало быть, благодарили того, кто сплавил его на тот свет. Все подозрения, впрочем, упали на Роберта, оруженосца баронова, который вышел с ним из ладьи глаз на глаз – и потом исчез – ни слуху ни духу. Иные, правда, поглядывали искоса на Регинальда, но он спокойно распоряжал похоронами, потчевал всех очень усердно, – то скоро всё и замолкло. Тело барона схоронили. Где убит был он – поставили каменный крест, и в за́мке до назначения магистра остался хозяином Регинальд.

Коротка память у женского сердца, их слезы – роса: так же скоро падают, так же скоро сохнут. Сперва Луиза то и знай что рыдала; потом стала она молиться… потом рассеивать себя, да разгуливать, под конец ласки и уверения Регинальда, кстати и свои рассуждения, усыпили совсем ее совесть. Глядишь, не прошло полугода, она уже нарядилась в цветное платье, да и сама расцвела розаном. Погодя немного захлопотали о свадьбе – разрешение от папы, благодаря золотые поминки, прислано; чего ж медлить? Назвали гостей. Гости съехались, пожимая плечами, но расправляя рты, – вот повезли жениха и невесту в церковь, что стояла невдалеке от Эйзена. «Славная парочка», – говорили гости; только славная парочка стояла под венцом, как обреченная на смерть. Бледны оба, не смея взглянуть друг на друга. Некоторые гости заметили только, что Луиза все что-то с руки стирала, а жених озирался кругом при каждом скрипе оконниц, которые ходили ходенем от октябрьского ветра. Это навело какую-то тоску на всех окружных. У всех вытянулись лица… все смолкли, только голос одного патера раздавался и перевторивался под острыми сводами. Вдруг что-то сорвалось со стены, брякнуло и покатилось по полу, – две свечи погасли, задутые ветром, – все вздрогнули. Это был шишак какого-то воина, повешенный здесь на память. Опять тихо, опять гудя смолкли органы… и вдруг почудилось, будто кто-то, гаркая, скачет к крыльцу, уж по крыльцу.

– Отвори, отвори! – загремело за дверью – и отдалось в куполе… все обмерли; никто ни с места!.. взглянули вверх – там неслось только облачко с кадильницы. – Отвори! – повторил страшный голос, и слышно было, как ржал конь и топал по плитам подковами, – и вдруг двери, застонав от удара, соскочили с петлей и рухнули на пол… воин в вороненых латах, на вороном коне, в белой с крестом мантии, блистая огромным мечом, ринулся к налою, топча испуганных гостей.

Бледное лицо его было открыто… глаза неподвижны… и что ж? В нем все узнали покойника Бруно. Завопил народ от ужаса – и расхлынул; кто упал ниц, кто ударился в бег, – а он в три скачка очутился подле новобрачных.

– Кровь за кровь, убийцы! – прогремел он, – и вмиг растоптанный Регинальд захрипел под ногами коня, – и, вмиг наклонившись, подхватил мертвец полумертвую Луизу, перекинул ее через луку, поворотил коня, взглянул на всех, как уголь, яркими очами и стрелой выскакал вон из церкви, – лишь огонь струями брызгал из-под копыт по следу. – Только и видели. Страх всем запечатал уста… крестясь, разбежались гости.

Я сказал, что это было октябрьской ночью. Ветер выл волком в бору, море бушевало, напирая на скалы и отшибаясь от них. Бедная Луиза пришла в себя, и мороз пробежал у ней по жилам, когда увидела она, что лежит в лесу на мокрой траве… Месяц бил прямо на черного рыцаря, который палашом рыл яму, под тем самым крестом, где совершено было убийство… Луиза очень ясно узнала бледное лицо покойника – ахнула и снова без памяти…

Опять очнулась несчастная… открыла очи – но уже ничего не могла видеть, – она лежала ничком со связанными руками, она чувствовала, что ее засыпают холодной землей… у ней замерло дыхание… нет голосу крикнуть… В отчаянии едва-едва могла прошептать она:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его, – и вот остановилась ужасная работа. Громкий адский смех раздался над ней.

– Смерть за смерть, изменница! – сказал кто-то, и кровь ее застыла. Еще стон, еще усилие, еще глухой вопль из-под земли, и только. Луиза задохнулась, схоронена живая.

Ужасно! И теперь, когда я вздумаю о подобной кончине, то на мне проступает холодный пот и мертвеют ногти. Кажись, всех менее была виновата Луиза, а всех более пострадала. Однако Бог знает, что делает, кровь на мужчине часто смывает его прежние пятна, а на женщине, почитай всегда, хуже каиновой печати. Луиза казнена жестоко; зато этот пример долго спасал многих от греха. Что ни говори, а перед святой правдой беды нашего брата исчезают, а мирское добро всходит и расцветает – из зла.

Наутро явился в за́мке черный латник-мститель. Это был родной брат покойника, и похож на него волос в волос, голос в голос. Он мыкался по свету, был в Палестине в свите какого-то немецкого князька и ворочался домой богат одними заморскими пороками. В это время как нарочно встретил его братний оруженосец, который нечаянно был свидетелем убийства и бежал, испугавшись нового господина. У страха глаза велики, говорит пословица… и мы видели, как брат отомстил за брата. Магистр назначил его преемником всех угодьев и служеб покойного; однако его зверство не осталось без наказания. Через десять лет русские ворвались в Эстонию, осадили за́мок и, наконец, спекли черного рыцаря Бруно. Сожженный дотла замок Эйзен срыли они до основания, и борона прошла там, где были стены. Долго, долго после того и давно перед этим люди набожные собрали с пожарища камни и выстроили невдалеке церковь во славу Бога. Это ее глава мелькает между деревьями.

= = =

Господа, начал я за здравие, а свел за упокой, но в том не моя вина. И в свете часто из шутки выходят дела важные [Примечание. Нравы и случаи сей повести извлечены из ливонских хроник. (Примеч. автора.)].

1825

Примечания

…тысячи бедных эстонцев целые воспожинки рыли копань кругом… – Воспожинки – имеются в виду вспожинки (спожинки, обжинки, осенины) – конец жатвы и связанный с этим праздник. Копань – яма, ров, колодец, выкапываемые для сбора дождевых или грунтовых вод.

Таким-то побытом владел этим змком барон Бруно фон Эйзен. – Побыт (устар.) – порядок, способ; уклад, род жизни, обычаи, нравы; последовательность событий.

…телята и бараны на четырех ногах ходили по столу и умильно подставляли охотникам свои котлеты. – Слово «котлета» употреблено здесь в старом смысле этого слова: бок животного, ребра. «Котлета» в русском языке восходит к французскому coꞈtelette, уменьшительному от coꞈte, «ребро, бок».

…даром что не мылась биркезом… – Как ни странно, имеется в виду… сыр: Bierka#se, или в буквальном переводе «сыр к пиву». Сыр этот изготовлялся из коровьего молока и отличался отменным белым цветом. Его второе название – Weisslacker, «белый лак» или просто «побелка». Сыр «биркез» действительно использовался в качестве косметического средства.

…бледная, как фламское полотно… – Фламское полотно (фламандское полотно, от голл. vlaamsch, «фламандский») – тонкая льняная ткань, изготовлявшаяся в России и славившаяся за границей.

…в огромных своих фишбейнах… – Фишбейн (нем. Fischbein, буквально «рыбья кость») – каркас из китового уса для придания пышной формы юбки, а также название собственно такой юбки. То же, что фижмы. Кстати, слово «фижмы» также произведено от нем. «фишбейн».

…посадить его на пищу св. Антония! – «Сидеть на пище святого Антония» – жить впроголодь. Эта популярная когда-то поговорка отсылает к преподобному Антонию Великому Египетскому (ок. 251–356) – раннехристианскому подвижнику-аскету, считающемуся одним из основателей отшельнического монашества. Антоний Великий удалился в пустыню, где питался травами и кореньями.

…если ворочусь к Духову дню… – Духов день или День Святого Духа – христианский и народный праздник в честь Святого Духа. В православии празднуется на 51-й день после Пасхи, в католицизме – на 50-й день после Пасхи.

золотые поминки – имеется в виду пышный поминальный пир, с большим количеством гостей и обильными угощениями.

О Евгении Абрамовиче Баратынском (1800–1844) можно сказать очень просто: великий русский поэт. Или так: великий и до сих пор недооцененный поэт и писатель. Недооценен, наверное, многими, но только не Пушкиным. Вот что написал Александр Сергеевич:

«Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одаренного вкусом и чувством. Кроме прелестных элегий и мелких стихотворений, знаемых всеми наизусть и поминутно столь неудачно подражаемых, Баратынский написал две повести, которые в Европе доставили бы ему славу, а у нас были замечены одними знатоками».

Это начало статьи «Баратынский», написанной Пушкиным в 1830 году и при жизни Пушкина не напечатанной; статья увидела свет только десять лет спустя.

Над рассказом «Перстень» Баратынский работал весь 1831 год, а опубликовано это произведение было только в 1832-м – в журнале «Европеец» (часть 1, № 2), поэтому Пушкин в своей статье ничего о нем и не сказал: «Перстня» просто еще не было. А если бы он был, Пушкин и этот рассказ наверняка причислил бы к тем повестям, которые могли доставить славу Баратынскому.

Евгений Абрамович Баратынский

Перстень

В деревушке, состоящей не более как из десяти дворов (не нужно знать, какой губернии и уезда), некогда жил небогатый дворянин Дубровин. Умеренностью, хозяйством он заменял в быту своем недостаток роскоши. Сводил расходы с приходами, любил жену и ежегодно умножающееся семейство, словом, был счастлив; но судьба позавидовала его счастью. Пошли неурожаи за неурожаями. Не получая почти никакого дохода и почитая долгом помогать своим крестьянам, он вошел в большие долги. Часть его деревушки была заложена одному скупому помещику, другую оттягивал у него беспокойный сосед, известный ябедник. Скупому не был он в состоянии заплатить своего долга; против дельца не мог поддержать своего права, конечно, бесспорного, но скудного наличными доказательствами. Заимодавец протестовал вексель, проситель с жаром преследовал дело, и бедному Дубровину приходилось до зареза.

Всего нужнее было заплатить долг; но где найти деньги? Не питая никакой надежды, Дубровин решился однако ж испытать все способы к спасению. Он бросился по соседям, просил, умолял; но везде слышал тот же учтивый, а иногда и неучтивый отказ. Он возвратился домой с раздавленным сердцем.

Утопающий хватается за соломинку. Несмотря на свое отчаяние, Дубровин вспомнил, что между соседями не посетил одного, правда, ему незнакомого, но весьма богатого помещика. Он у него не был, и тому причиной было не одно незнакомство. Опальский (помещик, о котором идет дело) был человек отменно странный. Имея около полуторы тысячи душ, огромный дом, великолепный сад, имея доступ ко всем наслаждениям жизни, он ничем не пользовался. Пятнадцать лет тому назад он приехал в свое поместье, но не заглянул в богатый дом, не прошел по прекрасному саду, ни о чем не расспрашивал своего управителя. Вдали от всякого жилья, среди обширного, дикого леса, он поселился в хижине, построенной для лесного сторожа. Управитель, без его приказания и почти насильно, пристроил к ней две комнаты, которые с третьей, прежде существовавшей, составили его жилище. В соседстве были о нем разные толки и слухи. Многие приписывали уединенную жизнь его скупости; в самом деле Опальский не проживал и тридцатой части своего годового дохода, питался самой грубой пищей и пил одну воду; но в то же время он вовсе не занимался хозяйством, никогда не являлся на деревенские работы, никогда не поверял своего управителя, к счастью, отменно честного человека. Другие довольно остроумно заключили, что, отличаясь образом жизни, он отличается и образом мыслей, и подозревали его дерзким философом, вольнодумным естествоиспытателем, тем более что, по слухам, не занимаясь лечением, он то и дело варил неведомые травы и коренья, что в доме его было два скелета и страшный желтый череп лежал на его столе. Мнению их противоречила его набожность: Опальский не пропускал ни одной церковной службы и молился с особенным благоговением. Некоторые люди, и в том числе Дубровин, думали однако ж, что какая-нибудь горестная утрата, а может быть, и угрызения совести были причиной странной жизни Опальского.

Как бы то ни было, Дубровин решился к нему ехать.

– Прощай, Саша! – сказал он со вздохом жене своей. – Еще раз попробую счастья. – Обнял ее и сел в телегу, запряженную тройкой.

Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями. Во многих местах не проходила его тройка, и Дубровин принужден был отпрягать лошадей. Вообще нельзя было ехать иначе, как шагом. Наконец он увидел отшельническую обитель Опальского.

Дубровин вошел. В первой комнате не было никого. Он окинул ее глазами и удостоверился, что слухи о странном помещике частью были справедливы. В углах стояли известные скелеты, стены были обвешаны пуками сушеных трав и кореньев, на окнах стояли бутылки и банки с разными настоями. Некому было о нем доложить: он решился войти в другую комнату, отворил двери и увидел пожилого человека, в изношенном халате, сидящего к нему задом и глубоко занятого каким-то математическим вычислением. Дубровин догадался, что это был сам хозяин. Молча стоял он у дверей, ожидая, чтобы Опальский кончил или оставил свою работу; но время проходило, Опальский не прерывал ее. Дубровин нарочно закашлял, но кашель его не был примечен. Он шаркал ногами, Опальский не слышал его шарканья. Бедность застенчива; Дубровин находился в самом тяжелом положении. Он думал, думал и, ни на что не решаясь, вертел на руке своей перстень, наконец уронил его, хотел подхватить его на лету, но только подбил, и перстень, перелетев через голову Опальского, упал на стол перед самым его носом.

Опальский вздрогнул и вскочил с своих кресел. Он глядел то на перстень, то на Дубровина и не говорил ни слова. Он взял со стола перстень, с судорожным движением прижал его к своей груди, остановив на Дубровине взор, выражавший попеременно торжество и опасение. Дубровин глядел на него с замешательством и любопытством. Он был высокого роста; редкие волосы покрывали его голову, коей обнаженное темя лоснилось. Живой румянец покрывал его щеки. Он в одно и то же время казался моложав и старообразен. Прошло еще несколько мгновений. Опальский опустил голову и казался погруженным в размышление. Наконец сложил руки, поднял глаза к небу, лицо его выразило глубокое смирение, беспредельную покорность.

– Господи, да будет воля Твоя! – сказал он. – Это ваш перстень, – продолжал Опальский, обращаясь к Дубровину, – и я вам его возвращаю… Я мог бы не возвратить его – что прикажете?

Дубровин не знал, что думать; но, собравшись с духом, объяснил ему свою нужду, прибавя, что в нем его единственная надежда.

– Вам надобно десять тысяч, – сказал Опальский, – завтра же я вам их доставлю! что вы еще требуете?

– Помилуйте, – вскричал восхищенный Дубровин, – что я могу еще требовать! Вы возвращаете мне жизнь неожиданным вашим благодеянием. Как мало людей вам подобных! Жена, дети опять с хлебом; я, она, до гробовой доски будем помнить…

– Вы ничем мне не обязаны, – прервал Опальский. – Я не могу отказать вам ни в какой просьбе. Этот перстень… (тут лицо его снова омрачилось) этот перстень дает вам беспредельную власть надо мной… Давно не видал я этого перстня… он был моим… но что до этого? Ежели я вам более не нужен, позвольте мне докончить мою работу. Завтра я к вашим услугам.

Едучи домой, Дубровин был в неописанном волнении. Неожиданная удача, удача, спасающая его от неизбежной гибели, конечно, его радовала, но некоторые слова Опальского смутили его сердце. «Что это за перстень? – думал он. – Некогда принадлежал он Опальскому; мне подарила его жена моя. Какие сношения были между ней и моим благодетелем? Она его знает! Зачем же всегда таила от меня это знакомство? Когда она с ним познакомилась?» Чем он более думал, тем он становился беспокойнее; все казалось странным и загадочным Дубровину.

– Опять отказ? – сказала бедная Александра Павловна, видя мужа своего, входящего с лицом озабоченным и пасмурным. – Боже! что с нами будет! – Но, не желая умножить его горести, – утешься, – прибавила она голосом более мирным, – Бог милостив, может быть, мы получим помощь, откуда не чаем.

– Мы счастливее, нежели ты думаешь, – сказал Дубровин. – Опальский дает десять тысяч… Все слава Богу.

– Слава Богу! отчего же ты так печален?

– Так… ничего… ты знаешь этого Опальского?

– Знаю, как ты, по слухам… но ради Бога…

– По слухам… только по слухам. Скажи, как достался тебе этот перстень?

– Что за вопросы! Мне подарила его моя приятельница Анна Петровна Кузмина, которую ты знаешь: что тут удивительного?

Лицо Александры Павловны было так спокойно, голос так свободен, что все недоумения Дубровина исчезли. Он рассказал жене своей все подробности своего свидания с Опальским, признался в невольной тревоге, исполнившей его душу, и Александра Павловна, посердясь немного, с ним помирилась. Между тем она сгорала любопытством.

– Непременно напишу к Анне Петровне, – сказала она. – Какая скрытная, никогда не говорила мне об Опальском. Теперь поневоле признается, видя, что мы знаем уже половину тайны!

На другой день, рано поутру, Опальский сам явился к Дубровину, вручил ему обещанные десять тысяч и на все выражения его благодарности отвечал вопросом: «что еще прикажете?»

С этих пор Опальский каждое утро приезжал к Дубровину, и «что прикажете» было всегда его первым словом. Благодарный Дубровин не знал, как отвечать ему, наконец привык к этой странности и не обращал на нее внимания. Однако ж он имел многие случаи удостовериться, что вопрос этот не был одной пустой поговоркой. Дубровин рассказал ему о своем деле, и на другой же день явился к нему стряпчий и подробно осведомился о его тяжбе, сказав, что Опальский велел ему хлопотать о ней. В самом деле, она в скором времени была решена в пользу Дубровина.

Дубровин прогуливался однажды с женой и Опальским по небольшому своему поместью. Они остановились у рощи над рекой, и вид на деревни, по ней рассыпанные, на зеленый луг, расстилающийся перед ней, на необъятное пространство был прекрасен.

– Здесь бы, по-настоящему, должно было построить дом, – сказал Дубровин, – я часто об этом думаю. Хоромы мои плохи, кровля течет, надо строить новые, и где же лучше?

На другое утро крестьяне Опальского начали свозить лес на место, избранное Дубровиным, и вскоре поднялся красивый, светлый домик, в который Дубровин перешел со своим семейством.

Не буду рассказывать, по какому именно поводу Опальский помог ему развести сад, запастись тем и другим; дело в том, что каждое желание Дубровина было тот же час исполнено.

Опальский был как свой у Дубровиных и казался им весьма умным и ученым человеком. Он очень любил хозяина, но иногда выражал это чувство довольно странным образом. Например, сжимая руку облагодетельствованному им Дубровину, он говорил ему с умилением, от которого навертывались на глаза его слезы:

– Благодарю вас, вы ко мне очень снисходительны.

Анна Петровна отвечала на письмо Александры Павловны. Она не понимала ее намеков, уверяла, что и во сне не видывала никакого Опальского, что перстень был подарен ей одной из ее знакомок, которой принес его дворовый мальчик, нашедший его на дороге. Таким образом, любопытство Дубровиных осталось неудовлетворенным.

Дубровин расспрашивал об Опальском в его поместье. Никому не было известно, где и как он провел свою молодость; знали только, что он родился в Петербурге, был в военной службе, наконец, лишившись отца и матери, прибыл в свои поместья. Единственный крепостной служитель, находившийся при нем, скоропостижно умер дорогой, а наемный слуга, с ним приехавший и которого он тотчас отпустил, ничего о нем не ведал.

Народные слухи были занимательнее. Покойный приходский дьячок рассказывал жене своей, что однажды, исповедуясь в алтаре, Опальский говорил так громко, что каждое слово до него доходило. Опальский каялся в ужасных преступлениях, в чернокнижестве; признавался, что ему от роду 450 лет; что долгая эта жизнь дана ему в наказание, и неизвестно, когда придет минута его успокоения. Многие другие были россказни, одни других замысловатее и нелепее; но ничто не объясняло таинственного перстня.

Беспрестанно навещаемый Опальским, Дубровин почитал обязанностью навещать его по возможности столь же часто. Однажды, не застав его дома (Опальский собирал травы в окрестности), он стал перебирать лежащие на столе его бумаги. Одна рукопись привлекла его внимание. Она содержала в себе следующую повесть:

«Антонио родился в Испании. Родители его были люди знатные и богатые. Он был воспитан в гордости и роскоши: жизнь могла для него быть одним долгим праздником… Две страсти: любопытство и любовь довели его до погибели.

Несмотря на набожность, в которой его воспитывали, на ужас, внушаемый инквизицией (это было при Филиппе II), рано предался он преступным изысканиям; тайно беседовал с учеными жидами, рылся в кабалистических книгах, долго, безуспешно; наконец край завесы начал перед ним приподыматься.

Тут увидел он в первый раз Дону Марию, прелестную Марию, и позабыл свои гадания, чтобы покориться очарованию ее взоров. Она заметила любовь его и сначала казалась благосклонной, но мало-помалу стала холоднее и холоднее. Антонио был в отчаянии, и оно дошло до исступления, когда он уверился, что другой, а именно Дон Педро-де-ла-Савина, владел ее сердцем. С бешенством упрекал он Марию в ее перемене. Она отвечала одними шутками: он удалился, но не оставил надежды обладать ею.

Он снова принялся за свои изыскания, испытывал все порядки магических слов, испытывал все чертежи волшебные, приобщал к показаниям ученых собственные свои догадки, и упрямство его наконец увенчалось несчастным успехом. Однажды вечером, один в своем покое, он испытывал новую магическую фигуру. Работа приходила к концу, он провел уже последнюю линию: напрасно!.. фигура была недействительна. Сердце его кипело досадой. С горькой внутренней усмешкой он увенчал фигуру свою бессмысленным своенравным знаком. Этого знака недоставало… Покой его наполнился странным жалобным свистом. Антонио поднял глаза… Легкий прозрачный дух стоял перед ним, вперив на него тусклые, но пронзительные свои очи.

– Чего ты хочешь? – сказал он ему голосом тихим и тонким, но от которого кровь застыла в его сердце и волосы стали у него дыбом.

Антонио колебался, но Мария предстала ему со всеми своими прелестями, с лицом приветливым, с глазами, полными любовью… Он призвал всю свою смелость.

– Хочу быть любим Марией, – отвечал он голосом твердым.

– Можешь, но с условием.

Антонио задумался.

– Согласен! – сказал он наконец. – Но для меня этого мало. Хочу любви Марии, но хочу власти и знания: тайна природы будет мне открыта?

– Будет, – отвечал дух. – Следуй за своей тенью.

Дух исчез. Антонио встал. Тень его чернела у дверей. Двери отворились: тень пошла, – Антонио за ней.

Антонио шел как безумный, повинуясь безмолвной своей путеводительнице. Она привела его в глубокую уединенную долину и внезапно слилась с ее мраком. Все было тихо, ничто не шевелилось… наконец земля под ним вздрогнула… Яркие огни стали вылетать из нее одни за другими; вскоре наполнился ими воздух: они метались около Антонио, метались миллионами; но свет не разогнал тьмы, его окружающей: вдруг пришли они в порядок и бесчисленными правильными рядами окружили его на воздухе.

– Готов ли ты? – вопросил его голос, выходящий из-под земли.

– Готов, – отвечал Антонио.

Огненная купель перед ним возникла. За ней поднялся безобразный бес в жреческом одеянии. По правую свою руку он увидел огромную ведьму, по левую такого же демона.

Как описать ужасный обряд, совершенный над Антонио, эту уродливую насмешку над священнейшим из обрядов! Ведьма и демон занимали место кумы и кума и отрекались за неофита Антонио от Бога, добра и спасения; адский хохот раздавался по временам вместо пения; страшны были знакомые слова спасения, превращенные в заклятия гибели. Голова кружилась у Антонио, наконец прежний свист раздался; все исчезло. Антонио упал в обморок, утро возвратило ему память, он взглянул на Божий мир глазами Демона; так он постигнул тайну природы, ужасную, бесполезную тайну; он чувствовал, что все ему ведомо и подвластно, и это чувство было адским мучением. Он старался заглушить его, думая о Марии.

Он увидел Марию. Глаза ее обращались к нему с любовью; шли дни – и скорый брак должен был их соединить навеки.

Лаская Марию, Антонио не оставлял свои кабалистические занятия; он трудился над составлением талисмана, которому хотел укрепить свое владычество над жизнью и природой; он хотел поделиться с Марией выгодами, за которые заплатил душевным спасением, и вылил этот перстень, впоследствии ему послуживший наказанием, быть может, легким в сравнении с его преступлениями.

Антонио подарил его Марии; он ей открыл тайную его силу.

– Отныне нахожусь я в совершенном твоем подданстве, – сказал он ей. – Как все земное, я сам подвластен этому перстню; не употребляй во зло моей доверенности: люби, о люби меня, моя Мария!

Напрасно. На другой же день он нашел ее сидящей рядом с его соперником. На руке его был магический перстень.

– Что, проклятый чернокнижник? – закричал Дон Педро, увидя входящего Антонио. – Ты хотел разлучить меня с Марией, но попал в собственные сети. Вон отсюда, жди меня в передней!

Антонио должен был повиноваться. Каким унижениям подвергнул его Дон Педро! Он исполнял у него самые тяжелые рабские службы. Мария стала супругой его повелителя. Одно горестное утешение оставалось Антонио: видеть Марию, которую любил, несмотря на ужасную ее измену. Дон Педро это заметил.

– Ты слишком заглядываешься на жену мою, – сказал он. – Присутствие твое мне надоело: я тебя отпускаю.

Удаляясь, Антонио остановился у порога, чтобы еще раз взглянуть на Марию.

– Ты еще здесь, – закричал Дон Педро, – ступай, ступай, не останавливайся!

Роковые слова! Антонио пошел, но не мог уже остановиться; двадцать раз в продолжение ста пятидесяти лет обошел он землю. Грудь его давила усталость; голод грыз его внутренность. Антонио призывал смерть, но она была глуха к его молениям: Антонио не умирал, и ноги его всё шагали.

– Постой! – закричал ему наконец какой-то голос. Антонио остановился, к нему подошел молодой путешественник. – Куда ведет эта дорога? – спросил он его, указывая направо рукой, на которой Антонио увидел свой перстень.

– Туда-то… – отвечал Антонио.

– Благодарю, – сказал учтиво путешественник и оставил его.

Антонио отдыхал от полуторавекового похода, но скоро заметил, что положение его не было лучше прежнего: он не мог ступить с места, на котором остановился. Вяла трава; обнажились деревья, стыли воды, зимние снега падали на его голову, морозы сжимали воздух: Антонио стоял неподвижно. Природа оживилась, у ног его таял снег, цвели луга, жаркое солнце палило его темя… Он стоял, мучился адской жаждой, и смерть не прерывала его мучения. Пятьдесят лет провел он таким образом. Случай освобождал его от одной казни, чтобы подвергнуть другой тягчайшей. Наконец…»

Здесь прерывалась рукопись. Всего страннее было сходство некоторых ее подробностей с народными слухами об Опальском. Дубровин нисколько не верил колдовству. Он терялся в догадках. «Как я глуп, – подумал он напоследок, – это перевод какой-нибудь из этих модных повестей, в которых чепуху выдают за гениальное своенравие».

Он остался при этой мысли; прошло несколько месяцев. Наконец Опальский, являвшийся ежедневно к Дубровину, не приехал в обыкновенное свое время. Дубровин послал его проведать. Опальский был очень болен.

Дубровин готовился ехать к своему благодетелю, но в ту же минуту остановилась у крыльца его повозка.

– Марья Петровна, вы ли это? – вскричала Александра Павловна, обнимая вошедшую довольно пожилую женщину. – Какими судьбами?

– Еду в Москву, моя милая, и, хотя ты в семидесяти верстах в стороне, заехала с тобой повидаться. Вот тебе дочь моя, Дашенька, – прибавила она, указывая на пригожую девицу, вошедшую вместе с ней. – Не узнаешь? ты оставила ее почти ребенком. Здравствуйте, Владимир Иванович, привел Бог еще раз увидеться!

Марья Петровна была давняя дорогая приятельница Дубровиных. Хозяева и гости сели. Стали вспоминать старину; мало-помалу дошли и до настоящего.

– Какой у вас прекрасный дом, – сказала Марья Петровна, – вы живете господами.

– Слава Богу! – отвечала Александра Павловна. – А чуть было не пошли по миру. Спасибо этому доброму Опальскому.

– И моему перстню, – прибавил Владимир Иванович.

– Какому Опальскому? какому перстню? – вскричала Марья Петровна. – Я знала одного Опальского; помню и перстень… Да нельзя ли мне видеть?

Дубровин подал ей перстень.

– Тот самый, – продолжала Марья Петровна. – Перстень этот мой, я потеряла его назад тому лет восемь… О, этот перстень напоминает мне много проказ! Да что за чудеса были с вами?

Дубровин глядел на нее с удивлением, но передал ей свою повесть в том виде, в каком мы представляем ее нашим читателям. Марья Петровна помирала со смеху.

Все объяснилось. Марья Петровна была Дона Марья, а сам Опальский, превращенный из Антона в Антонио, страдальцем таинственной повести. Вот как было дело: полк, в котором служил Опальский, стоял некогда в их околодке. Марья Петровна была то время молодой, прекрасной девицей. Опальский, который тогда же был несколько слаб головой, увидел ее в первый раз на святках одетой испанкой, влюбился в нее и даже начинал ей нравиться, когда она заметила, что мысли его были не совершенно здравы; разговор о таинствах природы, сочинения Эккартсгаузена навели Опальского на предмет его помешательства, которого до той поры не подозревали самые его товарищи. Это открытие было для него пагубно. Всеобщие шутки развили несчастную наклонность его воображения; но он совершенно лишился ума, когда заметил, что Марья Петровна благосклонно слушает одного из его сослуживцев Петра Ивановича Савина (Дон Педро-де-ла-Савина), за которого она потом и вышла замуж. Он решительно предался магии. Офицеры и некоторые из соседственных дворян выдумали непростительную шутку, описанную в рукописи: дворовый мальчик явился духом, Опальский до известного места в самом деле следовал за своей тенью. На это употребили очень простой способ: сзади его несли фонарь. Марья Петровна в то время была довольно ветрена и рада случаю посмеяться. Она согласилась притвориться в него влюбленной. Он подарил ей свой таинственный перстень; посредством его разным образом издевались над бедным чародеем: то посылали его верст за двадцать пешком с каким-нибудь поручением, то заставляли простоять целый день на морозе; всего рассказывать не нужно: читатель догадается, как он пересоздал все эти случаи своим воображением и как тяжелые минуты казались ему годами. Наконец Марья Петровна над ним сжалилась, приказала ему выйти в отставку, ехать в деревню и в ней жить как можно уединеннее.

– Возьмите же ваш перстень, – сказал Дубровин, – с чужого коня и среди грязи долой.

– И, батюшка, что мне в нем? – отвечала Марья Петровна.

– Не шутите им, – прервала Александра Павловна, – он принес нам много счастья: может быть, и с вами будет то же.

– Я колдовству не верю, моя милая, а ежели уже на то пошло, отдайте его Дашеньке: ее беде одно чудо поможет.

Дубровины знали, в чем было дело: Дашенька была влюблена в одного молодого человека, тоже страстно в нее влюбленного, но Дашенька была небогатая дворяночка, а родные его не хотели слышать об этой свадьбе; оба равно тосковали, а делать было нечего.

Тут прискакал посланный от Опальского и сказал Дубровину, что его барин желает как можно скорее его видеть.

– Каков Антон Исаич? – спросил Дубровин.

– Слава Богу, – отвечал слуга, – вчера вечером и даже сегодня утром было очень дурно, но теперь он здоров и спокоен.

Дубровин оставил своих гостей и поехал к Опальскому. Он нашел его лежащего в постели. Лицо его выражало страдание, но взор был ясен. Он с чувством пожал руку Дубровина.

– Любезный Дубровин, – сказал он ему, – кончина моя приближается: мне предвещает ее внезапная ясность моих мыслей. От какого ужасного сна я проснулся!.. Вы, верно, заметили расстройство моего воображения… благодарю вас: вы не употребили его во зло, как другие, – вы утешили вашей дружбой бедного безумца.

Он остановился, и заметно было, что долгая речь его утомила:

– Преступления мои велики, – продолжал он после долгого молчания. – Так, хотя воображение мое было расстроено, я ведал, что я делаю. Я знаю, что я продал вечное блаженство за временное… Но и мечтательные страдания мои были велики! Их возложит на весы свои Бог милосердый и праведный!

Вошел священник, за которым было послано в то же время, как и за Дубровиным. Дубровин оставил его наедине с Опальским.

– Он скончался, – сказал священник, выходя из комнаты, – но успел совершить обязанность христианина. Господи, приими дух его с миром!

Опальский умер. По истечении законного срока пересмотрели его бумаги и нашли завещание. Не имея наследников, он отдал имение свое Дубровину, то называя его по имени, то означая его владетелем такого-то перстня; словом, завещание было написано таким образом, что Дубровин и владетель перстня могли иметь бесконечную тяжбу.

Дубровины и Дашенька, тогдашняя владетельница перстня, между собой не ссорились и разделили поровну неожиданное богатство.

Дашенька вышла замуж по выбору сердца и поселилась в соседстве Дубровиных. Оба семейства не забывают Опальского, ежегодно по нем совершают панихиду и молят Бога помиловать душу их благодетеля.

1830

Примечание

…сочинения Эккартсгаузена… – Карл фон Эккартсгаузен (Karl von Eckartshausen; 1752–1803) – немецкий католический мистик, писатель и философ.

«Солнце русской поэзии» – сказал в извещении о смерти Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837) замечательный писатель, князь Владимир Федорович Одоевский. С момента гибели поэта прошло без малого 180 лет, за это время слова Одоевского превратились в клише, которое и повторять-то неудобно, и тем не менее я повторил. Потому что действительно «солнце русской поэзии». И «солнце русской прозы» – добавлю я уже от себя.

Другое дело, что в нашей поэзии и прозе было много солнц. Астрономия русской литературы – наука удивительная и загадочная. Как и полагается звездам, эти солнца принадлежали к особенным классам, обладали особенными массами, особенной светимостью, но все равно они остаются солнцами.

Вот и в этой книге собраны солнца русской литературы. Они все разные. И тем не менее – солнца.

Александр Сергеевич Пушкин

Гробовщик

Не зрим ли каждый день гробов,

Седин дряхлеющей вселенной?

Державин

Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и отдается внаймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и, наконец, купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течение осьмнадцати лет все было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкап с посудой, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке; с подписью: «здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются на прокат и починяются старые». Девушки ушли в свою светлицу. Адриан обошел свое жилище, сел у окошка и приказал готовить самовар.

Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер-Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностью сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриан Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастье (а иногда и удовольствие) в них нуждаться. Итак, Адриан, сидя под окном и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению был погружен в печальные размышления. Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, несмотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.

Сии размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь.

– Кто там? – спросил гробовщик.

Дверь отворилась, и человек, в котором с первого взгляду можно было узнать немца-ремесленника, вошел в комнату и с веселым видом приблизился к гробовщику.

– Извините, любезный сосед, – сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне слышать не можем, – извините, что я вам помешал… я желал поскорее с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски.

Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и благодаря открытому нраву Готлиба Шульца вскоре они разговорились дружелюбно.

– Каково торгует ваша милость? – спросил Адриан.

– Э-хе-хе, – отвечал Шульц, – и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть, конечно, мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет.

– Сущая правда, – заметил Адриан, – однако ж, если живому не на что купить сапог, то, не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет себе гроб.

Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое приглашение.

На другой день ровно в двенадцать часов гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.

Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большей частью немцами-ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один будочник, чухонец Юрко, умевший приобрести, несмотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдой, как почтальон Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую будку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серенькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на понедельник. Адриан тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол, то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями все вместе, угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриан ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски:

– За здоровье моей доброй Луизы!

Полушампанское запенилось. Хозяин нежно поцеловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы.

– За здоровье любезных гостей моих! – провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку, – и гости благодарили его, осушая вновь свои рюмки.

Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще и каждого в особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриан пил с усердием и до того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул:

– За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Kundleute [Наших клиентов (нем.).]!

Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику, и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу:

– Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов.

Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали из-за стола.

Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего лицо казалось в красненьком сафьянном переплете, под руки отвели Юрку в его будку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит.

– Что ж это, в самом деле, – рассуждал он вслух, – чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик – гаер святочный? хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой; ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных.

– Что ты, батюшка? – сказала работница, которая в это время разувала его. – Что ты это городишь? Перекрестись. Созывать мертвых на новоселье! Экая страсть!

– Ей-Богу, созову, – продолжал Адриан, – и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня пировать; угощу чем Бог послал.

С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел.

На дворе еще было темно, как Адриана разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адриану верхом с этим известием. Гробовщик дал ему за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы уже стояла полиция, и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около нее теснились родственники, соседи и домашние. Все окна были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриан подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сюртуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во всей исправности. Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам и обратно; к вечеру все сладил и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно. Гробовщик подходил к своему дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку и в ней скрылся. «Что бы это значило? – подумал Адриан. – Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!» И гробовщик думал уже кликнуть себе на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приблизился к калитке и собирался войти, но, увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу. Адриану лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно его разглядеть.

– Вы пожаловали ко мне, – сказал, запыхавшись, Адриан, – войдите же, сделайте милость.

– Не церемонься, батюшка, – отвечал тот глухо, – ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!

Адриану и некогда было церемониться. Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот за ним. Адриану показалось, что по комнатам его ходят люди. «Что за дьявольщина!» – подумал он и спешил войти… тут ноги его подкосились. Комната полна была мертвецами. Луна сквозь окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы… Адриан с ужасом узнал в них людей, погребенных его стараниями, и в госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все они, дамы и мужчины, окружили гробовщика с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были благопристойно: покойницы – в чепцах и лентах, мертвецы чиновные – в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах.

– Видишь ли, Прохоров, – сказал бригадир от имени всей честной компании, – все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел – так хотелось ему побывать у тебя…

В эту минуту маленький скелет продрался сквозь толпу и приблизился к Адриану. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светло-зеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах.

– Ты не узнал меня, Прохоров, – сказал скелет. – Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому в 1799 году ты продал первый свой гроб – и еще сосновый за дубовый?

С сим словом мертвец простер ему костяные объятия, – но Адриан, собравшись с силами, закричал и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств.

Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел перед собой работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриан все вчерашние происшествия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор и объявила о последствиях ночных приключений.

– Как ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович, – сказала Аксинья, подавая ему халат. – К тебе заходил сосед портной, и здешний булочник забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить.

– А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?

– Покойницы? Да разве она умерла?

– Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?

– Что ты, батюшка, не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца, воротился пьян, завалился в постелю да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили.

– Ой ли! – сказал обрадованный гробовщик.

– Вестимо так, – отвечала работница.

– Ну, коли так, давай скорее чаю да позови дочерей.

1831

Примечание

Сии размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь. – Считалось, что франкмасоны возвещают о своем появлении на заседании ложи тремя ударами в дверь.

Орест Михайлович Сомов (1793–1833) – писатель, журналист, литературный критик. Как и многие авторы этой книги, состоял членом Вольного общества любителей российской словесности, то есть был близок к декабристам. После восстания декабристов его арестовали, но затем освободили: следствие установило его непричастность к тайным обществам. Впрочем, это политика, а нас больше интересует литература. Писателем же Орест Сомов был – волшебным. Он писал волшебные сказки, и волшебные загадочные повести, и волшебные рассказы о сверхъестественном. Писал – великолепным русским языком. Мастер таинственной прозы, иначе и не скажешь.

Орест Михайлович Сомов

Кикимора

Рассказ русского крестьянина на большой дороге

– Вот видите ли, батюшка барин, было тому давно, я еще бегивал босиком да играл в бабки… А сказать правду, я был мастер играть: бывало, что на кону ни стоит, все как рукой сниму…

– Ты беспрестанно отбиваешься от своего рассказа, любезный Фаддей! Держись одного, не припутывай ничего стороннего, или, чтобы тебе было понятнее: правь по большой дороге, не сворачивай на сторону и не режь колесами новой тропы по целику и пашне.

– Виноват, батюшка барин!.. Ну, дружней, голубчики, с горки на горку: барин даст на водку… Да о чем бишь мы говорили, батюшка барин?

– Вот уже добрые полчаса, как ты мне обещаешь что-то рассказать о Кикиморе, а до сих пор мы еще не дошли до дела.

– Воистину так, батюшка барин; сам вижу, что мой грех. Изволь же слушать, милостивец!

Как я молвил глупое мое слово вашей милости, в те поры был я еще мальчишкой, не больно велик, годов о двенадцати. Жил тогда в нашем селе старый крестьянин, Панкрат Пантелеев, с женой, тоже старухой, Марфой Емельяновной. Жили они как у Бога за печкой, всего было довольно: лошадей, коров и овец – видимо-невидимо; а разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. Двор у них был как город: две избы со светелками на улицу, а клетей, амбаров и хлебных закромов столько, что стало бы на обывателей целого приселка. И то правда, что у них своя семья была большая: двое сыновей, да трое внуков женатых, да двое внуков подростков, да маленькая внучка, любимица бабушки, которая ее нежила, холила да лелеяла, так что и синь пороху не даст, бывало, пасть на нее. Все шло им в руку; а все крестьяне в селении готовы были за них положить любой перст на уголья, что ни за стариками, ни за молодыми никакого худа не важивалось. Вся семья была добрая и к Богу прибежная, хаживала в церковь Божью, говела по дважды в год, работала, что называется, изо всех жил, наделяла нищую братию и помогала в нужде соседям. Сами хозяева дивились своей удаче и благодарили Господа Бога за его Божье милосердие.

Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде были людьми зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору: а та пора началась от рождения внучки, любимицы бабушкиной. Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старой Марфой, в особой светелке. Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка спать, как малютка умается играя, с растрепанными волосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмотрит – лицо у Вари чистехонько, бело и румяно, как кровь с молоком, волосы причесаны и приглажены, инда лоск от них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта белым-бело, а перина и изголовье взбиты, как лебяжий пух. Дивились старики такому чуду и между собой тишком толковали, что тут-де что-то не гладко. Перед тем еще старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка жужжит в потемках; а утром, бывало, посмотрит – у нее пряжи прибавилось вдвое против вчерашнего. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ночник с вечера и сговорятся целой семьей сидеть у постели Вариной всю ночь напролет… Не тут-то было! незадолго до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где сидел; а поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной храпит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит взад и вперед по воздуху, словно маятник в больших барских часах; третий зевнул до ушей, когда нашла на него дрема, не закрыл еще рта – и закоченел со сна; четвертый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до пробуду. А в те часы, как они спали, холенье и убиранье Вари шло своим чередом: к утру она была обшита и обмыта, причесана и приглажена, как куколка.

Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она чего по ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу; а только чудились ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными перышками, которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же Варюша видала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светелки, – превеликую и претолстую кошку, крупнее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми крапинами, с большой уродливой головой, с яркими глазами, которые светились как уголья, с короткими толстыми ушами и с длинным пушистым хвостом, который, как плеть, обвивался трижды вокруг туловища. Кошка эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда Варе случалось проходить мимо нее, то кошка умильно на нее поглядывала, поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и протягивала к девочке длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые, как серпы, высовывались из-под пальцев. Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и сама иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, которая, сдавалось Варе, была холодна как лед.

Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора; и хотя не видели от нее никакого зла, а все только доброе, однако же, как люди набожные, не хотели терпеть у себя в дому никакой нечисти. У нас был тогда в деревне священник, отец Савелий, вечная ему память. Нечего сказать, хороший был человек: исправлял все требы как нельзя лучше и никогда не требовал за них лишнего, а еще и своим готов был поступиться, когда видел кого при недостатках; каждое воскресенье и каждый праздник просто и внятно говаривал он проповеди и научал прихожан своих, как быть добрыми христианами, хорошими домоводцами, исправно платить подати государю и оброк помещику; сам он был человек трезвенный и крестьян уговаривал отходить подальше от кабака, словно от огня. Одно в нем было худо: человек он был ученый, знал много и все толковал по-своему.

– А разве крестьяне ему не верили?

– Ну, верили, да не во всем, батюшка барин. Бывало, расскажут ему, что ведьма в белом саване доит коров в таком-то доме; что там-то видели оборотня, который прикинулся волком либо собакой; что в такой-то двор, к молодице, летает по ночам огненный змей; а батька Савелий, бывало, и смеется, и учнет толковать, что огненный змей – не змей, а… не припомню, как он величал его: что-то похоже на мухамор; что это-де воздушные огни, а не сила нечистая; напротив-де того, эти огни очищают воздух; ну, словом, разные такие затеи, что и в голову не лезет. Это и взорвет прихожан; они и твердят между собой: батька-де наш от ученья ума рехнулся.

– Глупцы же были ваши крестьяне, друг Фаддей!

– Было всякого, милосердый господин: ум на ум не приходит; были между ними и глупые люди, были и себе на уме. Все же они держались старой поговорки: отцы-де наши не глупее нас были, когда этому верили и нам передали свою старую веру.

– Вижу, что благомыслящий священник не скоро еще вобьет вам в голову, чему верить и чему не верить. Об этом надобно б было толковать сельским ребятам с тех лет, когда у них еще молоко на губах не обсохло; а старым бабам запретить, чтоб они не рассевали в народе вздорных и вредных суеверий.

– Как вашей милости угодно, – проворчал Фаддей и молча начал потрогивать вожжами.

– Что ж ты замолчал? рассказывай дальше.

– Да, может быть, мои простые речи не под стать вашей милости, и у вас от них, как говорится, уши вянут?.. Мы, крестьяне, всегда спроста соврем что-нибудь такое, что барам придется не по нутру.

– И, полно, приятель: видишь, я тебя охотно слушаю, и ты славно рассказываешь. Неужели ты доброй волей отступишься от гривенника на водку, который я тебе обещал?

– Ин быть по-вашему, батюшка барин, – промолвил Фаддей, веселее и бодрее прежнего. – Вот видите ли, старики и взмолились отцу Савелью, чтоб он отмолил дом их от Кикиморы. А отец Савелий и давай их журить: толковал им, что и старикам, и девочке, и всей семье только мерещилось то, чему они будто бы сдуру верили; что Кикимор нет и не бывало на свете и что те попы, которые из своей корысти потворствуют бабьим сказкам и народным поверьям, тяжко грешат перед Богом и недостойны сана священнического. Старики, повеся нос, побрели от священника и не могли ума приложить, как бы им выжить от себя Кикимору.

В селении у нас был тогда управитель, не ведаю, немец или француз, из Митавы. Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович, а прозвища его и вовсе пересказать не умею. Земский наш Елисей, что был тогда на конторе, в барском доме, называл его еще господин фон-барон. Этот фон-барон был великий балагур: когда, бывало, отдыхаем после работы на барщине, то он и пустится в россказни: о заморских людях, ростом с локоть, на козьих ножках, о заколдованных башнях, о мертвецах, которые бродят в них по ночам без голов, светят глазами, щелкают зубами и свистом пугают прохожих, о жар-птице, о больших морских раках, у которых каждая клешня по полуверсте длиной и которых он сам видал на краю света… Да мало ли чего он нам рассказывал: всего не складешь и в три короба. Говорил он по-русски не больно хорошо: иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не выразумеешь; а начнет, бывало, рассказывать – так и сыплет речами: инда уши развесишь и о работе забудешь; да он и сам на тот раз не скоро, бывало, о ней вспомнит. Крестьяне были той веры, что у Вот-он Ивановича было много в носу; что до меня, я ничего не заметил, кроме табаку, который он большими напойками набивал себе в нос из старой, закоптелой тавлинки. Он, правда, выдумывал на барском дворе какие-то машины для посева и для молотьбы хлеба; только молотильня его чуть было самому ему не размолотила головы, и сколько ни бились над ней человек двенадцать – ни одного снопа не могли околотить; а сеяльная машина на одной борозде высеяла столько, сколько на целую десятину в нее было засыпано. Однако же крестьяне все по-прежнему думали, что в нем сидит бесовщина и что его недостанет только на путное дело. К нему-то на воскресной мирской сходке присоветовали старому Панкрату идти с поклоном и просьбой, чтоб он избавил его дом от вражьего наваждения.

Пантелеич с старухой пустились в барский двор, где жил тогда Вот-он Иванович, и принесли ему, как водится, на поклон барашка в бумажке, да того-сего прочего, примером сказать, рублей десятка на два. Наш иноземец было и зазнался: «Сотна рублоф, менши ни копейка». Насилу усовестили его взять за труды беленькую, и то еще – отдай ему деньги вперед. Да велел он старикам купить три бутылки красного вина: его-де Кикиморы боятся; да штоф рому и голову сахару – опрыскивать и окуривать избу с наговором. Нечего было делать; старик отправил самого проворного из своих внуков на лихой тройке за покупками, и к вечеру как тут все явилось. Пошли с докладом к Вот-он Ивановичу, он и приплелся в дом к Панкрату, весь в черном. Сперва начал отведывать вино, велел согреть воды, отколол больший кусок сахару, положил в кипяток и долил ромом; и это все он отведывал, чтоб узнать, годятся ли снадобья для нашептывания. Вот как выпил он бутылку виноградного да осушил целую чашку раствору из рому с сахаром, – и разобрала его колдовская сила. Как начал он петь, как начал кричать на каком-то неведомом языке, – ну, хоть святых вон неси! Велел подать четыре сковороды с горячими угольями, всыпал в каждую по щепотке мелкого сахару и расставил по всем четырем углам; после того шептал что-то над бутылками и штофом, взял глоток рому в рот, пустился бегать по избе да прыскать на стены, ломаться да коверкаться, кричать изо всей силы, инда у всех волосы дыбом стали. Так он принимался до трех раз; после сказал, что все нашептанные снадобья должно вынесть из дому в новой скатерти и никогда ничего этого не вносить снова в дом; что с ними-де вынесется из дому Кикимора; велел подать скатерть, положил в нее бутылки, штоф и сахар, поздравил хозяев с избавлением от Кикиморы и понес скатерть с собой, шатаясь с боку на бок, надобно думать, от усталости.

– Что же, Кикимора больше не оставалась в доме Панкратовом?

– Вот то-то и беда, сударь, что вышло наоборот. Видно, что колдовство нашего фон-барона было не в добрый час, или он кудесник только курам на смех, или просто хотел надуть добрых людей и полакомиться на чужой счет; только вышло, как я вам сказал, наоборот. Доселе Кикимора делала только добро: холила ребенка и пряла на хозяйку, никто ее за тем ни видал, ни слыхал; а с этих пор, видно, ее раздразнили шептаньем да колдовством, она стала по ночам делать всякие проказы. То вдруг загремит и затрещит на потолке, словно вся изба рушится; то впотьмах подкатится клубом кому-либо из семьян под ноги и собьет его как овсяный сноп; то, когда все уснут, ходит по избе, урчит, ревет и сопит как медвежонок; то середь ночи запрыгает по полу синими огоньками…

Словом, что ночь, то новые проказы, то новый испуг для семьи. Одну только маленькую Варю она и не трогала; и ту перестала обмывать и чесать, а часто на рассвете находили, что ребенок спал головой вниз, а ногами на подушках.

Так билась бедная семья круглый год. В один день пришла к ним в дом старушка нищая, вся в лохмотьях, и лицо у нее сжалось и сморщилось, словно сушеная груша или прошлогоднее яблоко от морозу. Тетка Емельяновна, как вы уже слышали, сударь, была старуха добрая и любила наделять нищую братию. Посадила она Божью странницу за стол, накормила, напоила, дала ей денег алтын пять и наделила ее платьишком. Вот нищая и начала молить Бога за всю семью; а после молвила: «Вижу, православные христиане, что Господь Бог наградил вас своей милостью: дом у вас как полная чаша; только не все у вас в дому здорово». – «Ох! так-то нездорово, что и не приведи Бог! – отвечала тетка Марфа. – Посадили к нам, знать, недобрые люди из зависти, окаянную Кикимору; она у нас по ночам все вверх дном и ворочает». – «Этому горю можно помочь; у вас не без старателей. Молитесь только Богу да сделайте то, что я вам скажу: все как рукой снимет». – «Матушка ты наша родная! – взмолилась ей Емельяновна. – Чем хочешь поступимся, лишь бы эту нечисть выжить из дому». – «Слушайте ж, добрые люди! Сегодня у нас воскресенье. В среду на этой неделе, ровно в полдень, запрягите вы дровни… Да, дровни; не дивитесь тому, что нынче лето; этому так быть надобно… Запрягите вы дровни четом, да не парой…» – «Как же этому можно быть, бабушка? – спросил середний внук Панкратов, молодой парень лет семнадцати и, к слову сказать, большой зубоскал. – Ведь что чет, что пара – все равно!» – «Велик, парень, вырос, да ума не вынес, – отвечала ему старуха нищая, – не дашь домолвить, а слова властно с дуба рвешь. Вот как люди запрягают четом, да не парой: в корень впрягут лошадь, а на пристяжку корову, или наоборот: корову в корень, а лошадь на пристяжку. Сделайте же так, как я вам говорю, и подвезите дровни вплоть к сеням; расстелите на дровнях шубу шерстью вверх. Возьмите старую метлу, метите ею в избе, в светлице, в сенях, на потолке под крышей и приговаривайте до трех раз: «Честен дом, святые углы! отметайтеся вы от летающего, от плавающего, от ходящего, от ползущего, от всякого врага, во дни и в ночи, во всякий час, во всякое время, на бесконечные лета, отныне и до века. Вон, окаянный!» Да трижды перебросьте горсть земли чрез плечо из сеней к дровням, да трижды сплюньте; после того свезите дровни этой ж самой упряжью в лес и оставьте там и дровни, и шубу: увидите, что с этой поры вашего врага и в помине больше не будет». – Старики поблагодарили нищую, наделили ее вдесятеро больше прежнего и отпустили с Богом.

В эти трое суток, от воскресенья до середы, Кикимора, видно почуяв, что ей не ужиться дольше в том доме, шалила и проказила пуще прежнего. То посуду столкнет с полок, то навалится на кого в ночи и давит, то лапти все соберет в кучу и приплетет их одни к другим бичевками так плотно, что их сам бес не распутает; то хлебное зерно перетаскает из сушила на ледник, а лед из ледника на сушило. В последний день и того хуже: целое утро даже не было никому покою. Весь домашний скарб был переворочен вверх дном, и во всем доме не осталось ни кринки, ни кувшина неразбитого. Страшнее же всего было вот что: вдруг увидели, что маленькая Варя, которая играла на дворе, остановилась середи двора, размахнув ручонками, смотрела долго на кровлю, как будто бы там кто манил ее, и, не спуская глаз с кровли, бросилась к стене, начала карабкаться на нее как котенок, взобралась на самый гребень кровли и стала, сложа ручонки, словно к смерти приговоренная. У всей семьи опустились руки; все, не смигивая, смотрели на малютку, когда она, подняв глаза к небу, стояла как вкопанная на самой верхушке, бледна, как полотно, и духу не переводила. Судите же, батюшка барин, каково было ее родным видеть, что малютка Варя вдруг стремглав полетела с крыши, как будто бы кто из пушки ею выстрелил! Все бросились к малютке: в ней не было ни дыхания, ни жизни; тело было холодно как лед и закостенело; ни кровинки в лице и по всем составам; а никакого пятна или ушиба заметно не было. Старуха бабушка с воем понесла ее в избу и положила под святыми; отец и мать так и бились над нею; а старик Панкрат, погоревав малую толику, тотчас хватился за ум, чтоб им доле не терпеть от дьявольского наваждения. Велел внукам поскорее запрягать дровни, как им заказывала нищая, и подвезти к сеням; а сам приготовил все, как было велено, и ждал назначенного часа. На старика и внуков его, бывших тогда на дворе, сыпались черепья, иверни кирпичей и мелкие каменья; а женщин в избе беспрестанно пугал то рев, то гул, то вой, то страшное урчанье и мяуканье, словно со всего света кошки сбежались под одну крышу. То потолок начинал дрожать: так и перебирало всеми половицами и сквозь них на голову сеяло песком и золой. Все бабы, лепясь одна к другой, сжались около тела маленькой Вари и дух притаили. Так прошло не ведаю сколько часов. Вот на барском дворе зазвонили в колокол. Это бывало всегда ровно в полдень, когда садовых работников сзывали к обеду. Пантелеич опрометью кинулся в избу, схватил метлу – и давай выметать да твердить заговор, которому нищая его научила. Проказы унялись; только мяуканье, и фырканье, и детский плач, и бабий вой раздавались по всем углам. Скоро и этого не стало слышно: обе избы, светлицы, потолки и сени были выметены; старик трижды бросил через плечо землю горстями, трижды плюнул и велел двоим внукам взять лошадь и корову под уздцы да вести их с дровнями со двора, вон из деревни, через выгон и к лесу. На дворе и по улице столпились крестьяне целой деревни, все, от мала до велика, и провожали Кикимору до самого леса…

– И ты был тут же?

– Как не быть, батюшка барин. И теперь помню, что меня в жаркую пору такой холод пронял со страху, что зуб на зуб не попадал; а за ушами так и жало, словно кто стягивал у меня кожу со всей головы.

– Да видел ли ты Кикимору?

– Нет, грех сказать, не видал. Видел только дровни, а на них тулуп овчиной вверх; больше ничего.

– Кто ж ее видел?

– Да Бог весть! Сказывала мне, правда, тетка Афимья, спустя после того годов с десяток, будто она слышала от соседки, а та от своей золовки, что была у нас тогда в селе одна старуха, про которую шла слава, что она мороковала колдовством и часто видала то, чего другие не видели; и что эта-де старуха видела на дровнях большую-пребольшую серую кошку с белыми крапинами; что кошка эта сидела на тулупе, сложа все четыре лапы вместе и ощетиня шерсть, сверкала глазами и страшно скалила зубы во все стороны. Как бы то ни было, только с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне и слыхом не слыхали больше про Кикимору.

– Радуюсь и поздравляю вашу деревню… А что ж было с малюткой Варей?

– Бедняжка все лежала как мертвая. Старики и вся семья поплакали над ней и хотели ее похоронить. Позвали отца Савелья. Он посмотрел на тело и сказал, что малютке сделался младенческий припадок, словно от испугу, и ни за что не хотел ее хоронить до трех суток. Через три дня, в воскресенье, та же старушка нищая постучалась у окна в Панкратовом доме; ее впустили. Емельяновна рассказала ей всю подноготную и повела ее в светлицу, где лежало тело Варюши. Нищая велела его переложить со стола на лавку, поставила икону подле изголовья, затеплила свечку, села сама у изголовья, положила голову ребенка к себе на колени и обхватила ее обеими руками. После того выслала она всю семью из светлицы и даже вон из избы. Что она делала над ребенком, она только сама знает; а через несколько часов Варя очнулась как встрепанная и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.

– Ну, что же далее?

– Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор подобру-поздорову.

– Благодарствую, друг мой, за сказку: она очень забавна.

– Гм! какая вам, сударь, сказка; а бедной-то семье вовсе было не забавно во время этой передряги.

– Но послушай, приятель: ведь ты сам не видал Кикиморы?

– Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.

– И Петр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни тоже ее не видали?

– Вестимо, так!

– Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат?

– Ничего, до гробовой своей доски. Еще, бывало, и осердится, старый хрен, как поведут об этом слово, и вскинется с бранью: «Вздор-де вы, ребята, мелете, только на мой дом позор кладете!» И детям и внукам, видно, заказал об этом говорить: ни от кого из них, бывало, не добьешься толку… Так она, проклятая, напугала старика.

– Так я тебе объясню все дело; слушай. Старые бабы или завистники Панкратовы взвели на дом его небылицу, потому что на семью его нельзя было выдумать какой-либо клеветы. Эту небылицу разнесли они по всей деревне; вам показалось то, чего вы на самом деле не видели, а поверили чужим словам. Молва эта удержалась у вас в селении; старухи твердят ее малым ребятам, и, таким образом, она переходит от старшего к младшему… Вот и вся история твоей Кикиморы.

– Моей, сударь? Упаси меня Бог от нее…

Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул на лошадей, замахал кнутом и помчал во весь дух. Со всем моим старанием я не мог от него добиться более ни слова. В таком упрямом молчании довез он меня до следующей станции, где так же молчаливо поблагодарил меня поклоном, когда я отдал ему условленные сверх прогонов деньги.

1830

Примечания

…разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. – Богатель (устар.) – домашний скарб, имущество.

…на обывателей целого приселка. – Приселок (устар.) – небольшое село, расположенное возле большого села.

…что-то похоже на мухамор… – Мухамор – искаженное: метеор.

…немец или француз, из Митавы. – Митава – историческое русское название города Елгава в Латвии.

Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович… – Вот-он – искаженное: Оттон.

…из старой, закоптелой тавлинки. – Тавлинка – плоская табакерка из бересты.

Насилу усовестили его взять за труды беленькую… – Беленькая – двадцатипятирублевая ассигнация.

…дала ей денег алтын пять… – Алтын – старинная русская монета в три копейки.

…сыпались черепья, иверни кирпичей… – Иверни – осколки, обломки.

Александр Фомич Вельтман (1800–1870) был ученым: лингвистом, археологом, картографом; членом-корреспондентом Петербургской Академии наук, действительным членом Русского археологического общества; директором Московской Оружейной палаты. И еще – военным: участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, дослужился до подполковника.

Но прежде всего он был поэтом и писателем, одним из первых настоящих русских фантастов. Вельтман отправлял своих героев в будущее (в 3448 год!) и прошлое (во времена Александра Македонского), в альтернативную историю (да-да, уже тогда, в первой половине XIX столетия!), в народную сказку. Современные критики называют его зачинателем русского фэнтези, себя же Александр Фомич называл гораздо проще: сказочником.

Он и был сказочником – творцом волшебных историй.

Александр Фомич Вельтман

Иоланда

I

В один из прекрасных сентябрьских вечеров 1315 года Гюи-Бертран, славный церопластик, недавно приехавший в Тулузу, сидел задумчиво подле открытого окна в своей рабочей. Он жил против самого портала церкви св. Доминика. Заходящее солнце освещало еще вершину башни. Гюи-Бертран смотрел на эту вершину. Тень поднималась выше и выше по туреллам [Турелла (от фр. tourelle, «башня, башенка») – здесь имеются в виду небольшие башни, стоящие по кругу на вершине главной башни церкви.], лицо его более и более омрачалось, и казалось, что все надежды его уносились вместе с исчезающими лучами солнца на башне.

Он имел все право предаваться отчаянию: кроме тайного горя, которое отражалось во всех чертах его, искусство, доставлявшее ему пропитание, было запрещено под смертною казнью после суда над шамбеланом Франции Энгерраном Мариньи, его женой и сестрой, обвиненными в чаровании короля Людовика X.

– Вот последнее достояние! – проговорил Гюи-Бертран, вынув из кармана серебряную монету и хлопнув ею по косяку окошка. – Жена придет за деньгами на расход… я отдам ей все, что имею; а она скажет: этого мало!.. Завтра голодная жена и дети будут просить милостыню, а я буду пропитаться на счет моих заимодавцев в тюрьме Капитула!

И с этими словами Гюи-Бертран схватил лежавший на окне резец и вонзил его глубоко в дерево.

В эту самую минуту кто-то постучался у дверей.

– Вот она! – произнес Гюи-Бертран, вставая с места и отдергивая задвижку.

Но вместо жены вошел неизвестный человек, в широком плаще, бледный, худощавый, высокий, – с впалыми глазами.

– Гюи-Бертран?

– Так точно.

Неизвестный, входя в рабочую, припер за собой двери.

– Угодно вам принять на себя работу?

– Очень охотно приму… разумеется, скульптурную.

– Нет, работа будет относиться собственно до вашего искусства… – сказал неизвестный, вынимая из-под плаща небольшой портрет. – По этому портрету вы должны сделать восковую фигуру.

– Восковую? – Не могу! – и Гюи-Бертран, осмотрев с ног до головы неизвестного, невольно содрогнулся.

– Вы, может быть, думаете, что я фискал инквизиции, ищу вашей погибели? Нет! – Впрочем, я найду другого церопластика, который будет снисходительнее…

Неизвестный взял под плащ портрет и хотел идти.

– Позвольте… Если вы мне скажете, для какого употребления заказываете…

– Вот прекрасный вопрос!

– Но… вы знаете, что можно сделать злое употребление…

– О, конечно, из всего можно сделать злое употребление; однако же, покупая железо, не давать же клятвы, что оно не будет употреблено на кинжал. Впрочем, будьте покойны: это для коллекции фамильной. Угодно взять?

Гюи-Бертран думал.

– Извольте отвечать скорее!

– Берусь… но… мне не дешево станет эта работа… и вам также.

– На счет этого не беспокойтесь: вот вам в задаток… здесь в кошельке двадцать луйдоров. Через неделю должно быть готово… только сходство разительное…

– Можете положиться…

Неизвестный удалился.

Гюи-Бертран запер двери, спрятал портрет в шкаф, бросил кошелек на стол и сел снова подле окна, в раздумье.

Вскоре вошла жена его.

– У тебя, Гюи, кто-то был? Не для заказов ли?

– Да! – отвечал Бертран.

– Слава Богу!

– Да! – отвечал Бертран.

– Это что такое?

– Деньги.

– Слава Богу!.. – повторила жена. – Двадцать луйдоров!.. Это все твои?

– Да! – отвечал Бертран.

– Я возьму на расход?..

– Возьми.

– Ты, верно, обдумываешь заказанную работу?.. Я не буду тебе мешать.

Она вышла; а Гюи-Бертран просидел до полуночи перед окном.

II

На другой день, рано утром, Гюи-Бертран вошел в свою рабочую, вынул портрет, поставил его на станок и, заложив руки назад, стал ходить из угла в угол.

– Какое очаровательное существо! – сказал он, смотря на портрет. – Так же хороша была и дочь моя! – Где ты теперь, неблагодарная Вероника!

У него хлынули из глаз слезы. Он закрыл лицо руками и, отошед от портрета, сел подле окна в безмолвии…

Когда в нем утихло горькое воспоминание, он подошел снова к портрету.

– Чувствую, что не на добро заказано это!.. – повторял он, говоря сам с собой и посматривая на портрет. – Бедная девушка! может быть, и тебя преследует соблазн или мщенье. Если я буду средством к твоему истязанию?.. Этот человек в оборванном плаще так похож на чернокнижника!.. Нет сил приниматься за работу…

Долго ходил Гюи-Бертран по рабочей; то посматривал на портрет, то на распятие, которое стояло на столе в углу комнаты.

– Нужда! – вскричал он наконец и, заперев двери, принялся за работу.

Через неделю, поздно вечером, незнакомец явился; восковая фигура была уже готова и уложена в ящик.

– Вы ручаетесь за сходство?

– Ручаюсь.

– Вот еще тридцать луйдоров: помогите вынести.

Гюи-Бертран с трепетом помогал выносить ящик на улицу, где стояла уже готовая фура.

– Прощайте! – сказал неизвестный; и фура, и он исчезли в темноте.

III

Солнце склонилось уже на запад, и тени как будто украдкой приподнялись из земли, из-под гор, холмов и зданий, построенных на кладбищах давних поколений, и потянулись к западу. Медленно сливались они друг с другом и застилали мрачной одеждой своей вечерний свет на красотах природы. Вдоль Пиренеев, по обе стороны пролома Роландова, казалось, что гиганты стали на стражу вокруг своих старшин с белоснежными главами, озаряемых последними лучами утопающего света в Океане.

В это время в комнате со сводами и окном с узорчатой решеткой, сквозь которое перед потемневшим небом видны были за шумным порогом Гаронны влево Тулузский замок, под горою, а вправо пространные луга, – предметы потухли: все тут было черно и казалось пусто, безмолвно.

В углу только светилось еще распятие над Адамовой головой, но против него, в боку комнаты, мрак, казалось, шевелился. С трудом можно было рассмотреть, что подле ниши, задернутой черной занавеской, сидела женщина.

– Теперь… ты готова, Санция! – раздался ее голос. – Недостает только Раймонда, чтобы полюбоваться в последний раз на красоту твою!.. Но кто знает!.. Может быть… он… О! если б он обнимал тебя в эту минуту!.. нежил, клялся в любви, осыпал поцелуями… и вдруг невидимая рука…

В руке женщины что-то блеснуло.

Кто-то постучался в двери.

Женщина вздрогнула; на второй стук она подошла к дверям и отперла.

Вошел монах.

– Мир ищущим утешения в завете Христа! – произнес он.

– Отец! – сказала женщина. – Я призвала тебя прочитать отходную над умирающей.

– Кто она такая?

– Моя ближняя…

– Как ее имя?

– Санция.

Монах подошел к ложу с молитвой; женщина припала подле на колени.

Монах стал произносить исповедь.

– Отец, она не может отвечать; но я за нее порука… Она безгрешна!..

Монах читал отпущение грехов и отходную и потом прикоснулся распятием к челу лежащей на постеле, накрытой белым покрывалом.

Женщина встала, положила деньги в руку монаха, и он тихо вышел.

Женщина заперла за ним двери, подошла снова к ложу.

Потухавшая лампада перед распятием ожила и мгновенно бросила томный свет на бледное, но прекрасное лицо женщины; она была в черной одежде. Взглянув с содроганием на отпускаемую с миром в мир горний, она откинула назад свое покрывало и бросилась в кресла подле ложа.

– Теперь ты готова, Санция!.. возлюбленная моего Раймонда! – сказала она дрожащим, но твердым голосом. – Выслушай же Иоланду… Она хочет оправдать сердце свое… Ты можешь играть любовью Раймонда… ты дитя… ты дочь высокородного Капитула… А я, я не могла играть его любовью… Для меня любовь его была священна!.. Я дочь бедняка, но я боролась с будущим своим несчастием еще в то время, когда на этом несчастье была маска земного блаженства… Я говорила Раймонду Толозскому, когда он обольщал чувства мои: «Оставь меня у отца и матери! не увози в Тулузу, где есть Санция, которую будут венчать в образе Изауры Толозской… Вот невеста тебе… Ей предайся… Представительница Изауры бросит на тебя взор любви с золотого престола!..» – «Нет! – сказал мне Раймонд. – Санция восковая фигура: я тебя люблю, Иоланда!..» Он заглушал слова мои клятвами, пресмыкался змеей… целовал колени мои… а я верила, пригрела его на груди!.. Но и в минуту безумия собственного я еще говорила: «Оставь, не срывай бедную фиалку, возвратись к розе!..» А он оковал меня!.. Я говорю правду… Верь мне, дочь высокородного Капитула!.. Вот свидетель мой!.. Видишь, Санция? Я хочу воротить Раймонда не к сердцу своему, а к собственной его крови!.. Хочу разлучить его с тобой; но кто может разлучить два сердца, кроме смерти!.. Да… только смерть… Смерть тебе, Санция!..

И с этим словом она бросилась к ложу. Три раза, посреди окружавшего ложе мрака, блеснули струи молнии.

Она остановилась, зашаталась на месте и с диким криком упала без памяти подле ложа.

Из рук ее выпал кинжал и зазвенел.

IV

В зале Аббатства св. Доминика, за длинным столом, накрытым сукном, сидел главный инквизитор, сидели и члены инквизиции толозской. Окна были задернуты зелеными занавесками, от которых все лица казались помертвевшими. В простенке задней стены, между впадинами, возвышалось до самого свода распятие.

Стол судилища стоял на некотором возвышении. Дьяк судилища сидел в конце стола, на табурете, с непокрытой головой; члены же и инквизитор сидели в креслах, на спинках которых было красное изображение креста.

Все они были в черных с белыми полосками мантиях, застегнутых спереди и прикрывавших только грудь; в шапках четвероугольных, расходящихся кверху.

После тихих совещаний главный инквизитор стукнул молотком по столу.

Вошел сбирро в красной мантии и в красной высокой шапке, с булавой в руках.

Вслед за ним вошли несколько стражей в подобной же одежде, но с секирами в руках; они выстроились по обе стороны двери.

За ними ввели под руки женщину в черной одежде; лицо ее было завешено покрывалом.

Ее подвели к самому столу и посадили на табурет.

Инквизитор подал знак, стражи вышли.

– Сбрось покрывало! – сказал ей инквизитор.

Женщина откинула покрывало.

– Кто ты такая?

– Иоланда! – отвечала она тихим голосом.

– Откуда ты родом?

Женщина молчала.

– Кто твой отец?

Женщина молчала.

– Зачем ты здесь?

– Я призвана инквизицией.

– Что имеешь ты сказать?

– Ничего.

– Читайте показание.

Дьяк читал: «Показание хозяина Иегана Реми»:

«Иоланда, не объявляющая ни места своего рождения, ни роду, ни племени, по показанию жителя Толозы Иегана Реми, ремеслом мельника, проживает у него реченного в доме более года в тишине и неизвестности, платя исправно за постой; посещал ее реченную Иоланду по вечерам неизвестный молодой мужчина и неизвестные люди, приносившие ей съестные припасы; а с недавнего времени посещал ее и другой неизвестный человек подозрительной наружности. Третьего же июля 1315 года, в ночь, услышав вопли в ее половине, реченный Иеган Реми пошел к ней; но двери были заперты изнутри; почему и поторопился дать знать о сем городской страже, которая, прибыв в дом во время ночи, разломала запертые двери и взяла с собой реченную Иоланду; после чего реченный Иеган Реми и не видал уже сию женщину».

– Кто такие люди, посещавшие тебя? – спросил снова инквизитор.

Женщина молчала.

Инквизитор подал знак.

Из другой комнаты внесли носилки, накрытые черным покровом.

– Это чьих рук дело? – спросил инквизитор, показывая на носилки и приказав сдернуть покрывало.

Иоланда оглянулась, вздрогнула с криком и затрепетала.

Ее поддержали.

На носилках лежала очаровательной красоты девушка; на щеках румянец не потух, уста улыбались; но глаза ее были неподвижны, окованы смертью.

– Читайте обвинение.

Дьяк читал.

«Иоланда обвиняется принадлежащей ко второму разряду преступных.

Второй разряд преступлений составляют демонские науки: черная магия, порча, колдовство, чары, заочные убийства.

Иоланда обвиняется в заочном убийстве: в нанесении трех ударов в сердце дщери высокородного Капитула Бернхарда де Гвара, как то признано отцом и матерью и всеми Капитулами. Реченное убийство явно подтверждается тем, что дщерь реченного Капитула Бернхарда де Гвара, Санция, в ту же ночь из замка Гвара внезапно исчезла, что и заставляет полагать утвердительно, что демонская сила исхитила ее из объятий родительских, чтобы предать чарам Иоланды».

– Сознаешься ли ты в убийстве? – спросил инквизитор Иоланду.

На Иоланда не отвечала: она без чувств лежала на руках двух сбирров.

– Приговор свой услышишь ты в свое время, – продолжал инквизитор и подал знак, чтобы ее вынесли.

Иоланду положили на носилки подле Санции, накрыли покрывалом и вынесли.

V

Настал день ауто-да-фе, день торжества инквизиции, в который министры мира сжигают жертвы человеческие во славу Милосердого, во спасение людей и искупление их мукой временной от муки вечной.

Еще до света раздался в Тулузе печальный, унылый звон колоколов, повещающий народу великое зрелище.

Со всех концов города стекались любопытные.

Процессия доминиканцев выходила на площадь; несли шитое и окованное золотом знамя с изображением св. Доминика, учредителя инквизиции, с мечом и миртой в руках и с надписью Justitia et misericordia [Правосудие и милосердие (лат.).].

Вслед за знаменем шли рядами преступники, обреченные казни, босые, в одежде печали и отвержения; в руках каждого был факел из желтого воска; подле каждого шел нареченный отец и исповедник с крестом в руках.

Но за этими рядами преступников несли распятие, которое, склоняясь над головами их, означало надежду на милосердие; только одна жертва, шедшая позади всех, были лишена этой надежды.

Эта жертва была женщина. Ее вели под руки; на ней был черный балахон, а сверх его samara, или нарамник серого цвета, испещренный изображениями демонов и ада; на передней полости его был нарисован портрет преступницы, посреди костра, обнятого пламенем. На голове ее была carochas, остроконечная высокая шапка, в виде сахарной головы, с подобными же изображениями нечистой силы.

Преступников провели во внутренность храма св. Доминика и посадили на лавки; подле каждого заняли место нареченные отцы и исповедники. Посредине алтарной стены возвышалось распятие; по обе стороны на хорах, под балдахином, сидели инквизиторы, в стороне была кафедра дьяка.

По совершении молитвы дьяк стал читать обвинение и приговор каждого из преступников, после чего главный инквизитор объявил не обреченным на сожжение милосердое отпущение грехов и назначение на галеры. На сожжение обречена была только женщина.

– Как хочешь ты умереть: Христианкой или отступницей? – спросил ее член судилища.

Она упорно молчала на этот вопрос, несколько раз повторенный.

Ее сдали исполнителям казни и повели на площадь.

Там был уже костер со столбом посередине.

Когда процессия исполнителей казни остановилась подле костра, проповедник произнес к обреченной казни увещание; хотел поднести к устам ее распятие; но она отклонила руку проповедника и сказала тихо:

– Я не достойна.

Ее ввели на костер. Палачи привязали ее руки к столбу. Факелом, который она несла, один из доминиканцев зажег костер; костер мгновенно весь вспыхнул.

– Раймонд!.. – простонала несчастная.

Пламень обвил ее.

Никто не знал, кто она такая.

Все смотрели на нее, как на чаровницу, без сожалений. Но вдруг купа дыму и пламени как будто раздалась мгновенно; послышался вопль младенца; стон несчастной жертвы заглушил его.

Все содрогнулись.

Но, может быть, народу, окружавшему костер, это почудилось.

VI

На другой день, у входа в храм св. Доминика, народ толпился и смотрел на портрет сожженной женщины: – изображена была голова на пылающих головнях, с надписью:

Чародейка Иоланда, сожженная за заочное убийство Санции, дщери высокородного Капитула Толозского Бернхарда де Гвара.

Гюи-Бертран видел из своего окна эту толпу; любопытство повело его посмотреть на портрет преступницы.

Он подошел, взглянул и грохнулся на помост.

В это время прогремел по мостовой фиакр, перед которым бежал скороход и за которым ехали два рейтара. В нем сидели: прекрасный собой мужчина в одежде Капитулов Тулузских и необыкновенной красоты женщина в голубой бархатной одежде и в такой же шапочке с белыми перьями.

Заметно было, что любопытство ее было причиной остановки фиакра против портала.

Мужчина подал ей руку, и они вошли на помост храма; толпа раздалась перед ними.

– Он умер, умер, – говорили в толпе. – Гюи-Бертран умер!

– Раймонд! – вскричала женщина с ужасом, прочитав надпись. – Что это значит? Мое имя!..

Но Раймонд стоял уже бледный и немой. Глаза его безумно двигались; весь он дрожал.

– Раймонд! – повторила женщина, взглянув на него.

Не говоря ни слова, он увлек ее за собой к фиакру; фиакр загремел вдоль по площади; но мужчина и женщина, сидевшие в нем, были уже бледны, как мертвецы.

Примечание автора

Церопластика – искусство ваяния из воска. Греки переняли его у египтян, которые, как кажется, лики умерших главных членов семейств отливали из воска, и восковые предки присутствовали у них на пирах. – В Греции Лизистрат Сиционский (во время Александра Великого) первый стал отливать изображения людей; и кроме того приложил церопластику к натуральной истории. Анакреон 10-ю оду свою посвящает восковому Амуру. Плиний пишет, что богатые римляне в залах своих палат имели восковые изображения предков; а люди, живущие покровительством, ставили у себя в покоях восковые лики земных Ларов – своих патронов, с лестными надписями. В средние времена, в Западной Европе, вероятно, в подражание древним, лики святых делались из воска, бюстами или восковой живописью. Но неизвестно, в которое время явилось – чарование, называемое invultare [Вероятно, от слова vеl или vо#lu – чары. (Примеч. автора.)], по-французски envoultement. Имея начало свое в язычестве, это мнимое средство порчи и убийства в XII веке было в большом употреблении во Франции. Мщение, чтоб не подвергать себя большим хлопотам и опасностям, делало восковую фигуру, совершенно похожую на врага своего или соперника, и, исполнив над ней все установленные обряды церкви, начинало ее терзать, воображая, что живой человек, изображение которого мучат, чувствует эти муки, даже за тридевять земель. Выколют ли восковой фигуре глаз, нечистая сила повторит то же над отсутствующим врагом; отрежут ли восковой фигуре нос, распластают на части, поразят в бок кинжалом, – то же случится и с тем, на кого восковая фигура похожа. Чаровники, астрологи учили этому средству мщения. Однако же, как ни безумен был этот предрассудок, но в веках кровожадного мщения, когда еще жажда его не утолялась Христианским милосердием и не было прощения врагам, это средство мстить, может быть, изобрел добрый человек: мщение иссякнет над восковой фигурой, – думал он, – человек почувствует весь ужас преступления, и мнимое убийство зажжет в душе его такой же ад, как и настоящее: он раскается; а между тем жизнь преследуемого мщением сохранена.

Эти чары продолжались во Франции почти до XVI столетия; еще во время Генриха III, который установил трехрядное братство des pnitens de l’annonciation [Правильно: pnitents de l’Annonciation. Имеется в виду «Братство кающихся грешников Благовещенской Богоматери», организованное Генрихом III (1551–1589).]: голубых, черных и белых, ходивших в масках и с плетью за поясом, – envoultement было во всей своей силе; но в это же время Лигеры трех Генрихов, тщетно поражая восковые фигуры врагов своих, убедились, что это средство мнимое. Однако же со времени Людовика X les envoulteurs и les voeux (восковые фигуры) по закону предавались пламени.

1837

Примечания

…после суда над шамбеланом Франции Энгерраном Мариньи… – Шамбелан (фр. chambellan) – камергер, придворная должность. Ангерран де Мариньи (1260–1315) – реальное историческое лицо, советник короля Франции Филиппа IV Красивого, впоследствии впавший в немилость короля Людовика X Сварливого.

…пролома Роландова… – Имеется в виду Ронсевальское ущелье в Пиренеях на французско-испанской границе. Здесь в 778 году произошла знаменитая битва арьегардного отряда войска Карла Великого, возвращавшегося из завоевательного похода в Испанию. Во время этой битвы погиб паладин Роланд, о чем повествуется в эпической старофранцузской поэме «Песнь о Роланде» (середина XII в.). По легендам (их было множество), Роланд потерял во время битвы свой меч и, пытаясь уничтожить даже следы своей потери, сделал пролом в Пиренеях. Существует поверье, что меч Роланда до сих пор находится в Ронсевальском ущелье.

…над Адамовой головой… – Адамова голова – символическое изображение человеческого черепа с двумя перекрещенными костями.

…в образе Изауры Толозской… – Изаура (Клеманс Изаура, Клеманс Изор, Изаура, или Изор, Тулузская) – полулегендарный средневековый персонаж, основательница (по другим данным, возродительница) «Академии цветочных игр» – средневекового литературного общества, существовавшего с 1323 года; покровительница трубадуров; Прекрасная дама Средневековья. Графиня Изора – один из персонажей поэмы Александра Блока «Роза и крест», действие которой происходит в Окситании во время восстания катаров.

сбирро – здесь: стражник. В русском языке вплоть до XIX века существовало слово «сбир», заимствованное из итальянского и обозначавшее сыщика, полицейского стража, полицейского солдата. В современных итальянском (sbirro) и французском (sbire) языках «сбирро, сбир» – презрительное прозвище бессовестного полицейского, полицейского агента, агента тайной полиции.

Настал день ауто-да-фе, день торжества инквизиции, в который министры мира сжигают жертвы человеческие во славу Милосердого… – Слово «министр» употребляется здесь в старом, изначальном значении: «слуга», «младший из слуг».

…нарамник серого цвета… – Нарамник – тип плаща XIII–XV вв. Представлял собой кусок ткани, сложенный пополам, с отверстием для головы на месте сгиба. По бокам не сшивался, иногда опоясывался.

…ехали два рейтара. – Рейтар (от нем. Reiter, от reiten, ездить верхом) – легковооруженный конный воин в Средние века.

…Лигеры трех Генрихов… – Речь идет о восьмой Религиозной войне, начавшейся в 1586 году и получившей название «войны трех Генрихов» (короля Франции Генриха III Валуа, 1551–1589; короля Наварры и короля Франции Генриха IV Бурбона, 1553–1610; Генриха I Лотарингского, 3-го герцога де Гиз, 1550–1588). Лигеры – члены Католической Лиги, организованной в 1576 году герцогом Генрихом Гизом.

Если бы Осип Иванович Сенковский (1800–1858) не был великолепным писателем, он остался бы в истории как маститый востоковед, поразительный полиглот (знал все основные европейские языки, латынь, древнегреческий, новогреческий, арабский, персидский, сербский, изучил китайский, монгольский, тибетский), блистательный редактор (в частности, с 1834 по 1847 год служил бессменным редактором «Библиотеки для чтения» – ежемесячного энциклопедического «журнала словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод, составляемого из литературных и ученых трудов»), популяризатор науки и даже изобретатель музыкальных инструментов.

Но Сенковский был прежде всего виртуозным писателем, каковым и сохранится в истории. И слава Барона Брамбеуса (это имя литературного персонажа Сенковского и его литературный псевдоним), надо полагать, переживет славу востоковеда и полиглота.

Фантазии Сенковского, изощренности его языка, художественной смелости, искрометному юмору могут (и должны) завидовать все фантасты последующих поколений. Впрочем, почему только фантасты? Можно сказать и так: все писатели…

Осип Иванович Сенковский

Превращение голов в книги и книг в головы

Пусть люди бы житья друг другу не давали,

Да уж и черти тож людей тревожить стали.

Хемницер

Теперь и я начинаю верить в ночные чудеса!

Ночь была самая бурная, самая осенняя. Страшный ветер с моря ревел по длинным улицам Петербурга и, казалось, хотел с корнем вырвать Неву и разметать ее по воздуху. Облака быстро протекали перед бледной луной, которая сквозь туманную их пелену являла только вид светлого пятна без очертания. По временам крупные капли дождя с силой ударяли в стекла моих окон. Мы сидели вдвоем, перед камином, один молодой поэт и я. Из уважения к хронологии, без которой нет истории, я должен прибавить, что это было вчера.

Поэт был уже великий, но еще безымянный. Он еще подписывался тремя звездочками; однако ж читатели, при виде этих трех звездочек, всякий раз приходили в невольный трепет: столько всегда, под этой таинственной вывеской, было тьмы, ада, ведьм, чертей, мертвецов, бурь, громов, отчаяния, проклятий и угроз человечеству, которое его не понимало! О, как красноречиво ругал он «общество»! Да как огненно описывал «деву»! Великий поэт! Он подавал о себе самые мрачные надежды. Мой собеседник долго не говорил ни слова; но я примечал, что, при каждом сильном порыве ветра, он приходил в беспокойство. Я приписывал это особенному нервическому его расположению. Вдруг из крыши вырвало часть желоба, который с грохотом упал на мостовую перед самыми окнами. Поэт вскочил.

– Пойдем гулять! – вскричал он. – Пойдемте гулять на набережную!

– Гулять? – сказал я. – В бурю, в двенадцатом часу ночи?

– Что́ нужды? – возразил поэт. – Как можно сидеть дома в такую погоду!.. Разве вы не находите никакого удовольствия смотреть на эту великолепную борьбу стихий? Разве вам не веселее любоваться на волны разъяренной Невы, чем на эти пестрые толпы ничтожеств с расстроенными желудками, которые каждый день перед обедом разносят их церемониально по тротуару Невского проспекта и бессмысленно улыбаются одно другому? Пойдемте. Вы еще не знаете наслаждения гулять в бурю! Скоро полночь… Тем лучше! По крайней мере, мы не удивим людей.

– Вы решительно не любите людей? – спросил я, смеясь.

– Я их презираю! – отвечал поэт торжественным тоном. – Вид их для меня ужасен, – прибавил он, надевая палевые перчатки. – Я их ненавижу, да и не нахожу, чтобы вы с своей стороны имели много поводов обожать людей.

– Я всегда очень хорошо уживался с людьми, – возразил я хладнокровно.

– Да разве еще мало зла сделали вам люди?.. или, по крайней мере, старались сделать?

– Люди? Не говорите этого, мой друг! Вы, верно, хотели сказать «литераторы»: а это большая разница!.. Я нахожу, что люди всегда были слишком, слишком благосклонны и добры ко мне.

– Ну так, по крайней мере, вы не встретите теперь литераторов. Пойдемте!

Не знаю, эта ли причина или другие, более красноречивые доводы поэта убедили меня согласиться на его странное предложение; но дело в том, что я, действительно, по его примеру вооружился галошами, надел плащ, и мы вышли на Английскую набережную. Бесполезно было бы описывать все мучения подобной прогулки, во время которой одной рукой надобно было держать шляпу на голове, а другой беспрестанно закутываться в плащ, срываемый с плеч ветром. Сделав несколько шагов вдоль набережной, я остановился и решительно объявил поэту, что не пойду против ветра; что если ему угодно продолжать прогулку, то я предлагаю поворотить к бульварам Адмиралтейства и идти на Невский проспект, где, по крайней мере, строения заслонят нас несколько от бури. Кажется, что великолепная борьба стихий скоро надоела и самому поэту, потому что он без труда согласился с моим мнением, дав мне только заметить красоту огромных черных волн Невы, которые в это время были освещены луной, освободившейся на мгновение от туч. Мы благополучно достигли бульвара. Поэт рассказал мне здесь много прекрасных вещей о луне, которых я, для краткости, не повторяю.

Мы скоро очутились на Невском проспекте. Во все время нашего странствования не встречали мы ни живой души. Улицы были совершенно пустые, окна домов совершенно темные. Дошедши до Большой Морской, я поворотил в эту улицу, чтобы под защитой ее домов пробраться до своей квартиры, когда мой товарищ внезапно был поражен необыкновенным освещением одного из домов Невского проспекта по ту сторону Полицейского моста. Он остановил меня. Действительно, дом был весь в огне. Сначала мне казалось, что этот яркий свет разливался из окон Дворянского собрания, но поэт, который превосходно знал топографию Невского проспекта, скоро убедил меня, что освещенный дом должен лежать гораздо ближе. Все соображения местности приводили нас обоих к заключению, что это был тот самый дом, в котором находятся магазин и библиотека Смирдина. Но что́ значит такое освещение после полуночи? Разные предположения, одно страннее другого, приходили нам в голову и, после тщательного разбора, были поочередно отвергаемы как неправдоподобные. Я видел, что поэту страх хотелось решить загадку личным удостоверением, и сам предложил ему перейти через Полицейский мост, чтобы посмотреть вблизи на предмет наших гипотез.

С мосту уже были мы в состоянии убедиться самым положительным образом, что освещение, которое нас так поражало, в самом деле происходило из магазина и библиотеки Смирдина. Но удивление наше возросло еще более, когда, пройдя несколько шагов, мы приметили первые кареты длинного ряда экипажей, уставленных в три линии вдоль всего тротуара. Не оставалось более никакого сомнения, что в залах Александра Филипповича Смирдина происходит что-то необычайное – собрание – быть может, бал – или, по крайней мере, свадьба. По мере того как мы подвигались вперед, форма экипажей и упряжи, наружность лошадей, кучеров, лакеев более и более приводили меня в недоумение: это были по большей части старинные рыдваны [Рыдван (устар.) – большая дорожная карета.], кареты и линейки [Линейка (устар.) – многоместный открытый экипаж с боковыми продольными сиденьями.], готического фасона с дивными украшениями, кони непомерной величины в сбруях прошедшего столетия, люди тощие, длинные, бледные, в допотопных ливреях и с ужасными усами. Я обратил внимание моего спутника на это странное обстоятельство: он посмотрел и вздрогнул. Уста его дрожали.

– Чего вы перепугались? – спросил я.

– Ничего! – бодро отвечал поэт. – Ничего, так, – прибавил он спустя несколько мгновений, но уже измененным голосом, и схватил меня под руку; я приметил, что он дрожит. – Рок! рок!.. – продолжал он именно тем голосом, который в стихах своих называл «гробовым». – Пойдемте! Нечего делать… Пойдемте, это собрание относится к одному из нас. Я и забыл, что обещал быть в нем сегодня!

И, говоря это, он сильно жал мою руку и увлекал меня ко входу в освещенный дом.

– Так что́ же оно значит? – спросил я, несколько встревоженный его отчаянным тоном.

– Увидите! Увидите! Это любопытно!.. очень любопытно!.. это поучительно!.. Вы узнаете много нового. Мне обещали открыть одну великую тайну…

– Кто обещал?

– Кто! – воскликнул он печально. – Кто!.. Тот, кому оно как нельзя лучше известно. Тот, кто… Не спрашивайте, ради Бога! Вы его увидите сами.

– Да кто же эти люди? Откуда эти уродливые экипажи?

– Кто эти люди?.. Разумеется, петербургские жители. Мало ли в городе старинных экипажей?.. Вы видите, что между ними есть и новые кареты. Посмотрите, какая щегольская коляска! Эй, кучер!.. чья коляска?

Кучер назвал одного из известнейших поэтов наших.

– Видите ли?.. и он здесь! Пойдем скорее.

Ответ кучера несколько успокоил меня. Любопытство мое возбуждено было в высочайшей степени, тем более что я ничего не слыхал о приготовлениях к этому празднику и что он был для меня совершенной нечаянностью. Правда, место, где он происходил, и имя, которое только что я услышал, заставляли думать, что это, должно быть, литературное собрание, а в моей частной философии есть коренное правило, никогда не купаться в море между акулами и не бывать в подобных собраниях – два места, где, того и гляди, отхватят вам ногу острыми зубами или кусок доброго имени дружеским поцелуем; но на этот раз я готов был впервые в жизни нарушить мудрое правило, чтобы узнать причину столь многочисленного ночного конгресса. Мы взошли на подъезд, который был ярко освещен и покрыт теснившимся народом. В дверях стояли два человека: они, казалось, раздавали билеты входящим, и один из них громко повторял:

– Пожалуйте, господа; пожалуйте скорее; представление начинается.

– Представление? – вскричал я. – Что́ это значит? Какое представление?

– Да, да! представление! – отвечал поэт дрожащим голосом. – Я давно уже получил приглашение.

– Да кто же здесь дает представление после полуночи? – спросил я довольно громко.

Вопрос мой, видно, был услышан одним из раздававших билеты, потому что он оборотился ко мне и сказал с важностью:

– Синьор Маладетти Морто, первый волшебник и механик его величества короля кипрского и иерусалимского, будет иметь честь показывать различные превращения… Пожалуйте, господа! пожалуйте скорее! представление начинается!

Говоря это, он почти насильно сунул нам в руку два билета, и толпа, теснившаяся сзади, втолкнула нас в двери. Это имя, признаться, несколько зловещее, страшное лицо и хриплый голос раздавателя билетов, странные фигуры, которые нас окружали в сенях и всходили с нами по лестнице, все это способно было внушить некоторый страх и самому храброму. Я сообщил сомнения свои поэту и не решался идти далее. Он засмеялся над моей трусостью, но каким-то глухим, отчаянным смехом, и опять потащил меня по лестнице. Не скрываюсь, что в это время любопытство мое совершенно пропало, и только ложный стыд заставил меня повиноваться моему спутнику. Мы достигли входа в книжный магазин. Здесь два другие человека переменили у нас билеты и просили идти далее. У дверей первой залы не было никого: мы вошли без всяких обрядов; никто не потребовал с нас платы за вход, и это меня удивило еще более. Зала была освещена множеством кенкетов [Кенкеты (устар.) – лампы, у которых горелка расположена ниже резервуара, содержащего масло.], уставлена во всю длину частыми рядами стульев, и, по крайней мере, три четверти их заняты были посетителями обоего пола. Книги с прилавков были убраны, и все шкафы завешены красными занавесами. Огромный занавес такого же цвета закрывал всю глубину залы со стороны Конюшенной улицы. Перед ним находился длинный стол, на котором в разных местах стояли инструменты и ящики. За столом важно расхаживал человек в черном фраке и по временам отдавал приказания служителям. Изо всего можно было заключить, что это сам синьор Маладетти Морто, первый волшебник и механик его величества короля кипрского и иерусалимского. Желая взглянуть ближе на него и на его зрителей, я подошел к первым рядам стульев. Лицо этого человека, кроме пронзительного взора и насмешливой улыбки, сросшейся с его тонкими губами, не представляло ничего примечательного. Перед ним, на двух первых рядах стульев, сидели, в глубоком молчании, Александр Филиппович Смирдин, очень бледный лицом, и почти все светила нашей поэзии и прозы – люди с гениями столь необъятными, что сознание ничтожества моего подле них оттолкнуло меня с силой электрического удара на противоположный конец залы, где я скрылся и пропал в толпе. Никогда еще не видал я такой массы ума и славы. Великолепное зрелище! В расстройстве от своего уничижения я потерял из виду поэта и, смиренно заняв место в одном из последних рядов, с нетерпением ждал начала представления. Надобно заметить, что между гениями первых рядов я видел множество напудренных париков: при беглом взгляде, который успел я бросить на них, находясь еще в главном конце залы, мне показалось, будто эти почтенные лица не совсем мне незнакомы и что я встречал их иногда в каких-то картинках, но краткость времени не дозволяла мне собрать и привести в порядок своих воспоминаний, вокруг меня не было ни одного знакомого человека, у которого мог бы я расспросить, а между тем и представление уже начиналось. Раздался звон колокольчика. Все утихло. Человек в черном фраке, расхаживавший за столом, остановился и приветствовал собрание тремя поклонами.

– Милостивые государи и государыни! – сказал он. – Недавно приехав в эту великолепную столицу и не имея счастья быть вам известным, я должен прежде всего сказать несколько слов о себе. Видя меня в этом магазине, вы, может быть, полагаете, что я писатель. Нет, я давно отказался от притязаний на авторскую славу: я был автором, но теперь я волхв и колдун. Хотя природа и наделила меня всеми способностями для того, чтоб быть славным сочинителем повестей и былей, я однако ж предпочел этому званию другое, более выгодное. Не спорю, что иногда очень приятно шалить с веселой, беззаботной сатирой и смотреть на движения своих ближних в свете, как на игру бесконечной комедии, нарочно для вас представляемой вашим родом, и самому смеяться, и рассказывать про свой смех тем, которые сидят подле вас, но пришли в этот огромный театр без очков. Но это ремесло имеет разные свои неудобства. Расскажите дело, как его видите, как оно было или как быть могло: один сердится на вас, зачем оно так было, другой, зачем оно так может быть; тот думает, что вы рассказываете лучше его, и бесится на вас за то, что рассказ ваш не совсем глуп; иной находит сочинение ваше глупым и бранит вас за то, что, как ему кажется, сам он написал бы его гораздо лучше. Путешествуя по разным странам мира, я решительно убедился, что для людей писать невозможно. И, видя перед собой такое блестящее собрание авторских гениев всех возможных разборов, я дерзаю даже удивляться, как вы, милостивые государи, решились на такое скучное, неприятное, бесполезное ремесло! Зачем вам быть писателями, когда вы можете прослыть отличнейшими шарлатанами? Посмотрите на меня: я шарлатан!.. и чрезвычайно доволен моим званием. Прекрасное звание! веселое звание! благородное звание! Сделайтесь и вы, все до единого, шарлатанами: для вас это будет очень легко – вы уже сочинители; первый шаг сделан. Я говорю по опыту. Нарядитесь все фиглярами, паяцами, шутами: как вы тогда будете хорошо понимать друг друга! как вам будет ловко жить с себе подобными! как явно будете обманывать друг друга и всех на свете! Да как потом будете вы смеяться!.. Главная трудность жизни, поверьте, происходит единственно оттого, что люди одеваются не в свои платья. Если бы каждый из нас нарядился соответственно своим деяниям или писаниям… Вот, для представления вам образчика дела, я тотчас переоденусь в шутовское платье, и вы меня мигом поймете. Как прикажете нарядиться? Гением?.. философом?.. глубокомысленным ученым?

Нет! Все это костюмы слишком старые, слишком обыкновенные, изношенные и запачканные дураками…

Вот… на нынешний вечер… и только для вас… наряжусь я человеком ко всему способным. Наряд, правда, уж слишком пестрый, немножко карикатурный, но он теперь в большой моде, и притом самый удобный для производства тех чудесных явлений, которые хочу иметь честь вам представить. Дайте мне только время принарядиться как следует: увидите, какие покажу я вам фокусы!.. О, вы любите фокусы! Вы сами делаете их превосходно; однако ж таких, как те, которые я вам сегодня представлю, надеюсь, вы еще не производили и не видали. Вы уже горите нетерпением? Из глаз ваших брызжет любопытство? Вы сомневаетесь в возможности превзойти вас на этом благородном поприще?.. Погодите. Сейчас, сейчас!.. Между тем, милостивые государи и государыни, извольте занимать места́: представление будет разнообразно и великолепно.

Вот мой костюм. Делая все основательно, прежде всего – не при вас будь сказано – я надеваю панталоны… парадные, полосатые, разноцветные… сшитые, как изволите видеть, из исторических атласов и статистических таблиц: теперь, если мне или вам понадобятся справки для глубокомысленных соображений, они все тут… Вот на этой ноге годы, месяцы и числа деяний народов… Вот, здесь, раскрашенные картины их исторической жизни… А там точное показание рогатого и безрогого скота, состоящего сегодня налицо у вышеупомянутых народов. Одну ногу сую в сапог, выкроенный из романов, другую обуваю в драматический котурн. Жилет у меня цвета германской философии с мелкими умозрительными пуговками. На шее повязываю себе большим бантом промышленность и торговлю. Кафтан надеваю антикварский. Волосы намазываю технологией и причесываю под изящные искусства…

Наряд, как изволите видеть, отменно идет мне к лицу… Но, чтоб предстать перед вас полным, ко всему способным шутом, надеваю еще на голову, вместо колпака, химическую реторту и начинаю говорить с вами на двенадцати языках, которых ни я, ни вы не понимаем.

Теперь я готов к вашим услугам. Милостивые государи и государыни, пожалуйте сюда скорее, торопитесь, не зевайте. Есть еще десяток билетов. Цена за вход весьма умеренная: с дам и мужчин не берем ни копейки, дети платят половину. Приходите! Право, не будете раскаиваться, что пожертвовали своим временем. Вы, может быть, спросите, как можем мы давать представления так дешево? скажете, что мы должны быть в убытке? Конечно, с первого взгляда оно так бы казалось, но мы отыгрываемся на большом числе ротозеев, и хотя с них получается очень мало, ровно нуль, однако ж множество нулей с одним искусным шарлатаном впереди составляет огромную сумму. Этот расчет мы, шарлатаны, понимаем прекрасно.

Приходите же, пожалуйста: здесь показываются невиданные и неслыханные штуки, про которые не снилось ни Месмеру, ни Калиостро, ни даже знаменитому Пинетти, моему покойному дяде, шурину, брату, куму и наставнику. Эй, честные господа! Эй, почтенные, прекрасные госпожи! живее, проворнее… Не скупитесь, берите остальные билеты: вы увидите здесь дивы дивные и чудеса сверхъестественные. Здесь показывают не мосек, одетых историческими лицами, не обезьян, наряженных в бальное платье: представление наше нового и гораздо высшего рода, приспособленное к понятиям и потребностям людей столь знаменитых и столь образованных, как вы, милостивые государи и государыни, приведенное в уровень с веком, подобранное к росту современных идей. Все новые изобретения и открытия прошедших, настоящих и будущих веков были призваны нами для сообщения ему занимательности и совершенства, достойных такого умного и глубокомысленного собрания… потому что я и мои собратья, шарлатаны всех родов и названий, обожаем всякие открытия, лишь бы эти открытия нас не закрывали.

Спешите, господа! спешите! Представление начинается. Кому еще угодно к нам пожаловать?.. Еще есть два порожние места. Никого нет более?.. Раз, два, три! Поднимайте занавес.

И так как, милостивые государи и государыни, вы удостоили наше представление блистательного и многочисленного присутствия, то я сперва покажу вам мой кабинет заморских редкостей. Если вам случалось прежде посещать эту залу, то вы помните, что все эти шкафы, которыми стены так плотно обставлены, всегда были открыты и наполнены книгами. В эту минуту они завешены и заключают в себе мой физиологический кабинет, составленный из редкостей, каких нет, не бывало и никогда не будет на свете. Что́, если я доложу вам, что теперь, на этих полках, вместо книг стоят головы, которые сочиняют книги? Вы уже удивляетесь, слыша, что мой кабинет, который тотчас откроется взорам вашим, состоит исключительно из человеческих голов всякого рода, разбора, калибра, весу, объема, вида и достоинства. Но вы удивитесь еще более, когда я почтеннейше доведу до вашего сведения, что их у меня двенадцать тысяч. Вы скажете: неправда! быть не может! Вы подумаете, что я туманю, и спросите, откуда взял я столько голов! На все есть у меня ответ ясный и удовлетворительный. Прошу благосклонно выслушать.

Бессмертный мой дядя, шурин, брат, кум и наставник, Джироламо-Франческо-Джакомо-Антонио-Бонавентура Пинетти, о котором вы сами иногда рассказываете такие чудеса, что не знаешь, в какую упрятать их голову, путешествуя по различным странам, землям и народам, однажды заехал нечаянно на самый край света. Он увидел себя в баснословном африканском государстве, называемом между нами, учеными, Голкондой [Голконда – феодальное государство в средневековой Индии, славившееся добычей алмазов.], – где алмазы растут, точно как у нас огурцы – где за железный гвоздь дают топор чистого золота – где книги пишутся с одного конца, а понимаются с другого. Там царствовал тогда мудрый, знаменитый и могущественный султан Шагабагам-Балбалыкум, славившийся на целом Востоке своим правосудием. Однажды, за столом, он так взбесился на своего повара, который прислал ему пережаренную куропатку, что приказал обезглавить его, всю кухню, весь свой двор, все свое государство, которое, впрочем, было очень невелико. В восточных государствах эти вещи случаются почти ежедневно. В правосудном гневе своем мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум явился столь неумолимым, что, когда, по обезглавлении всего государства, предстали перед него с донесением два его палача, он приказал, чтобы и они срубили друг другу головы, что́ и было исполнено со всей надлежащей строгостью. Будучи на другой день без завтрака и без подданных – во всей Голконде оставались в живых только мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум и мой незабвенный учитель, Джироламо-Франческо-Джакомо-Антонио-Бонавентура Пинетти, – он наименовал последнего своим первым поваром, камердинером, евнухом, секретарем, казначеем, визирем, комендантом всех морских и сухопутных сил и единым другом; и трое суток жили они очень весело. Султан царствовал в пустом государстве со славой, мой наставник управлял на славу пустым государством; оба они начинали уже прославляться в Африке, как однажды зашел у них любопытный разговор.

– Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! – воскликнул Пинетти.

– Что, мой любезный Пинетти? – воскликнул султан.

– Вы вчера изволили лестно отзываться о моем управлении.

– Я очень доволен твоим усердием. Моя Голконда явно приходит в цветущее состояние. Но скажи мне, пожалуй, как ты это делаешь?

– Посредством политической экономии, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.

– Политической экономии? – повторил мудрый султан. – Что́ это за чертовщина?

– Это наука, нарочно выдуманная у нас, на Западе, для обогащения пустых государств посредством разных пустяков.

– Так у нас есть и такая наука? – вскричал изумленный султан. – Аллах велик, мой любезный Пинетти!

– Очень велик, – отвечал Пинетти. – При помощи этой удивительной науки три великие промышленности, сельское хозяйство, ремесленность и торговля, оказывают неимоверные успехи в торжественных речах и книгах, так что в три дня любой народ может сделаться необыкновенно богатым по теории, умирая с голоду в практике. Великие истины этой науки, которые быстро и успешно распространяю я в Голконде…

– Вот этим я не совсем доволен, мой любезный Пинетти. Я не люблю истин, и в особенности великих.

– Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! истины этой науки только баснословные истины; да притом так называемые великие истины вредны тогда только, когда они могут закрадываться в головы; а так как вы, благоразумной и решительной мерой, изволили устранить навсегда это неудобство…

– И то правда! Ну, так очень рад, что великие истины политической экономии быстро и успешно распространяются вне голов. Однако ж, скажи мне, кто собственно им верит у нас, если они так успешно и быстро распространяются?

– Никто, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.

– Жалую тебе за это почетную шубу! – вскричал султан в восхищении.

– Вообще все идет так прекрасно, – продолжал Пинетти, – что наша политическая система найдет себе подражателей на всем Востоке, и ваше имя, как первого ее изобретателя, будет вечно жить в потомстве. О, эта система производит сильное, удивительное впечатление во всей Африке! Вы одним ударом опрокинули все прежние политические теории и открыли новую, удивительно простую и ясную. Одного только недостает в этой чудесной системе: сегодня поутру я, как ваш верховный визирь, чтобы показать всю энергию моей администрации, признал необходимым, как у нас говорится, frapper quelques grands coups d’tat [Устроить несколько государственных переворотов (фр.).], то есть, для примера отколотить кого-нибудь по пятам; и…

– Что́ ж? – вскричал султан.

– Некого колотить, – отвечал мой учитель, скромно потупив глаза.

– Досадно! – сказал мудрый султан. – За все твои необыкновенные подвиги я от души желал бы доставить тебе это истинно визирское удовольствие, тем более, что и мера сама по себе спасительна: но как же быть теперь? Откуда взять для тебя пят, pour frapper de grands coups d’tat, как у вас говорится? Не хочешь ли употребить на это твои собственные?.. Я сам готов взять палку и для примера отвалять тебя на славу.

– Я счел бы себя счастливейшим из людей… – отвечал мой наставник в некотором затруднении, – но… но боюсь…

– Чего боишься?

– Того, что эта мера может быть не понята, перетолкована неблагонамеренно… Скажут, что мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум собственноручно изволил наказывать своего визиря за разные несообразности, что дела у нас идут дурно, что политическая экономия никуда не годится…

– Правда, правда! – вскричал султан. – Ты прав, Пинетти! Ты удивительно мудрый и дальновидный человек! Сам Гарун-аль-Рашид не имел такого остроумного визиря. Но как же быть с пятами, которые, как я сам знаю, необходимо нужны тебе для успешного хода нашей восточной администрации? Было у меня несколько карманников, позоривших всю мою голкондскую литературу… Как жаль, что я велел их обезглавить вместе с прочими! Я бы теперь с удовольствием предоставил их тебе, чтобы ты порядком отколотил их по пятам, для примера всей африканской пустыни.

– Карманников?.. Это термин голкондский?

– Ну, да! Голкондский. Карманников, то есть, изобретателей системы «битья по карманам»… людей, которые, алчным пером своим, посягали на чужие карманы и производили настоящий грабеж. Да правду сказать, они не стоили и палки! Как быть, однако ж?

– Не прикажете ли оживить кого-нибудь из голкондцев? Я берусь, если вам угодно, известными мне средствами поставить на ноги всех обезглавленных.

– Я уже вчера думал об этом и был уверен, что ты в состоянии сделать это. Вы, западные, собаку съели на все науки. Сколько ты их знаешь?

– Сто восемьдесят.

– Я так и полагал. Сто восемьдесят наук! Знаешь ли, любезный Пинетти, что с этой пропастью наук можно было бы, мне кажется, поставить их на ноги без голов.

– И очень легко!

– Неужели?.. Но как же они будут жить без голов?

– Нынче у нас доказано, что голова совсем не нужна человеку и что он может все слышать, видеть и обонять посредством желудка, который даже в состоянии узнавать людей сквозь стены, читать письма, спрятанные в кармане, описывать события, происходящие за тысячу миль, и с точностью предсказывать будущее, чего головам никогда не удавалось сделать удовлетворительно, даже когда они пытались только предсказывать перемены погоды с помощью лучших барометров.

– Аллах, Аллах! – вскричал изумленный султан. – Вот уж этого никак я не думал, чтоб желудок был умнее головы! Аллах, Аллах! Нет силы ни могущества кроме как у Аллаха! И, следственно, когда я в Голконде стану царствовать желудком, оно выйдет еще мудрее нынешнего царствования моей головой?

– Гораздо мудрее, если только это возможно. Ваше царствование будет тогда магнитическое [Здесь и далее: «магнитический» вместо «магнетический» и «магнитизм» вместо «магнетизма», – так у автора. Возможно, О.И. Сенковский сознательно употреблял такое написание, производя эти слова от всем понятного «магнита».], ясновидящее.

– Ясновидящее! Ах, как ты меня обрадовал! Знаешь ли, любезный Пинетти, я давно уже… с тех пор как в наших африканских песках распространились ваши западные умозрения и разные прочие вздоры… я давно желал иметь хорошенькое царство, составленное из людей, преобразованных по новому плану; из людей основательных и положительных, которые бы рассуждали и управлялись желудками. Я приметил, что у меня в Голконде все глупости выходили из голов; да и на всем Востоке они происходят оттуда же… не знаю, как у вас на Западе?

– У нас, на Западе, глупости происходят из желудка.

– У нас, на Востоке, желудки, слава Богу, отличны, но головы крепко порасстроены теориями.

– У нас, на Западе, головы, слава Богу, отличны, но желудки все вообще ужасно расстроены и алчны, и производят страшные потрясения, перевороты, революции…

– Если б я был султаном на Западе, я бы велел всем вам отсечь желудки.

– Вы так мудры, великий султан Шагабагам-Балбалыкум!..

– Так ты мне возвратишь их в целости, только без голов?

– Извольте.

– Я награжу тебя за то по-султански.

– Я уверен в вашей неисчерпаемой щедрости!

– Дарю тебе все головы моих голкондцев.

Пинетти, в знак благодарности, упал к ногам мудрого и великодушного султана Голконды и с благоговением поцеловал его туфли.

Мой незабвенный наставник, конечно, ожидал гораздо значительнейшей милости за свою услугу: но что́ прикажете делать с таким своенравным африканским властителем! При помощи известных себе секретов статистики, истории, политической экономии, умозрительной физики и разных других несомненных наук, также при могущественном пособии животного магнитизма, мой бессмертный учитель в одни сутки надушил все эти мертвые туловища летучими жидкостями и динамическими теориями, возбудил деятельность их желудочных нервных узлов, открыл в их подложечных областях чувства зрения, слуха, обоняния, память, предчувствие, воображение, и прочая, и прочая, и, приведши тела в сообщение с небольшим Вольтовым столбом, поднял всех голкондцев на ноги. По данному знаку они встали и пошли кланяться, интриговать, решать дела, писать ученые книги, читать вздорные романы – как будто ни в чем не бывало! – не примечая даже, что ни у одного из них нет головы на плечах. Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум помирал со смеху, смотря на свое магнитическое государство. С тех пор любимая его забава состояла в том, чтобы, лежа на софе и куря трубку, двух главных своих карманников сперва заставить дружески целоваться и взаимно превозносить себя похвалами, а потом, искусно поссорив их между собой, довести до драки в своем присутствии: и когда один из них, вздумав дать пощечину другому, замахнется для нанесения обидного удара, и рука его, не встречая лица, опишет по пустому воздуху полукружие над шеей противника, тогда-то мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум хохочет, бывало, до слез и потешается над своим ясновидящим народом! Так как он теперь надеялся один с ним управиться, то мой незабвенный наставник, собрав все подаренные себе головы, счел приличным скорее унести оттуда свою собственную. Он нагрузил ими десять кораблей, но впоследствии оказалось, что девять десятых из них не стоили и гроша, и он побросал их в море, оставив себе двенадцать тысяч голов, отличнейших в целом государстве, из которых и состоит великолепный кабинет физиологических редкостей, находящийся нынче в моем владении.

Теперь, как уже вам известна история моего кабинета, как вы уже знаете, что́ это за головы, и не сомневаетесь в том, что это настоящие людские головы, не телячьи, не бараньи, не сахарные или капустные, то я скажу вам еще, милостивые государи и государыни, для личного вашего сведения и соображения, что они по сю пору совершенно как живые и силой нашего искусства сохранены в первобытном состоянии, без малейшей порчи, как будто сегодня были сорваны с плеч. Они разобраны по родам и видам, согласно своей прочности, логике и склонностям, и расположены систематически в этих закрытых шкафах, как банки в аптеке, с приличными надписями на ярлычках, приклеенных к их носам. Каждый шкаф содержит в себе отдельный класс голов и снабжен, как вы изволите видеть, особенной надписью на шести известных и шести неизвестных языках, изображающей общее наименование класса. Наконец, мой наставник и я, после долгих и томительных опытов, с помощью бесчисленных наук и преимущественно умозрений, имели счастье изобрести магнитный жезл чудесных свойств, которого прикосновение мигом заставляет эти головы говорить совершенно так, как говорили они при жизни, когда ездили верхом на людях.

Смотрите же теперь, милостивые государи и государыни! Вот шкаф № 1. Я не из тех шарлатанов, которые начинают свои представления мелкими, обыкновенными фокусами, чтобы утомить внимание зрителей для удобнейшего расположения их к дальнейшим производствам. С первого слова я открываю шкаф № 1 и показываю все, что́ у меня есть лучшего и достойнейшего любопытства… Теперь вы убедились, что это в самом деле головы?.. Прошу взглянуть на них поближе: я не боюсь близкого осмотра; у меня нет обмана. Все головы – там, где прежде были книги! Если вы охотники до чтения, то можете вместо книг читать эти головы: они раскладываются и читаются подобно книгам, как вы в том скоро удостоверитесь сами. Но взгляните только на их мины: какая осанка! какая важность! сколько благородной гордости! Как они свежи, румяны, вымыты, завиты, причесаны, напудрены! Как настроены на глубокомысленную ноту, величавы, казисты! Да как хорошо пахнут!.. Славные головы! Редкие головы! Они высоко ценились в Голконде и употреблялись для суждения о всех других сортах голов. Таких голов не увидите вы нигде на свете! Это головы так называемые «пустые», как о том свидетельствует и надпись шкафа на двенадцати языках; а если угодно, можно справиться и с моим каталогом: я не люблю морочить. Но вот лучшее доказательство: беру с полки наудачу которую-нибудь из них, дую ей в ухо – пуф! – ветер выходит в другое ухо. Теперь дую в ноздри – их! – ветер вылетает в оба уха. Следственно, совершенно пусты! Тут нет никакого подлога. Можно еще постучать в них пальцем: слышите? – звенят как стаканы. Совершенно пусты! Теперь беру мой волшебный жезл, и, как скоро проведу им по их устам, произнося известные халдейские слова, которым выучил меня незабвенный мой наставник, они тотчас станут рассуждать, как рассуждали на шее у голкондцев. Шамбара-мара-фарабамбаламбалыку! почтенные головы № 1, рассуждайте!.. О, видите! все вдруг разевают рты! Слушайте со вниманием.

Головы на по́лках. А! – Э? – Мм! – Э!

Вот все опять закрыли уста, ничего не сказавши! Жаль!.. Не приписывайте этого, однако ж, милостивые государи и государыни, недействительности моего магнитического жезла: он тут нисколько не виноват, и я не стану вас обманывать. Хотя это очень дорогие головы, однако ж они именно столько умели сказать и при жизни. Оно, конечно, немного, но что́ прикажете делать!.. Поэтому они всегда подавали мнения свои письменно. Теперь прошу почтенное собрание подойти поближе к шкафу и читать ярлыки, прилепленные к носам: вы увидите, кому они принадлежали. Прошу, без церемонии!.. Постойте: одна из них, на верхней полке, хочет сказать что́-то любопытного.

Одна из голов. А я согласна с мнением тех, которые сказали – Э!

Видите ли, как славно рассуждает! Погодите: я сейчас сниму ее и скажу вам, чья она. Ах, какое несчастье!.. – ярлычок куда-то отвалился, и я теперь не припомню имени почтенного мужа, на чьих плечах она процветала. Но знаю наверное, что она украшала какого-то почтенного мужа; в этом шкафу все порядочные головы, все № 1, которые то и дело подавали мнения свои о других головах.

А между тем как эти господа изволят любоваться на сокровища моего первого шкафа, за который лет шесть тому назад давали мне два миллиона наличными в Бельгии – там тогда нужно было рассуждать о разных высоких предметах, и был большой запрос на головы, – между тем я покажу собранию шкаф № 2, с надписью – головы-кукушки, с умом, сзерновавшимся в одно неподвижное понятие. Вот они. Редкие головы! на вид они похожи на обыкновенные головы; но отличаются от всех прочих тем удивительным свойством, что всю жизнь кукают одной какой-нибудь идеей, которая свила себе гнездо в их мозгу и при всяком случае, высунув сквозь рот голову, поет всегдашнюю свою песенку. Я бы заставил их показать свое искусство, но это не очень любопытно: о чем бы вы ни рассуждали с ними или в их присутствии, одна из них, регулярно, всякую четверть часа пропоет вам: куку, мануфактура! – другая: куку, акупунктура! – иная: куку, Шеллинг! – эта: куку, Бентам, куку!.. Вы можете поверить мне на слово: тут нет обмана. Вся занимательность в том, что они здесь подобраны все одинакового свойства: в Голконде, где часы еще не были изобретены, их употребляли вместо стенных часов, и у мудрого султана Шагабагам-Балбалыкума в каждом углу бесчисленных его палат стоял один голкондец с такой головой; в Европе я продаю их довольно выгодно в разные комитеты и ученые общества.

Лучше перейдем к следующему шкафу. Шкаф № 3, «головы всеобщие», иначе называемые головы-мельницы, с умом о двенадцати жерновах. Я в двух словах изображу вам их необыкновенное устройство, но наперед сниму с одной из них череп и попрошу вас взглянуть на их ум. Он состоит весь из зубчатых колес, поршней и вертящихся камней. Теперь он в бездействии, и вы не видите в нем ни следа мысли; но заговорите только с этого рода головой: все идеи, какие в них ни бросите, хоть бы они были тверже алмаза, мигом будут раздавлены и смолоты. И чем более станете подсыпать понятий, своих или из какой-нибудь книги, тем быстрее вертятся в них жернова, производя страшный стук и шум мельницы в полном движении. Превратив все предметы, попавшиеся под их тяжелые камни, в крупу, в муку, которая кругом сыплется из них на пол; запылив вас ею с ног до головы, выбросив все из себя, они опять останавливаются: загляните в них в то время, и вы опять не найдете ни одной щепочки мысли или материала к рассуждению. Ужасные головы! Они ничего не создают, ничего не в состоянии создать, но все портят, ломают, уничтожают. В Африке они вторглись в словесность, под предлогом беспристрастных критик, и переломали все идеи, все таланты, все вдохновения таланта; ничего благородного, ничего прекрасного не оставили они в своей отечественной литературе; все истерли, превратили в пыль; когда мой бессмертный учитель туда приехал, в книжных магазинах на по́лках стояли только мешочки отрубей, которые продавались вместо изящного. Ужасные головы!

Но вот отделение, достойное всего вашего внимания: «головы механические», иначе головы-ящики, с умом на пружине. Это головы знаменитых хронологов, историков, лексикографов, грамматиков, законоведцев и библиографов Голконды. Возьмем одну из них, например, эту, с большим красным носом, и, для удобнейшего объяснения, снимем также с нее череп, примечательный своей толщиной. Господа, прошу сюда поближе! Это голова славного африканского библиографа. Извольте заметить, что она внутри имеет вид шкатулки со множеством перегородок и ящиков, которые битком набиты заглавиями и форматами книг, книжечек, брошюр, уставов, уложений, положений и учреждений всех известных и неизвестных народов. Эти заглавия теперь перемешаны и лежат в беспорядке по разным ящикам, потому что в таком же виде они всегда лежали в голове и при жизни глубоко-ученого законоведца. Вы, может статься, думаете, что подобные головы ни к чему не годятся?.. Вы ошибаетесь: в нужных случаях с ними делают чудеса. Так, например, этот глубоко-ученый библиограф имел обыкновение сверлить пальцем в ухе при всяком затруднительном случае: ему довольно было повернуть палец известным образом, и эти заглавия и форматы вдруг приходили в брожение, ворочались, шевелились с шепотом, как раки в кастрюле, перескакивали из ящика в ящик, строились в шеренги, укладывались дивными узорами. Я могу показать вам это на опыте. Вот, кладу палец в ухо этой голове, и как скоро поверну им в одну сторону – крак! – смотрите, все издания расположились в голове по алфавитному порядку!.. Что́ ж вы скажете о такой голове? Теперь поверну пальцем в противную сторону – крак! – ну, что́, видите ли?.. те же издания построились в хронологический порядок, по годам своего выхода в свет. Посверлю ей в ухе еще иначе: вот хронологический порядок оборачивается вверх дном, и все книги ложатся отделениями, по содержанию. Удивительная голова! Однако ж, обманывать вас не стану: она способна только к таким фокусам: в дело употребить ее никак невозможно. Подобным образом, и эта плоская, тощая, бледная голова голкондского грамматика и лексикографа. Позвольте снять с нее очки и парик… Теперь вскройте ее и посмотрите: она верхом насыпана голкондскими словами разной длины, толщины и всех возможных видов и теперь кажется вам четвериком, наполненным рубленой соломой; эта солома – весь запас ее сведений… Голова умом не богатая, но, когда я захочу, она представит вам чудеса еще удивительнее тех, которых уже были вы свидетелями. Пожмите ее под правым ухом! – все слова пришли в алфавитный порядок, и вы имеете словарь. Потащите за левое ухо! – они жужжат, движутся, перепрыгивают и становятся под своими корнями. Не угодно ли кому-нибудь покачать ее тихонько в обе стороны?.. Вот они начинают склоняться: Сей, сия, сие; сего, сей; сего… оный, оная, оное; оного, оной… Какой шум, гам! Вы слишком сильно ее качнули. Теперь не удержишь ее ничем в свете: беда, раскачать грамматическую голову!.. Как она раздувается! Увидите, что она лопнет! Где буравчик? дайте скорее буравчик!.. Надо спасать голову! Вот как их лечат в Голконде: как можно скорее сверлят им во лбу дырочку… дырочка готова, и сквозь дырочку сыплются на стол исключения и изъятия. Посмотрите, какая куча грамматических неправильностей навалилась из нее в одну минуту! Не открой я им отверстия, они разорвали бы ее в дребезги, и я лишился бы лучшей в моем собрании машины для чески языков и наречий. Прошу, господа, поосторожнее с моими головами; не шевелите ими так сильно: ведь это людские головы!.. Но я вам покажу голову еще любопытнее этой. Вот она. Голова тяжелая, плоскодонная, как всегда грамматические головы. Она совсем похожа на предыдущую, с тем только различием, что, кроме рубленой соломы, составляющей единственно ее богатство, есть здесь еще разные презлые ухищрения механики. Посмотрите в этот уголок… самый темный уголок головы, которая, впрочем, вся не очень светла. В нем стоит чудная машинка… Это модель машины для битья по карманам, потому что голова эта принадлежала главному из голкондских карманников. В противоположном уголку, как вы изволите видеть, висит мешочек с ядом, выжатым из злобы и мщения, для смазки колес и пружин машины. Жаль, что у вас, милостивые государи, нет с собой ни одного лишнего кармана, а то бы я просил вас одолжить меня им и показал на опыте образ действования этой машинки. Впрочем, он так безнравствен и отвратителен, что вы немного потеряете, если его и не увидите. Две другие головы того же сорту, находившиеся в моем собрании, были, вместо рубленой соломы, набиты такими мерзостями, что, когда мой почтенный наставник выбросил их в море, даже акулы гнушались ими и не хотели пожрать их.

Открываю шкаф № 4 – головы-шифоньерки, с задним умом, не совсем приятного вида, немножко похожие на филинов, но тем не менее достопримечательные. Приподняв крышку, вы видите в них… О чем изволите вы спрашивать? – где ум этой головы?.. Ум остался назади, за семь столетий отсюда: его никогда нет дома… Вы видите в ней только кучу обломков и лоскутков; но если вступите в разговор с ней, она вам с точностью скажет, к чему принадлежал такой-то обломок, от чего оторван лоскуток и какое было назначение их во время о́но. В Голконде люди складывали в эти головы все изношенные, вышедшие из моды или негодные к потреблению понятия. Если, копая землю, случайно отрывали старый горшок, кусок башмака или вилки, то и это прятали туда же. Головы этого рода очень полезны для опрятности общественного разума, который без них был загроможден изломанной рухлядью прошедшей образованности или прошедшего варварства, был бы засорен черепками давно оставленных прихотей. Я продал несколько этих шифоньерок в Германии: к сожалению, там цена на них теперь упала, а здесь даже не знают их достоинства; но в Голконде, где очень любят порядок, головы такие были расставлены по всему протяжению общества в известных дистанциях, как у нас по деревням бочки с водой, и жители сбрасывали в них все вещественное и умственное старье. Благодаря этому заведению, никакая человеческая глупость не терялась в том краю, и казна не издерживала ни копейки на археологические поиски. Люди, смышленые подобно нам, вытаскивали из них потихоньку эти тряпки и, промыв их, подкрасив, продавали тем же жителям за новые идеи: этот порядок водится и теперь во многих африканских землях и называется там «бесконечным совершенствованием человечества». Ах, милостивые государи и государыни, сколько дивных вещей, которыми вас здесь морочат мои почтенные собратья, шарлатаны, узнали бы вы настоящим образом, если б решились съездить летом в Голконду!.. Я открываю вам чистосердечно все тайны ремесла, потому что у меня нет обмана.

В этом шкафу под № 5 хранятся головы-собачки, с передовым умом, который тоже никогда не бывает у себя дома; но он не тащится за своей головой в тысяче верст назади, как предыдущий, а обгоняет ее несколькими веками – или, по крайней море, одним столетием – и мчится вперед, не оглядываясь. Страшные головы! Они совершенно противоположны тем, которые имел я честь показывать вам недавно: всегда в движении, всегда забегают вперед своему веку, скачут ему на шею и лают, подобно моськам, опережающим бегущих лошадей. Они не помнят и не знают ни того, что́ есть, ни того, что́ было; все рвутся вперед, все силятся поймать зубами за пяту будущность, которая от них уходит. Вам, может статься, никогда не приводилось заметить, – теперь вы видите собственными глазами! – что родятся на свете головы с таким умом, из которого для настоящего времени нельзя даже сварить каши: он или будет годен к употреблению через тысячу лет, или бы годился десять веков тому назад. «Шифоньерки» – смирные и полезные головы, но «собачки» ужасно скучны и несносны. Они беспрерывно лают на настоящий век, кусают ноги своего общества и предсказывают ему будущее, обделанное по их желаниям и понятиям. В Голконде не знали, что́ с ними делать. Наконец, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум, видя, что они напрасно тратят время на пророчение того, что́ сбудется едва за сто тысяч лет, а может быть, и никогда не сбудется, пожелал употребить их прорицательный дар на что́-нибудь полезное и велел им предсказывать погоду. Плохо шли их предсказания в Голконде. Мудрый султан велел их высечь по пятам, и с тех пор, если случалось, что он страдал бессонницею, то призывал их к себе и заставлял рассуждать под своей кроватью о будущем возрождении мужчин посредством женщин, что всегда усыпляло его через пять минут. Вы изволите видеть два пустые места в этом шкафу: здесь были две головы этого разбору; я продал их почти за бесценок: одну господину Морфи в Англии, а другую профессору Штифелю в Германии: они надели их себе на плеча и сочиняют теперь календари с означением на целый год вперед хорошей и дурной погоды.

Вот новый класс голов. Головы, технически называемые у нас балаганами. Позвольте поставить несколько их на этом столе и снять с них крышки для вашего удовольствия, потому что это чрезвычайно любопытные головы. Прошу посмотреть в середину. Они пусты внутри; в этой пустоте туго натянута ниточка наподобие каната в балагане Лемана; но это не ниточка, а идея… и всегда чужая идея. В этой, например, голове натянута идея – умственное движение; во второй – средние века; в третьей – время и пространство; в четвертой – новая драма; в пятой – промысел народов, и так далее. Умов теперь не видно, потому что они за кулисами; но как скоро я подам знак своим жезлом, они вдруг выскочат, наряженные паяцами, и начнется представление. Шамбара-мара-фара!.. смотрите в эту голову! Натянутая в ней ниточка названа в моем каталоге, кажется, германской философией. Видите ли этот маленький, бледный, худощавый ум? Видите ли, как он ловко вскочил на свою идею и как проворно пляшет по ней, без шеста?.. Как прыгает, ломается, кувыркается?.. Какие делает сальто-мортале?.. Вот он берет стул и столик, ставит их на этой паутинной ниточке и будет завтракать! Вот схватил скрипку и пустился плясать вприсядку на канате! Вот поскользнулся и свалился на землю – и в два прыжка опять очутился на своей идее – и танцует по-прежнему! Это голова одного отчаянного писателя: когда, бывало, станет он прыгать по какой-нибудь тоненькой чужой идее, вся Голконда не может налюбоваться на его искусство.

Теперь, господа, пожалуйте в эту сторону: я представлю вам самую богатую часть моего собрания – четыре шкафа голов, названных в моем каталоге горшками, с умом водянистым. Он жидок, прозрачен и безвкусен как вода, и стоит в них тихо, пока вы не приведете их в соприкосновение с теплотой какой-нибудь модной идеи. Я могу показать вам небольшой опыт с ними: у меня есть для этого полный прибор, очаг с длинной плитой, в которой поделаны отверстия, как для кастрюль. Беру из шкафов двадцать четыре головы-горшка и ставлю их в эти отверстия. Сперва вскрываю черепы, чтоб вы удостоверились, что все они налиты чистым умом из холодной воды и что тут нет обмана. Потом высекаю огонь, зажигаю один роман Вальтера Скотта и подкладываю его под плиту. Прошу обратить внимание: по мере того как огонь согревает, вода более и более шевелится, – и вот все горшки вдруг закипели историческим романом! Слышите ли, как в них клокочет исторический роман?.. Теперь надо скорее закрыть горшки крышками и поставить назад в шкафы: а то будут кипеть, кипеть, пока весь их ум не испарится, и в другой раз нельзя будет употребить их для опытов! Это, изволите видеть, головы голкондских подражателей.

Вот еще любопытные вещи: головы-мортиры, с умом параболическим. По ним, все дрянь: они знают, как все лучше сделать. Но они не так глупы, как кажутся, и дела свои умеют обделывать прекрасно: чтобы казаться глубокомысленнее, они порицают и унижают все, что́ в них не вмещается. Первое их правило – ничему не удивляться. Приведите их под Тенериф, и они вам мигом проглотят Тенериф как пилюлю и спросят: «Где же Тенериф? И что́ находили вы в нем высокого или удивительного?» А если им не удастся проглотить, то вот как они действуют. Они никогда не прицеливаются умом прямо в предмет, но стреляют им вверх, как бомбой, и стараются попасть в цель вертикально, описав наперед по воздуху огромную параболу; само собой разумеется, что они никогда в нее не попадают – всегда или заходят далее, или лопаются с треском в половине пути, исчертив воздух лентами серного пламени и наполнив его умозрительным дымом. В Голконде это называется – бросать высшие взгляды; не знаю, как здесь?.. Но смотреть на это очень забавно, особенно в темную ночь, когда эти головы, ополчившись, осаждают другую голову, которой ума они боятся. Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум чрезвычайно любил тешиться этим зрелищем: он готов был оставить самый великолепный фейерверк и ехать смотреть на бомбардировку высшими взглядами, чтобы хохотать над самонадеянностью этих «мортир» и над их бесконечными промахами. Обезглавив все свое царство, он вовсе не раскаивался в этом ужасном поступке, и, когда мой незабвенный наставник возвратил ему подданных, султан всего более радовался тому, что они возвращены ему без голов. Однако ж при расставании он сказал ему со вздохом: «Увы! теперь моим голкондцам не из чего даже бросать высшие взгляды!.. Ну, да они народ смышленый и, спохватясь, что у них нет голов, наверное, придумают средство стрелять высшими взглядами из сапога».

Показывать ли вам еще разные другие редкости моего кабинета, головы, называемые плавильными печами, с умом белокаленым, на который всякое брошенное понятие мигом испаряется в газ, и вы видите от него только туман, мглу, ничто, умозрение; головы-насосы, с умом из грецкой губки, которой вбирают они в себя всякие чужие мысли: наполнившись ими, они выжимают их в грязный ушат своей прозы, чтоб опять вбирать другие мысли и сделать из них то же употребление; головы веретены, которые бесконечно навивают одну и ту же идею; головы шампанские рюмки, которые, без всякой видимой цели, быстро пускают со дна искры пьяного газа и пенятся шумным слогом; головы лужи, с студенистым умом, который беспрерывно трясется, – это называют они по-голкондски юмористикой, – ни к чему не способен, ничего не производит, а только если чужая репутация ступит на него неосторожно, он тотчас поглощает ее в свою нечистую бездну или забрызгивает своей грязью; головы мешки, которые, выбросив из себя мысли, насыпаются фактами; головы волынки, на которых играют похвалу только всем глупостям; головы туфли, головы веретела, барабаны, термометры, крысы, и прочая, и прочая?.. Я думаю, вы утомились их осмотром и ожидаете от меня новых доказательств моего искусства. Собираю все мои головы в корзины и высыпаю их перед вами на средину залы.

Вы имеете перед собой огромную груду голов разного разбора и свойства; груду голов сваленных, перемешанных, перепутанных, опрокинутых, теснящих, давящих одна другую, – точный образ благоустроенного и просвещенного общества или кучи яиц. Что́ из них сделать? К чему годятся людские головы?.. Из туловища можно сделать важного человека; из головы – ничего!.. Вот три большие колпака: прошу посмотреть – в них ничего нет! Из этой груды беру три головы – три какие-нибудь – для меня все равно: одну, например, из «балаганов», другую из «мортир», третью из «плавильных печей». Каждую из них накрываю одним колпаком. Все вы изволили видеть, что под каждый колпак положил я по одной голове; теперь назначьте сами, под которым колпаком должны эти три головы очутиться: под первым, под вторым или под третьим?.. Под вторым? Извольте! Поднимаю второй колпак: вот все три головы под одним колпаком… Ах, да это не головы! Это – книги!.. Головы превратились в книги!.. Какое странное явление! Так из людских голов можно, по крайней мере, делать книги? Кому угодно раскрыть эти толстые, прекрасные сочинения и посмотреть их содержание? Вы помните, что я взял три головы: в одной из них ум, наряженный паяцем, прыгал по тоненькой идее, натянутой в виде каната; другая стреляла высшими взглядами; третья, с умом белокаленым, мигом превращала понятия в пар, в туман. Поэтому если я не подменил голов благовременно приготовленными книгами, если я действительно в состоянии делать чудные превращения, эти три книги должны соединить в себе свойства трех умов, вынутых мною на выдержку из груды. Милостивые государи!.. Позвольте спросить… нет ли здесь между вами читателя?.. Никто не откликается?.. Вот это досадно! Кто ж будет читать книгу, которую мы состряпали?.. Господа! скажите по совести… не стыдитесь… кто из вас читатель? Нет ни одного?

– Есть один… Я читатель.

– Ах, как вы нас обрадовали! Великодушный человек!.. Благосклонный читатель, пожалуйте сюда поближе; благоволите прочитать почтенному собранию заглавие этого сочинения.

– История судеб человеческих…

– История судеб человеческих? Какое замысловатое заглавие! Эти голкондские головы как будто нарочно созданы для заглавий!.. Загляните теперь в содержание: вы найдете там и пляску на одной идее, и высшие взгляды, и туман, и разные разности, о которых и говорить нечего в такой честной и благородной компании. Ну, что́, есть ли?.. Есть! Тем лучше. Видите, что я не обманываю. Кто хочет купить у меня эту «Историю»? Господа, не угодно ли подписываться на эту любопытную историю? Теперь у меня только один экземпляр; но вы видите, какая здесь куча голов: все это литература!.. я в минуту сделаю из любой головы точно такую же историю. Прошу подписываться! Кто желает?.. Никто?.. Так надо приняться за другой фокус. Прикажите же теперь сами, что́ должен я сделать из этой истории. Сударыня, что́ вам угодно, чтоб я из нее сделал?

– Роман.

– Хорошо. А вы, почтенный и добродетельный муж, что́ желаете из нее сделать?

– Нравоучение.

– Очень хорошо! А вы, прекрасный юноша?

– Портфель с деньгами.

– Бесподобно! Я получил от вас три различные требования; но всех их невозможно вдруг исполнить: одно даже совершенно неудобоисполнимо. Из истории вы хотите сделать нравоучение: этого и сам Великий Алберт, постигший все тайны природы, никогда не делывал. Видно, что почтенный и добродетельный муж, который предложил мне это требование, никогда сам лично книгами не занимался, а производил чтение посредством секретарей. Согласитесь, что история и нравоучение две вещи слишком противоположные, чтоб одну из них можно было превращать в другую: если б люди действовали по нравоучению, истории не было б на свете – было бы только нравоучение; и, обратно, если б они вели себя по истории, нравоучение было бы наукой совершенно излишней: довольно б было поступать по истории. Таким образом, простите меня, почтенный и добродетельный муж, если я предпочту приказание этой дамы: прошу пожаловать мне сочинение, которое сделал я из трех голкондских голов. У кого оно?.. Прошу также посмотреть, что у меня нет ничего в руках и рукава засучены: беру эти три книги, которые вы уже видели, и как скоро на них подую… Раз, два, три! – Пх!.. Извольте читать, сударыня!

– Судьбы человеческие. Роман в трех частях.

– Подменил заглавие! Подменил заглавие!

– Кто говорит, что я подменил заглавие? Как вам не стыдно, господа, клеветать на меня так ужасно! Вы изволили быть свидетелями, что у меня ничего не было в руках. Разумеется, что самое простое средство сделать из истории роман, это переменить заглавие; но я не такой человек… Я не употребляю таких грубых обманов. Это волшебные превращения, искусство делать из людских голов разные вещи, и вы сами видите, что, с помощью этого искусства, сочинение чрезвычайно улучшилось и усовершенствовалось, потому что теперь вы читаете его с любопытством, тогда как за историю не хотели мне дать ни копейки… Прошу, однако ж, отдать мне мой роман: я хочу показать его прекрасному юноше… Прекрасный юноша, вы от меня чего-то требовали: извольте взять в свои руки этот роман и держать его крепко, а когда я на него подую… Раз, два, три! – Пх! – Посмотрите, что́ у вас в руках?

– Ах!.. Толстый портфель!.. с ассигнациями!

– Ведь вы требовали портфеля с деньгами! Чему же тут удивляетесь? Все это превращения людских голов и ума человеческого; превращения странных образов мыслей в историю, – истории в роман, – романа в деньги, – а денег… Пожалуйте мне портфель обратно. Почтенный и добродетельный муж благоволит взять этот портфель и положить его себе в карман. Берите смело; не бойтесь… ну, так! Хорошо! Застегните плотно платье, чтоб кто-нибудь не вытащил у вас этого клада. Я между тем, милостивые государи и государыни, покажу вам новое чудо моего искусства. Видите ли эту груду голов? Все это головы, принадлежащие моему собранию редкостей: их должно быть двенадцать тысяч без трех голов, которые употребил я для вашей потехи на выделку разных творений… Почтенный и добродетельный муж, возвратите мне портфель с деньгами: он мне крайне понадобился.

– С удовольствием.

– С удовольствием? Я не думаю! Деньги никогда не возвращаются с удовольствием, даже чужие. Что́ ж вы это мне возвращаете?.. Ведь это не портфель, а какая-то книжка? Посмотрим заглавие… Искусство брать взятки, нравоучительная повесть. Прекрасно! Вы кладете в карман деньги и из того же кармана, вместо денег, вынимаете и дарите почтеннейшей публике нравоучительное слово против взяток! А, господа! Если вы так составляете литературу, то я удивляюсь, как еще находите вы читателей! Теперь, для удостоверения вас, что здесь не было никакого обмана, я сожигаю эту книжечку, обращаю ее в золу, подливаю немножко воды, делаю из всего этого тесто, разделяю его на три шарика, беру три стеклянные трубочки, конец каждой из них упираю в один шарик и, соединив во рту моем три другие конца, при ваших же глазах начинаю дуть… Смотрите, смотрите, как мои шарики раздуваются, растут, растут, растут!.. Вы думаете, может быть, что это мыльные пузыри?.. Нет! Погодите, позвольте мне еще немножко подуть… Узнаёте ли теперь, что́ это такое?.. Три человеческие головы! Извольте рассмотреть их со вниманием: вы опять имеете перед собой те же самые три престранные головы, которые недавно превратили мы в историю судеб человечества, которая превратилась в роман, который превратился в деньги, которые превратились в нравоучение, которое превратилось в прах, который превратился опять в авторские головы. Здравствуйте, мои любезные головы! Наконец вы возвратились ко мне из своего литературного путешествия! Наконец я вижу вас снова целыми, здоровыми, свежими, румяными! Но что́ проку! Мы из вас выработали было кучу денег, толстый портфель, набитый ассигнациями: а теперь за вас же почтеннейшая публика не даст мне и трех рублей, зная внутреннее устройство ваше!.. Идите же, бедные головы мои, опять в груду; дополните собой число двенадцати тысяч голов, над которыми обещал я показать последний и самый удивительный пример моего искусства… Милостивые государи и государыни! Вы видите эту груду голов? При третьем ударе по ней моим волшебным жезлом все они исчезнут, а вы извольте тотчас смотреть на эти шкафы…

Сказав это, синьор Маладетти Морто взял жезл свой обеими руками, отвесил им три удара по груде голов – два первые слегка, а третий изо всей силы, – и в то же самое мгновение головы разлетелись во все стороны и начали укладываться на по́лках шкафов с страшным шумом и стуком. Род грома раздался по всему зданию. Казалось, будто обрушилась крыша. Все спавшие в доме выскочили из постелей. Александр Филиппович Смирдин вбежал в залу через боковую дверь в халате и ночном колпаке. Он показался мне ужасно испуганным и несколько времени стоял как окаменелый, не будучи в состоянии произнести ни одного слова. Производитель фокусов продолжал:

– Где же мои головы? Их нет! Головы пропали! Вы видите только шкафы, а в шкафах по́лки, а на по́лках книги. Это книги почтенного здешнего хозяина, Александра Филипповича Смирдина, которого имеем честь приветствовать здесь лично. И теперь, как представление кончилось, я должен объявить почтенному собранию, что головы, которые вы здесь видели, были головы не голкондцев, а самих сочинителей двенадцати тысяч творений, красующихся на по́лках этого магазина. Мы, силой нашего волшебного искусства, сперва превратили книги в головы, потом показали вам тайное устройство этих голов и, наконец, снова повелели быть им книгами. Теперь, милостивые государи и государыни, наслаждайтесь ими. Желаю вам много удовольствия и спокойной ночи.

Во время этого последнего монолога я подбежал к Александру Филипповичу, который все еще в изумлении стоял у боковых дверей. Я хотел спросить его о причине его странного костюма; но, минуя первые ряды стульев, вдруг увидел другого Александра Филипповича, сидящего на том же месте, где я заметил его еще до начала представления.

– Что́ это за история! – вскричал я в остолбенении. – Александр Филиппович!.. Вас здесь двое?.. Посмотрите на вашего дво́йника!

– Вижу, вижу! – отвечал он дрожащим голосом и повел взором по всему собранию. – Боже мои, что́ это значит? Откуда весь этот народ?.. Да ведь и вы здесь в двух экземплярах?

Я оглянулся и действительно увидел, в нескольких шагах от себя, точный образ собственной моей персоны, сидящий на стуле между зрителями. Я был поражен ужасом и, в моем смущении, с трудом расслышал только последние слова производителя волшебных представлений, который говорил моему спутнику, поэту:

– Ну, милостивый государь! Мы пришли сюда за вами. Вы не забыли обещания вашего на кладбище? Мы сдержали свое слово: вы, по хирографу, написанному нами на бычачьей шкуре и собственноручно подписанному вами, воспевали мертвецов, ад, ведьм, мы доставляли вам благосклонных читателей и славу и еще, на придачу, дали великолепное представление. Вы желали узнать великую тайну литературы. Теперь вы ее знаете. Мы льстим себя надеждой, что и вам самим не захочется, после этого, оставаться здесь долее. Скоро станут звонить к заутрене; нам пора домой. Не угодно ли пожаловать с нами?

И, говоря это, производитель волшебных превращений схватил моего поэта одной рукой за волосы; стекло в окне лопнуло и зазвенело по полу; фокусник, поэт и все собрание улетели в это отверстие. Все это сделалось так мгновенно, что мы едва могли приметить, куда они девались. В зале остались только Александр Филиппович, два его приказчика, прибежавшие, подобно ему, на стук, произведенный возвращением книг в шкафы, и я.

Бесполезно было бы изображать наше изумление и пересказывать разговор, который вслед за этим начался между нами. Александр Филиппович Смирдин уверял меня, что в этом ночном обществе он ясно видел почти всех живых и умерших сочинителей и сочинительниц, которых портреты висят у него на стенах, и что сверх того узнал тут, было, множество лучших его покупщиков книг.

Я приметил на полу что́-то белое. Взяв свечу, мы подошли к этому месту и нашли три звездочки, без сомнения, последний земной след великого безымянного поэта… Я не шучу; Александр Филиппович – свидетель.

Сегодня поутру он и его приказчики осторожно расспрашивали у многих из писателей и покупщиков, виденных нами в зале во время представления, о том, что́ они делали и где были прошедшую ночь? Все божатся, что они были дома и спали.

Решительно чудеса! Впрочем, я читал что́-то подобное в «Черной Женщине».

А между тем великий безымянный поэт пропал без вести! Его нигде не отыскали сегодня.

1839

Примечания

…драматический котурн. – Котурны – сандалии на толстой подошве, которые надевали актеры древнегреческого и древнеримского театра для увеличения роста и придания своему облику величия.

…ни Калиостро, ни даже знаменитому Пинетти… – Калиостро Александр (наст. имя – Джузеппе Бальзамо, 1743–1795) – итальянский авантюрист и мистик, живший одно время в России под именем графа Феникса и пользовавшийся покровительством Потемкина. Пинетти – имеется в виду Джованни Джузеппе Бартоломео Винченцо Мерси, граф Вилледаль (сценическое имя Джозеф Пинетти де Мерси, 1750–1799) – итальянский фокусник-иллюзионист, с огромным успехом выступавший в России, где он и скончался в возрасте 50 лет.

Сам Гарун-аль-Рашид… – Гарун-аль-Рашид, Гарун Справедливый (766–809) – арабский халиф, правитель Аббасидского халифата (786–809), ставший персонажем арабских сказок «Тысяча и одна ночь».

…с небольшим Вольтовым столбом… – Вольтов столб – устройство для получения электричества; гальваническая батарея, состоящая из нескольких последовательно соединенных элементов; изобретена в 1800 году итальянским физиком, химиком и физиологом Алессандро Вольта (1745–1827).

…иная: куку, Шеллинг! – эта: куку, Бентам, куку!.. – Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг (1775–1854) – немецкий философ, представитель классической немецкой философии. Был близок романтикам. Воззрения Шеллинга оказали немалое влияние на литературу русского романтизма. Иеремия (Джереми) Бентам (1748–1832) – английский социолог, юрист и философ.

…кажется вам четвериком, наполненным рубленой соломой… – Четверик (устар.) – мера или предмет, содержащие в себе четыре какие-нибудь единицы; в данном случае – сосуд, вмещающий «четверик» (это старинная русская мера сыпучих тел), то есть 26,2 л.

Сей, сия, сие; сего, сей; сего… оный, оная, оное; оного, оной… – Отражение опыта Сенковского как редактора. В своем журнале Сенковский вел упорную борьбу за изгнание из живого разговорного языка устаревших, по его мнению, слов типа «сей» и «оный», опираясь при этом на авторитет Пушкина и Марлинского.

…Великий Алберт… – Имеется в виду Альберт Великий или Св. Альберт, Альберт фон Больштедт (лат. Albertus Magnus, 1193–1280) – средневековый немецкий философ, теолог, алхимик, ученый, признанный католической церковью Учителем Церкви. Альберт Великий отличался энциклопедическими познаниями.

…вы, по хирографу, написанному нами на бычачьей шкуре… – Хирограф (от греч. cheir, рука, и grapho, пишу) – рукописный текст, в частности, расписка, вексель, письменное обязательство.

Князь Владимир Федорович Одоевский (1803/1804–1869) – писатель, философ, музыковед, музыкальный критик, член-учредитель Русского географического общества. Может быть, достаточно? Нет, не достаточно.

Наверное, все знают В.Ф. Одоевского как автора бессмертной сказки «Городок в табакерке». И хорошо, что знают. А вот о том, что у князя Одоевского огромное количество сочинений – как литературных, так и музыковедческих, – подозревают немногие. Между тем, мало подозревать или знать – хорошо бы эти сочинения читать. Проза Владимира Одоевского – реалистическая, фантастическая, странная, необыкновенная, пророческая – великолепна.

Подождите, я сказал «пророческая»? К чему бы это? А вот к чему. В своих фантастических произведениях – прежде всего в романе «4338 год» (1840) – В.Ф. Одоевский увидел в будущем многое: например, компьютер, электронные книги, телефон (возможно, что и мобильный) и даже клиповое сознание нашего, двадцать первого, века. Не верите? Вот всего лишь три отрывка:

«Изобретение книги, в которой посредством машины изменяются буквы в несколько книг».

«Машина для романов и для отечественной драмы».

«…Настанет время, когда книги будут писаться слогом телеграфических депешей; из этого обычая будут исключены разве только таблицы, карты и некоторые тезисы на листочках. Типографии будут употребляться лишь для газет и для визитных карточек; переписка заменится электрическим разговором; проживут еще романы, и то недолго – их заменит театр, учебные книги заменятся публичными лекциями. Новому труженику науки будет предстоять труд немалый: поутру облетать (тогда вместо извозчиков будут аэростаты) с десяток лекций, прочесть до 20 газет и столько же книжек, написать на лету десяток страниц и по-настоящему поспеть в театр; но главное дело будет: отучить ум от усталости, приучить его переходить мгновенно от одного предмета к другому; изощрить его так, чтобы самая сложная операция была ему с первой минуты легкою; будет приискана математическая формула для того, чтобы в огромной книге нападать именно на ту страницу, которая нужна, и быстро расчислить, сколько затем страниц можно пропустить без изъяна».

Как же это замечательно сказано: «…главное дело будет: отучить ум от усталости»!

В этом сборнике публикуется не фантастический рассказ, а сказка – одна из многих, тоже написанных Владимиром Одоевским.

Владимир Федорович Одоевский

Необойденный дом

Древнее сказание о калике

перехожей и о некоем старце

Посв. В.А. Жуковскому

Давным-давно, в те годы, которых и деды не запомнят, на заре ранней, утренней шла путем-дорогой калика перехожая; спешила она в Заринский монастырь на богомолье, родителей помянуть, чудотворным иконам поклониться. Недолог был путь – всего-то верст десять, да старушка-то уж не та, что бывало в молодые лета; идет, идет да приостановится: то дух занимает, то колени подгибаются. Вот слышит она, в монастыре звонят уж к заутрене.

– Ахти, – сказала она, – замешкалась я, окаянная; не поспеть мне к заутрене, хоть бы Бог привел часов-то не пропустить.

Смотрит – а к лесу идет тропинка прямо на монастырь. «Постой-ка, – подумала старушка, – дай Бог память; я, кажись, в молоды лета по той тропинке хаживала, ведь ею вдвое ближе, чем обходом идти». И старушка своротила в лес на хожалую тропинку. Так и обдало нашу калику смолистым запахом сосен, и силы ее подкрепились.

Красное солнышко на восходе играет по прогалинам, птицы очнулись и кормят детенышей, медвяная роса каплет с ветвей; старушка идет да идет; благовест ближе да ближе, а лес все гуще да гуще. Идет она час, идет и другой, а все не видать конца леса; вот и благовест перестал, и тени от деревьев сделались короче, – а все не может старушка выйти из леса; оглядывается: спереди тропинка, сзади тропинка, а кругом лишь темень лесная; ни жилья, ни былья, ни голоса человеческого; а у старушки уже ноги едва двигаются, и в горле пересохло; жажда томит, в глазах темнеет; но все идет она, едва шаг за шагом переступает; вдруг пахнуло на нее живым дымом, а вот невдалеке и лес проредел; старушка перекрестилась, закусила стебелек щавеля, и с того у калики словно силы прибавилось. Прошла с десяток шагов – перед ней поляна; посреди поляны дубовый дом с закрытыми ставнями, тесовые ворота на запоре, – и не видать ни души христианской; – у ворот скамеечка; калика присела и пригорюнилась. Вот залаяла в подворотню цепная собака, калитка отворилась, и вышел малой лет пятнадцати, подстрижен в кружок, в красной рубахе, ремнем подпоясан; он искоса посмотрел на старуху, отряхнул волоса, подпер боки руками и молвил:

– А кого тебе здесь надобно, старушонка?

– Ах, родимый; никого мне не надобно; шла я на богомолье в монастырь, да заблудилась и из сил выбилась; не дай умереть без покаяния, дай водицы испить.

Молодой малый поглядел в раздумье на старуху, еще раз встряхнул головой, вошел в калитку и через минуту возвратился; в одной руке нес он ковш с ячным [Ячный – то же, что ячневый, то есть ячменный.] квасом, в другой – краюху свежего хлеба с бузой [Буза – здесь: соль (каменная или горная).].

Старушка кваску прихлебнула, хлебцем закусила и стала как встрепанная.

– Спасибо тебе, добрый человек, – сказала она, – душеньку отвел. Бог тебя наградит, что старуху призрел.

– Ты, однако же, не долго здесь калякай, – промолвил малой в красной рубахе, – отдохнула и ступай своей дорогой; а то неравно хозяева наедут – несдобровать тебе, старушонка.

– Да кто же они такие, родимый?

– Да у нас здесь, бабушка, – отвечал малой, улыбаючись, – веселы люди живут; зелено вино пьют, в зернь [Зернь – азартная игра в кости; также название карточной игры.] играют, красных девок целуют, – людей режут.

– Ах, родимый, родимый! Никола тебе навстречу – как же ты с такими людьми живешь?

– Э, бабушка, не твое дело. Ступай отсюда, пока жива; говорят тебе, наедут сюда хозяева, увидят, что чужие очи наш притон обозрили, – не спустят тебе. И я-то уж так сжалился над тобой оттого, что покойницу бабушку напомнила, которая, бывало, меня молодого на руках носила да пряником кормила… Ну, ступай же… вот этой тропинкой прямо уткнешься на монастырь.

– Иду, иду, родимый, кто бы ты ни был, спасибо тебе… награди тебя Бог, вразуми тебя Господь.

И опять пошла старушка путем-дорогой, идет час, идет и другой. «Не успела к заутрене, – думает, – не поспею и к ранней обедне; авось-либо Бог приведет хоть у поздней помолиться».

Вот и солнце поднялось выше, роса обсохла, по лесу поднимается душистый пар донника и Божьей зари, рой мошек жужжит и кружится по прогалинам. А старушка идет да идет. Благовест все ближе да ближе, а лес все гуще да гуще.

Идет она час, идет и другой; уже почти нет теней от деревьев, и нет конца леса. Оглядывается: спереди тропинка, сзади тропинка, а кругом лишь темень лесная; ни жилья, ни былья, ни голоса человеческого. А старушка идет да идет, – вот впереди прояснилось, и лес проредел. «Слава Богу, – думает, – насилу-то дотащилась!» Собрала последние силы… смотрит, – а перед ней опять та же поляна, а на поляне тот же дубовый дом с закрытыми ставнями, тесовы ворота на запоре, – и не видать ни души христианской.

– Ах я, окаянная, опять заблудилась, опять к тому же месту пришла.

Делать нечего; старушка присела в тени и пригорюнилась; цепная собака залаяла в подворотню; калитка отворилась, и вышел парень лет 35-ти, в красной рубахе, ремнем подпоясан.

– А, здорово, старушонка, по добру ли, по здорову поживаешь; сколько лет, сколько зим с тобой не видались, а все я тебя тотчас узнал, ты ни на волос не переменилась… как была, так и есть!

– Не запомню, родимый, Никола тебе навстречу; а, кажись, я тебя сроду не видывала.

– Эх, старушка, ты верно уж из памяти начала выживать; помнишь, лет 20 тому назад, ты к заутрене шла да заблудилась, а я еще тебя хлебом кормил да дорогу тебе показывал; я как теперь на тебя смотрю.

– Что ты, родимый, Никола тебе навстречу; была я здесь, знаю, выходил ко мне малой лет 15-ти и, спасибо ему, хлебом накормил.

– Да то ведь я-то и был, старушонка.

– И, что ты, родимый! Это было сегодня поутру, и выходил ко мне малый лет 15-ти, а ты, Бог тебя помилуй, уже на возрасте.

– И, старушка, ты уж из ума начала выживать; какое поутру, говорят тебе, уж лет двадцать тому, ты сюда приходила, вот на этой скамеечке сидела; помнишь?

– Как не помнить, родимый, только вишь ты, было это сегодня поутру, а дотолева здесь я никогда не бывала.

– Ну, я вижу, с тобой до бела света не сговоришь, совсем из памяти выжила… Посмотрю я на тебя, измучилась ты, старушонка, пот с тебя так градом и катит, дай вынесу тебе рушник обтереться.

Так промолвил парень в красной рубахе, вошел в калитку и скоро возвратился оттуда с полотенцем, вышитым красной белью [Бель (устар.) – отбеленная льняная пряжа.].

Едва старушонка взяла его в руки, как вскрикнула:

– А откуда, родимый, у тебя это полотенце?

– Откуда бы ни было, – отвечал парень сердито, – знай утирайся.

– Да ведь это полотенце-то я шила сынишке на дорогу.

– Сынишке, – повторил парень. – А какой он из себя был?

– Ах, мой сынишка славный малой… да разве ты знаешь его?

– Говорят тебе: каков он из себя был?

– Малой лет 15-ти, светлорусый, волосы в кудряшках, в синем зипуне, в поярковой шляпе.

– Светлорусый, волосы в кудряшках? – повторил мрачно парень в красной рубахе. – Ну, жаль, старуха, что не знал.

– Да что ж с ним сталось, родимый? – сказала старушка, испугавшись.

– Да так, ничего, – отвечал парень. – Запиши его в поминанье… его в живых больше нет.

Наша калика перехожая так и ударилась об землю и зарыдала.

– Ну, полно рюмиться-то [Рюмиться (диал., устар.) – плакать, хныкать.], мертвого не воротишь.

Старушка очнулась.

– Как же ты знаешь, родимый, что его в живых не стало, полно, правда ли это?

– Еще правда ли? Еще знаешь ли? Вольно тебе было его на святость воспитать: заманили мы его сюда; видим, малой славный, думали, будет из него путь; говорим ему: будь нашего сукна епанча [Епанча – широкий плащ без рукавов, бурка.], а он и руками и ногами, заартачился…

– Ну, так что ж, батюшка?

– Ну, что ж? Вестимо дело, карачун [Карачун – конец, смерть, гибель.] ему дали, да и пустили в Волгу окуней ловить.

Старушка снова зарыдала.

– Скажи, родимый, хоть с покаянием ли он Богу душу отдал?

– Ну, вестимо, нам было к нему не попа приводить, а молиться-то он молился, сердечный. Ну и полно рюмить, убирайся отсюда, не то наши наедут, и тебе то же будет, что и сынишке твоему.

– Божья воля, отец мой; покажи только дорогу, куда до пу́стыни дойти; сына помянуть, за тебя Богу помолиться.

– За меня? Полно обманывать, я, чай, проклинать меня будешь.

– Нет, родимый! что проклинать! буду молиться о спасении грешной души твоей.

Парень задумался.

– Странна ты, старуха, – сказал он после некоторого молчания. – Сколько я душ погубил, молодых и старых, всякого пола и возраста, и рука не дрогла, а вот каждое твое слово, как ножом, душу режет, и рука на тебя не поднимается… ну, убирайся отсюда, пока не осерчал, ступай этой тропинкой, так прямо и уткнешься на монастырь.

И старушка опять идет путем-дорогой, рукавом слезинки утирает.

– Наказал меня Бог, – говорит, – не поспела, окаянная, ни к заутрене, ни к обедне, авось-либо Бог приведет за вечерней помолиться.

Вот идет она, идет час, идет и другой; а в полях стада убрались, посередь леса птицы прикорнули, выходила туча грозовая с частым дождичком; и опять все очнулось; стада голос дали, птицы вспорхнули; вот послышался в пу́стыни и благовест к вечерне. Благовест все ближе да ближе, а лес все гуще да гуще.

Идет старушка час, идет и другой; вот и благовест перестал, солнце ниже спустилось, и далеко, далеко потянулась тень от деревьев, – а все не видать конца лесу. Оглядывается калика: спереди тропинка, сзади тропинка, а кругом лишь темень лесная; ни жилья, ни былья, ни голоса человеческого. А калика идет да идет, – вот впереди прояснилось, и лес проредел.

– Слава Богу, – говорит калика перехожая, – насилу-то дотащилась!

Собрала последние силы, смотрит, – перед ней опять та же поляна, а на поляне тот же дубовый дом с закрытыми ставнями, тесовы ворота на запоре, и не видать ни души христианской.

– Ах, прости, Господи, – сказала старушка, – опять я на то же место пришла, окаянная, а уж и сил нет больше идти; не попускает Бог до пу́стыни дойти; буди Твоя святая воля.

Старушка села под дерево и пригорюнилась.

Собака залаяла в подворотню, калитка отворилась, выходит старик лет 60-ти, седой как лунь, на клюку опирается.

– А, старушонка, – сказал он, – по добру ли, по здорову ли ты живешь? Сколько лет, сколько зим с тобой не виделись. Да ты, видно, века не изживаешь, какая была, так и есть, нисколько не переменилась, а ведь мы лет двадцать с тобой не видались.

– Кажись, я тебя, родимый, сроду не видывала, – отвечала старуха. – Была я здесь, и не один раз, да только сегодня поутру, да в полдень; выходил ко мне парень в красной рубахе и сказал мне горькую весточку.

– Да это я самый и был; помнишь, рушник тебе подавал; только будет тому лет десятка два и более; правда, я с той поры много переменился; кажись, и не стар я летами, а уж куда похирел; буйная молодецкая жизнь загубила; да как же ты-то нисколько не переменилась, вот, как теперь на тебя смотрю?

– Ну уж я и ума не приложу, родимый; из памяти, что ли, я в самом деле выжила; знаю только то, что была я здесь поутру, а тебя сроду не видывала.

– Подлинно так, – сказал старик, – и я ничего не понимаю; что-то тут чудное деется; вот уж двадцать лет тому, ты мне то же говорила; много с той поры воды утекло, много грехов я на душу свою положил! однако нечего здесь долго толковать; наши наедут, несдобровать тебе, убирайся отсюда, покуда жива.

– Нет, родимый, уж как хочешь, не пойду я отсюда, ноги не держут.

– Что́ ты, неразумная; да ведь наедут товарищи – убьют тебя.

– Да будет воля Божия.

– Что́ ж ты, небось, смерти не боишься?

– Да чего ж ее бояться? Приидет час и воля Божия…

– Так ты смерти не боишься, – повторил старик и задумался. – Ну, – прибавил он, помолчавши, – я так смерти боюсь.

– Молись Богу, родимый, Никола тебе навстречу, – так и не будешь смерти бояться.

– Мне молиться? Да неужли Бог услышит мою молитву?

– Вестимо, что услышит, когда помолишься с покаянием.

– Да ты знаешь ли, старушонка, с кем ты говоришь; если б ты знала да ведала – сколько я душ погубил неповинных; нет беззакония, которого бы я не сделал; нет греха, в котором бы не окунулся, – и ты думаешь, что меня Бог помилует?..

– Покайся, Бог помилует.

– Поздно, старушка! уж и сна у меня нет, только заведу глаза, как и вижу – ко мне тянутся кровавые руки; вижу, как теперь тебя вижу, посинелые лица, помертвелые очи; а в ушах-то и крик, и визг, и стон, и проклятия; мне ли молиться, старушка! у Господа столько и милости не достанет.

– Молись, говорю тебе, у Бога милости много, и не перечесть, родимый.

Старик задумался.

– Знаешь ли, что тебе скажу? – проговорил он. – Скажу тебе правду истинную: я часто о тебе вспоминал; приходили мне на память твои речи; помнишь, как ты о младом обо мне молилась, чтобы Бог вразумил меня; помнишь, как обещала молиться, когда я сына твоего убил; я ничего не запамятовал, и все мне хотелось потолковать с тобой о душе моей; ах, черна она, родимая, как смоль черная, и горюча она, как кровь теплая; ну, слушай – здесь тебе сидеть не годится, наедут, увидят; пойдем в избу, там я тебе найду укромное место.

Он подал руку старушке, она оперлась на его клюку и потащилась в дом; в сенях старик поднял половнцу.

– Ступай вниз, – сказал он, – да держись за веревку, не то споткнешься.

Старушка сошла в подполицу, темную, темную; свет проходил только сверху в отдушины; по стенам стояли ларцы, сундуки, скрынки, баулы разного рода, всякая посуда; по стенам развешаны ножи, ружья и всякого платья несметное множество.

– Это наша кладовая, – сказал старик, – не даром она нам досталась.

Старушка творила молитву и шла далее. Прошла одну горницу, другую, третью; видит, все по порядку: в одной скарб домашний, в другой мужское платье, в третьей женское, камни самоцветные, жемчуг, серьги и ожерелья.

– Душно здесь что-то, дедушка, – сказала она.

– И мне душно, – вскричал старик. – Как подумаешь да погадаешь, что под этими платьями все были живые люди и что ни один из них своею смертью не умер, то так мороз по жилам и пробегает; все кажется, что под платьями люди шевелятся; ну, да нечего делать, прошлого не воротить; садись-ка вон там в уголку на сундук; там из отдушины ветерок подувает…

Старушка села, едва переводя дыхание; смотрит – над головой у ней платье камковое цареградское, сарафаны золотые, парчовые и под ними, прямо против ее глаз, жемчужные, янтарные ожерелья, монисты, а между ними на бисерной нитке крест с ладонкой.

Старушка не взвидела света, схватилась за ладонку и горько заплакала.

– Скажи, дедушка, не обманывай, откуда ты взял это ожерелье?

– А что оно, знакомо тебе, что ли? – спросил старик, задрожав.

– Как не знакомо, – сказала старушка, – это ожерелье моего ненаглядного сокровища, моей дочери.

Старик повалился ей в ноги.

– Ах, мать родная, – завопил он, – кляни меня, – нету в живых твоей дочери; не пожалел я ее красы девической; замучил я ее вот этой рукой; билась она, сердечная, как горлица; молила меня, чтоб позволил ей хоть перекреститься, – и до того я ее не допустил.

Старушка пуще заплакала.

– Ну, отпусти тебе Бог, – сказала она, – много греха ты принял на свою душу.

– Где Богу мне отпустить, – вопил старик в забытьи, – нету прощения грехам моим; нет мне спасения ни в сем, ни в будущем мире.

– Не бери еще нового греха на свою душу, родимый, – не мертви душу отчаянием: уныние – первый грех – покайся да помолися, у Бога милости много!

– Что ты говоришь, мать родная, – вопил старик, – где Богу простить меня – да ведь и ты не простишь меня…

– Нет, не говори этого, родимый, Никола тебе навстречу, – как не простить; много ты согрешил, последнее мое утешение отнял, – но да простит тебе Бог, как я тебя прощаю… только покайся…

– И в молитвах помянешь грешного раба Федора?..

– И в молитвах помяну…

Старик и пуще зарыдал.

– Нет, мать родная, уж не покину я тебя теперь, – жутко мне здесь оставаться; веди меня куда хочешь, где бы я мог тебе на свободе свою душу раскрыть, все грехи мои исповедать, наказанье принять.

– Не мое то дело, родимый; а если Бог твою мысль просветил, то иди в пу́стынь, спроси настоятеля, он тебе укажет, что делать.

Они вышли из дома, солнце заходило, легкий ветерок повевал с востока; в пу́стыни слышался благовест ко всенощной. Недолго шли старик со старухой – пу́стынь была в полверсте, не больше, – и дорога из леса шла к ней прямая.

Божий храм сиял во всем благолепии; тысячи свеч блистали у золоченых икон; невидимый хор тихо пел славу Божию; дым из кадильниц подымался ввысь светлым облаком; на паперти, в притворе, стояла толпа народа; едва старушка могла пробраться в церковь. В толпе кто-то сказал ей на ухо: «Помолись о грешном рабе Федоре». Старушка перекрестилась, стала к сторонке и горячо молилась сперва о грешном рабе Федоре, потом и об убиенных им, а потом и о себе грешной, – молилась не без слез, но с верой и надеждой.

Всенощная отошла; миряне стали подходить к иконам; и старушка поднялась с места. Смотрит – перед ней идет светлорусый мужчина с виду лет пятидесяти, здоровый и свежий; за ним, видно, жена его и дети уже на возрасте; а за этой семьей – другая, женщина лет пятидесяти, с нею муж и также дети на возрасте. Сердце забилось у старушки – вспомнила она про детей: «Теперь и они были б такие»; – утерла слезу рукавом, перекрестилась и пошла также к иконам прикладываться. Приложилась – вышла на паперть, – смотрит, а за ней идут обе семьи и пристально на нее смотрят; старушка обернулась – лампадой от иконы осветилось лицо ее. Светлорусый мужчина подошел к старушке, поклонился и начал было:

– Позволь тебя спросить, бабушка… – Да как заплачет, да как кинется ей в ноги: – Ты ли это, наша мать родная? Где ты была, куда пропадала? Мы уж тебя и в живых не чаяли.

За ним и женщина кинулась старухе в ноги.

– Ты ли это, матушка? уж где мы тебя ни искали! все очи по тебе выплакали.

– Вы ли это, дети? – говорила старушка сквозь слезы. – Как вас Бог помиловал? Что с вами было?

– Как и рассказать, матушка, – отвечал светлорусый мужчина. – Как ты пошла на богомолье сюда в пу́стынь, мы пождали тебя день, другой, – видим, нет тебя, и пошли на поиск: и приходили в монастырь, и весь лес исходили, и голосом тебя кликали, и прохожих спрашивали, – ниоткуда ни весточки. Прошел год, прошел и другой, прошло пять и десять; уж давно мы тебя, родную, за упокой поминали, горевали да плакали. Прошло еще лет с десяток, меж тем за сестру присватался человек изрядный, и я нашел себе по сердцу невесту, мы побрачились, родимая, прости, что без твоего благословения, – мы тебя в живых не чаяли, – вот посмотри, и внучата твои…

Горько было нам без тебя, родимая, – часто поминали мы о тебе, – но во всем другом была нам несказанная благодать Божия. Все мы здоровы, дети нам утешение; что ни посеем, сторицей взойдет; в торговлю пустим – нежданная прибыль; словом, что ни предпримем – как будто святой о нас старается, не весь откуда со всех сторон добро нам в дом идет.

Старушка сотворила в глубине сердца благодарную молитву.

– А цел ли у тебя рушник, который я тебе шила? – спросила она, улыбаясь.

– Ах, родная, не прогневись; чудное дело совершилось. Давным-давно, лет тридцать, вижу я сон, будто хожу я по лесу и ищу тебя, и вот будто бы слышу твой голос, – иду, иду, вдруг вижу, как будто поляна передо мной, а на поляне дубовый дом с закрытыми ставнями, ворота на запоре, и вышли из дома незнакомые люди и стали звать меня к себе, я не пошел, – а они бросились на меня, ограбили, отняли твой рушник, меня изранили – и бросили в реку. Тут я проснулся; поутру смотрю – нет твоего рушника, – уж где ни искали, никак найти не могли. Лет через десять потом – сестре чудится такой же сон, видит она, как будто тебя ищет по лесу, и голос твой слышит, – вдруг перед ней поляна, на поляне такой же дубовый дом с закрытыми ставнями, ворота на запоре, – из дома выскочили незнакомые люди, ограбили ее, отняли у нее ожерелье, ее изувечили и бросили в реку, – тут проснулась сестра, смотрит – нет на ней твоего ожерелья; – уж не гневи себя на нас за эту потерю, родная, – мы к ней и ума приложить не умеем.

– Ничего, детушки, – я так, из любопытства только спросила.

– Да где же ты была, родная?

– Не спрашивайте, была я по воле Божьей; а теперь войдемте лучше опять в церковь да отслужим молебен, – а потом покормите меня, родные, – у меня с утра крохи во рту не было… с утра! – повторила про себя старушка, качая головой. – Чудны дела твои, Господи!

Вся семья вошла в церковь; опять невидимый голос прошептал в ухо старушке: «Помолись о грешном рабе Федоре». В темном углу, распростертый, лежал старик и лицом ударял себя о холодные камни.

= = =

Протекло лет тридцать с той поры. Однажды настоятель отдаленного монастыря на Белом море призвал к себе иеромонаха.

– Отец Феоктист, – сказал он, – в ближнем селении умирает стадвадцатилетняя старица, просит исповеди; приходский владыко ушел с требами, – ты на очереди, но боюсь послать тебя хворого, изможденного постом и бдением, – не дойти тебе до селения…

– Господь пошлет силу, – отвечал старец, – позволь сотворить послушание.

= = =

Радость была в доме стадвадцатилетней старицы, когда узнали, что посетит ее отец Феоктист; всем знаемо было благочестие престарелого инока. Во власянице, отягченный веригами, едва дышащий подошел старик к умирающей, – вся многолюдная семья до земли поклонилась ему. – Но как взглянул он на умирающую, так и заплакал горячей слезой.

– От тебя ли Бог привел меня услышать греховную повесть? Узнаёшь ли ты меня, святая? Помнишь ли ты грешного раба Федора, спасенного тобой? Прошло много лет, – Бог сподобил меня и принести покаяние, и понести казнь, и получить помилование, сподобил и чина ангельского, – но и теперь как вспомню о былом, сердце живой кровью обливается, лишь постом и молитвой душу свою освежаю… мне ли, недостойному, принять грехи твои, безгрешная?

– Не говори так, святой отец, – отвечала умирающая, – не даром Бог привел еще раз нам с тобой свидеться, – в том новая милость Его, чтоб не возгордилась я твоим покаянием… Сотвори же послушание, святой отец… Прости и отпусти грехи дочери твоей духовной…

= = =

Когда, тщетно прождав возвращения отца Феоктиста, родные вошли в комнату умирающей – было уже утро, – лучи восходящего солнца светились на лицах старца и старицы – казалось, они еще молились, – но уже души их отлетели в вечную обитель…

1842

Примечания

…Божьей зари… – О растении «заря» см. в Комментарии к рассказу А.А. Бестужева-Марлинского «Кровь за кровь». Здесь имеется в виду все тот же любисток – многолетнее травянистое растение из семейства зонтичных, обладающее характерным запахом. У любистока много народных названий: любим, любиста, любовное зелье, любчик, любим-трава, любец, зоря, заря, также и божья заря.

…приходский владыко ушел с требами… – Треба – богослужебный обряд, совершаемый по нужде одного или нескольких верующих (крестины, брак, отпевание и т. п.).

Ох, неоднозначная фигура Фаддей Венедиктович Булгарин (1789–1859)! Да-да, тот самый: писатель, журналист, критик, издатель… И при этом капитан наполеоновской армии… А впоследствии – действительный статский советник…

Одни считают его злым гением (или злым духом) русской литературы. Другие – незаслуженно обиженным и даже оболганным писателем.

Истина, как это часто бывает, лежит не посередине, а вообще где-то сбоку.

Фаддей Булгарин действительно участвовал в 1812 году в походе французской армии в Россию. Двумя годами позже сдался в плен прусским войскам и был выдан России. При этом его не посадили и не расстреляли как изменника, – он вошел в русское общество и занял там довольно высокое положение.

Его не любили Пушкин, Вяземский, Баратынский, Лермонтов, Некрасов и многие другие. При этом Булгарин тоже многих не любил.

Считается, что он был агентом Третьего отделения и, таким образом, доносчиком. Пора уже расстаться с этим мифом – давно доказано, что не ходил он ни в каких агентах, – тем не менее миф муссируется и муссируется…

А кто после разгрома декабристского восстания спрятал архив Рылеева – по просьбе самого Рылеева? Булгарин. Кто таким образом спас А.С. Грибоедова и многих других, фигурировавших в этом архиве? Булгарин…

Я не хочу ни раздувать полемику, ни даже вдаваться в нее. Отмечу лишь, что Фаддей Булгарин был великолепным писателем (что́ бы там кто ни говорил).

Его считают основоположником русского авантюрного романа, русского плутовского романа, русского фантастического романа. И правильно считают.

Он первым изобрел в русской фантастической прозе машину времени. Кто не верит – пусть прочитает «Правдоподобные небылицы, или Странствования по свету в двадцать девятом веке» (1824). Совершенно замечательные «небылицы», честное слово!

Кто ныне знает роман Булгарина «Иван Выжигин», который когда-то был невероятно популярен? Никто. Я, между прочим, прочитал этот роман. И мне он – весьма понравился. (А вот Пушкину – нет! Ну так ведь о вкусах спорить не будем. Да и возраст разный. Я все же в два раза старше того Пушкина, который грызся с Булгариным.)

Помимо всего прочего, Булгарин был отменным сатириком и фельетонистом. И человеком безграничной фантазии, которой пронизано большинство его произведений.

Вот за фантазию – особенно за сатирическую фантазию – и воздадим ему должное.

Фаддей Венедиктович Булгарин

Чертополох, или Новый Фрейшиц без музыки

(Отрывки из Волшебной сказки, найденной в лоскутках)

Лоскуток первый

…Солнце скрылось за небосклоном, и ночь одевала мраком город, над которым вился туман и, подымаясь, исчезал в лучах. О, если б все дурные желания испарялись ежедневно из больших городов и любовь к человечеству освежала сердца вместе с благодатной росой! – Но природа отдыхает и очищается, а злому человеку нет отдыха, нет освежения. Чертополох сидел в мрачной задумчивости на высокой горе и вперял взоры на город, как будто хотел его проглотить. Наконец здания скрылись в темноте, и Чертополох все сидел и думал.

– Все для меня исчезло в здешнем мире! – воскликнул он. – Черт меня возьми!

Ненадобно шутить с чертом. Лишь только Чертополох промолвил последние слова, он почувствовал, что кто-то ударил его тихо по плечу. Он обернулся и увидел перед собою человека высокого роста, окутанного плащом; темнота препятствовала видеть черты его лица. Незнакомец вынул потайной фонарь, и Чертополох ужаснулся, взглянув на него. Незнакомец был исполинского роста: глаза его сверкали, как уголья, нос походил на ястребиный, черные усы ниспадали на грудь, а в широком рту блестели волчьи зубы.

– Ты звал меня, – сказал незнакомец, – и вот я перед тобой. Я, Адрамелех, падший дух, или, по-вашему, черт. Ты отдаешь себя мне; пожалуй – у нас для всякого сброду места довольно.

Чертополох, по обычаю всех негодяев, более боялся временного несчастья, нежели вечной гибели. Он не только не испугался черта, но обрадовался приятному знакомству.

– Потише, потише, господин черт, – сказал Чертополох. – Ты, вероятно, знаешь пословицу, что даром и веред [Веред (устар.) – нарыв; гнойник; ячмень.] не сядет. Если ты хочешь иметь меня, то поторгуемся. Что ты дашь мне за душу мою?

– Ни гроша! – отвечал черт. – Это уж старая шутка! Вы, люди, почитаете нас весьма некстати дураками, повторяя беспрестанно при всяком новом дурачестве ваших собратий: да разве черт велел ему это сделать? Черт его сунул туда! – и т. п. Не клепите напраслину на черта: он берет только готовое, а вы сами трудитесь в его пользу. Ты, любезный Чертополох, столько накутил в жизни, что душа твоя давно уже наша собственность; но как я рад служить добрым приятелям, то в угоду твою готов купить твое тело.

– Как, тело? – воскликнул Чертополох. – Что ты будешь с ним делать?

– Уж это не твоя забота, – отвечал черт. – Но я обещаю не только не лишать тебя жизни преждевременно, а напротив того, помогать сколько возможно дожить до тех пор, пока тебя станут называть моим именем, т. е. старым чертом. Кроме того, я обещаю пособлять тебе во всех твоих замыслах, сколько придется по цене.

– Согласен, – сказал Чертополох Адрамелеху. – Но прежде условимся: станешь ли ты помогать мне в клевете? Я страстный охотник до этой маленькой забавы.

– Изволь, – отвечал черт.

– Можешь ли ты прославить меня?

– Пожалуй, – отвечал черт. – Мои приятели, Картуш и Ванька Каин, не тебе чета, а слывут (т. е. слывут мошенниками) в целом свете; и тебя будут все знать.

– Прекрасно! – возразил Чертополох. – Но я промотавшийся дворянин, и мне жить нечем.

– Об этом не заботься, – сказал черт. – И на привязи не умирают с голоду, а я тебе дам всего вдоволь.

– Итак, по рукам! – воскликнул Чертополох. – Я твой и телом и душой.

Они ударили по рукам и поцеловались нежно.

– Послушай же, приятель, – сказал черт, – другие времена, другие нравы: теперь я не могу тебя ни носить по воздуху, ни водить на прогулку по морю, аки по суху, ни наделять талисманами. Ныне любят вести дела на чистоту. Если я тебе буду нужен, запрись один в комнату, ударься кулаком в лоб и воскликни: Адрамелех, помоги! Я тотчас явлюсь к тебе. Теперь прощай, – вот уж петух проснулся, поднял шею, тряхнул гребешком и хочет крикнуть кукуреку. Этот звук для нас ужаснее пушечных выстрелов. Но это наша тайна, – прости!..

Лоскуток второй

Разговор на бульваре

А. Смотри, вот едет Чертополох.

Б. Счастливец! любовь и дружба украшают жизнь его лучшими своими цветами; слава разносит по свету имя его, на печатных листах; в доме у него приволье. Завидная участь!

А. Неужели бы ты захотел поменяться с ним своею тихой участью? На Чертополоха взглянуть страшно. На черно-желтом его лице видно чертово прикосновение, а в лукавом его взоре отражается луч адского пламени. Он полухром, полуслеп, полуглух и весь измят, как будто истолчен в чертовой иготи [Иготь (устар.) – ступа.]. Имя его, как язва, устрашает добрых, смиренных граждан. Присутствие его отравляет невинные забавы; – всякое его суждение клевета, каждая мысль хитросплетение, каждое слово ложь, лесть или обман. Общее презрение тяготит его существование. Нет, ты шутишь, любезный друг, говоря, что завидуешь участи Чертополоха.

Б. Но фортуна рабски повинуется ему. Он делает, что хочет, и во всем успевает.

А. До поры до времени, любезный друг! Законы нравственного мира так же непреложны, как и физического, и злые возвышаются для того только, чтобы их падение было виднее и подало спасительный урок неправедным искателям счастья. Подождем конца!

Третий лоскуток

Чертополох в бешенстве вбежал в свою комнату, прихлопнул дверь, ударил себя кулаком в лоб и громко воскликнул:

– Адрамелех, помоги!

Черт немедленно предстал пред ним и сказал:

– Готов служить сердечному другу. В чем дело?

– Ты изменил мне и не сдержал слова, – сказал Чертополох.

– Извини, любезный, – возразил черт. – В этом вы, господа люди, перещеголяли нас. Я все сдержал, что обещал.

– Я хотел прослыть сочинителем, – сказал Чертополох, – хотел быть славным, стал писать и ничего не слышу, кроме брани в журналах, кроме смеху в обществах. Разве ты не обещал мне известности, славы?

– Обещал и исполнил, – отвечал черт. – Известность и слава бывают двух родов: дурная и хорошая. Как же ты мог быть так прост, чтоб требовать доброй славы от черта? Ты стал писать о любви, о дружбе, о честности, о должностях человека – ну, словом, о таких вещах, которые не по нашей части и в которых черт не может ниспослать вдохновения. Чтоб хорошо писать о предметах возвышенных, надобно иметь душу, а твоя душа – наша собственность, и мы не позволим тебе дурачиться. Самый простой человек тотчас догадается о подлоге, когда черт начнет проповедовать нравственность, или, как гласит французская пословица, quand le diable preche la morale [Когда дьявол проповедует нравственность (фр.).]. Ты хотел известности – имя твое всем известно, но каким образом – это не мое дело. Хочешь ли писать хорошо, пожалуй, я научу тебя; но в таком случае примись за пасквили. Это наше дело! – Ручаюсь, что ты всех перещеголяешь, когда сам черт будет твоей Музой!

Четвертый лоскуток

Разговор в кофейном доме

В. Читал ли ты стихи Чертополоха, в которых он отделал всех своих приятелей и знакомых?

Г. Мастерское произведение! Уж, верно, сам черт надиктовал ему. Резко, зло, умно и как написано! Какие плавные, непринужденные стихи, какие легкие обороты, какой вымысел! Вот наконец Чертополох взялся за свое настоящее ремесло, попал на свой путь и загладил весь прежний свой вздор.

В. Но к чему это ведет? Сатира поправляет, пасквиль только гневает без поправы. Впрочем, сбить в одну кучу и добрых и злых, и умных и дураков, и друзей и врагов доказывает, что у Чертополоха нет души, нет утонченного чувства изящного и что не любовь к добру водила его пером, а злоба и зависть.

Г. Однако ж согласись, что стихи хороши.

В. Об этом нет спора, – но я бы не хотел такой славы.

Г. И я также!..

Пятый лоскуток

Осенний ветер ревел в трубе; крупные дождевые капли ударяли в окна, на улицах было темно и пусто. Чертополох прохаживался один по своей комнате и беспрестанно подходил к двери, на которой что-то было написано карандашом. Вдруг он остановился, ударил себя кулаком в лоб и закричал:

– Адрамелех, помоги!

Черт тотчас явился и сказал:

– Что нового?

– Ты опять обманул меня! – воскликнул Чертополох.

– Ты судишь о других по себе, – возразил черт, – я твердо держусь условий и в точности исполняю все твои поручения.

– Смотри на эту дверь, – сказал Чертополох, – здесь написано около ста имен моих приятелей, людей знаменитых, известных в обществе умом и поведением; а вот на этой мраморной доске начертаны имена моих закадышных друзей. Что пользы из всего этого, когда все они называются моими друзьями и приятелями, а между тем презирают меня, бранят в глаза и за глаза и обходятся не как с другом, а как с тряпицей. Разве я искал этого, когда просил у тебя друзей? – отвечай, вероломный!

Черт улыбнулся.

– Итак, имена твоих друзей и приятелей начертаны у тебя на дереве и на мраморе, а не в сердце? – сказал Адрамелех, посматривая исподлобья на Чертополоха. – Достойному достойное. Как ты мог подумать, бессмысленный, чтобы черт взялся доставить тебе наслаждение душ беспорочных, дружбу истинную? Ты мне продал тело, и так требуй телесного, а не душевного. Можно ли требовать от черта, чтоб он возбудил в душах благородных, не принадлежащих ему, любовь, склонность к своему приятелю? Нет, Чертополох, ты не в своем уме. Тебе надобна была помощь человеческая, и я привел в движение целый ад, чтоб разными обманами заставить добрых людей помогать тебе и принудить легковерных верить, что они друзья твои. Будь этим доволен и пользуйся обстоятельствами, но не желай от меня невозможного. Я могу доставить тебе приверженность людей бездушных, подобных тебе: будь доволен и этим и не имей притязаний на уважение и на дружбу людей благородных; и сверх того, не смей обременять меня несправедливыми упреками и требовать от черта того, что дает одно Небо. Прости!..

Шестой лоскуток

Разговор в гостиной

Первый друг Чертополоха. А я тебя ждал вчера целый вечер у Чертополоха.

Второй друг Чертополоха. Признаюсь, что я лучше готов толочь в иготи сухой ревень, в угарной комнате, нежели быть вместе с этим негодяем, Чертополохом. Я, сколько возможно, избегаю его.

Третий друг. Отвратительное животное. Лижется, пресмыкается, в глаза льстит, превозносит – а отворотившись, вам же строит козни, или клевещет, или лжет.

Первый друг. И беспрестанно просит каких-нибудь одолжений.

Второй друг. И всегда почти к ущербу ближнего.

Третий друг. Он во всем любит загребать жар чужими руками.

Беспристрастный. Но если вы знаете Чертополоха таким образом, зачем ездите к нему, зачем позволяете ему называть вас своими друзьями, зачем помогаете ему в кознях?

Первый друг. Я езжу к нему за тем… за тем… чтобы встретиться у него с любезными мне особами.

Второй друг. Я позволяю ему называть себя другом, но только не в глаза. Мы вместе воспитывались, и его связь с моими друзьями заставляет меня терпеливо сносить это, поистине постыдное для меня название.

Третий друг. Сам черт навязал мне родство с Чертополохом, и я поневоле должен помогать ему, сам и посредством друзей моих, потому что с участью его сопряжена участь родственников и – так далее.

Беспристрастный. Странные вы люди, господа, что при всем своем уме и при вашей испытанной честности вы позволяете негодяям ловить себя сплетением разных обстоятельств и отношений, как мелкие птицы сетью, при помощи ученого коршуна. Неужели вы не обращаете внимания на то, что кто обнимается с трубочистом, на том остаются черные пятна, хотя бы он и не принадлежал к ремеслу.

Седьмой лоскут

Волшебный фонарь

– …Не моя вина, – сказал черт, – что ты всегда нуждаешься в деньгах. Расчет, бережливость, приличное употребление богатства, все это по части нравственной, – а моя часть телесная, и я не мешаюсь в распоряжение твоих страстей. Чтоб распорядиться деньгами, надобно более ума, нежели чтоб приобрести их.

Чертополох слушал и молчал, наконец он сказал:

– Ты давно обещал мне открыть будущее: когда же сдержишь слово?

– Пожалуй, хоть сей час; только я не советовал бы тебе заниматься этим.

– Я непременно хочу.

– Итак, изволь. – Черт задул свечу в комнате, вынул из кармана волшебный фонарь и сказал Чертополоху: – Смотри!

Вдруг стена исчезла, и взору открылась обширная равнина, покрытая народом. Одни рылись в земле; другие, сложив руки накрест и вздернув нос, смотрели вверх; третьи бегали и прыгали как дети и ловили мыльные пузыри; четвертые толкались и ссорились между собой за разноцветные обрезки шелковых материй и игрушки, которые им бросали на драку; некоторые, взлезши на камень, что-то говорили, но их никто не слушал; иные ползали под ногами и похищали у других разные вещи; некоторые, взявшись за руки, смело пробивались через толпу, расталкивая зевак и отнимая насильно, что было под рукою. Но картина сия была столь разнообразна, что Чертополох утомился, смотря на нее, и взоры его, разбегаясь, не могли остановиться на одном предмете. Черт приметил это и, сказав:

– На этой равнине люди готовятся в дорогу, – повернул фонарь.

Представилось другое зрелище. В конце необозримого пространства, пересекаемого морями, реками, горами и оврагами, возвышалась Вавилонская башня, в несколько тысяч ярусов; над ней развевался флаг с надписью: хороший конец, всему делу венец. Люди плыли туда, ехали, бежали, шли и ползли, каждый с тяжелой котомкой за плечами. В воздухе кружились какие-то светлые призраки с лучезарными крыльями и черти в разных отвратительных видах. Светлые призраки указывали только путь, но не ускоряли шествия странников и не облегчали их тяжкой ноши. Черти кричали: «Кто хочет к нам, мы тотчас приставим на место». Чертополох увидел себя, ползущего по большой дороге: он усугубил внимание, и вдруг черт схватил его представителя за волосы и поднял вверх. «Ах, какой счастливец!» – воскликнули из толпы. Черт понесся с представителем Чертополоха к башне и, добравшись до самой высоты, пустил его, – и он упал в пропасть. Черти захлопали в ладоши, раздался свист, и виденье исчезло.

* * *

Более лоскутков не отыскано, и сей последний кончится змейкой, какая делается иногда при пробе пера. На обороте последнего лоскутка было написано другим почерком (вероятно, рукой нашедшего сии отрывки) следующее: «Какая нравственная цель этой сказки? Поставьте слово порок вместо черта – и все разгадано»…

1828

Кто не читал (или кому не читали) в детстве сказку «Черная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского? Наверное, многие (многим). Не исключено, что даже с одним только этим произведением Антоний Погорельский – или же, если использовать не псевдоним, а настоящее имя, Алексей Алексеевич Перовский (1787–1836) – навсегда остался бы в мире русской литературной сказки. Но, кроме «Черной курицы» (1829), было много чего другого – и сказочного… и загадочного… и таинственного… Чего стоит хотя бы сборник фантастических повестей «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» (1828). Или роман «Магнетизер» (1830), к сожалению, незавершенный. Или взятая отдельно повесть – тоже фантастическая – «Лафертовская маковница» (1825). Ее восторженно оценил Пушкин (как незадолго до того А.А. Перовский восторженно оценил «Руслана и Людмилу») и даже, как мы уже знаем, сослался на эту повесть в своем «Гробовщике».

Семья Перовских была блистательная. Братья Алексея Алексеевича – государственные деятели Лев Алексеевич и Василий Алексеевич, племянники – поэты и писатели: Алексей Константинович Толстой, братья Алексей, Александр и Владимир Жемчужниковы…

А.А. Перовский участвовал в сражениях войны 1812 года (он ушел в действующую армию добровольцем); выйдя в отставку, поселился в Петербурге, его приняли в члены Вольного общества любителей российской словесности…

Любопытно: в том же году, когда была опубликована «Черная курица», А.А. Перовский стал членом Российской академии (не путать с Санкт-Петербургской академией наук; Российская академия занималась русским языком и словесностью). И совершенно заслуженно: язык у Антония Погорельского был – богатейший.

Антоний Погорельский

Посетитель магика

(С английского)

Прекрасный осенний день клонился к концу, и вечерние тени уже начали собираться над Флоренцией; в это время послышалось Корнелию Агриппе [Ученый астролог, магик и философ, живший в 13 столетии. (Примеч. автора.)], что кто-то тихо, но торопливо стучится в дверь, и вскоре потом незнакомый вошел в комнату, в которой философ сидел за книгами.

Незнакомец, несмотря на привлекательную наружность и на приемы, показывавшие образованного человека, имел вид столь необыкновенный и притом таинственный, что философ пришел в недоумение: страх ли этот гость ему внушает или отвращение? Трудно было определить лета его, ибо следы юности и маститой старости в нем перемешаны были самым странным образом. На щеках его не видно было ни одной морщины: ни одна складка не показывалась над его бровями, и большие черные глаза сверкали со всей живостью пылкого юноши; но высокий стан его казался согбенным от тяжести лет, густые и кудрявые седины осеняли его чело, а голос его был слабый и дрожащий, хотя притом столь приятный, что проникал в душу, подобно трогательной мелодии. Одежда его во всем походила на одежду флорентийских дворян того времени, кроме шелкового пояса, который казался исписанным восточными характерами [Характер – здесь: буква, иероглиф.]; в руках держал он страннический посох. Смертная бледность покрывала его лицо, но все черты являли красоту необыкновенную и выражали глубокую мудрость и сильнейшую горесть.

– Извините меня, ученый муж, – сказал он, обратясь к философу. – Слава ваша, наполнив вселенную, достигла до слуха каждого; и потому я не мог оставить Флоренцию, не покусившись познакомиться с человеком, которым столь справедливо гордится она, как драгоценнейшим украшением своим.

– Добро пожаловать, государь мой, – отвечал Агриппа, – но я опасаюсь, что беспокойство и любопытство ваши не будут достойно вознаграждены. Вы видите во мне человека, который, вопреки правилам благоразумия, никогда не помышлял о приобретении почести, богатства и проводил дни свои в трудах, бесприбыльном учении и в изыскании тайн природы, – одним словом, человека, посвятившего долговременную жизнь свою отвлеченным наукам.

– Тебе ли говорить о долговременной жизни! – воскликнул незнакомец, и печальная улыбка показалась на его устах, – тебе ли, который, едва тому осьмой десяток лет, как оставил младенческую колыбель? Тебе ли, которого ожидает спокойная могила, нетерпеливо желая принять тебя в гостеприимные свои объятия? Сегодня еще бродил я между могилами, между утешительными и тихими могилами: я видел приветливую улыбку их, озаренную лучами заходящего солнца! В молодости моей часто завидовал я солнцу; путь его казался мне так светел, так славен, так продолжителен! Но теперь я иначе мыслю: увы! приятнее почивать в тихой могиле, нежели быть подобным бедному солнцу. Каждый вечер оно спускается за горы, как будто для покоя, но назавтра вновь должно оно начать свое путешествие; оно опять должно пройти все тот же путь, скучный и единообразный, но притом трудный и беспокойный. Для него нет могилы, и вечерняя и утренняя роса не что иное, как слезы, которые оно проливает о горькой участи своей.

Агриппа любил природу и был глубокий наблюдатель чудес ее и потому в течение жизни своей неоднократно любовался явлениями, которые теперь описывал незнакомый; но чувства и мысли, изъясненные сим последним, столь различны были с его собственными ощущениями и показались ему столь необыкновенными, что он слушал гостя своего в безмолвном удивлении. Незнакомец, однако, вскоре сам прервал его размышления.

– Виноват, – сказал он, – я не объявил еще вам о цели моего посещения. До меня дошли странные слухи о каком-то чудном зеркале, составленном вами помощью глубоких познаний ваших, которое отражает образ того отдаленного или даже умершего человека, коего увидеть желаешь. Для моих глаз в этом наружном, видимом мире нет ничего ни утешительного, ни приятного. Могила сокрыла всех, кого я любил. Время быстрым течением своим далеко унесло все то, что некогда служило к моему утешению. Земля есть юдоль плача; но между слезами, орошающими юдоль сию, нет ни одной, которая текла бы для меня… Источник слез собственного сердца моего также иссяк. Мне хотелось бы еще раз, хоть на одно мгновение, взглянуть на существо, мною любимое. Мне хотелось бы еще раз увидеть эти прекрасные глаза, эту стройную поступь, прелестью своей пристыжавшую серну; эти брови, эти милые черты, в коих Всемогущий изобразил всю неизреченную благость свою. Я желал бы еще раз взглянуть на все то, что было для меня так мило и чего я лишился. Это зрелище было бы для моего сердца драгоценнее всего в мире, всего – кроме могилы, кроме могилы!

Страстные речи незнакомца такое возымели действие над Агриппой (неохотно показывавшим зеркало свое тем, кто его о том просил, хотя часто предлагали ему за то дорогие подарки и высокие почести), что он тотчас согласился исполнить желание непонятного своего гостя.

– Кого желал бы ты видеть? – спросил он.

– Дитя мое, родную, милую дочь мою Мириаму, – отвечал незнакомец.

Корнелий немедленно завесил окно, чтоб ни один луч небесного света не мог проникнуть в комнату, поставил незнакомца подле себя по правую руку и начал петь тихим и протяжным голосом, на неизвестном языке. В продолжение сего ему казалось, что незнакомец иногда сопровождал его голосом своим, хотя звуки, им слышанные, так были невнятны и неопределенны, что сам он не был уверен, не в собственном ли только его воображении они существуют. По мере того как Корнелий продолжал пение, комната становилась светлее и светлее, хотя нельзя было догадаться, откуда свет этот происходил. Наконец незнакомец ясно увидел большое зеркало, закрывающее целую стену и как будто подернутое густым инеем или туманом.

– Была ли она связана священными узами брака? – спросил Корнелий.

– Она умерла в девстве, непорочная и чистая, как снег!

– Сколько времени протекло с тех пор, как приняла ее могила?

Чело незнакомца мгновенно помрачилось, и он вскричал с приметным нетерпением:

– Много, много лет с тех пор прошло, – больше, нежели станет у меня времени сосчитать!

– Однако, – сказал Агриппа, – мне необходимо нужно это знать. Я должен жезлом сим очертить один круг для каждого десятка лет, протекшего с того дня, как она умерла, и когда кругами этими означится время ее кончины, тогда ты в зеркале узришь ее образ.

– Так черти же круги! – отвечал незнакомец и горько зарыдал. – Черти и берегись, чтоб силы твои не истощились.

Корнелий Агриппа взглянул на непонятного гостя своего с некоторым страхом; но, полагая, что странные речи его происходят от сильного огорчения и необыкновенных несчастий, решился исполнить его требование. Итак, он принялся чертить круги волшебным жезлом своим; но, несмотря на то что рука его начала уставать, все было тщетно, и казалось, что жезл лишился обыкновенной своей силы. Наконец он обратился к незнакомцу и вскричал:

– Кто ты таков, непостижимый? Присутствие твое меня смущает! Жезл этот, обращаясь по правилам науки моей, описал уже дважды двести лет, и при всем том зеркало ничего не отражает. Или ты издеваешься надо мной и особа, которую видеть ты хотел, быть может, никогда не существовала!

– Черти круги, черти! – был глухой и единственный ответ незнакомца.

Любопытство Агриппы, которому, впрочем, чудеса не в диковинку были, чрезвычайно возбудилось сими словами; но какое-то тайное чувство страха, воспрещающее ему бросить жезл свой, превозмогло в нем все сомнения относительно незнакомца. Он продолжал чертить круги, и когда рука его уставала, тогда печальные и торжественные восклицания незнакомца: «Черти круги, черти!» – побуждали его к новым усилиям. Наконец жезл, по счислению его, описал около тысячи двухсот лет; туман, покрывавший зеркало, исчез, и незнакомец, с радостным криком подняв голову, вперил глаза свои в картину, в зеркале представившуюся.

Пред ними открылось прелестное, романтическое местоположение. Вдали вздымались к небу великие горы, увенчанные кедрами. Быстрый поток протекал у подножия их, а впереди видны были пасущиеся верблюды. Подле светлого, прозрачного ручья несколько овечек утоляли жажду, и высокая пальма ограждала тенью своей от лучей полуденного солнца молодую девицу чрезвычайной красоты, в богатой восточной одежде.

– Это она! это она! – вскричал незнакомец, бросившись к зеркалу, – но Корнелий остановил его.

– Берегись, неосторожный! – сказал он. – Не оставляй этого места! С каждым шагом, приближающим тебя к зеркалу, изображение сделается тусклее; а если подойдешь ты еще ближе, то оно исчезнет невозвратно.

Быв предостережен таким образом, незнакомец остановился; но смущение его столь было велико, что он принужден был прислониться к плечу философа, а между тем от времени до времени делал восклицания, изъявляющие удивление, печаль и восхищение:

– Это она, это точно она! Как будто живая! Как она прелестна! Мириама, дочь моя! выговори хотя одно слово. О небо! она движется, она улыбается! О! поговори со мной немного или хоть вздохни единый раз! Увы! всё молчишь, всё мертво, подобно сердцу моему! Улыбнись еще раз! Подари меня еще улыбкой, той улыбкой, которую тысячи лет не могли изгладить из сердца моего. – Старик! напрасно ты меня удерживаешь. Я не могу – я хочу обнять ее.

Выговорив последние сии слова, он поспешно бросился к зеркалу; но картина исчезла, зеркало опять покрылось туманом, и незнакомец без чувства упал на землю.

Когда он пришел в память, то увидел себя в руках Агриппы, который тер его виски и смотрел на него с удивлением и страхом. Незнакомец немедленно вскочил на ноги с возобновленными силами и, схватив за руку философа, сказал ему:

– Благодарю за твою доброту и снисхождение и за сладкое, хотя горестное, явление, которое представил ты моим глазам.

Сказав слова сии, он всунул ему в руку тяжелый кошелек; но Корнелий не хотел его принять.

– Нет, нет! – воскликнул он, – оставь у себя свое золото, приятель! Я, право, еще не знаю, может ли принять от тебя что-нибудь добрый христианин; но, как бы то ни было, я почту себя достаточно вознагражденным, если ты скажешь мне, кто ты таков?

– Взгляни, – сказал незнакомец, указывая на большую историческую картину, висевшую на стене по левую руку.

– Это, – отвечал философ, – мастерское произведение искусства, – картина, написанная одним из древнейших, но отличнейших художников наших, представляющая Спасителя, несущего крест.

– Взгляни еще! – продолжал незнакомец, устремив на него пристально сверкающие взоры и указывая на изображенную на левой стороне картины фигуру.

Корнелий посмотрел и увидел с удивлением (чего не заметил еще до того времени) разительное сходство сей фигуры с незнакомцем, как будто бы это был портрет его.

– Это, – сказал Корнелий с выражением ужаса, – должно представлять того злосчастного изверга, который толкнул божественного Искупителя нашего, не могущего далее нести крест, и за то осужден блуждать по земному шару до второго пришествия.

– Это я, это я! – вскричал незнакомец и, бросившись вон из дому, исчез из глаз философа.

Тут Корнелий Агриппа узнал, что его посетил Вечный жид.

1829

Примечание

…послышалось Корнелию Агриппе… – Имеется в виду Генрих Корнелий Неттесгеймский, более известный под псевдонимом Агриппа Неттесгеймский (Agrippa von Nettesheim; 1486–1535) – немецкий гуманист, врач, алхимик, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат. Имя Агриппа взял в честь основателя своего родного города Кёльна – Марка Випсания Агриппы (63–12 до н. э.), полководца императора Августа.

Михаил Николаевич Загоскин (1789–1852) был очень плодовитым писателем и драматургом (а также директором московских театров и даже директором Московской оружейной палаты). После него остались 29 томов прозы, 17 комедий, водевиль и множество журнальных статей. Когда-то его произведения пользовались необыкновенным успехом, однако ныне М.Н. Загоскин почти забыт. А если и помнится, то как автор толстых исторических романов: «Юрий Милославский», «Рославлев», «Аскольдова могила», «Брынский лес»… – перечислять можно долго.

Но ведь была у Михаила Николаевича и великолепная таинственная проза – например, сборник повестей «Вечера на Хопре». Такими произведениями не грех и в двадцать первом веке зачитываться, не только в девятнадцатом. «Концерт бесов» – именно из этого сборника.

Михаил Николаевич Загоскин

Концерт бесов

– Если кто-нибудь из вас, господа, живал постоянно в Москве, – начал так рассказывать Черемухин, положа к стороне свою трубку, – то, верно, заметил, что периодические нашествия нашей братьи, провинциалов, на матушку-Москву белокаменную начинаются по большей части перед Рождеством. Почти в одно время с появлением мерзлых туш и индюшек в Охотном ряду потянутся через все заставы бесконечные караваны кибиток, возков и всяких других зимних повозок с целыми семействами деревенских помещиков, которые спешат повеселиться в столице, женихов посмотреть, дочерей показать и прожить в несколько недель все то, что они накопили в течение целого года. Но в 1796 году этот прилив временных жителей Москвы начался с первым снегом, и, по уверению старожилов, давно уже наша древняя столица не была так полна или, лучше сказать, битком набита приезжими из провинций. Старшины благородного собрания пожимали плечами, когда на их балах не насчитывали более двух тысяч посетителей, и громогласно упрекали в этом итальянца Медокса, который беспрестанно давал маскарады в залах и ротонде Петровского театра. Действительно, публичные маскарады, в которых не танцевали, а душились и давили друг друга, были в эту зиму любимой забавой всей московской публики. В числе самых неизменных посетителей сих маскарадов был один молодой человек, также приезжий, но только не из провинции. Иван Николаевич Зорин – так звали этого молодого человека – только что возвратился из чужих краев. Он долго жил в Италии, любил страстно музыку и всегда говорил об итальянской опере с восторгом, который превращался почти в безумие, когда речь доходила до оперной примадонны Неаполитанского театра. Он называл ее в разговорах Лауреттой, но не хотел открыть никому из своих знакомых имя, под которым она была известна в музыкальном мире. По всему было заметно, что не одна страсть к искусству была причиной сего энтузиазма, и хотя Зорин никому не поверял своей сердечной тайны, но все его приятели, а в том числе и я, отгадывали, почему он казался всегда печальным, скучным и оживал тогда только, когда начинали с ним говорить об итальянской опере. Его вечную задумчивость, тоску и какое-то мрачное уныние, которое в Англии назвали бы сплином, мы называли просто хандрой и всякий раз смеялись над его доктором, когда он, рассуждая о душевной болезни нашего приятеля, покачивал сомнительно головой.

– Полноте, Фома Фомич! – говорили мы ему, – что вам за охота набивать его желудок пилюлями? Пропишите-ка ему бутылки по две шампанского в день да приемов пять или шесть в неделю балов, театров и маскарадов, так это будет лучше ваших разводящих и возбуждающих лекарств.

Как ни упирался Фома Фомич, а под конец решился послушаться нашего совета и предписал Зорину ездить по всем балам и не пропускать ни одного маскарада. В самом деле, принимая участие во всех городских веселостях, наш больной стал и сам как будто бы спокойней и веселее. Случалось однако же, что он не бывал в театре и отказывался от званого вечера; но зато постоянно каждый маскарад являлся первый и уезжал последний.

Я служил еще тогда в гвардии. Срок моего отпуска оканчивался на первой неделе великого поста, и, чтобы не попасть в беду, я должен был непременно в чистый понедельник отправиться обратно в Петербург. Желая воспользоваться последними днями моего отпуска и повеселиться досыта, я провел всю масленицу самым беспутным образом. Днем – блины, катанья, званые обеды; вечером – театры, а ночью до самого утра балы и домашние маскарады не дали мне во всю неделю ни разу образумиться. Я был беспрестанно в каком-то чаду и совершенно потерял из виду приятеля моего Зорина. В воскресенье, то есть в последний день масленицы, я приехал ранее обыкновенного в публичный маскарад. Народу была бездна, каждые двери приходилось брать приступом, и я насилу в четверть часа мог добраться до ротонды. Музыка, шумные разговоры, пискотня масок, которые, несмотря на то, что задыхались от жара, не переставали любезничать и болтать вздор; ослепительный свет от хрустальных люстр, пестрота нарядов и этот невнятный, но оглушающий гул многолюдной толпы, составленной из людей, которые хотят, во что б ни стало, веселиться, все это сначала так меня отуманило, что я несколько минут не слышал и не видел ничего. Желая перевести дух, я стал искать местечка, где бы мог присесть и немного пооглядеться. Пробираясь вдоль стены, вдруг услышал я, что кто-то называет меня по имени; обернулся, гляжу – высокий мужчина, в красном домино и маске, манит меня к себе рукой. В ту самую минуту, как я к нему подошел, сосед его встал с своего места.

– Садись подле меня, – сказал он. – Насилу-то мы с тобой повстречались! Да что ж ты на меня смотришь? – продолжал замаскированный. – Неужели ты не узнал меня по голосу?

«Да, – подумал я, – в этом голосе есть что-то знакомое; но он так дик, так странен…»

– Ну, если ты меня не узнаешь, так смотри! – сказал человек в красном домино, приподымая свою маску.

Я невольно отскочил назад, – сердце мое замерло от ужаса… Боже мой! так точно, это Зорин! это его черты!.. О, конечно!.. Это он, точно он!.. когда будет лежать на столе, когда станут отпевать его… Но теперь… Нет, нет!.. живой человек не может иметь такого лица!

– Что ты? – спросил он с какой-то странной улыбкой. – Уж не находишь ли ты, что я переменился?

– О, чрезвычайно!

– Так зачем же говорят, что печаль меняет человека… Неправда! не печаль, а разве радость.

– Радость?

– Да, мой друг! О, если б ты знал, как я счастлив! Послушай! – продолжал мой приятель вполголоса и поглядывая с робостью вокруг себя. – Только, Бога ради, чтоб никто не знал об этом! Она здесь!

– Она?.. Кто она?

– Лауретта.

– Неужели?

– Да, мой друг, она здесь. О, как она меня любит! Она покинула свою милую родину, променяла свои вечно голубые небеса на наше облачное угрюмое небо; там, в кругу родных своих, пригретая солнышком благословенной Италии, она цвела, как пышная роза; а здесь, одна, посреди людей мертвых и холодных, как наши вечные снега, она если не завянет сама, то погубит навсегда свой дар, переживет свою славу, и все это для меня!.. Она, привыкшая дышать пламенным воздухом Италии, не побоялась наших трескучих морозов, наших зимних вьюг, забыла все, покинула все, – живая легла в эту обширную, холодную могилу, которую мы называем нашим отечеством, – и все это для меня!.. И все это для того, чтоб увидеться опять со мной!

– Уж не слишком ли ты прославляешь этот подвиг! – прервал я моего приятеля. – У нас не так тепло, как в Италии, но также бывает и весна и лето. Быть может, в Неаполе веселее, чем здесь, однако ж, воля твоя, и Москва не походит на могилу, да и твоя Лауретта, не погневайся, не первая итальянская певица, которую мы здесь видим; и если она будет давать концерт…

– Да! один и последний. Я согласился на это; пусть она обворожит всю Москву, поразогреет хотя на минуту ваши ледяные души, а потом умрет для всех, кроме меня.

– Так она хочет навсегда здесь остаться?

– Да, навсегда. Ну, видишь ли, как она меня любит? Но зато и я… О! любовь моя не чувство, не страсть… нет, мой друг, нет!.. Не знаю, постигнешь ли ты мое блаженство? Поймешь ли ты меня?.. Я принадлежу ей весь… Она просила меня – да! она хотела этого… – Тут Зорин наклонился и прошептал мне на ухо: – Я отдал ей мою душу, – теперь я весь ее… Понимаешь ли, мой друг?.. весь.

Мне случалось много раз самому отдавать на словах мою душу; да и кто из молодых людей остановится сказать любезной женщине, что его душа принадлежит ей, что она владеет ею; эта пошлая, истертая во всех любовных изъяснениях фраза не значит ничего. Но, несмотря на это, не могу вам изъяснить, с каким чувством ужаса и отвращения я слушал исповедь моего приятеля. Таинственный голос, которым он говорил, дикий огонь его сверкающих глаз, этот неистовый, безумный восторг, эти слова радости и бледное, иссохшее лицо мертвеца!..

– Эх, братец! – сказал я с досадой. – Как можно говорить такой вздор? Душа принадлежит не нам; ее отдавать никому не должно. Люби свою итальянскую певицу, женись на ней, если хочешь, пусть владеет твоим сердцем…

– Сердцем! – повторил насмешливым голосом мой приятель. – Да что такое сердце? Разве оно бессмертно, как душа, разве оно не истлеет когда-нибудь в могиле? Прекрасный подарок: горсть пыли! Кто дарит свое сердце, тот обещает любить только до тех пор, пока оно бьется, а оно может застыть и сегодня, и завтра; – но кто отступается от души своей, тот отдает не жизнь, не тысячу жизней, а всю свою бесконечную вечность. Да, мой друг! дарить так дарить! Теперь Лауретте бояться нечего; душа не сердце – ее не закопают в могилу.

– Да сделай милость, – прервал я, – покажи мне эту волшебницу, эту Армиду, которая, как демон-соблазнитель, добирается до твоей души; повези меня к ней.

– Я не знаю сам, где она живет.

– Нет, шутишь?

– Да, мой друг; я видаюсь с ней только здесь. Она не хочет до времени никому показываться; но все это скоро кончится: после ее концерта мы обвенчаемся и уедем жить в деревню.

– А когда будет ее концерт?

– На будущей неделе, в пятницу.

– На будущей неделе?.. Быть не может! Ты, верно, позабыл, что на первой неделе великого поста не дают никаких концертов.

– Полно, так ли? Кажется, Лауретта должна это знать; она даже говорила, что даст свой концерт здесь, в этой ротонде.

– Так она, верно, сама ошибается. Видел ли ты ее сегодня?

– Нет еще. Она не приезжает никогда ранее двенадцати часов; но зато ровно в полночь, как бы ни было тесно в маскараде и где б я ни сидел, она всегда меня отыщет.

– Ровно в полночь! – сказал я, взглянув на мои часы. – То есть через две минуты. Посмотрим, так ли она аккуратна, как ты говоришь.

Если вам не случалось самим, господа, встречать великий пост в маскараде, то, по крайней мере, вы слыхали, что, по принятому обычаю, ровно в двенадцать часов затрубят на хорах, и музыка перестает: это значит, что наступил великий пост и что все публичные удовольствия прекращаются. В ту минуту, как я смотрел на часы, которые, вероятно, поотстали, над самой моей головой раздался пронзительный звук труб, и так нечаянно, что я невольно вздрогнул и поднял глаза кверху.

– Тьфу, пропасть! как они испугали меня! – проговорил я, обращаясь к моему приятелю; но подле меня стоял уже порожний стул.

Я поглядел вокруг себя: вдали, посреди толпы людей, мелькало красное домино; мне казалось, что с ним идет высокого роста стройная женщина, в черном венециане. Я вскочил, побежал вслед за ними, но в то же самое время поравнялись со мной три маски, около которых такая была давка, что я никак не мог продраться и потерял из виду красное домино моего приятеля. Эти маски только что появились в ротонду: одна из них была наряжена каким-то длинным и тощим привидением, в большой бумажной шапке, на которой было написано крупными словами: «сухоядение». По обеим сторонам ее шли другие две маски, из которых одна одета была грибом, а другая капустой. Длинное пугало поздравляло всех с великим постом, прибавляя к этому шуточки и поговорки, от которых все кругом так и помирали со смеху. Один я не смеялся, а работал усердно и руками и ногами, чтоб продраться сквозь толпу. Наконец мне удалось вырваться на простор: я обшарил всю ротонду, обежал боковые галереи, но не встретил нигде ни красного домино, ни черного венециана. На другой день поутру я заезжал проститься с Зориным, не застал его дома, а вечером скакал уже по большой Петербургской дороге.

Прошло более трех месяцев с тех пор, как я оставил Москву. Занимаясь беспрерывно службой и процессом, который начался при моем дедушке и, вероятно, кончится при моих внучатах, я совсем забыл о последнем моем свидании и разговоре с Зориным. Однажды в Английском клубе, пробегая не помню какой-то иностранный журнал, я попал нечаянно на статью, в которой извещали, что примадонна Неаполитанского театра, Лауретта Бальдуси, к прискорбию всех любителей музыки, умерла в последних числах февраля месяца, в собственной своей вилле, близ Портичи.

– Лауретта! – повторил я невольно. – Примадонна Неаполитанского театра!.. Ах, Боже мой! да это та самая итальянская певица, в которую влюблен до безумия бедняжка Зорин! Но как же она могла умереть в последних числах февраля близ Неаполя, когда почти в то же самое время была у нас в Москве, в маскараде у Медокса?.. Что за вздор!..

В тот же самый вечер я написал к одному из московских приятелей, чтоб он уведомил меня, здоров ли Зорин, где он и не слышно ли чего-нибудь о женитьбе его с одной иностранкой. В ответе на письмо мое уведомляли меня, что на первой неделе великого поста, поутру в субботу, нашли Зорина без чувств на Петровской площади близ театра; что он был при смерти болен и что уж недели две, как его отвезли лечиться в Петербург. Я стал искать его везде, обегал весь город, но все старания мои были напрасны. Наконец, совершенно неожиданным образом, я увиделся с ним в одном доме, где никак не предполагал и вовсе не желал его найти. Он очень мне обрадовался и, не дожидаясь моей просьбы, рассказал свое чудное приключение, которое началось в ротонде Петровского театра и кончилось там же. Вот слово от слова весь этот рассказ, так, как я слышал его от бедного моего приятеля.

«Ты, верно, не забыл, – сказал он мне, – что я последний раз виделся с тобой накануне великого поста, в маскараде Медокса. В ту самую минуту, как на хорах протрубили полночь, я заметил посреди толпы масок Лауретту, которая, проходя мимо, манила меня к себе рукой. Ты был чем-то занят другим и, кажется, не заметил, как я вскочил со стула и побежал вслед за нею.

– Ступай сейчас домой, – сказала она мне, когда я взял ее за руку, – я требую также, чтоб ты четыре дня сряду никуда не выезжал и не принимал к себе никого. Во все это время мы ни разу с тобой не увидимся. В пятницу приходи сюда пешком один, часу в двенадцатом ночи. Здесь в ротонде будет репетиция концерта, который я даю в субботу.

– Но к чему так поздно? – спросил я. – И пустят ли меня?

– Не беспокойся! – отвечала Лауретта. – Для тебя двери будут отперты; я репетицию назначила в полночь для того, чтоб никто не знал об этом, кроме некоторых артистов и любителей музыки, которых я сама пригласила. Теперь отправляйся скорее, и если ты исполнишь все, что я от тебя требую, то я навеки буду принадлежать тебе; если же ты меня не послушаешься, а особливо когда пустишь к себе приятеля, с которым сидел сейчас вместе и которому рассказал то, о чем бы должен был молчать, то мы никогда не увидимся ни в здешнем, ни в другом мире; – и хотя, мой милый друг, всем мирам и счету нет, – промолвила она тихим голосом, – но мы уж ни в одном из них не встретимся с тобой.

В течение двух лет, проведенных мною в Неаполе, я успел привыкнуть к странностям и необычайным капризам Лауретты. Эта пленительная и чудесная женщина, то тихая и покорная, как робкое дитя, то неукротимая и гордая, как падший ангел, соединяла в себе всевозможные крайности. Иногда она готова была враждовать против самих небес, не верила ничему, смеялась над всем, и вдруг без всякой причины становилась суеверной до высочайшей степени; видела везде злых духов, советовалась с ворожеями и если не любила, то, по крайней мере, боялась Бога. По временам она называла себя моей рабой и была ею действительно; но когда эта минута смирения проходила, то она превращалась в такую властолюбивую женщину, что не выносила ни малейшего противоречия; а посему, как ни странны казались мне ее требования, я не дозволил себе никакого замечания и безусловно обещался исполнить ее волю, тем более что она дала мне слово, что это будет последним и окончательным испытанием моей любви.

Ты можешь себе представить, – продолжал Зорин, – с каким нетерпением дожидался я пятницы. Я приказал всем отказывать и даже не принял тебя, когда ты поутру приехал со мной проститься. Днем ходил я взад и вперед по моим комнатам, не мог ни за что приняться, горел как на огне, а ночью, – о, мой друг! таких адских ночей не проводят и преступники накануне своей казни! Так не мучили людей даже и тогда, когда пытка была обдуманным искусством и наукой! Не знаю, как дожил я до пятницы; помню только, что в последний день моего испытания мне не только не шла еда на ум, но я не мог даже выпить чашку чаю. Голова моя пылала, кровь не текла, а кипела в моих жилах. Помнится также, день был не праздничный; а мне казалось, что в Москве с утра до самой ночи не переставали звонить в колокола. Передо мной лежали часы; когда стрелка стала подвигаться к полуночи, нетерпение мое превратилось в какое-то бешенство; я задыхался, меня била злая лихорадка, и холодный пот выступал на лице моем. В половине двенадцатого часа я накинул на себя шинель и отправился. Все улицы были пусты. Хотя моя квартира была версты две от театра, но не прошло и четверти часа, как я пробежал всю Пречистенку, Моховую и вышел на площадь Охотного ряда. В двухстах шагах от меня подымалась колоссальная кровля Петровского театра. Ночь была безлунная, но зато звезды казались мне и более, и светлее обыкновенного; многие из них падали прямо на кровлю театра и, рассыпаясь искрами, потухали. Я подошел к главному подъезду. Одни двери были немного порастворены: подле них стоял с фонарем какой-то дряхлый сторож, он махнул мне рукой и пошел вперед по темным коридорам. Не знаю, оттого ли, что я пришел уже в назначенное место, или отчего другого, только я приметным образом стал спокойнее и помню даже, что, рассмотрев хорошенько моего проводника, заметил, что он подается вперед, не переставляя ног, и что глаза его точно так же тусклы и неподвижны, как стеклянные глаза, которые вставляют в лица восковых фигур. Пройдя длинную галерею, мы вошли, наконец, в ротонду. Она была освещена, во всех люстрах и канделябрах горели свечи, но, несмотря на это, в ней было темно; все эти огоньки, как будто бы нарисованные, не разливали вокруг себя никакого света, и только поставленные рядом четыре толстые свечи в высоких погребальных подсвечниках бросали слабый свет на первые ряды кресел и устроенное перед ними возвышение. Этот деревянный помост был уставлен пюпитрами; ноты, инструменты, свечи, одним словом, все было приготовлено для концерта, но музыкантов еще не было.

В первых рядах кресел сидело человек тридцать или сорок, из которых некоторые были в шитых французских кафтанах, с напудренными головами, а другие в простых фраках и сюртуках. Я сел подле одного из сих последних.

– Позвольте вас спросить, – сказал я моему соседу, – ведь это все любители музыки и артисты, которых пригласила сюда госпожа Бальдуси?

– Точно так.

– Осмелюсь вас спросить, кто этот молодой человек в простом немецком кафтане и с такой выразительной физиономией: вон тот, что сидит в первом ряду, с краю?

– Это Моцарт.

– Моцарт! – повторил я. – Какой Моцарт?

– Какой? Вот странный вопрос! Ну, разумеется, сочинитель «Дон-Жуана», «Волшебной флейты»…

– Что вы, что вы! – прервал я. – Да он года четыре как умер.

– Извините! он умер в 1791 году в сентябре месяце, то есть пять лет тому назад. Рядом с ним сидят Чимароза и Гендель, а позади Рамо и Глук.

– Рамо и Глук?..

– А вот налево от нас стоит капельмейстер Арая, которого опера «Беллерофонт» была дана в Петербурге…

– В 1750 году, при императрице Елисавете Петровне?..

– Точно так! с ним разговаривает теперь Люлли.

– Капельмейстер Людовика XIV?

– Он самый. А вон, видите, в темном уголку? Да вы не рассмотрите его отсюда: это сидит Жан-Жак Руссо. Он приглашен сюда не так как артист, но как знаток и любитель музыки. Конечно, его «Деревенский колдун» хорошенькая опера; но вы согласитесь сами…

– Да что ж это значит? – прервал я, взглянув пристально на моего соседа, и лишь только было хотел спросить его, как он смеет так дерзко шутить надо мной, как вдруг увидел, что это давнишний мой знакомый, старик Волгин, страшный любитель музыки и большой весельчак. – Ба, ба, ба! – вскричал я. – Так это вы изволили забавляться надо мной? Возможно ли! Вы ли это, Степан Алексеевич?

– Да, это я! – отвечал он очень хладнокровно.

– Вы приехали сюда также послушать репетицию завтрашнего концерта?

Сосед мой кивнул головой.

– Однако ж, позвольте! – продолжал я, чувствуя, что волосы на голове моей становятся дыбом. – Что ж это значит?.. Да ведь вы, кажется, лет шесть тому назад умерли?

– Извините! – отвечал мой сосед. – Не шесть, а ровно семь.

– Да мне помнится, я был у вас и на похоронах.

– Статься может. А вы когда изволили скончаться?

– Кто? Я?.. Помилуйте! да я жив.

– Вы живы?.. Ну это странно, очень странно! – сказал покойник, пожимая плечами.

Я хотел вскочить, хотел бежать вон; но мои ноги подкосились, и я, как приколоченный гвоздями, остался неподвижным на прежнем месте. Вдруг по всей зале раздались громкие рукоплескания, и Лауретта, в маске и черном венециане, появилась на концертной сцене. Вслед за ней тянулся длинный ряд музыкантов, – и каких, мой друг!.. Господи Боже мой! – что за фигуры! Журавлиные шеи с собачьими мордами; туловища быков с воробьиными ногами; петухи с козлиными ногами; козлы с человеческими руками, – одним словом, никакое беспутное воображение, никакая сумасшедшая фантазия не только не создаст, но даже не представит себе по описанию таких гнусных и безобразных чудовищ. Особенно же казались мне отвратительными те, у которых были человеческие лица, если можно так назвать хари, в которых все черты были так исковерканы, что, кроме главных признаков человеческого лица, все прочее ни на что не походило. Когда вся эта ватага уродов высыпала, вслед за Лауреттой, на возвышение и капельмейстер с совиной головой, в бело-напудренном парике, сел на приготовленное для него место, то началось настраиванье инструментов; большая часть музыкантов была недовольна своими, но более всех шумел контрабасист с медвежьим рылом.

– Что это за лубочный сундук! – ревел он, повертывая свой инструмент во все стороны. – Помилуйте, синьора Бальдуси, неужели я буду играть на этом гудке?

Лауретта молча указала на моего соседа; контрабасист соскочил с кресла, взял бедного Волгина за шею и втащил на помост; потом поставил его головой вниз, одной рукой обхватил обе его ноги, а другой начал водить по нем смычком, и самые полные, густые звуки контрабаса загремели под сводом ротонды. Вот, наконец, сладили меж собой все инструменты; капельмейстер поднял кверху оглоданную бычачью кость, которая служила ему палочкой, махнул, и весь оркестр грянул увертюру из «Волшебной флейты». Надобно сказать правду, были местами нескладные и дикие выходки, а особливо кларнетист, который надувал свой инструмент носом, часто фальшивил; но, несмотря на это, увертюра была сыграна недурно. После довольно усиленного аплодисмента вышла вперед Лауретта и, не снимая маски, запела совершенно незнакомую для меня арию. Слова были престранные: умирающая богоотступница прощалась со своим любовником; она пела, что в беспредельном пространстве и навсегда, с каждой протекшей минутой, станет увеличиваться расстояние, их разделяющее; как вечность, будут бесконечны ее страдания, и их души, как свет и тьма, никогда не сольются друг с другом. Все это выражено было в превосходных стихах; а музыка?.. О, мой друг! где я найду слов, чтоб описать тебе ту неизъяснимую тоску, которая сжала мое бедное сердце, когда эти восхитительные и адские звуки заколебали воздух? В них не было ничего земного; но и небеса также не отражались в этом голосе, исполненном слез и рыданий. Я слышал и стоны осужденных на вечные мучения, и скрежет зубов, и вопли безнадежного отчаяния, и эти тяжкие вздохи, вырывающиеся из груди, истомленной страданиями. Когда посреди гремящего крещендо, составленного из самых диких и противоположных звуков, Лауретта вдруг остановилась, общее громогласное браво раздалось по зале, и несколько голосов закричали:

– Синьора Бальдуси, синьора Бальдуси! Покажитесь нам! Снимите вашу маску!

Лауретта повиновалась; маска упала к ее ногам… и что ж я увидел?.. Милосердый боже!.. Вместо юного, цветущего лица моей Лауретты, иссохшую мертвую голову!!! Я онемел от удивления и ужаса; но зато остальные зрители заговорили все разом и подняли страшный шум.

– Ах, какие прелести! – кричали они с восторгом. – Посмотрите, какой череп – точно из слоновой кости!.. А ротик, ротик! Чудо! до самых ушей!.. Какое совершенство!.. Ах, как мило она оскалила на нас свои зубы!.. Какие кругленькие ямочки вместо глаз!.. Ну, красавица!

– Синьора Бальдуси, – сказал Моцарт, вставая с своего места, – потешьте нас: спойте нам Biondina in gondoletta.

– Да это невозможно, синьор Моцарт, – прервал капельмейстер. – Каватину Biondina in gondoletta синьора Бальдуси поет с гитарой; а здесь нет этого инструмента.

– Вы ошибаетесь, maestro di cappella [Капельмейстер (ит.).]! – прошептала Лауретта, указывая на меня. – Гитара перед вами.

Капельмейстер бросил на меня быстрый взгляд, разинул свой совиный клюв и захохотал таким злобным образом, что кровь застыла в моих жилах.

– А что в самом деле, – сказал он. – Подайте-ка мне его сюда! Кажется… да, точно так!.. из него выйдет порядочная гитара.

Трое зрителей схватили меня и передали из рук в руки капельмейстеру. В полминуты он оторвал у меня правую ногу, ободрал ее со всех сторон и, оставя одну кость и сухие жилы, начал их натягивать, как струны. Не могу описать тебе той нестерпимой боли, которую произвела во мне эта предварительная операция; и хотя правая нога моя была уже оторвана, а несмотря на это, в ту минуту, как злодей капельмейстер стал ее настраивать, я чувствовал, что все нервы в моем теле вытягивались и готовы были лопнуть. Но когда Лауретта взяла из рук его мою бедную ногу и костяные ее пальцы пробежали по натянутым жилам, я позабыл всю боль: так прекрасен и благозвучен был тон этой необычайной гитары. После небольшого ритурнеля Лауретта запела вполголоса свою каватину. Я много раз ее слышал, но никогда не производила она на меня такого чудного действия: мне казалось, что я весь превратился в слух, и, что всего страннее, не только душа моя, но даже все части моего тела наслаждались, отдельно одна от другой, этой обворожительной музыкой. Но более всех блаженствовала остальная нога моя: восторг ее доходил до какого-то исступления; каждый звук гитары производил в ней столь неизъяснимо-приятные ощущения, что она ни на одну секунду не могла остаться спокойной. Впрочем, все движения ее соответствовали совершенно темпу музыки: она попеременно то с важностью кивала носком, то быстро припрыгивала, то медленно шевелилась. Вдруг Лауретта взяла фальшивый аккорд… Ах, мой друг, вся прежняя боль была ничто в сравнении с тем, что я почувствовал! Мне показалось, что череп мой рассекся на части, что из меня потянули разом все жилы, что меня начали пилить по частям тупым ножом… Эта адская мука не могла долго продолжаться; я потерял все чувства и только помню, как сквозь сон, что в ту самую минуту, как все начало темнеть в глазах моих, кто-то закричал:

– Выкиньте на улицу этот изломанный инструмент!

Вслед за сим раздался хохот и громкие рукоплескания. Я очнулся уже на другой день. Говорят, будто бы меня нашли на площади подле театра; впрочем, ты, я думаю, давно уже знаешь остальное: в Москве целый месяц об этом толковали. Теперь все для меня ясно. Лауретта являлась мне после своей смерти: она умерла в Неаполе; а я, как видишь, мой друг, я жив еще», – примолвил с глубоким вздохом мой бедный приятель, оканчивая свой рассказ.

= = =

– Какова история? – спросил хозяин, поглядев с улыбкой вокруг себя. – Ай да батюшка Александр Иваныч, исполать тебе! Мастер сказки рассказывать!

– Помилуйте, Иван Алексеич, какие сказки? Это настоящая истина.

– В самом деле?

– Уверяю вас, что приятель мой вовсе не думал лгать, рассказывая мне это странное приключение.

– Полно, братец! да это курам на смех! Воля твоя, как черт не хитер, а, верно, и ему не придет в голову сделать из одного человека контрабас, а из другого гитару.

– Если вы не верите мне, так я могу сослаться на самого Зорина. Он, благодаря Бога, еще не умер и живет по-прежнему в Петербурге, подле Обухова моста…

– В желтом доме? – прервал исправник.

– Вот этого не могу вам сказать! – продолжал спокойно Черемухин. – Может быть, его давно уже и перекрасили.

– Ах ты, проказник! – подхватил хозяин. – Так ты рассказал нам то, что слышал от сумасшедшего?

– От сумасшедшего?.. Ну, этого я еще не знаю! Зорин никогда мне не признавался, что он сошел с ума; а, напротив, уверял меня, что если доктора и смотрители желтого дома не безумные, так по одному упрямству и злобе не хотят видеть, что у него вместо правой ноги отличная гитара.

– Смотри, пожалуй! – вскричал хозяин. – Какую дичь порет! А ведь сам как дело говорит – не улыбнется! Впрочем, и то сказать, – прибавил он, помолчав несколько времени, – приятель твой Зорин сошел же от чего-нибудь с ума! Ну, если в самом деле эта басурманка приходила с того света, чтоб его помучить?..

– А что вы думаете? – сказал я. – Не знаю, как другие, а я не сомневаюсь, что мы можем иногда после смерти показываться тем, которых любили на земле.

– И, полно, братец, – прервал с улыбкой Заруцкий, – да этак бы и числа не было выходцам с того света!

– Напротив, – продолжал я, – эти случаи должны быть очень редки. Я уверен, что мы, после нашей смерти, можем показываться только тем из друзей или родных наших, к которым были привязаны не по одной привычке, любили не по рассудку, не по обязанности, не потому только, что нам с ними было весело, но по какой-то неизъяснимой симпатии, по какому-то сродству душ…

– Сродству душ? – прервал Заруцкий. – А что ты разумеешь под этим?

– Что я разумею? Не знаю, удастся ли мне изъяснить тебе примером. Послушай! всякий музыкальный инструмент заключает в себе способность издавать звуки, точно так же, как тело наше – способность жить и действовать; и точно так же как тело без души, всякий инструмент, без содействия художника, который влагает в него душу, мертв и не может или, по крайней мере, не должен сам собой обнаруживать этой способности. Теперь не хочешь ли сделать опыт? Положи на фортепьяно какой-нибудь другой инструмент, например, хоть гитару, а на одну из струн ее – небольшой клочок бумаги; потом начни перебирать на фортепиано все клавиши одну после другой: бумажка будет спокойно лежать до тех пор, пока ты не заставишь прозвучать ноту, одинакую с той, которую издает струна гитары; но тогда, лишь только ты дотронешься до клавиши, то в то же самое мгновение струна зазвучит и бумажка слетит долой; следовательно, по какому-то непонятному сочувствию мертвый инструмент отзовется на голос живого. Попытайся, мой друг, изъяснить мне это весьма обыкновенное и, по-видимому, физическое явление, тогда, быть может, и я растолкую тебе, что понимаю под словами: симпатия и сродство душ.

– Ба, ба, ба! любезный друг! – сказал Заруцкий, улыбаясь. – Да ты ужасный метафизик и психолог; я этого не знал за тобой. Вот что! Теперь понимаю: душа умершего человека с душой живого могут сообщаться меж собой только в таком случае, когда они обе настроены по одному камертону.

– Ты шутишь, Заруцкий, – прервал исправник, – а мне кажется, что Михайла Николаич говорит дело. Я сам знаю один случай, который решительно оправдывает его догадки; и так как у нас пошло на рассказы, так, пожалуй, и я расскажу вам не сказку, а истинное происшествие. Быть может, вы мне не поверите, но я клянусь вам честью, что это правда.

1834

Примечания

…покажи мне эту волшебницу, эту Армиду… – Армида – прекрасная волшебница, героиня поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1575) итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595).

…в черном венециане. – Венециан – платье из тонкой гребенной шерстяной ткани с лощеной отделкой.

…спойте нам Biondina in gondoletta. – «Блондиночка в маленькой гондоле» (1788) – популярная венецианская песня; слова Антона Марии Ламберти (1757–1832), музыка Иоганна Симона Майра (1763–1845).

Великий труд Владимира Ивановича Даля (1801–1872) – «Толковый словарь живого великорусского языка» – знают, конечно же, все. Но, разумеется, не все заглядывают в это сочинение. А напрасно. Словарь Даля – бесценная сокровищница нашей родной речи. И многое в русской литературе прошлых столетий (в том числе и в этой книге) осталось бы непонятным, если бы Владимир Иванович не потратил многие годы, составляя свой… да что там говорить, свой памятник русскому слову!

Был В.И. Даль этнографом, тюркологом, полиглотом, членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению (!), почетным членом Академии наук по Отделению естественных наук, членом Отделения русского языка и словесности, членом Общества любителей Российской словесности, членом Общества истории и древностей Российских, одним из членов-учредителей Русского географического общества… Многое можно перечислить, и длинный список получится.

А для нас сейчас важно, что Владимир Иванович Даль был еще и отменным писателем – автором волшебных сказок, картин русского быта, таинственных рассказов и страшных историй. «Упырь» – как раз одна из этих страшных легенд.

Владимир Иванович Даль

Упырь

Украинское предание

Отец Маруси был казак зажиточный, а мать ее добрая хозяйка, так они и жили хорошо; а как дочь была у них одним-одна, то они в ней души не слышали, баловали ее: одевали краше всех девок на селе. Марусе и всего-то был тринадцатый год; но когда она, бывало, в воскресенье выйдет погулять, разодетая как невеста, то уж к девчонкам не пристает, а все к большим девушкам, чтоб с ними скорее и ровняться. И правду сказать, что скоро стали на нее все паробки заглядываться; а когда она еще немного подросла и сложилась, то все знали, что не только на селе, но и во всем повете не было красавицы против Маруси. Марусенька, рослая и статная, была и покруглее других, и потоньше их, она и не глядела простой мужичкой, и немного было таких пышных девушек даже между богатыми хуторянками.

И, видно, Маруся сама знала, как она была хороша, потому что, гуляя с подругами, не давала однако же никому из паробков к себе приступиться, а влюбив их в себя, тешилась над ними, забавлялась и только дурачила. От этого и прозвали ее гордой Марусей и говорили, что она не пойдет за простого, хорошего человека, а разве только за паныча, в тонкой сукманке. Маруся отшучивалась, а все держалась против парней строго; но подруг своих, девок, не чуждалась и часто их обдаривала и наряжала; а уж убрать голову, заплести и положить вокруг косы, ленты, заткнуть к вискам пучочки цветов – этого никто не умел сделать против Маруси, хоть она и не училась этому нигде, а так сама знала. Бывало, когда время такое, что никаких цветков нет, то достанет пучок старых, сухих, что и смотреть не на что, либо желтеньких да лиловых неувядалок, или хоть просто пучочек алой калины, да как только уберет этим голову свою, то ровно на ней все расцветет и заиграет, и так она хороша, что ни одна девка не приукрасится против нее и самыми лучшими цветочками.

Пришла осень, и по обычаю, от праздника Андрея Первозванного, начались девичьи вечерницы; все собираются в одну избу, каждая приносит с собой что есть, пекут пампушки, вареники, пьют и едят и веселятся. Собрались они, и Маруся с ними, напекли и наварили всего. Вечером пришли и парни, один со скрипицей, другой с сопелкой, и началась пляска и такая гульба, что дым коромыслом. А Маруся все больше особнячком себе, как ломливая гостья; смотрит она и шутит, мотается туда и сюда, а до нее не дотыкайся никто. Наконец, упросили ее, что пошла плясать, да и то с тем уговором, чтобы парень не трогал ее, а плясал бы сам по себе, а она сама по себе; как пошла-то – все загляделись на нее, не могли налюбоваться.

Вдруг входит в избу молодец, которого никто прежде тут не видал: и собой пригож, и одет так чисто и хорошо, как и у самых богатых казаков редко дети одеваются: одна шапка смущатая чего стоит; пояс, чоботы, а платок шелковый, персидский. Поздоровался он со всеми, девушки сказали «милости просим», он тотчас и достал кошелек с деньгами и посылает парней за медом, пивом, наливками, пряниками и орехами. Вот одна из девок вызвала брата своего, чтобы шел скорее за лакомствами, а тот, взяв деньги от чужого молодца, стоит да и вертит их промеж пальцев. Что ж ты? – а он и показывает, что вместо четвертачка чуженин дал-таки настоящий золотой червонец! Тот глянул – все одно, говорит, ничего, ступай, там сдадут; а не то хоть на все возьми, коли съедят, на здоровье!.. Люди поглядели на него, переглянулись, да и притихли; таких-де богачей в нашем околотке не водилось!..

Пошло гулянье, пляска, и Маруся не отказывалась плясать с чуженином, а он всех угощает и потчует, а сам с ней с одной только и водится. Так он, видно, сразу полюбил Марусю, да и она на него ласковее смотрела, чем на Михалка и на других; а плясал он так, что все на него загляделись и решили, что один он только в ровни Маруси и годится. Пришла полночь, и гость говорит, что пора ему домой; взял он шапку, утер лицо шелковым платком и просит Марусю, чтоб она его проводила хоть до ворот. Она было призадумалась, да девки спровадили ее: иди, говорят, отчего тебе такого хорошего человека не проводить?

Как только они вдвоем вышли, то он поцеловал Марусю и спросил ее: а пойдешь ли ты за меня?

– Что ж! – отвечала она. – Вы, кажется, хороший человек, возьмете, так отчего не пойти?

Он поцеловал ее и ушел.

Воротившись, Маруся не долго посидела на вечернице, грустная, задумчивая, и никто не мог ее развеселить. Правда, что она не резва была и в прежнее время, а всегда держалась и пышно, и гордо, но все-таки она была теперь не та, что прежде; это заметили все и потому, посмеявшись, в голос решили, что Маруся полюбила чуженина и теперь уж подавно никого не захочет знать из ровней своих; а гость этот должен быть богатый хуторянин, коли не сам дворянин, но никто не знал, откуда он взялся.

Михалка, о котором мы упомянули, слушал также все это молча, подгорюнившись еще больше, чем Маруся, и скоро ушел. Это был добрый и предобрый детина, но не так богатый, а простой и работящий, который давно уже любил гордую Марусю, не смея ей сказать этого, и не надеялся увидать своего счастья, потому что она не глядела на него, и он видел, что услуги его ей докучают. Он, горько вздохнув, побрел домой, посидел еще с часок на завалинке, прислушиваясь издали, как на вечернице гуляют, да раздумывая о горе своем, а потом вошел в избу, где отец и мать его давно спали, и также завалился, горемычный, на свое место. Не видать мне счастья своего, подумал он, а другой не возьму, сердце не примает; так и буду колотиться, лишь бы день за днем проходил…

Маруся пришла домой, и мать расспросила ее, хорошо ли она погуляла и что у них там было. Маруся рассказала все, и про чужого человека, красавца и богатого, который ее сватал.

– Кто ж он такой, – спросила мать, – и откуда?

– Не знаю.

– Так ты, доню, как пойдешь опять завтра вечером, верно, он будет, и расспроси его хорошенько обо всем.

На другой вечер Маруся оделась и нарядилась опять как могла получше и пришла на вечерницу, а вскоре пришел и вчерашний молодец. Михалка сердечный уж и не приходил больше, хоть его мать и посылала, а сказал:

– Не хочу; что я там буду делать? есть без меня.

Вот опять пошла гульба вчерашняя, опять молодец тряхнул деньгами, всех употчивал лакомствами и плясал с Марусей на диво; она была так весела и игрива, что все ею любовались; а когда жених ее пошел домой и вызвал ее опять проводить его, то она спросила его, кто он, откуда и как его зовут?

Он отвечал, что он панского роду, а не простого, что у него богатый хутор и много скота, а зовут его зовуткой:

– Какая тебе нужда, Петра ли ты полюбила, Максима ли? как бы ни звать, а за имя не разлюбить стать.

С тем и ушел.

Маруся прямо пошла домой и рассказала все матери, а та дала ей на другой вечер клубок пряжи и сказала: когда будет уходить хуторянин твой и с тобой прощаться, то прицепи ты ему нитку, а сама стой и разматывай клубок, покуда нитка больше не будет тянуться; тогда пойди осторожно по нитке следом за ним, и ты увидишь, по какой дороге и куда жених твой ушел.

На другой вечер все шло по-прежнему; девки насилу дождались тороватого чуженина, который всех их потчует всякими лакомствами, так хорошо пляшет и веселит всю вечерницу; он опять ухаживал более всех за Марусей и позвал ее за собой в проводы. Тут она сделала, что велела мать, и, наконец, никому не сказав ни слова, пошла одна ночью, чтоб выследить своего хуторянина. Нитка не долго шла по улице, а повернув по проулочкам, пошла через плетни, дворы, а там задами на край села: Маруся остановилась было, но, подумав, бойко пошла по ней дальше; неужто я своего суженого буду бояться? – подумала она, – пойду, куда он, туда и я; теперь же темно, ему меня не увидать, а хоть бы и увидал – нужды нет; скажу, что хотела узнать, откуда и кто он. Но Маруся вскоре опять робко остановилась: нитка довела ее до кладбища, которое было, без огорожи или канавы, тотчас за селом. А что ж? – подумала она, – коли он прошел тут, то и я пойду за ним; тут дедушка мой лежит и бабушка – чего мне бояться? Еще раз десяток шагнула Маруся, и нитке был конец: она уходила в землю. Чтоб увериться, так ли это, Маруся потянула за нитку: кто-то сильно дернул ее к себе, в землю, оборвал в руках Маруси и отвечал на испуг Маруси не голосом, а синим огнем, который вспыхнул на могиле и погас. Бедная девка, не помня себя, бросилась бежать, спотыкаясь впотьмах и падая, и наконец чуть живая добежала домой; тут она долго отдыхала и потихоньку вошла в хату.

Мать, однако ж, услыхала ее и спросила:

– Что, доня моя, был он?

– Был.

– Что ж?

– Обещается взять за себя.

– А по клубку следила?

– Следила, да недалеко; оборвал он нитку и бросил.

Больше ничего и не сказала.

Наутро Маруся весь день ходила как сама не своя, с больной головой, и ничего не могла ни припомнить хорошенько, ни понять; но ей чудились во сне и наяву такие страсти, от которых в ней замирала кровь: будто видела она, когда вспыхнуло синее пламя, что делалось под землей, в могиле, и будто малый ее – страшно сказать… грыз там покойника. Она все молчала, не смела ничего сказать; прошел вечер, и мать ее опять посылает:

– Иди, доня, да играй и веселись хорошенько, чтоб любо было и тебе и другим.

А мать, которая, бывало, часто журила Марусю за гордость и недоступность ее, боясь, чтоб не ославилась она через это и чтоб не откинулись все женихи, рада-радешенька была, что дочь, наконец, хоть кого-нибудь нашла по себе, да еще и богатого хуторянина.

Пошла дочь, и все опять до конца было то же; только она боялась идти провожать своего жениха и хотела было отказаться; но прочие девки все за него заступились и выпроводили ее почти силой:

– Иди, чего ты, дура, боишься? с таким молодцом? да впервые, что ли, тебе провожать его? Пошла.

Он остановился, спросил опять: пойдешь за меня? Ей нечего больше говорить, отвечает: пойду.

– А была ты вчера ночью на погосте?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Нет, не видала ничего.

– За это завтра твой отец умрет, – сказал он и пошел.

Страшно Марусе бедной, и тоска напала на нее смертная, – а деваться некуда: пришла домой и молчит. День настал, – она бродит ровно без ума, не знает, что Бог даст, что будет. Пошла рано по воду, приходит с ведрами домой от колодца – мать голосит, говорит, отец вдруг помер. К вечеру его похоронили, а Маруся бедная сидит, забившись подле печи, закрыла лицо руками, свету Божьего не видит. Настала ночь, и подруги за ней пришли, звать на вечерницу, чтоб хоть немного ее развеселить: она не хочет, так и мать говорит:

– Поди, доню; что тебе тут делать? Хоть посиди да погляди на других…

Девки заговорили ее и потащили дружно силой за собой.

Маруся села подгорюнясь в углу, не стала ни петь, ни плясать, ни играть, а когда пришел жених ее и стал расспрашивать, отчего она такая невеселая, то девушки отвечали за нее, что у нее у бедной сегодня отец умер. Маруся тряслась как лист; молодец пожалел, стал ее угощать, потчевал всех по-прежнему, пел и плясал, а уходя, опять стал ласково просить, чтоб Маруся его проводила. Она тряхнула головой, но подруги подняли ее насильно и отдали в руки чуженина; Маруся вздрогнула, затряслась, но будто не своей волей молча пошла за ним.

– Что, Маруся? – спросил он ее на дворе. – Была ты третьего дня ночью на погосте, ходила за мной следом?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Ничего не видала.

– За это у тебя завтра мать умрет. – И пошел сам своей дорогой.

Маруся упала, хотела кричать, но не смогла; у нее не было ни силы, ни голоса, ровно кто рукой зажал ей рот, так, что она не могла дышать и обомлела. Девкам было не до нее: у них шло там свое веселье; а если кто и вспомнил про нее, так думал, что она пошла с молодцем, либо ушла домой. Долго ли она лежала, и сама того не помнила, но очнувшись, она пошла домой, легла и всю ночь тихонько проплакала. На заре мать ее вдруг начала стонать и через час, ни с того ни с сего, отдала Богу душу. На бедную девку напал такой страх, что она уж не могла и плакать.

Что ж? живой не без места, мертвый не без могилы: похоронили и мать, больше делать было нечего. Осталась бедная Маруся одна, и так ей страшно стало в пустой избе, что заперла она ее и пошла к соседям. Там она просидела до вечера, и опять пришли товарки ее, чтоб не дать ей загруститься и закручиниться, и, жалеючи ее, против воли увели с собой. Она, бедная, совсем была без памяти, не опомнилась еще и не опозналась в сиротском одиночестве своем и сидела среди общего веселья, будто пришла с того света. Вдруг все радостно зашумели: Маруся вздрогнула – к ней подошел чуженин.

– Полно тужить, Маруся! – сказал он. – Вот я опять к тебе пришел; ту́гой поля не изъездишь, ну́дой моря не переплывешь! Пойдем плясать!

– Не троньте ее, бедную, – сказали девушки, – у нее сегодня мать умерла!

– Как? – сказал тот, удивившись этому новому горю и крепко жалея бедную Марусю. – Вчера отец, а сегодня мать? Шутите вы?

– Нет; кто так шутить станет – избави Бог!

– Бедная ты, сердечная моя? – сказал тот. – Как же ты теперь жить станешь круглой сиротой, вести хозяйство, управлять домом? Тебе нужно искать доброго человека… Как вы рассудите, люди добрые, я на всех на вас пошлюсь – правду я говорю?

С этого слова пошли шутки; Маруся молчала на все, что ни говорили, хотела было уйти, но не смогла, а сидела как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться еще и погулять, то он опять ласково позвал ее в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним.

«Теперь я ничего не боюсь, – подумала она. – Пусть делает со мной что хочет!»

– Любишь ли ты меня, Маруся? – спросил он ее.

– Нет, не люблю.

– А пойдешь ли за меня?

– Нет, не пойду.

– Стало быть, ты меня обманула?

– Ты первый меня обманул, а я потом.

– Ну, а признайся, ходила ты за мной следом, была на погосте?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Ничего не видала.

– Ну, так за это ты завтра к вечеру и сама умрешь.

– Дай Бог! – сказала бедная Маруся. – Дай Бог! Чего мне еще оставаться тут?

Но едва успела она это выговорить, как вдруг, и сама она не знала с чего, пришел ей на ум Михалка, которого она с таким презрением всегда от себя гоняла, а теперь и давненько уж не видала, потому что он не навязывался, а с того вечера, как в первый раз появился чуженин, ни разу ей не попадался на глаза.

«Что делать, бедный мой Михалка! – подумала она. – Видно, такая судьба наша, и твоя, и моя!» И залилась горючими слезами.

Задумавшись, повесив голову и опустив обе руки, побрела она домой и, забывшись, вдруг остановилась перед порожней хатой своей, взглянула, вздрогнула, заломила руки и долго глядела на темные окошечки; потом она повернула назад и пришла почевать к соседке. Та приняла ее чадолюбиво и долго еще утешала, не замечая, что бедная Маруся не слушала утешений этих и даже не слышала их.

Рано утром пошла она домой, посидела в одинокой избе своей, помолилась, напоила скотину, пошла на могилы отца и матери и поплакала там, воротилась домой и заперлась, будто ее нет. Она хотела умереть так, в одиночестве своем, веря словам страшного чуженина, который ей доселе пророчил одну правду; но вскоре ее взяла такая тоска и даже страх, что, вспомнив о слепой бабушке своей, жившей верстах в семи, она вышла, заложила волов и поехала к старухе, которую уж очень давно не видала, поехала – выплакать перед ней горе свое. Ей хотелось чего-нибудь родного, а тут она была одна, между чужими людьми, и даже не смела подумать о бедном Михалке, который теперь также сделался для нее чужим…

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, доню; кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…

– Ох, бабуся, и давно уж: ты меня не слышала; я маркушенкова Маруся, внучка твоя!

– Так здравствуй же, я рада тебе; что отец и мать, дочка моя?

– Худо, бабушка; оба перед Богом, померли…

– Перед Богом! – сказала слепая бабушка, перекрестившись. – Так тут ничего худого нет; я и близко живу, да не слышала еще об этом; а вот тебя жаль; ты в девках еще?

– В девках, бабуся; ведь я еще молода!

– Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у нас дорогам стали канавы копать; годов семнадцать, чай, будет. Да, так, будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь живешь?

– А так живу, бабуся, что приехала к тебе умирать…

– Христос с тобой! зачем так? Тебе ли умирать? Это наша доля, а вам жить!

Внучка, горько заплакав, рассказала бабушке все, что с ней было, и кончила тем, что ей теперь немного часов осталось до вечера жить.

– Ох, бабушка! погубила я и отца, и мать… Когда он, злодей мой, сказал мне, что и мой черед настал, то я обрадовалась, будто свет увидела; а теперь, как время подходит, так страшно!

– Ну, дитятко, – сказала бабушка, – прошлого не воротишь, нечего о нем и вспоминать; а пострадала ты довольно, и тебя теперь журить – дела не поправить. Слушай же ты меня: любовник твой – это упырь; он встает из могилы, морит и ест людей… Простись теперь со мной и сейчас поезжай домой; там выбери хорошего, надежного человека, которого бы мир послушался и не стал бы с ним спорить; подари ему пару волов своих – они тебе уж не нужны – с тем, чтоб тебя, как умрешь, не выносили хоронить в двери, а подкопали бы порог и пронесли под порогом. Дом и все, что есть, отдай попу на церковь, и только.

– Бабушка, все, что говоришь ты, все сделаю, верно; да скажи же мне, что с этого будет?

– А вот видишь что, доню: когда есть человек на свете, который тебя по правде и всем сердцем любит, то он тебя найдет.

– Как найдет, бабушка, когда умру?

– Ну, умрешь, так умрешь; нечего делать, и все мы умрем; а если нет такого человека, чтоб тебя девушку любил, – ну, тогда другое дело, и я ни в чем не властна.

Заплакала Маруся, простилась с бабушкой, а бабушка, как ни любила внучку свою, давно уже разучилась плакать, не прослезилась. Внучка поехала домой. Вот тут-то болело сердце ее по тому человеку, которого она, из одного только тщеславия, удалила от себя, тогда как он ее любил, да и сама она, если б только дала сердцу своему волю, полюбила б его давно… Прошлого не воротишь! Нет, подумала она, такого человека нет, чтоб меня девушку любил… За что Михалке любить меня?

Приехав домой, она тотчас распорядилась, как ей было сказано, сославшись на слепую бабку свою, против которой никто не посмел спорить. Никто не верил, однако ж, чтоб Марусе пришло время умереть – думали, что она с горя начала бредить… но к вечеру соседка заглянула в марусину избу, когда еще и не смерклось, и увидала ее лежащую на постели. «Что она все лежит да убивается!» – подумала добрая соседка и пошла, чтоб вызвать ее, ан Маруси бедной уж нет: она лежит себе и простывает…

Сошлись люди и не могли надивиться, что такое сталось с бедной семьей Маркушенка, что в три дня не стало ни отца, ни матери, ни дочки! Многие заплакали, глядя на красавицу, которая лежала как живая, сложив сама заживо руки и приготовив платье, в котором ее хоронить… И подруги все собрались и крепко ее оплакали; молодые парни говорили, что такой девки не скоро наживешь… Но один был, который с неделю уже никому на глаза не показывался, либо сидел дома, либо работал в поле, а теперь смело пришел в хату Маруси, когда она уже лежала на лавке, одетая и убранная в цветах, как невеста, сел и сидел тут безвыходно до самих похорон. Когда уже другие петухи пропели, то он все еще сидел против Маруси и смотрел на лицо ее, которое освещалось одной лампадкой, потом вдруг заплакал, простился с нею, снял у нее с пальца медный перстенек и надел себе на палец, а ей надел свое колечко и опять сложил ей по-прежнему руки.

Поутру пришли люди, подкопали порог в сенях и сделали такой спуск и подъем, чтоб можно было пронести гроб. Затем принесли и порядочный, выкрашенный гроб, потому что Маруся оставляла достатку довольно. Собрались девки, парни и старики со старухами и, вынесши покойницу, как было сказано, поставили в церковь, отпели и похоронили. Никого не осталось из маркушенкиной семьи, и Маруси не стало; избу продали, и в ней живет теперь чужой человек, а о Марусе там и помину нет…

Пришла весна, красная, веселая, и тот же молодой парень, который обручился с Марусей-покойницей, частенько по вечерам прихаживал на могилу ее и там молился. Заметив однажды, что из могилы этой вырастает какой-то особенный стебель, с гладкими, длинными листьями, Михалка стал присматривать за ним и поливать его; но как кладбище не было огорожено и туда нередко заходила скотина, то Михалка решился выкопать куст этот с корнем и посадить его в своем садике. Сделав это, добрый Михалка, который вообще очень любил цветы и разводил их у себя много, ходил и смотрел за этим кустиком, как за глазом своим; и чем более вырастал цветок, тем более дивился ему садовник наш и радовался, потому что он никогда такой травы не видал: листья вышли длинные, не широкие, гладкие и ровные; посредине один стебель, довольно высокий, а на маковке его завязывался цветок. Михалка радовался ему, как кладу. Наконец, накануне Иванова дня, к вечеру, цветок этот вдруг расцвел – белый, большой и густо-махровый; Михалка не мог им налюбоваться; сидел он при нем до поздней ночи, все на него глядел, а потом подумал: теперь тут тепло, а мне хорошо и весело – зачем пойду в избу? и лег в садике своем, под кленом, так что цветочек его стоял прямо перед ним и слегка кивал головкой от налетного ветра. Вдруг белые лепестки в головке цветка зашевелились, цветок опал, и из него медленно поднялась, как в тумане, рослая, статная девушка… туман прояснился, и Михалко, не утерпев, вскочил и робко сказал:

– Маруся!

Она подошла к нему и, указывая на его колечко, сказала:

– Кто обручился с мертвой, тот будь женихом и живой: ты мой спаситель; без тебя я погибла бы в вечных муках.

Сколько ни дивовались люди, что Маруся жива, а поглядев на нее, надо было поневоле поверить. Не долго откладывая дела, сыграна была свадьба, и, говорят, не было на свете другой такой дружной и любовной четы, как добрый Михалка и красавица Маруся.

Не надейтесь, однако ж, девушки, на цветок этот: не любите чужих парней без ума и не обманывайте, не облыгайте никого!

1848

Примечания

…но и во всем повете не было красавицы против Маруси. – Повет (истор.) – уезд.

…в тонкой сукманке. – Сукманка (устар., южн., зап.) – суконный кафтан.

…одна шапка смущатая чего стоит… – Смущатый – то же, что смушковый, сделанный из шкурки ягненка.

…туґгой поля не изъездишь, нуґдой моря не переплывешь! – Туга (устар.) – печаль, скорбь. Нуда (устар.) – неволя, принуждение; нужда; скука.

…пришла почевать к соседке. – Почевать (устар.) – переночевать, переночевывать, провести ночь во сне.

…не облыгайте никого! – Облыгать (устар.) – лживо обвинять в чем-либо; клеветать.

«…я и мои собратья, шарлатаны всех родов и названий, обожаем всякие открытия, лишь бы эти открытия нас не закрывали».

Осип Сенковский.

Превращение голов в книги и книг в головы

«Между тем в глубине зеленого леса открылся перед ним блестящий дворец, чудесно слитый из остановленного дыма».

Иван Киреевский.

Опал

«И два жолнера схватили ее за обнаженные руки, белизной равнявшиеся пыли волн».

Николай Гоголь.

Кровавый бандурист

Комментарии

Алексей Константинович Толстой

Семья вурдалака

Рассказ «Семья вурдалака» был сочинен в 1839 году молодым, дерзким и очень талантливым писателем (а в будущем – блистательным поэтом) – Алексеем Константиновичем Толстым. Автору в ту пору едва исполнилось 22 года. Причем рассказ был написан на французском языке (как и еще одно фантастическое произведение юного Толстого – «Встреча через триста лет»). К сожалению, «Семья вурдалака» так и осталась в рукописи и увидела свет только после смерти автора – в журнале «Русский вестник» (Русский вестник. Журнал литературный и политический, издаваемый М. Катковым. Том сто шестьдесят девятый. – Москва: В Университетской Типографии (М. Катков), 1884. С. 5–31). Данная публикация рассказа полностью воспроизводит (за исключением орфографии) то историческое – первое! – издание. Перевод с французского сделал редактор «Русского вестника» – Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884), тоже писатель (надо сказать, весьма неплохой), литературный критик и публицист, ныне уже, увы, забытый. Это обстоятельство необходимо иметь в виду: рассказ одного писателя – в ту пору ставшего классиком – переводит другой писатель, к тому же превосходный редактор. Внимание к тексту – и к качеству перевода – было чрезвычайным.

Примечание к названию рассказа имеет автора – это все тот же Болеслав Маркевич. Данное примечание (вид его сохранен полностью) также было помещено в «Русском вестнике» – буквально на первой странице публикации (по нумерации журнала – на пятой странице). В сноске имеется французское слово conteur, обозначающее «рассказчик». Конечно, рассказ «Упырь» Алексея Константиновича Толстого ныне не составляет «величайшую библиографическую редкость». Его можно прочитать в разных собраниях сочинений автора и многочисленных сборниках. Следует лишь добавить, что «Упырь» был напечатан в 1841 году действительно очень маленьким тиражом, но не совсем «без имени автора», а под псевдонимом: «Краснорогский». Псевдоним этот вовсе не попахивает чертовщиной – он произведен от названия села Красный Рог в Черниговской губернии, где А.К. Толстой родился и провел детские годы.

Николай Васильевич Гоголь

Кровавый бандурист

Кровавый бандурист. – Этот фрагмент незавершенного романа, главу, названную автором «Кровавый бандурист», Гоголь почти опубликовал в 1834 году в «Библиотеке для чтения», которую редактировал О.И. Сенковский. «Почти опубликовал» – потому что корректура была готова, но цензура запретила публикацию. Весьма интересно привести здесь вердикт цензора – известного в те времена работника цензуры Александра Васильевича Никитенко, в скором времени ставшего профессором Санкт-Петербургского университета на кафедре русской словесности.

«Мнение цензора экстра-ординарного профессора Никитенко

о статье под названием “Кровавый бандурист”

Прочитав статью, назначенную для напечатания в “Библиотеке для Чтения” под названием: “Кровавый бандурист”, глава из романа, я нашел в ней как многие выражения, так и самый предмет, в нравственном смысле неприличными. Это картина страданий и уничижения человеческого, написанная совершенно в духе новейшей французской школы, отвратительная, возбуждающая не сострадание и даже не ужас эстетический, а просто омерзение.

Посему, имея в виду распоряжение высшего начальства о воспрещении новейших французских романов и повестей, я тем менее могу согласиться на пропуск русского сочинения, написанного в их тоне.

Цензор проф. Никитенко.

27 февраля 1834»

Год спустя Гоголь поместил ту же главу в свой авторский сборник «Арабески» (1835), назвав ее «Пленник». Вот только опять вмешалась цензура, и окончание фрагмента исчезло. В том же виде и с тем же названием «Пленник» глава из незавершенной повести появилась во втором томе «Сочинений и писем Николая Васильевича Гоголя», изданных в Санкт-Петербурге в 1857 году. И лишь в 1917 году в первом номере журнала «Нива» (с. 2–6) был напечатан полный текст главы, уже с изначальным названием «Кровавый бандурист», – он был восстановлен по авторской корректуре, сохранившейся со времен «Библиотеки для чтения».

Здесь печатается именно этот текст, сверенный с публикациями в «Арабесках», «Ниве» и «Сочинениях» Н.В. Гоголя 1857 года.

Александр Дмитриевич Улыбышев

Сон

…моих сотоварищей по «Зеленой лампе»… – «Зеленая лампа» – так называлось общество петербургской дворянской молодежи в 1819–1820 годах. Собрания общества проходили с весны 1819 года до осени 1820 года в доме Никиты Всеволодовича Всеволожского – переводчика, театрала, водевилиста и, собственно, основателя «Зеленой лампы». В комате заседаний на лампе был зеленый абажур, что и дало название обществу. Среди участников «Зеленой лампы» были декабристы С.П. Трубецкой, Ф.Н. Глинка, Я.Н. Толстой, А.А. Токарев, П.П. Каверин, а также А.С. Пушкин, А.А. Дельвиг, Н.И. Гнедич, Д.Н. Барков, Д.И. Долгоруков, А.Г. Родзянко, Ф.Ф. Юрьев, И.Е. Жадовский, П.Б. Мансуров, В.В. Энгельгардт и автор «Сна» А.Д. Улыбышев. Именно на заседании «Зеленой лампы» в 1819 году молодой Александр Улыбышев и прочитал свой утопический рассказ «Сон», написанный на французском языке. Рассказ вполне мог быть сочтен не вполне православным и даже антиимперским. Чего стоят хотя бы вот эти пассажи из «Сна»:

«Среди простого народа еще существуют старухи и ханжи, которые жалеют о прежних обрядах. Ничего не может быть прекраснее, говорят они, как видеть архиерейскую службу и дюжину священников и дьяконов, обращенных в лакеев, которые заняты его облачением, коленопреклоняются и поминутно целуют его руку, пока он сидит, а все верующие стоят. Скажите, разве это не было настоящим идолопоклонством, менее пышным, чем у греков, но более нелепым, потому что священнослужители отождествлялись с идолом. Ныне у нас нет священников и тем менее – монахов. Всякий верховный чиновник по очереди несет обязанности, которые я исполнял сегодня».

«– Как видите, мы изменили герб империи, – сказал мне мой спутник. – Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены, и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры».

По этой причине или по какой-то другой, но «Сон» А.Д. Улыбышева увидел свет на русском языке… через 109 лет после того заседания «Зеленой лампы», на котором был прочитан рассказ. Он был опубликован в сборнике «Декабристы и их время» в переводе с французского сотрудницы Пушкинского Дома В.Б. Враской-Янчевской (Декабристы и их время: Труды московской и ленинградской секций по изучению декабристов и их времени. Т. 1. – М.: Издательство политкаторжан, 1928). Собственно говоря, перевод «Сна» был включен в большую публикацию известнейшего литературоведа-пушкиниста Бориса Львовича Модзалевского «К истории “Зеленой лампы”», которая в том же 1928 году вышла отдельной брошюрой.

Текст рассказа, публикуемый в этом сборнике, сверен с французским оригиналом, и авторская разбивка на абзацы воспроизведена в точности. Исключение составляет лишь прямая речь, о чем уже сказано в Предисловии.

Я тщетно искал изображений теперешнего владельца этого дворца. – Вероятно, здесь имеется в виду Александр I, так как трудно предположить, чтобы автор записки думал о жившем в Аничковском дворце молодом великом князе Николае Павловиче: в 1819 г. еще никто не думал о том, что он будет занимать всероссийский престол. (Примечание Б.Л. Модзалевского из работы «К истории “Зеленой лампы”». Примечание Бориса Львовича Модзалевского использовано здесь по той причине, что оно гораздо точнее комментариев, появившихся позднее.)

Вечность имя ему и его созданье – мир… – Слова Эсфири из пьесы Жана Батиста Расина (1639–1699) «Эсфирь» (1689), действие III, сцена 4.

Удивительное дело! Никто из комментаторов и редакторов рассказа «Сон» А.Д. Улыбышева почему-то не задумался о том, откуда эта цитата и кто он такой – «величайший поэт одной нации, давней нашей учительницы». Мне пришлось разыскать французский оригинал рассказа Улыбышева и поискать источник цитаты. Тут-то и выяснилось, что «величайший поэт» – Жан Батист Расин, а «давняя наша учительница» – Франция. Пьеса «Эсфирь» нечасто издавалась на русском, и в основной корпус переведенных на русский язык трагедий Расина она не входит. Между тем строчка из «Эсфири» весьма важна для понимания того, что хотел сказать Александр Улыбышев. Следует отметить, что перевод этой строчки на русский язык не точен. Слово «ternel» употреблено Расином с прописной буквы, а это означает только одно: имеется в виду не «вечность», а «Всевышний». И более точный перевод строчки «L’Еґternel est son nom, le monde est son ouvrage…» (с учетом размера стиха – ведь это стихотворное произведение) мог бы быть таким: «Его имя – Всевышний, сей мир – его труд…»

Михаил Юрьевич Лермонтов

<Штосс>

<Штосс>. – Название неоконченной повести М.Ю. Лермонтова взято в угловые скобки по той лишь причине, что у Лермонтова никакого названия нет вообще: Михаил Юрьевич не дописал эту повесть, а раз так, то и названия она не получила. Рукопись повести – последнего прозаического произведения великого поэта и писателя – так и осталась в бумагах без названия. Ее первая публикация состоялась спустя четыре года после смерти Лермонтова – в литературном сборнике «Вчера и сегодня» (книга 1, стр. 71–87), составленном графом В.А. Соллогубом и изданном А.Ф. Смирдиным в 1845 году. В сборник были включены два отрывка из начатых повестей под общим названием «Из бумаг покойника». Тот фрагмент, который впоследствии кто-то назвал <Штосс>, был лишен заголовка – по уже понятным причинам.

В 1896 году в издательстве «Товарищество М.О. Вольф» вышло «Полное собрание сочинений М.Ю. Лермонтова» в двух томах, подготовленное опытными редакторами и текстологами под руководством великолепного литературоведа, литературного и художественного критика, переводчика Владимира Викторовича Чуйко (1839–1899). В этом собрании сочинений тексты произведений М.Ю. Лермонтова были тщательно выверены и сверены с оригиналами. Во втором томе там помещены и «Две неоконченные повести» – разумеется, без названий.

У графини В*** был музыкальный вечер. – Те, кто читал «<Штосс>» М.Ю. Лермонтова в советские и постсоветские времена, возможно, возмутятся: ведь повесть начинается с фразы: «У графа В… был музыкальный вечер». А вот и нет! У Лермонтова – «графиня». И в сборнике «Вчера и сегодня» – «графиня». И в «Полном собрании сочинений» 1896 года – то же самое. А вот в «Собрании сочинений», изданном Академией наук СССР в 1954–1957 годах, – уже «граф». Вопросом, «как графиня стала графом», пусть занимаются другие редакторы, составители и исследователи. Возможно, они, эти «другие», установят заодно и то, откуда взялись многочисленные разночтения между советским (повторяемым до сих пор) и дореволюционным изданиями повести М.Ю. Лермонтова (а возможно, и иных произведений). Я же хочу лишь подчеркнуть, что данная публикация повести «<Штосс>» сверена именно с текстом, вошедшим в «Полное собрание сочинений» 1896 года.

…она опустилась в широкое пате возле камина… – Сейчас вряд ли кому знакомо слово «пат», а когда-то это был общеизвестный предмет мебели. Слово заимствовано из французского, где главные его значения – «паштет; пирог, кулебяка», но также и нечто распластанное, раскинувшееся: например, выражение pat de maisons обозначает группу домов, квартал. В домашнем обиходе пат – это мягкая четырехугольная мебель для сидения (без всяких спинок и подлокотников), которую обычно ставили посреди комнаты. Впрочем, пат могло быть и просторным круглым, мягким диваном, посредине которого сооружалась горка из больших подушек, положенных друг на друга, – чтобы сидящим было на что опираться спинами.

…я поставлю клюнгер… – Слово «клюнгер» в изданиях М.Ю. Лермонтова, как правило, не объясняется. Ни сноски, ни примечания нет и в «Собрании сочинений» Академии наук СССР. Будто бы все читатели должны знать это слово назубок. Кое-где, впрочем, встречается следующее пояснение: «золотая монета». Или же: «клюнгер (клюнкер) – название золотой монеты достоинством в десять рублей». Однако ни в одном нумизматическом словаре такой монеты нет. Если очень хорошо поискать, можно найти следующий комментарий: «Исследователям творчества А.С. Пушкина и его окружения известно название золотой монеты достоинством в 10 рублей под названием “клюнгер” (“клюнкер”). Это название червонца изобрел известный остроумец 1830-х гг., близкий друг Пушкина С.А. Соболевский исключительно ради рифмы со словом “юнкер”, понадобившейся для эпиграммы, когда Пушкин был пожалован не по летам в камер-юнкеры: “Пушкин камер-юнкер, / Раззолоченный как клюнкер!” Это слово употреблялось в документах и рукописях того времени довольно широко, в том числе и в значении “орден”».

На самом деле всё не так! Не было ни общеупотребительного «названия монеты», ни «изобретения» этого названия С.А. Соболевским. А что же было? Эпиграмма – да, существовала. Вот она (датируется 1834 годом):

Здорово, новый камер-юнкер!

Уж как же ты теперь хорош:

И раззолочен ты, как клюнкер,

И весел ты, как медный грош.

Так друг Пушкина – великолепный остроумец, а впоследствии известнейший библиограф и библиофил Сергей Александрович Соболевский (1803–1870) – отреагировал на присвоение Александру Сергеевичу звания камер-юнкера, весьма оскорбившее поэта. Отсюда и горькая ирония эпиграммы.

Соболевскому не пришлось изобретать слово «клюнкер»: оно уже давно существовало как заимствование из немецкого языка (нем. Klunker – кисть, кисточка) и обозначало позолоченную кисточку в обмундировании гусаров и в парадной экипировке лошадей. Заметим: никакой монеты не было, и вовсе не червонец имелся в виду! Другое дело, что словечко «клюнкер», быстро ставшее «клюнгером», обрело популярность в пушкинском кругу и спустя короткое время стало обозначать не просто «раззолоченную кисточку», а «нечто золотое», и наконец золотую монету крупного – десятирублевого – достоинства. Именно в этом смысле и употребляет Лермонтов слово «клюнгер». А еще – дает понять о своей принадлежности к пушкинскому кругу. И, может быть, намекает на то, что герой повести – Лугин – это он сам и есть, Михаил Юрьевич Лермонтов.

Впрочем, в дальнейшие литературоведческие изыскания я пускаться не буду. Мое дело – комментировать непонятное или малоизвестное, а глубокое исследование текста – это совсем другая история. Так ведь можно додуматься до, казалось бы, невозможного – например, до связи между лермонтовским Лугиным и набоковским Лужиным (необыкновенная – и очень схожая! – точеность текстов того и другого писателя просто не оставляет иного выхода). Но – не буду…

Лугин поставил семерку бубен, и она с-оника была убита… – Эта «с-оника», а в советских изданиях «соника» также нигде не комментировалась.

Сначала простое объяснение: с-оника (тж. соника) (устар.) – сразу, тотчас.

А теперь объяснение будет посложнее. Вообще говоря, «соника» – это термин карточной игры, означающий, что карта бита сразу, с первой ставки. Слово было весьма популярно в XVIII и XIX веках, поскольку и карточные игры были очень популярны (а чем еще заниматься людям в свободное время при отсутствии телевидения и Интернета?). Определение слова «соника» можно найти в Толковом словаре Ушакова (1939), в различных словарях девятнадцатого столетия, и во многих случаях оно обозначается как заимствование из французского языка.

Во французских толковых словарях XVIII и XIX веков sonica действительно определяется как карточный термин, используемый в играх бассет и фараон (самое раннее упоминание я нашел в Словаре Пьера Ришле 1759 года). Второе пояснение слова в тех же словарях: «в самую пору, кстати, как раз вовремя, в нужный момент; в назначенный час, в назначенное время, точно; именно». Но вот что интересно: во всех французских словарях без исключения – пометка: origine inconnue, то есть «происхождение неизвестно». Откуда же она взялась, эта «соника»?

В лингвистических сочинениях я находил разные объяснения: слово пришло из венецианского диалекта итальянского языка (в словарях венецианского диалекта его нет!), из греческого (туманная связь с греческим nike, «победа»), из византийского или среднегреческого, из латыни (связано с латинским sonus – «звук» – и якобы выражало радостное восклицание при победе в игре)… Удовлетворительных объяснений – ни одного, всё догадки и домыслы.

Попробуем зайти с другого конца. Слово «соника» было распространено в русском языке и русской литературе XVIII и XIX веков. Только писалось оно по-разному: слитно (у А.С. Пушкина в «Пиковой даме»; у М.И. Пыляева в книге «Старое житье. Очерки и рассказы», 1892), через дефис (М.Ю. Лермонтов «<Штосс>», 1841; В.В. Крестовский «Вне закона», 1873; Б.М. Маркевич «Бездна», 1880; М.Е. Салтыков-Щедрин «Благонамеренные речи», 1876; П.Д. Боборыкин «Изменник», 1889) или даже раздельно: «с оника» (Н.И. Новиков «Сатирические письма», 1769; И.С. Тургенев «Дворянское гнездо», 1859; А.Ф. Вельтман «Приключения, почерпнутые из моря житейского. Саломея», 1864; Н.С. Лесков «Загадочный человек», 1870; А.Ф. Писемский «Масоны», 1880). Причем там, где слово «соника» писалось через дефис или раздельно, смысл почти всегда был один и тот же: «сразу, тотчас».

Надо отметить, что российский фразеолог, писатель, педагог и энциклопедист Мориц Ильич Михельсон в своем труде «Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии» (1903–1904) предупредил: «С-оника (ошибочно – вместо – соника в смысле “тотчас”)», – и тем не менее русские писатели полтора предшествовавших века сплошь и рядом писали это слово через дефис или раздельно. Почему?

А вот почему. Было в старом русском языке слово «оник» – уменьшительное от «он», как называлась буква «о» в старой русской азбуке. Буква «он» обозначала также и «ноль». Поэтому «оник» – это еще и «нолик», «кружочек». Не зря обучение правописанию именовалось «писать палки и оники». Кто не верит – пожалуйста, вот свидетельство Афанасия Афанасьевича Фета из его книги «Ранние годы моей жизни» (1891): «Писать я тогда не умел, так как отец весьма серьезно смотрел на искусство чистописания и требовал, чтобы к нему прибегали хотя и поздно, но по всем правилам под руководством мастера выписывать палки и оники».

Предвижу вопрос очень дотошного читателя: а знаю ли я об исследовании выражения «с оника», проведенном великим и непререкаемым Сергеем Ивановичем Ожеговым? Отвечу: ну конечно же знаю. Заметка С.И. Ожегова «С ОНИКА» была опубликована в первом выпуске сборника «Вопросы культуры речи» (М.: Издательство Академии наук СССР, 1955. – С. 238–239), а затем вошла в книгу С.И. Ожегова «Лексикология. Лексикография. Культура речи» (М.: Высшая школа, 1974. – С. 153–154).

Осмелюсь поспорить с замечательным лингвистом и лексикографом (конечно, грешно вести заочный спор с человеком, которого уже более полувека нет в живых, но что поделаешь…).

Сергей Иванович Ожегов, отвечая на вопрос о «переводе» выражения «с оника», встретившегося у И.С. Тургенева в «Дворянском гнезде», говорит следующее: «В начале XIX в. в терминологии некоторых азартных карточных игр (например, в игре фараон) слово соника, заимствованное из французского языка (sonica), употреблялось в качестве наречия в значении “с первой же ставки”, “с первого раскрытия”, “сразу” или “с первой же ставки три раза подряд”». В дальнейшем «мода на фараон прошла», но слово «соника» сохранилось в переносном значении – «тотчас, сразу». А затем «переносное значение вкладывается в типичную для русского языка форму наречия, образовавшегося из сочетания предлога с (начинательного значения) с непонятным существительным оник. Отсюда и раздельное написание, которое, возможно, опиралось на то, что в литературной речи XIX в. еще было известно слово оник, уменьшительное от он – старинного названия буквы о».

Все вроде правильно, но… Обратим внимание на оборот «а затем». Что значит «а затем»? То есть в дальнейшем, в XIX веке? Да полноте! Есть немало аргументов против этого «а затем». Один из таких аргументов называется «Трутень». Да-да, тот самый знаменитый еженедельный сатирический журнал, который в 1769–1770 годах издавался в Санкт-Петербурге славным журналистом и издателем – и великолепным сатириком – Николаем Ивановичем Новиковым. В 1769 году на страницах еженедельника не раз появлялось выражение «с оника» – именно так, раздельно, оно и писалось. И хотя имело отношение к карточной игре, обозначало это «с оника» именно: «сразу, тотчас». Задолго до того, как французское слово sonica вошло в русский картежный обиход. И за 90 лет до публикации романа И.С. Тургенева «Дворянское гнездо». Выглядело это, например, так: «Осердясь еще более на свое несчастье, поставил меня на карту в половинной цене, и проиграл с оника» (Трутень. Еженедельное издание на 1769 год. Лист X, 30 июня, 1769. – С. 79).

1769 год… Надо же! Пока французские составители словарей чесали в затылках, гадая, откуда у них взялась sonica «неизвестного происхождения», русский сатирический журнал спокойно употреблял «с оника», не вдаваясь ни в какие объяснения, потому что прекрасно понимал: читателям этот оборот хорошо известен. Откуда же?

Вернемся к «оникам». Если принять эти «оники-нулики» во внимание, то не могло ли выражение «с оника» издавна обозначать «с нуля», «с места в карьер», «сразу», «мгновенно»? Вполне могло.

Тогда еще один вопрос – последний: а не могло ли старое русское «с оника» войти во французский язык, а потом уже вернуться к нам в виде карточного термина sonica? Мой простодушный ответ: а чем плохо? Во всяком случае, эта версия куда интереснее, чем французское уклончивое «происхождение неизвестно».

Он решился… – На этом месте рукопись обрывается.

Николай Александрович Мельгунов

Кто же он?

Софья окончила уже свою nocturne… – Да, слово «ноктюрн» употреблялось в ту эпоху в женском роде, несмотря на то что во французском языке, откуда это слово было заимствовано, nocturne – мужского рода. Сейчас, наверное, забавно видеть многие формы слов, вполне употребимые в том русском языке. Слово «фарс» было женского рода и писалось как «фарса». Слово «постель» имело непривычный нам вид: «постеля». Слово «кресло» употреблялось и в единственном, и во множественном числе, хотя под «креслами» порой подразумевалось одно-единственное «кресло» (такие «кресла» в этой книге встречаются). А слово «навернуться» никоим образом не означало «упасть» (это современный сленг, в XIX веке сленг был другой); под «навернуться» имелось в виду «встретиться», «прийти (в гости)». И так далее. Примеров может быть очень много. Таков уж наш язык – великий и могучий, разумеется, но при этом текучий, изменчивый…

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Земля Безглавцев

Тогда праздновали крестины дюка Бордосского. – «Бордо был одним из тех французских портовых городов, которые были крайне недовольны запрещением Наполеона вести торговые, почтовые и др. сношения с Англией (так называемая “континентальная система” Наполеона), и поэтому по возвращении Бурбонов одними из первых их признали. Людовик XVIII даровал сыну герцога Беррийского, последнему представителю старшей линии Бурбонов, впоследствии графу Шамбору (1820–1883 гг.), титул дюка, т. е. герцога Бордосского, когда он был еще в колыбели, отсюда и упоминание Кюхельбекером крестин». Этот комментарий взят в кавычки, потому что он принадлежит перу Виктора Мирославовича Гуминского (р. 1949), профессора, доктора филологических наук, главного научного сотрудника Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН, составителя книги «Взгляд сквозь столетия. Русская фантастика XVIII и первой половины XIX века» (М.: Молодая гвардия, 1977) и автора комментариев, в ней помещенных. Вместе с тем сам текст рассказа В.К. Кюхельбекера печатается здесь по первой публикации этого произведения – в альманахе «Мнемозина» (Мнемозина, собрание сочинений в стихах и прозе, издаваемая кн. В. Одоевским и В. Кюхельбекером. Часть II. – М.: В Типографии Московского Императорского Театра, 1824. – С. 143–151).

…«по смерти буду бурей, с конца земли пронесусь в конец земли; душа моя обретет язык в завываниях, найдет тело в океанах воздуха! или нет, буду звездой вовек восходящей: ни время, ни пространство не удержит меня; воспарю, и не будет пределов моему парению!» – Откуда эта цитата? Нет ответа. В. Кюхельбекер, опубликовавший «Землю Безглавцев» в альманахе «Мнемозина», не счел нужным пояснить свое заимствование. Ну что же, тогда и здесь объяснения не будет.

Евгений Павлович Гребёнка

Путевые записки зайца

А. Кокамбо. – Ох, и задал же мне жару этот «А. Кокамбо»! Исторического персонажа с таким инициалом и такой фамилией не существует. Известно, правда, что у Евгения Павловича Гребёнки был младший брат, который носил домашнее прозвище Кокамбо. Но младшего брата звали Николай Павлович, почему тогда инициал «А.»? Возникло несколько версий. Был, например, комический балет французского хореографа Фредерика-Огюста Блаша «Кокамбо, или Посольство в Смирне», поставленный в 1829 году. Может быть, Кокамбо оттуда? Однако в либретто, которое мне удалось раздобыть, инициала «А.» нет. Была немецкая комическая опера «Принцесса Какамбо» (музыка Петера Йозефа фон Линдпайнтнера, слова известного драматурга Августа фон Коцебу), увидевшая свет в 1815 году и ставившаяся в России. Наконец, в знаменитом «Кандиде» Вольтера есть персонаж по имени Какамбо. Ах, как заманчиво было бы увязать простодушного слугу простодушного Кандида с простодушным зайцем, героем повести Евгения Гребёнки. Поразмыслив, я отказался от этих версий и вернулся к семейной. Скорее всего, «А. Кокамбо» – это и есть брат Е.П. Гребёнки, а инициал имеет такое же домашнее происхождение. Но само прозвище, не исключено, позаимствовано из шутейного балета «Кокамбо, или Посольство в Смирне». Что касается всего эпиграфа к повести, то это, надо полагать, тоже шутка Евгения Гребёнки. Он был веселый, остроумный человек и любил и умел шутить.

А он дивит / Свой только муравейник!.. – Из басни «Муравей» (1819) Ивана Андреевича Крылова (1769–1844) о муравье, известном среди собратьев силой и храбростью, но совершенно не замечаемом людьми. Если кому-то интересно прочитать всю басню, то вот она:

Муравей

Какой-то Муравей был силы непомерной,

Какой не слыхано ни в древни времена;

Он даже (говорит его историк верной)

Мог поднимать больших ячменных два зерна!

Притом и в храбрости за чудо почитался:

Где б ни завидел червяка,

Тотчас в него впивался

И даже хаживал один на паука.

А тем вошел в такую славу

Он в муравейнике своем,

Что только и речей там было, что о нем.

Я лишние хвалы считаю за отраву;

Но этот Муравей был не такого нраву:

Он их любил,

Своим их чванством мерил

И всем им верил:

А ими, наконец, так голову набил,

Что вздумал в город показаться,

Чтоб силой там повеличаться.

На самый крупный с сеном воз

Он к мужику спесиво всполз

И въехал в город очень пышно;

Но, ах, какой для гордости удар!

Он думал, на него сбежится весь базар,

Как на пожар;

А про него совсем не слышно:

У всякого забота там своя.

Мой Муравей, то взяв листок, потянет,

То припадет он, то привстанет:

Никто не видит Муравья.

Уставши, наконец, тянуться, выправляться,

С досадою Барбосу он сказал,

Который у воза хозяйского лежал:

«Не правда ль, надобно признаться,

Что в городе у вас

Народ без толку и без глаз?

Возможно ль, что меня никто не примечает,

Как ни тянусь я целый час;

А, кажется, у нас

Меня весь муравейник знает».

И со стыдом отправился домой.

= = =

Так думает иной

Затейник,

Что он в подсолнечной гремит.

А он – дивит

Свой только муравейник.

1819

Теперь, наверное, понятно, почему полевой сверчок в дальнейшем будет столь часто поминать муравейник.

К примечанию на с. 140: (Зоол. Эдварса, ч. II. стр. 293). (Примечание дедушки.) – Имеется в виду книга Анри Мильн-Эдварса (1800–1885), известного французского зоолога и естествоиспытателя, члена Парижской Академии наук с 1838 г. Полное название книги: Анри Мильн-Эдварс. Начальные основания зоологии, или Уроки, содержащие в себе анатомию, физиологию, классификацию и нервы животных. Ч. 2, кн. 1. Описательная зоология: пер. с фр. – М.: Типография Александра Семена, 1839.

К примечанию на с. 140: Grillus campestris (Linn). Le Grillon des champs. II se creuse sur les bords des chemins, dans les terrains secs et exposs au soleil, des trous assez profonds, o il se tient a’ l’affût des insectes, dont il fait sa proie… Le maꞈle produit un bruit aigu et dsagrаble (Cuvier). (Примечание дедушки.) – В «Сочинениях Е.П. Гребёнки» (том первый; Санктпетербург: Издание киевского книгопродавца С.И. Литова, 1862), откуда взята эта повесть, никакого перевода с французского в данном примечании нет, и даже сочинение Кювье не указано. Зачем? Все знают французский язык, к чему лишнее усердие? Времена изменились, и ныне французским языком владеют, мягко говоря, не все. Поэтому перевод приводится ниже, а взята эта цитата из капитальнейшего труда знаменитого французского естествоиспытателя и натуралиста Жоржа Леопольда Кювье (1769–1832) «Царство животных, распределенное по своей организации», том III (Le Rеgne Animal distribu d’aprs son organisation. Tome III. Paris, 1817. P. 379):

«Сверчок полевой. По обочинам дорог, в местностях сухих и открытых солнцу, он зарывается в довольно глубокие норы, где устраивает засады на насекомых, которые становятся его добычей… Самец издает резкий и неприятный треск (Кювье)». (Перевод с французского составителя; труд Ж.Л. Кювье так и не был переведен на русский язык.)

Надо сказать, что «дедушка» немного схитрил, соединив два фрагмента из книги Кювье: последняя фраза, та, где «самец издает резкий и неприятный треск», относится уже не к полевому сверчку, а к сверчку домашнему.

К примечанию на с. 141: Ест. Ист. Ловецкого. – Речь идет о книге выдающегося российского зоолога, врача и натуралиста Алексея Леонтьевича Ловецкого (1787–1840), профессора Московского университета, адъюнкта минералогии и зоологии. Эта книга – ее полное название «Краткое начертание естественной истории» (М., 1823–1827, две части; 2-е изд. 1838–1840) – долго служила руководством по зоологии в академиях и университетах.

…под именем войны мышей с лягушками. – «Война мышей и лягушек» (древнегреческое название «Батрахомиомахия», от др. – греч. βάτραχος, лягушка, μῦς, мышь, и μάχη, борьба) – это написанная гекзаметром древнегреческая пародийная поэма о войне мышей и лягушек, в которой высмеиваются мотивы гомеровского эпоса «Илиада». В литературе Нового времени было немало подражаний этой поэме, тоже комедийного или бурлескного характера. Существовало несколько переводов «Батрахомиомахии» на русский язык, и они пользовались большой популярностью в XIX веке. Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) создавал свою поэтическую версию «Войны мышей и лягушек» (1831), но эта поэма осталась незавершенной.

К примечанию на с. 158: пасоконосный. – «Пасока – ж. не красные животные соки в мельчайших жилах; жидкая часть крови; жидкий и прозрачный гной, вернее сукровица» (Толковый словарь В.И. Даля).

Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Кровь за кровь (Замок Эйзен)

Морожевки, рябиновки, настойки из полыни, зари и прочих невинных трав лились… – Если рябиновка и настойка из полыни всем понятны, то «морожевка» и «настойка из зари» могут вызвать недоумение. Довольно часто слово «морожевка» (или «моржовка») поясняют как «осенняя дыня», а раз так, то и дынное вино вполне может носить такое название. Из сладкой мякоти дыни действительно делали (и делают по сей день) вино, и «моржовка», спору нет, – диалектное название дыни, однако это слово бытовало в южных областях России – например, в Астраханской губернии, на Кавказе. В рассказе же речь идет о северных краях, и, скорее всего, дынная версия не совсем верна. В Псковской и Тверской губерниях «мороженицей» называли мороженую клюкву, также «мороженками» называли мороженые яблоки (в той же Псковской губернии). Не забудем и про диалектное название морошки – «морожка». Надо полагать, в данном случае автор имел в виду именно настойку на клюкве, морошке или мороженых яблоках. Что касается «зари», то эта травка (многолетнее травянистое растение семейства зонтичных) имеет ботаническое название: любисток лекарственный. Растение душистое, и настойка из зари, равно как настойка из полыни, была вполне популярным хмельным напитком.

Александр Сергеевич Пушкин

Гробовщик

Не зрим ли каждый день гробов… – Эпиграф взят из стихотворения Г.Р. Державина «Водопад» (1794). Следует отметить, что у Державина вместо «каждый» – «всякой».

Необходимо пояснить, что эта публикация рассказа «Гробовщик» сверена со следующим изданием: «Сочинения А.С. Пушкина с объясениями их и сводом отзывов критики. Издание Льва Поливанова для семьи и школы. Императорской Академией наук удостоено первой золотой медали имени гр. Д.А. Толстого. Том четверый. Евгений Онегин. Повести. Издание третье, без перемен. – Москва: Типо-литография А.В. Васильева и Ко, 1901. – С. 381–387».

Лев Иванович Поливанов (1838–1899) – серьезная фигура того времени. Это был замечательный педагог, критик, литературовед, основатель прославленной Поливановской гимназии. Он составлял хрестоматии и учебники русского языка, которые неоднократно переиздавались, писал работы о русских писателях, переводил с французского, издавал и редактировал произведения классиков отечественной литературы.

Рассказу «Гробовщик» предпослано небольшое вступление – скорее всего, как раз Л.И. Поливанов его и написал. Нет ничего плохого в том, чтобы воспроизвести это вступление здесь:

«Мысль о “Гробовщике” вызвана была у Пушкина действительным лицом. Нa Никитской, подле того дома, где жила в 1830 г. невеста Пушкина Н.Н. Гончарова, находилась лавка гробовщика. Пушкин сохранил в повести своей имя улицы и даже имя гробовщика – Адриана. В письме к невесте, писанном через месяц после окончания повести “Гробовщик”, читаем: “Как вам не стыдно оставаться на Никитской во время чумы (т. е. холеры)? Это очень хорошо для вашего соседа Адриана, который от этого большие барыши получает. Но Наталья Ивановна [Мать Натальи Николаевны.], но вы! – ей-же-ей я вас не понимаю”. Итак, холера обратила фантазию Пушкина к двум произведениям во время осеннего пребывания его в Болдине: к “Гробовщику” и к “Пиру во время чумы”.

Повесть эта отличается оригинальным соединением натурализма фламандской живописи с самой неожиданной игрой фантазии. Одинаковость тона при повествовании как о том, так и о другом производит своеобразное впечатление на читателя. Тон этот сообщен рассказу благодаря рассказчику – Белкину, личность которого как нельзя лучше характеризуется этим ровным тоном, более почти ни в чем не заявляя о себе в этой повести».

Некоторые комментарии, следующие ниже, позаимствованы из издания Льва Поливанова. Пояснения к ним заключены в угловые скобки.

…Шекспир и Вальтер-Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми… – Знаменитый и чрезвычайно популярный в России шотландский романист Вальтер Скотт (1771–1832) так и писался в ту эпоху – практически в одно слово: Вальтер-Скотт. И у Пушкина в «Гробовщике», в издании 1834 года, – именно Вальтер-Скотт. Если с могильщиком из «Гамлета» современный читатель, скорее всего, знаком, то с кладбищенским сторожем Джоном Мордшухом из исторического романа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста» (1819) – вряд ли. Между тем Мордшух также был занятным, веселым и философически настроенным человеком, к тому же скрипачом. Чего только, например, стоит его ответ на вопрос одного из главных героев романа – Эдгара Рэвенсвуда: «Меня кормят два ремесла, сэр, – весело ответил старик, – скрипка и заступ; прибыль и убыль рода человеческого. Ну, а за тридцать лет я как-никак научился распознавать заказчика».

…умирала на Разгуляе… – Близ Басманной, где прежде жил гробовщик. <Примечание редактора 1901 года.>

…как почтальон Погорельского. – В повести Погорельского (псевдоним А.А. Перовского, 1789–1839). <Примечание редактора 1901 года.> Речь идет о персонаже повести Антония Погорельского «Лафертовская маковница».

Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. – Ср. в сказке Измайлова «Дура Пахомовна»:

Явился в лавочку Фаддеич с миной важной,

С секирою, в броне сермяжной… <Примеч. ред. 1901 г.>

Александр Ефимович Измайлов (1779–1831) – русский чиновник, баснописец, издатель и публицист. В 1822–1824 годах – председатель Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. В его сатирическом стихотворении «Дура Пахомовна», высмеивающем фальшивомонетчиков, слова «с секирою, в броне сермяжной» даны курсивом. Дело в том, что эта строчка – автоцитата, чуть измененная фраза из сатирического стихотворения самого А.Е. Измайлова «Пьяница» (1816), где таким манером изображены городские стражники: «…Два воина осанки важной / С секирами, в броне сермяжной». Ниже можно увидеть это стихотворение полностью:

Пьяница

Пьянюшкин, отставной квартальный,

Советник титулярный,

Исправно насандалив нос,

В худой шинелишке, зимой, в большой мороз,

По улице шел утром и шатался.

Навстречу кум ему майор Петров попался.

«Мое почтение!» – «А! здравствуй, Емельян

Архипович! Да ты, брат, видно,

Уже позавтрикал? Ну, как тебе не стыдно?

Еще обеден нет, а ты как стелька пьян!» —

«Ах! виноват, мой благодетель!

Ведь с горя, мой отец!» – «Так с горя-то и пить?» —

«Да как же быть!

Вот Бог вам, Алексей Иванович, свидетель:

Есть нечего; все дети босиком;

Жену оставил я с одним лишь пятаком.

Где взять? Давно уже без места я, несчастный!

Сгубил меня разбойник Пристав частный!

Я до отставки не пивал:

Спросите, скажет весь квартал.

Теперь же с горя как напьюся,

То будто бы развеселюся». —

«Не пей, так я тебе охотно помогу». —

«В рот не возьму, ей Богу! не солгу;

Господь порукою!..» – «Ну, полно, не божися.

Вот крестникам снеси полсотенки рублей». —

«Отец!.. дай ручку!..» – «Ну, поди домой, проспися,

Да чур, смотри, вперед не пей!» —

Летит Пьянюшкин наш, отколь взялися ноги,

И чуть, чуть не упал раз пять среди дороги;

Летит… домой? – о нет! – неужели в кабак?

Да! как бы вам не так!

В трактир, а не в кабак, зашел, чтобы промена

С бумажки беленькой напрасно не платить;

Спросил ветчинки там и хрена,

Немножко так перехватить,

Да рюмку водочки; потом бутылку пива,

А после пуншику стакан;

Другой, и наконец, о диво!

Пьянюшкин напился уже мертвецки пьян.

К несчастию еще в трактире он подрался,

А с кем? за что? и сам того не знал;

На лестнице споткнулся и упал,

И весь как черт в грязи, в крови перемарался.

Вот вечером его по улице ведут

Два воина осанки важной,

С секирами, в броне сермяжной.

Толпа кругом. И кум где ни возьмися тут.

Увидел, изумился,

Пожал плечами и спросил:

«Что, верно с горя ты, бедняк, опять напился?» —

«За здравие твое от радости я пил!»

…пили здоровье мастеров и подмастерьев… – Так в тексте 1834 г.: во всех 5 случаях: пили здоровье (без предл. за). <Примеч. ред. 1901 г.>

… в красненьком сафьянном переплете… – немного измененные слова из комедии «Хвастун» (1786) Якова Борисовича Княжнина (1740, по другим данным 1742–1791) – одного из крупнейших драматургов русского классицизма. У Я.Б. Княжнина: «Лицо широкое его, как уложенье, / Одето в красненький сафьянный переплет; / Не верю я тому, но, кажется, он пьет…»

Александр Фомич Вельтман

Иоланда

Церопластика. – Слово уже объяснено в «Примечании автора»: церопластика – это действительно искусство ваяния из воска. Однако термин непривычный, хотя он и входит во многие словари иностранных слов, поэтому лучше рассказать о нем чуть подробнее. Первая часть слова – «церо-» (cero-) – это латинизированная форма греческого «керос» (keros), означающего «пчелиный воск». Вторая часть – «-пластика» – тоже греческого происхождения, она едва ли не буквально повторяет прилагательное «пластикос» (plastikos) – «имеющий отношение к отливке», «годный для формовки», производное от глагола «плассейн» (plassein) – «формовать, отливать (в форму)». Все вместе – «формовка воска» (в самом простом переводе). В русский язык «церопластика» попала из французского, отсюда и латинизированная форма. Если бы мы позаимствовали это слово непосредственно у греков, то имели бы «керопластику» – родственницу… керосина! Потому что в слове «керосин» корень «керос» – это все тот же греческий «пчелиный воск».

Осип Иванович Сенковский

Превращение голов в книги и книг в головы

Пусть люди бы житья друг другу не давали… – Эпиграф – первые две строки басни русского поэта Ивана Ивановича Хемницера (1745–1784) «Домовой».

Поскольку басня И.И. Хемницера – тоже «таинственная» литература, только не проза, а поэзия, то нелишне будет привести ее здесь целиком. Тем более что читатели О.И. Сенковского – его современники – прекрасно знали эту басню и понимали, к чему их готовит эпиграф.

Домовой

Пусть люди бы житья друг другу не давали,

Да уж и черти тож людей тревожить стали.

Хозяин, говорят, один какой-то был,

Которому от домового

Покою не было в том доме, где он жил:

Что ночь, то домовой пугать его ходил.

Хозяин, чтоб спастись несчастия такого,

Всё делал, что он мог: и ладаном курил,

Молитву от духо́в творил,

Себя и весь свой дом крестами оградил;

Ни двери, ни окна хозяин не оставил,

Чтоб мелом крестика от черта не поставил;

Но ни молитвой, ни крестом

Он от нечистого не мог освободиться.

Случилось стихотворцу в дом

К хозяину переселиться.

Хозяин рад, что есть с кем скуку разделить:

И чтоб ему смелее быть,

Когда нечистый появится,

Зовет его к себе с ним вечер проводить.

Потом просил его, чтоб сделать одолженье,

Из собственных стихов прочесть бы сочиненье.

И стихотворец, в угожденье,

Одну из слезных драм хозяину читал

(Однако имя ей комедии давал),

Которою хотя хозяин не прельщался,

Да сочинитель сам, однако, восхищался.

Нечистый дух, как час настал,

Хозяину хоть показался,

Но и явления не выждав одного,

По коже подрало его

И стало не видать. Хозяин догадался,

Что домовой чего-то невзлюбил;

Другого вечера дождавшись, посылает,

Чтоб посидеть опять к нему писатель был,

Которого опять читать он заставляет;

И он читает.

Нечистый только лишь придет —

И тем же часом пропадет.

«Постой же, – рассуждал хозяин сам с собою, —

Теперь я слажу с сатаною,

Не станешь более ты в дом ко мне ходить».

На третью ночь один хозяин наш остался.

Как скоро полночь стало бить,

Нечистый тут. Но чуть лишь только показался,

«Эй, малый, поскоряй! – хозяин закричал. —

Чтоб стихотворец ту комедию прислал,

Которую он мне читал».

Услыша это, дух нечистый испугался,

Рукою замахал,

Чтобы слуга остался;

И, словом, домовой

Пропал, и в этот дом уж больше ни ногой.

Вот если бы стихов негодных не писали,

Которые мы так браним,

Каким бы способом другим

Чертей мы избавляться стали?

Теперь хоть тысячи бесо́в и домовых

К нам в домы станут появляться,

Есть чем от них

Обороняться.

1782

…магазин и библиотека Смирдина. – Александр Филиппович Смирдин (1795–1857) – издатель, книгопродавец и библиограф. Одним из его замечательных книжных проектов была «Библиотека для чтения», редактором которой работал Осип Иванович Сенковский. Магазин и библиотека Смирдина находились на Невском проспекте и были в определенном смысле литературным салоном, местом встреч русских писателей и поэтов.

Синьор Маладетти Морто, первый волшебник и механик его величества короля кипрского и иерусалимского… – Маладетти Морто – это итальянское словосочетание (правильнее было бы: maledetto morto) можно перевести как «про́клятый мертвец» или же как «ужасный мертвец», «чертовский мертвец». Королевства Кипрское и Иерусалимское были основаны в Средние века рыцарями-крестоносцами; к XIX веку они давно уже не существовали.

…одну господину Морфи в Англии, а другую профессору Штифелю в Германии… – Осип Иванович Сенковский даже в малых деталях остается шутником и мастером розыгрыша. Под «господином Морфи» имеется в виду Патрик Мерфи (Patrick Murphy), который прославился зимой с 1837 на 1838 год тем, что предсказал в Англии суровый январский мороз и даже описал эту стужу в изданном им альманахе. Альманах хорошо разошелся, а Патрик Мерфи неплохо на нем заработал. Мерфи, скорее всего, просто повезло с предсказанием, но зима действительно выдалась жестокой: 20 января 1838 года в Гринвиче была зафиксирована температура -16 °C, а в Бекенеме (графство Кент) —26 °C (самые низкие температуры в этой части Англии за весь XIX век); 27 января Темзу в районе Гринвича полностью сковало льдом в время прилива (небывалая история!). Неудивительно, что этот морозный период прозвали «зимой Мерфи». Разумеется, О.И. Сенковский ни на грош не верил в «пророческие» способности Мерфи, отчего и позволил себе слегка поиздеваться над ним.

Что касается профессора Штифеля, то лучше всего о нем говорит заметка самого О.И. Сенковского, опубликованная в том же году, когда вышел его рассказ «Превращение голов в книги и книг в головы», – в «Библиотеке для чтения» (том 32, стр. 400, раздел «Смесь»):

«Употребление стручков гераниума вместо барометера

Мы имеем докторов обоих прав, гражданского и уголовного; но теперь надобно еще учредить новый ученый титул, доктора обеих погод, хорошей и дурной. Решительно, некоторые люди надеются достигнуть до великого искусства предсказывать с точностью перемены воздуха! Внимание ученых в последнее время исключительно обращено было на одно весьма любопытное открытие профессора Штифеля, который, говорят, успел наконец отыскать способ определять с большей верностью наперед перемены, происходящие в атмосфере. Для этого прежде употребляли термометр и барометр, но безошибочного инструмента еще не было изобретено. Он нашел, что такие наблюдения можно делать с помощью плода гераниума. Стручок гераниума закрывается и открывается, смотря по сухости или влажности атмосферы, следуя постоянным и непременным законам, так, что если приладить его к пластинке, разделенной на градусы, то можно с величайшей точностью определять состояние атмосферы даже в разных частях комнаты. Рассуждение об этом назначено было к чтению в собрании германских естествоиспытателей, которое происходило в нынешнем году во Фрейберге. Профессор Штифель – первый теперь “доктор обеих погод” во всей южной Германии и играет там такую же роль, как в Англии Г. Мurphу, который издает календари с показанием перемен погоды на весь год и известен между своими соотечественниками под именем whеаther doctor. Германский доктор обеих погод также составил за несколько прошедших лет таблицы всем переменам в атмосфере, по плану, который ему сообщил Гёте; но не берется предсказывать погоды с точностью более как на двадцать четыре часа и очень мило подшучивает над английским доктором обеих погод. Наблюдения, говорит он, могут показать только исключения, а не общее безусловное правило: одно только умозрение в состоянии привести нас к верному предсказанию, будет ли завтра дождь или нет. Вот, по крайней мере, полезное употребление умозрений! Наконец-то и они к чему-нибудь пригодились».

Может быть, профессор Штифель существовал на самом деле (вот только «собрание германских естествоиспытателей во Фрейберге» не сохранилось в анналах); возможно, он – плод воображения остроумца Сенковского; в любом случае, «профессор Штифель» не оставил после себя след в истории.

…наподобие каната в балагане Лемана… – Датчанин Христиан Леман был известнейшим балаганщиком в Санкт-Петербурге. К сожалению, биографических сведений о нем немного. Есть данные, что он прибыл в Россию с братом в 1818 году, выступал сначала в Москве, а затем перебрался в Санкт-Петербург, где за несколько лет обрел огромную популярность. С 1826 по 1836 год о нем постоянно писали все газеты, а представления собирали массы народу. Судя по всему, Христиан Леман был талантливым артистом-циркачом. Вот что писала о нем «Северная пчела» в 1827 году (№ 43):

«[Леман] прыгает по канату сперва верхом на колоссальном петухе, потом на спине “старухи”: эти два чучела так искусно к нему подвязаны, что никак нельзя догадаться, кто прыгает – всадник или петух?»

В феврале 1836 года, во время традиционных масленичных гуляний, в балагане Лемана случился страшный пожар. На представлении присутствовали 400 человек, из них 126 погибли, а десять были тяжело ранены (это официальные данные; есть источники, которые говорят о сотнях погибших). Балаганщик не смог оправиться после страшного удара, более того, он вынужден был тайно покинуть Санкт-Петербург, и о дальнейшей его судьбе ничего не известно.

…я читал чт-то подобное в «Черной Женщине». – «Черная женщина» (1834) – роман русского писателя, журналиста, издателя, филолога Николая Ивановича Греча (1787–1867). «Черная женщина», роман о чудесных видениях и не менее чудесных воскресениях добродетельных героев, был необыкновенно популярен в свое время. Этому произведению была посвящена обширная статья О.И. Сенковского «Черная женщина и животный магнетизм» в «Библиотеке для чтения».

Владимир Федорович Одоевский

Необойденный дом

…шла путем-дорогой калика перехожая; спешила она в Заринский монастырь… – Калки перехожие – паломники, странники, ходившие на богомолье по монастырям или же в Святую землю. Заринский монастырь… – Может показаться, что имеется в виду монастырь близ города Заринска в Алтайском крае, но это совсем не так. Речь идет о Зоринской или Заринской мужской пустыни (полное название – Заринская-Никонова-Слепушкина пустынь) в Старицком уезде Тверской губернии (в настоящее время Ржевский район), стоявшей при речке Зоринке. Пустынь существовала еще в XVI столетии, в 1714 году числилась за Крестовоздвиженским Ржевским монастырем. В 1764 году была упразднена и обращена в приход. (Сведения по изданию: Зверинский В.В. Материал для историко-топографического исследования о православных монастырях в Российской Империи, с библиографическим указателем. Том II. Монастыри по штатам 1764, 1786 и 1795 годов. – С.-Петербург: Типография В.Безобразова и Комп., 1892).

Фаддей Венедиктович Булгарин

Чертополох, или Новый Фрейшиц без музыки

Чертополох, или Новый Фрейшиц без музыки. – Современникам Фаддея Булгарина ничего не надо было объяснять. Фрейшица знали все. И читателям «Евгения Онегина» Александра Сергеевича Пушкина не требовалось особых комментариев. Они видели перед собой строки (глава 3, строфа 31):

…Но вот

Неполный, слабый перевод,

С живой картины список бледный,

Или разыгранный Фрейшиц

Перстами робких учениц, —

и никаких вопросов не возникало.

Не то – наше время. О Фрейшице мало кто знает, зато про оперу Карла Марии фон Вебера (1786–1826) «Вольный стрелок» многие наверняка слышали. Между тем «Фрейшиц» (правильно было бы «Фрайшюц») – это и есть «Вольный стрелок», только по-немецки: Freischu#tz. Иногда сочинение Вебера именуют «Волшебный стрелок», но это слишком вольный перевод названия. Опера «Фрейшиц» (будем все же использовать вариант, прижившийся в России почти два века назад) была впервые поставлена в Берлине в 1821 году, в 1823-м она была привезена в Россию немецкой труппой, в 1824 году зазвучала на русской сцене, немедленно обрела необыкновенную популярность и не сходила с подмостков в течение всего XIX века. Не буду пересказывать сюжет «Фрейшица»; достаточно пояснить, что в опере рассказывается, в частности, о том, как егерь продает душу дьяволу за волшебные пули, бьющие без промаха.

Булгарину достаточно было поместить слово «Фрейшиц» в заголовок, чтобы читатель немедленно понял: речь пойдет о чертовщине (только, разумеется, «без музыки»).

Эффект усиливается именем (фамилией? прозвищем?) главного героя – Чертополох. Нам сейчас, наверное, неведомо, откуда у растения взялось такое название. А читатель первой половины XIX века понимал и это. В слове «чертополох» важная часть – «-полох», означающая «страх, испуг» (глагол «всполошить» того же корня). Растение чертополох не боится черта, наоборот – его использовали, чтобы отпугивать чертей, например, путем окуривания чертополохом домов и хлевов. Вот и герой рассказа Булгарина ничуть не испытывает страха перед чертом, этот жуткий тип сам способен распугать нечисть, за что и… Впрочем, концовку рассказа читатель должен прочитать сам.

Адрамелех. – Вообще говоря, Адрамелех упоминается в Библии, но всего один раз – в 4-й Книге Царств (17:31): «Аввийцы сделали Нивхаза и Тартака, а Сепарваимцы сожигали сыновей своих в огне Адрамелеху и Анамелеху, богам Сепарваимским». Сепарваимские боги – не что иное, как ассирийские божества. Однако Ветхим Заветом дело не ограничилось. В позднем христианстве и в апокрифических представлениях Адрамелех – уже полноправный демон, один из главных слуг Сатаны. Он управляет громом и молниями, отвечает за экипировку Сатаны и занимает высокое положение в адской иерархии: Адрамелех – Канцлер Ада и председатель Верховного совета демонов, нечто вроде спикера адского законодательного собрания. В общем, Чертополоху достался нешуточный партнер…

Михаил Николаевич Загоскин

Концерт бесов

…громогласно упрекали в этом итальянца Медокса… – Ошибка автора: Медокс не был итальянцем. Майкл Меддокс (Мэддокс, Маддокс; в России назывался Михаил Егорович / Георгиевич Медокс; 1747–1822) – английский инженер, театральный антрепренер, основатель Петровского театра.

…Петровского театра… – Петровский театр – первый общественный музыкальный театр Москвы, существовавший в 1780–1805 гг. Здание театра было построено архитектором Христианом Ивановичем Розбергом по инициативе англичанина Майкла Меддокса на средства князя Петра Васильевича Урусова. Главный фасад здания выходил на Петровку, отсюда название. В Петровском театре было около 1000 мест, что делало его одним из самых больших в мире. В 1805 году здание сгорело, значительная часть труппы перешла в новый Арбатский театр. В 1825 году на месте Петровского театра был построен Большой театр.

Content

Виталий Бабенко
Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века

Виталий Бабенко «Отсутствие всяких правил, но не всякого искусства…» Предисловие с восемью заплатками

Алексей Константинович Толстой

Семья вурдалака

Примечания

Николай Васильевич Гоголь

Кровавый бандурист (глава из неоконченного романа «Гетьман»)

Примечания

Иван Васильевич Киреевский

Опал

Примечание

Александр Дмитриевич Улыбышев

Сон

Михаил Юрьевич Лермонтов

<Штосс> Отрывок начатой повести

Николай Александрович Мельгунов

Кто же он? Повесть

Примечания

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Земля Безглавцев

Примечания

Евгений Павлович Гребёнка

Путевые записки зайца

Записки зайца

Примечания

Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Кровь за кровь (Рассказ)

Примечания

Евгений Абрамович Баратынский

Перстень

Примечание

Александр Сергеевич Пушкин

Гробовщик

Примечание

Орест Михайлович Сомов

Кикимора Рассказ русского крестьянина на большой дороге

Примечания

Александр Фомич Вельтман

Иоланда

Примечание автора

Примечания

Осип Иванович Сенковский

Превращение голов в книги и книг в головы

Примечания

Владимир Федорович Одоевский

Необойденный дом

Примечания

Фаддей Венедиктович Булгарин

Чертополох, или Новый Фрейшиц без музыки (Отрывки из Волшебной сказки, найденной в лоскутках)

Антоний Погорельский

Посетитель магика

Примечание

Михаил Николаевич Загоскин

Концерт бесов

Примечания

Владимир Иванович Даль

Упырь Украинское предание

Примечания

Комментарии

Муравей

Пьяница

Домовой