Владимир Севриновский

Живой Дагестан

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© В. Д. Севриновский, текст, фото, 2021

© ООО «Бослен», 2021

Предисловие

Съемочная группа из Западной Европы работала в селении Цовкра. Белокурая немка, режиссер документального фильма, бродила по кривым улочкам, вежливо пропуская деловитых коров и заглядываясь на изысканные орнаменты из кизяков. Все было удивительным и необычным: козлиный череп под коньком крыши, годекан с важными стариками, загадочные гра`не по замыслу архитектора, а по велению природы и суровой жизни, отсекающей все лишнее. Наконец режиссер выбрала самый живописный вид – каменный дом на крутом склоне, словно сошедший с картины художника XIX века. Не успела она поставить камеру, как подошел сердитый сельчанин:

– Зачем ты нас позоришь? Показываешь на весь мир убогие развалюхи. Давай лучше я дам тебе адрес. Зять в Избербаше отличную квартиру купил. Евроремонт сделал. Отправляйся туда, снимешь настоящую красоту!

Необычайное пренебрежение дагестанцев всем, что восхищает путешественников в их республике, поразительно. Многие уверены, что горные селения и Дербент без евроремонта никому не нужны. Вот если снести старинные дома и поставить на их месте отель, тогда другое дело, можно смело возить туристов. При этом мало кто сильнее горцев гордится своим наследием. Но только под ним они разумеют красивые легенды о героях и славных предках – ведь их легко представить идеальными, без бросающихся в глаза пятен грязи и щербатых камней.

Чтобы понять истинную ценность культуры, нужен взгляд извне – в пространстве или во времени. Англичанин бережет старинные лондонские здания потому, что для него они – память о минувшем. Так коронка сохраняет зуб, из которого удален нерв. Его предок охотно променял бы каморку в холодном кирпичном доме с закопченными стенами на евроремонтную красоту в Избербаше.

Готические соборы строились сотни лет. Сейчас сама мысль о расширении и переделке на современный лад храма XVI века воспринимается как кощунство. Но архитекторы, определившие его нынешний облик, рассуждали иначе – и создали шедевр, к которому потомки боятся добавить лишний шпиль.

То же относится и к дагестанцам. Прошлое для них до сих пор – живая, неотъемлемая часть настоящего. Камень с петроглифами сельский умелец отвозит на стройку со спокойствием итальянцев, разбиравших под новые дворцы мрамор Колизея. Исторические книги вызывают больше споров, чем решения правительства. Горцы нарушают все правила – и изобретают новые, смело меняют облик земли и собственное мировоззрение, за десятилетие проходят путь, на который раньше требовались века, создают много ужасного и прекрасного. Таков порядок вещей. Да, порой ужасное сильнее бросается в глаза, зато прекрасное долговечнее.

Больше всего в Дагестане поражает ощущение невероятной свободы, причем и в лучших, и в худших ее проявлениях. Она порождает прекрасную журналистику, смелые художественные эксперименты, умение несмотря ни на что настоять на своем, но в то же время коррупцию, незаконные балконы размером с квартиру и горы мусора. Дагестан кажется противоположностью соседней Чечни с ее культом дисциплины. Его девиз – фразеологизм «на движениях», которым дагестанцы нередко описывают источник своего дохода. Он означает разнообразное предпринимательство, порой незаконное, с использованием любых подвернувшихся возможностей, и прекрасно отражает взбалмошную динамику местной жизни. Если ранжировать регионы России по шкале «порядок – свобода», Москва окажется посередине между этими двумя республиками.

Другая важная особенность Дагестана – культура стыда, страх перед общественным мнением. Казаться здесь даже более важно, чем быть. С одной стороны, это хорошо – люди часто стараются показать себя соседям и гостям наилучшим образом. С другой – тот же стыд побуждает замалчивать, а порой и агрессивно отрицать любые проблемы, так что разоблачитель преступления, предавший его гласности, порой осуждается гораздо сильнее, чем сам преступник. Ведь он «позорит республику».

Описывать Дагестан – все равно что рисовать карту морских волн. Республика меняется с каждым годом, незыблемое исчезает, невозможное появляется. Вдобавок в хорошем путешествии, как и во всякой истории любви, к самому прекрасному нельзя подвести за руку. Все мы начинаем с известных маршрутов, продолжаем исследованием дальних уголков, но труднее и важнее всего – разглядеть интересное в, казалось бы, давно знакомых улицах, скрывающих больше тайн, чем джунгли Амазонки. Поэтому главное – понять не что и где искать, а как это делать.

Взглянем на карту Дагестана. По предгорьям и равнине вдоль Каспийского моря шли кочевники, завоеватели и торговцы. Немудрено, что там преобладают тюркские народы – ногайцы в северных степях, кумыки в центре, азербайджанцы на юге. Здесь оставили следы великие империи – от Персидской до Российской. Пока внизу сильные мира сего насаждали новые порядки, жители гор сохраняли независимость и самобытную культуру. Именно там уцелели самые интересные традиции – обряды, праздники, аулы мастеров. Там же сохранилось невероятное разнообразие языков. Точное их число на территории республики подсчитать невозможно. Если учитывать все диалекты, оно легко перевалит за сотню. У такого количества культур и религии различные. Абсолютное большинство жителей республики – мусульмане, но ислам здесь так разнообразен, что разбираться в его течениях можно десятки лет. Помимо него в Дагестане есть иудаизм и христианство, сохранились реликты зороастризма и древних языческих обрядов.

Нации на территории республики начали активно формироваться в XIX веке. До того дагестанские горцы идентифицировали себя по принадлежности к сельскому обществу, союзу общин или району. «Причина межэтнического мира в прошлом и настоящем заключается в том, что в Дагестане не были известны, подчеркну, абсолютно неизвестны “этнические территории”, первопричина межэтнических конфликтов», – утверждал этнограф Мамайхан Агларов. До сих пор серьезные противостояния в горах вспыхивают в основном из-за земельных споров между селениями. Нередко обитатели одного села считают себя отдельным народом: так, если жителя знаменитого аула Кубачи назвать даргинцем, тот обязательно скажет, что он – не даргинец, а кубачинец.

Крупнейший горный народ Дагестана – аварцы, изначально обитавшие на западе. Они составляют около 30 % населения республики – не в последнюю очередь потому, что к ним с советских времен приписывали множество небольших наций, живущих вдоль западных границ республики, – андийцев, ахвахцев, каратинцев, цезов… Выпускать учебники для десятков наречий было сложно, поэтому все они учили в школах аварский, а их родные языки зачастую оставались бесписьменными. К юго-востоку от аварцев жили лакцы и даргинцы. А горный юг безраздельно принадлежал лезгинам и родственным народам – табасаранцам, агулам, рутульцам, цахурам… Изобилие народов требовало общего языка общения. Раньше это были тюркские наречия, теперь – русский. На нем говорят все, кроме немногих женщин в отдаленных селениях. Если в городах соседних моноэтнических республик на улицах преобладает родная речь, в Махачкале ее слышишь куда реже.

Со временем горцы спускались на равнину. В советские времена это происходило постепенно. Памятниками такому исходу остались покинутые аулы необычайной красоты – такие как Гамсутль. В последнюю четверть XX века мигранты хлынули сплошной волной, порой напоминающей цунами. Этот процесс не окончен до сих пор. Жизнь сегодняшнего Дагестана – непрекращающееся столкновение разных культур. Влияние исламского мира сочетается с влиянием Запада, советские традиции – с молодежными трендами, настоящие старинные обычаи – с «традициями великих предков», выдуманными несколько лет назад. Порой противостояние зримое, порой – скрытое, но какой бы ни была эта борьба, она неуклонно меняет республику, а с ней и всю страну. Ведь Дагестан – это нервный узел, сигналы из которого отзываются и в Москве, и в отдаленных уголках Сибири.

* * *

Разделы книги можно читать подряд или выбирать то, что вам особенно близко. Возможно, после знакомства с дагестанской кухней вас заинтересует культура людей, готовящих такие вкусные блюда, а после описания тяжелого труда здешних мастеров захочется узнать и о том, как они веселятся на праздниках.

В центре почти каждого дагестанского аула есть площадка со стульями или скамейками. Это годекан, джентльменский клуб по-кавказски. Мужчины здесь обмениваются новостями или травят байки, а старики передают опыт молодым. Женщины собирались обычно у родника. Эта традиция уходит в прошлое – горянки обзавелись мобильными телефонами, а крупные села – водопроводами. Но поговорить дамы все равно любят, а историй они знают не меньше, чем иной старейшина. Поэтому мои рассказы будут ненадолго сменяться живой речью жителей Дагестана или ученых, которые любят и знают эту республику. Они объединены общим названием – «Годекан и родник».

Это – грустная книга. Культурные пласты, выживавшие столетиями, на наших глазах превращаются в музейные экспонаты. Уходят старые праздники, знаменитые промыслы и ремесла. Но если мои истории сберегут крупицы памяти о них, работа была не напрасной.

Это – счастливая книга. Хотя отдельные части отмирают, Дагестан – одно из самых живых мест на Земле. В нем бурлит молодая энергия, он смешлив, любопытен и рад гостям. Здесь Бог смешал языки и обычаи, но Вавилонская башня уцелела. Десятки народов уживаются на крохотном клочке земли, шииты ходят в одну мечеть с суннитами, а девушки в обтягивающих платьях гуляют по тем же улицам, что и бородатые салафиты. Здесь не горюют об утратах, потому что на опустевшее место тут же приходит нечто новое, столь же удивительное. Канатоходцы старой Цовкры разъехались по городам, зато рядом процветает аул стоматологов. А значит – любые ошибки будут исправлены, как зарастают раны на молодом красивом теле. Мир потомков, берегущих каждый старинный кирпичик, конечно, комфортнее. Но нынешний – живой и растущий – Дагестан куда обаятельнее.

Блеющих животных сгоняют в огороженный камнями кораль. В единственном узком выходе стоят покрытые мешковиной стулья, напоминающие постапокалиптические троны.

Но вот и годекан. Мужчины в папахах и овчинных тулупах с фальшивыми рукавами степенно расселись на скамейках.

Непослушные рассказы

Книга предполагает некоторый порядок. Главы выстраиваются в части, каждая из которых посвящена отдельной теме. Беда лишь в том, что Дагестан противится любому порядку. Присущий ему дух анархии рушил на корню все мои хитрые замыслы. Как ни пытался я изобретать сквозную систему, самое важное всегда ускользало, оставалось за скобками. И в самом деле, что может объединить пеструю Махачкалу и ногайскую степь, преферанс и лезгинку? А ведь убери любой из этих элементов, и общая мозаика рассыплется. Наконец я сдался и решил первую часть книги посвятить как раз таким непослушным рассказам, каждый из которых – сам себе хозяин и не горит желанием встраиваться в общий ряд. В этом они похожи на дагестанцев. А значит, получать первое представление о республике лучше через них. Я бы хотел, чтобы вы начали знакомиться с Дагестаном так, как я много лет назад, – со смесью робости и любопытства, когда ничего толком не понимаешь и жутко не хватает опыта, но все интересно и хочется, несмотря ни на что, сделать первый шаг. Потом будет, конечно, проще, но яркость первых впечатлений не поблекнет никогда. Так начинается большое путешествие. Так начинается первая любовь.

Бисмиллях

– Ну что ты заладил – Дарвин, Дарвин… Современная наука давно от его теории отказалась. Да и сам он был верующим человеком и придумал ее так, на досуге. Теперь всем разумным людям ясно, что не человек произошел от обезьяны, а обезьяна – от человека. И свинья тоже.

Мы сидим за длинным столом, уставленным тарелками с пирогами, и ведем неспешный разговор. Так, должно быть, трапезничали древние греки – среди вьющихся виноградных лоз и без женщин (прислуживающие рабыни не в счет). Даже темы наверняка были схожие – те тоже могли часами обсуждать, холоднее ли мясо, на которое дует ветер, и если да, то почему. Так, шаг за шагом, за сотни лет неприметно зародилась наука. Описав полный круг, мы вернулись к истокам. Жужжат насекомые, веет слабый ветерок, и нет науки, лишь ее далекое предчувствие.

Религия здесь – такая же молодая, как философия. А неофиты всегда рвутся в бой за веру и норовят обращать заблудшие души. Вместо ответа я встаю из-за стола и иду к умывальнику. Вода чистая и звонкая – она течет в дом прямо из горного родника.

Уже несколько дней я гощу в большом дагестанском селении. Я приехал на сезон свадеб – конец августа. Братья, когда-то выросшие в этом доме, вновь съехались сюда на праздники со своими детьми, и странно мне было видеть московскую знакомую, облаченную в платочек и избегающую всякого общения. Нравы в этом ауле строгие – из мужчин с девушкой имеют право общаться только родственники или ее жених, да и тот изредка.

На свадьбах расхождение кавказских адатов и шариата особенно заметно. Первая, традиционная, ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух. Жених лихо отплясывал с куриной тушкой, его брат – с бутылкой водки. Такие подарки традиционно дарит теща, и я подивился мудрости этого старого обычая. Кто знает? Может, если бы тещи всюду дарили зятьям еду и выпивку, о них бы не шла такая дурная слава. Но всех заткнули за пояс пацаны-дошкольники. Сперва они танцевали со взрослыми родственницами, а затем как-то сами собой сбились в кучку, так что их долго не могли увести с площадки, чтобы освободить место другим. Девушки кружились, сжимая в руках купюры: правила хорошего тона требуют от мужчины дать партнерше не менее пятидесяти рублей. Почти все деньги позже перекочевывают в мешок с подарками молодой паре. Одна девушка танцует в футболке с надписью «I love my boyfriend». К счастью для нее, английский здесь мало кто понимает. Дембеля вполголоса делят десятиклассниц – кто к какой первым посылает сватов.

На шариатской свадьбе танцев нет, вместо них – длинный мавлид. Им руководит седобородый деревенский имам. Напевая молитвы, он не забывает строгими быстрыми жестами поправлять щеголеватого внука, который молится у противоположной стены. На середине церемонии всем разливают шербет, и я успеваю поймать любопытные взгляды из-за двери – там молятся женщины.

– Представь, журналисты, которые были здесь до тебя, написали, что наш имам похож на Хоттабыча! – возмущается один гость.

Я едва не рассмеялся – что может быть обидного в сравнении с таким обаятельным персонажем? Тем более – действительно похож…

Заметив улыбку, гость неодобрительно качает головой:

– Запомни: если ты о нашем селе плохо напишешь, мы тебя где угодно найдем. Не спрячешься.

Лишь на следующий день, когда сваты уже выкупили невесту, ее подружки все же сорвались в безудержный пляс, отбивая ритм на сундуке с приданым, и был этот танец еще более радостным и жгучим оттого, что все осознавали его быстротечность. Несколько минут – и невесту выводят из родительского дома, машины кортежа обливают водой из ведер, а мальчишки, перегородившие дорогу бревном, требуют выкуп водкой, но получают только газировку. Зато все гости после молитвы уходят с пакетами сладостей. И на свадьбах, и на кладбищах – всюду раздают конфеты.

В дагестанских селах нет ничего выразительнее окон. На улице может бушевать гулянье, но взглянешь выше – и поневоле засмотришься. Все поколения собираются там, в глубокой тени, за рамами. Матери семейств с тяжелыми серьгами и морщинистыми лицами глядят вниз со смесью снисходительности и ностальгии, молодые женщины показывают младенцам широкий мир за окном, и, конечно же, дети, подперев кулачками подбородки, смотрят завороженно на странных взрослых и их непонятные игры…

Мальчишки сидят на диване, уставившись в телевизор, который днем, кажется, вовсе не выключается. В углу примостилась сестренка. Поджав тонкие коленки, она тихо наблюдает – то ли за действом на экране, то ли за братьями. В комнату заходит еще один брат, совсем маленький. Он говорит писклявым важным голосом:

– Уступи место мужчине, женщина!

– А ты мужчина? – ехидно отвечает сестра. – Сомневаюсь.

Но место уступает.

Ближе к вечеру у телевизора собираются мужчины. Всеобщие рукопожатия – кажется, четвертые за день. Смотрят видео из Мекки – каждый год миллиардер Сулейман Керимов за свой счет отправляет двух селян, вытащивших счастливый жребий, на хадж.

Выпуск новостей. В республике убит один из самых влиятельных шейхов. Террористка – русская, вышедшая замуж за экстремиста. Уже потом я узнал, что она была актрисой, окончила институт с красным дипломом, а затем играла главную роль в спектакле Русского театра – Олесю, дочку ведьмы, с позором изгнанную из церкви и наславшую напоследок жуткий град.

Один из братьев – бизнесмен, владелец необъятных виноградников на юге России.

– Узнал я недавно, что мой виноград воруют. Знакомые сообщили, что кто-то на рынке торгует в два раза дешевле, чем мои точки. Стало быть, украли. А у кого тут красть, как не у меня? Я и попросил пастухов, чтобы ночью подежурили. В три часа утра звонят – поймали. Приехали двое на пятерке «Жигулей», четверть тонны в багажник набили. А в салоне у них задние кресла сняты, туда еще двести кило бы влезло. Я сказал полицию вызывать и сам туда поехал. Смотрю – а это даргинцы. Наши, стало быть, из Дагестана. «Не губи, брат!» – просят. Как воровали, значит, чужой был, а сейчас – брат… Я им в ответ: «Дурни, что вы делаете? Зачем воруете? Нужен виноград – попросите по-человечески». Сюда же все за ним ездят, мне не жалко. Министры, начальники… Даже батюшка. Молодой такой. Этот больше всех берет. Только из друзей, кому я и рад был бы по-настоящему, пока ни один не приехал. Наконец добрались полицейские. Я говорю – всем даю по барану. И пастухам, и вам. Извините, что побеспокоил. А те отвечают – не все так просто. Вызов зарегистрирован, отчитаться надо. Вот и пришлось моим ребятам в самую горячую пору в райцентр мотаться в рабочее время, объяснения писать. Чтоб еще раз я с полицией связался, да ни в жизнь! А воров отпустил. И виноград срезанный разрешил забрать, не пропадать же ему…

– Эй, брат, держи стакан. Водку пить будем! Кто тебе сказал, что мусульманам нельзя? Всё ваши дарвинисты, пудрят мозги людям. Пророк запретил пить вино, вот мы его и не пьем. А про водку он ничего не говорил.

И вновь – древнегреческая трапеза, смены блюд, и прислужницы, и вода журчит, и так же свободно льются речи.

– Когда я был маленький, то думал, что светское искусство – это советское. Потом подрос и понял, что светское – это самое что ни есть антисоветское!

Мать семейства торжественно ставит на стол поднос с пышущими жаром лепешками чуду. Взять их невозможно – обжигают пальцы, и мы по очереди приоткрываем у верхних кусков наружный слой теста, не снимая их с блюда. От начинки из мяса и мяты валит пар. Он пьянит сильнее водки, и темы становятся все причудливее.

– Знаешь, сколько будет «много»? Так вот, я открыл, что «много» – это пять или больше. Послушай: «один ишак», «два ишака», «три ишака», «четыре ишака» и, наконец, «пять ишаков»! Дальше так и будет – «ишаков», хоть их сотня, хоть целый миллион. Стало быть, «пять» – это уже много. Потому Аллах и разрешил не более четырех жен.

Когда желудок наполнен до отказа, приходит очередь чая, конфет, арбузов и всеобщего умиротворения.

– Фараоны вымерли, когда из Египта ушли евреи. Некому стало работать. Не повезло беднягам – не было тогда таджиков.

И все хорошо, пока речь не заходит о вере. Братья охотно бы смирились с присутствием с ними за одним столом христианина или иудея, но я, не разделяющий ни одной из религий Книги, кажусь им кем-то странным, вроде дарвиновской обезьяны, и они упорно пытаются сделать из меня человека.

Утомившись от постоянных пиров, иду по дороге – вверх, в горы. Почти сразу рядом тормозит машина с четырьмя джигитами. Горохом сыплются вопросы: кто? откуда? где живешь? Словно пароль, называю фамилию приютившей меня семьи. Джигиты моментально превращаются в воплощенное дружелюбие, расцветают улыбками и предлагают подвезти. А на горы уже опускается быстрый закат, и манящие тропки расходятся, словно ветви диких яблонь. Девочка покормила барашка в загоне и бежит вниз, к селению. Тоненькое платье развевается на ветру, в руке – ненужный посох, в ослепительно черных волосах трепещет синяя лента. И недалеко она совсем, и догнать ее так же невозможно, как собственную юность…

Светлые выцветшие глаза в сетке морщин. Бабушка смотрит участливо и чуть настороженно.

– Иностранные языки знаешь? – спрашивает один из братьев.

Я киваю.

– Вот и отлично. Тогда повторяй за мной: «Бисмилляхи р-рахмани р-рахим…»

Я послушно произношу слова молитвы, и все вокруг улыбаются, словно я только что сдал сложный экзамен. Я радуюсь, что долгие разговоры о религии наконец-то позади, ведь мне не хочется никого разубеждать и никому ничего доказывать, даже если бы это и было возможно. Все довольны – и ладно. Я улыбаюсь им в ответ, и старая женщина, протянув руки, благословляет меня на арабском языке.

Кавказская Маха

Говорят, царица Клеопатра была не слишком хороша собой. Жирная шея, короткие ноги, нос крючком – вряд ли ей светила победа на конкурсе красоты. И тем не менее по ней сходили с ума величайшие полководцы Рима. Казалось бы, при чем тут Махачкала? Да простят меня ее обитатели, но я вынужден признаться – это очень некрасивый город. Он непропорционально сложен, а планировка привела бы в восторг авангардных художников, норовящих изобразить на портрете ухо там, где должен быть нос. Здесь особняки, кричащие во всю кирпичную глотку о богатстве местных чиновников, соседствуют с нелегальными балконами размером с квартиру, которые держатся на паре ржавых свай. Здесь плакатов с цитатами из вождей больше, чем в советской Москве, а перейти улицу опаснее, чем пересечь горный каньон. Здесь белый «мерседес» сияет тысячами стразов, а специальные эвакуаторы вывозят коров на штрафные стоянки. Сами махачкалинцы ругают свою родину на чем свет стоит – и готовы перегрызть глотку любому, кто напишет о ней плохо. Потому что даже ругань не скроет их любви к этому грязному, безалаберному, смешному и невероятно притягательному городу. Они не променяют его веселый хаос ни на небоскребы Грозного, ни на зеленые парки Нальчика. Даже отправляясь на заработки в Москву, махачкалинец не успокоится, пока не приобретет для многочисленных отпрысков по квартире в столице Дагестана. Не устоит перед чарами Махачкалы и приезжий, которому доведется прожить здесь неделю-другую. Первоначальный шок быстро пройдет, и, если его к тому времени не собьет один из безумных местных водителей, а хинкалы и возлияния с городской интеллигенцией не доведут до цирроза, гость обязательно захочет сюда вернуться, ибо по обаянию и жизненной силе кавказская Маха вполне способна конкурировать с легендарной царицей Египта.

Махачкалинцы

В середине прошлого века по городу пополз слух, что из бакинского зоопарка сбежал удав. Огромная змеюка доползла до Махачкалы и по уши влюбилась в прекрасную горожанку – несмотря на то, что ушей у змеи нет. А красотка, представьте себе, ответила взаимностью! Так они и живут на окраине, в поселке Талги, – удав крепко сжимает девушку в объятиях, а рядом стоят красноармейцы со штыками и кормят влюбленную парочку хлебом.

Весь город отправился взглянуть на это чудо. Шли пешком, ехали на машинах, крутили велосипедные педали… Толпа ползла, сама напоминая немыслимую влюбленную змею, и ничто не могло ее остановить – даже разочарованные вздохи тех, кто уже возвращался ни с чем. Каждый махачкалинец должен был дойти и всё увидеть своими глазами. Ни штрафы, ни взыскания за прогулы не могли сломить беспокойный и любопытный дух горожан. Благо их тщательному отбору способствовала сама история.

Будущие махачкалинцы приезжали на узкую полоску между Каспием и горой Тарки-Тау наплывами, словно волны, разбегающиеся от брошенных в человеческое море камней. Первый камень – Кавказская война. Город, названный при рождении Петровском, был основан в 1857 году по представлению князя Александра Барятинского, который два года спустя возьмет в плен Шамиля. Жителей в скромной крепости было мало, и только разнообразные льготы медленно заманивали сюда подданных доживающего последние годы шамхальства Тарковского. Впоследствии поэт Арсений Тарковский, отец знаменитого режиссера, охотно распространял миф о своем происхождении от местных шамхалов. Была даже легенда, будто во время его визита в Дагестан старый горец упал перед поэтом на колени, как перед своим царем.

В 1910-е годы сюда хлынули армяне и греки, спасавшиеся от резни в Оттоманской империи. Приезжие селились общинами, так что наряду с такими неромантичными улицами, как Грязная и Тюремная, возникли экзотически-восточные Армянская и Персидская. К тому времени Петровск был уже крепким городом с развитой промышленностью, чьи обитатели не только познакомились с коррупцией, но и научились использовать ее себе во благо. Легенда гласит, что изначально железную дорогу на Баку планировали провести возле гор, ближе к тогдашней столице Темир-Хан-Шуре, и только гигантская взятка от местных купцов исправила положение. Теперь пересвист поездов развлекает отдыхающих на пляже и посетителей прибрежных ресторанчиков.

В двадцатые годы на юг подались голодающие Поволжья, а во время Великой Отечественной город наполнился эвакуированными, многие из которых так и остались здесь на всю жизнь. После победы Махачкалу отстраивали пленные немцы. Они любили гулять в городском саду, громко стуча самодельной деревянной обувью. В свободное время бывшие солдаты вермахта мастерили игрушки и обменивали их у детей на сигареты.

14 мая 1970 года город пострадал от землетрясения. На помощь пришли строители со всего Советского Союза. Так в Махачкале появились микрорайон «Узбек-городок» и высоченная гостиница «Ленинград». Яркие буквы на ее крыше иногда перегорали, и электрикам приходилось быть бдительными: если надпись «Ленин рад» могла кому-то и понравиться, то за «Ленин гад» светила тюрьма. Говорят, что многие махачкалинцы восприняли природный катаклизм как веселое приключение. Была весна, дети из разрушенных домов допоздна играли на улицах, а молодежь в палаточных городках пела у костров под гитару. Что бы ни случилось, жизнь на Кавказе продолжается.

Самые большие круги по людскому морю побежали от падения Советского Союза. Колхозы разорялись, в горах началась безработица, не прекращающаяся и по сей день, так что десятки тысяч жителей аулов ринулись в столицу республики. Раньше в Махачкалу переезжало гораздо меньше необразованных молодых людей, и она успевала их переварить. Теперь улицы захлебываются от джигитов, гарцующих на «Ладах-Приорах» так, словно каждая поездка – это скачка, которую непременно надо выиграть, посрамив конкурентов. Удастся ли городу справиться с этим испытанием, пока неизвестно, но робкие перемены к лучшему обнадеживают. По крайней мере, теперь водители обычно тормозят не в десяти сантиметрах от пешехода, а в целом метре, а то и в двух.

Перестроечный ветер перемен затронул и творческих людей. В Дагестане появились новые ашуги – с электрогитарами и саксофонами. Когда Виктор Цой ковырял лопатой уголь в питерской котельной, его махачкалинские коллеги тоже были близки к пролетариату. В Булочно-кондитерском комбинате репетировали рок-группы, на заводе имени Гаджиева звучал джаз. А в 1990 году и вовсе случилось неслыханное. На филармонических афишах появилась надпись: «Поет Ян Гиллан». Лидер Deep Purple дал для ошалевших от радости махачкалинцев целых три концерта и был крайне удивлен, когда кумыки и аварцы, размахивая нарисованным на простыне британским флагом, подпевали ему на чистейшем инглише, пусть и с ядреным кавказским акцентом.

– Thank you all! – кричал он восторженной публике.

– Это тебе, брат, сэнк ю! – громыхнул над толпой бас неизвестного поклонника.

Сегодня Махачкала выглядит невиданным сочетанием несочетаемого. В ней уживаются барышни в хиджабах и барышни в мини-юбках, раболепие и правдоискательство, веселые пивнушки и рестораны без спиртного. По улицам ходят бородатые салафиты – и в то же время столица Дагестана выглядит заповедником, в котором чудом сохранились советские интеллигенты образца восьмидесятых с кухонными прокуренными разговорами о смысле жизни, бабах и Хайдеггере. Здесь даргинец и лезгин могут на Пасху сдвигать стаканы с криками «Лехаим!», закусывать водку салом и запивать ее святой водой. Эта противоречивость характеров, подчас дикая, навязчивая или смешная, но всегда брызжущая жизненными силами, и составляет секрет привлекательности странного города, не похожего ни на один другой город в мире. Не всякому он понравится, а иного способен даже напугать, но забыть махачкалинцев невозможно.

Кошки и собаки

«Чужих котов не бывает!» – уверены махачкалинцы. Иногда хозяева уезжают на неделю и оставляют пушистых любимцев добывать пропитание самостоятельно, с чем те справляются без особых проблем. Если вы поселились в городе на первом этаже, будьте уверены – вскоре через окно заявится целая бригада четвероногих рэкетиров и потребует долю от вашего обеда. А уж в прибрежных ресторанчиках деревья усыпаны ими, словно экзотическими фруктами. Кошек в Махачкале великое множество, самых разных размеров и пород. Думаю, что двуногих жителей эта огромная армия терпит только в качестве прислужников.

А вот собаки почему-то водятся в изобилии только возле местного СИЗО № 1 – видимо, у охранников к легавым и их собратьям особое отношение. Находится тюрьма неподалеку от маяка, на легендарной Горке (улицы Левина и Амирханова), которую еще недавно называли Скорпионьей. В ходу и название Анжи-арка – по имени средневекового города Анжи. Будучи в самом центре города, она выламывается из него по высоте и, кажется, даже немного выпадает в другое измерение. Здесь все странно, тревожно, немного не так, как надо. Недаром писатель Вацлав Михальский, с невероятной точностью описавший Махачкалу, вдруг ни с того ни с сего в повести «Семнадцать левых сапог» проложил по Горке несуществующий трамвайный маршрут. Может, и вправду заблудившийся трамвай стучит по рельсам где-то совсем рядом, в ловушке четвертого измерения, откуда в кошачий мир приходят собаки. И стоит его разглядеть, как таинственная Горка обретет законченность, которой ей так не хватает в обыденном царстве трех координат.

Махачкалинские рынки

Рынки столицы Дагестана сами похожи на Махачкалу в миниатюре. Входишь в распахнутые ворота, и тебе немедленно хочется сбежать из этого пахучего хаоса. Проведешь внутри полчаса – и уже тянет приходить сюда каждый день. Чего здесь только нет! Сочные ботлихские помидоры и яйца с двумя желтками, тляратинский темный овечий сыр и плотная кремовая сметана – божественно вкусная, но бьющая по печени, как заправский боксер. Покупатели почти не торгуются – самые экономные явились до шести утра, закупились по смешным ценам у оптовиков и уехали. Названия товаров с непременным указанием их родины звучат как музыка, на столах размашисто выведены фломастером имена продавцов. Улыбчивый мясник-салафит рубит огромным топором халяльную говядину, а за стеной две блондинки торгуют копченым салом. На прилавках все вроде бы по закону – но по первому намеку появляются браконьерский улов и самая экзотическая контрабанда. В такие моменты веришь коренным махачкалинцам, клянущимся, что на Втором рынке у ЦУМа, если постараться, можно купить все на свете – от акульих плавников до половых органов медведицы, которыми дагестанки привораживают мужчин, а если найти на Восточном базаре правильного деда, тот завтра же принесет любой агрегат с любого махачкалинского завода. Даже если этого наследника Хоттабыча и не существует, легенда о нем точнейшим образом отражает суть каждодневного волшебства махачкалинских рынков.

Рестораны

Много лет назад известный журнал опубликовал подборку того, что есть в Европе и чего никогда не будет в Москве. Среди прочего там упоминались кафе у дома, в которых все друг друга знают, а веселые повара запросто отпускают еду под обещание принести деньги завтра. Для Махачкалы недостижимая московская мечта – обыденная реальность. Здесь полно маленьких и непрезентабельных с виду кафешек, созданных бывшими жителями разных аулов для своих соседей, тоже перебравшихся в столицу республики. Балхарец обедает у балхарцев, согратлинец – у согратлинцев, и оба они не стесняются приводить в полутемный прокуренный зал даже самых избалованных гостей – ведь еда, сделанная своими для своих, обычно хороша.

«Секретов в нашей кухне нет, главное – делать с душой!» – хором утверждают поварихи таких заведений. Души у дагестанок широкие, как горные просторы, а вот на одну повариху с дипломом приходится батальон переучившихся бухгалтеров – именно эту профессию женщины осваивают по принципу «чтобы было». Впрочем, готовить девочки учатся сызмальства, а потому хинкал и чуду у них получаются отменно. Они не боятся пускать в дело крапиву и дикий лук халияр, а когда видишь на раскаленной сковороде чудесное превращение тонкого беркала сперва в пышущий жаром шар, а затем – обратно в пирог, улыбчивая стряпуха и вовсе кажется колдуньей. Пускай молодежь предпочитает родным чуду заморскую пиццу, а вместо дымящейся баранины все чаще заказывает модные суши, пугающие дедов почище шайтана. Есть еще в Дагестане вечные ценности, а потому уже десятки лет формула ресторанного успеха остается неизменной: водка, лезгинка и шашлыки.

Разрушить заветную триаду пытались многие. До 2013 года в Махачкале работала сеть салафитских кафе «Азбар», перед бородатыми и безусыми работниками которой о водке с лезгинкой и заикаться было неловко. Зато кормили там вкусно, не обсчитывали, а потому в эти кафешки ходили даже атеисты. Одновременно ресторатор Хизри Исмаилов решил при учать обеспеченных махачкалинцев к хорошему вину и пиву, без танцулек и неизбежных кабинок с занавесками, куда так любят прятаться дагестанцы в любом ресторане. Так появился элитный «Пиросмани» с накреби лучше, чем в Грузии. Конкурентов ему не было много лет, пока не появился впечатляющий роскошью ресторан-музей дагестанской кухни «Лермонтова, 6». Сейчас в Махачкале каждый найдет заведение по нраву – будь то сеть кофеен «З&М», хипстерское кафе-библиотека «Фетучини», королева шашлыков на заказ «Орота», поражающий аутентичной горской едой «Инт» или многочисленные семейные чудушные. Куда же без них.

Клубы и закрытые вечеринки

Со времен первого клуба «Ливерпуль», который открыл в начале нулевых битломан Георгий Гарунов, Махачкала породила бесчисленное множество подобных заведений. При всей разнородности у них есть одно общее свойство – они работают только для своих. Случайного человека либо не пустят на порог, либо он сам быстро поймет, что ему там не место. Денежный вопрос волнует владельцев во вторую очередь. Главное – это общество, причем далеко не всегда изысканное. Однажды владельцы глубоко убыточного клуба наняли кризис-менеджера. За пару месяцев тот сделал заведение прибыльным, вернул долги и… был с треском уволен. В чистом и аккуратном клубе, лишенном даже намека на прежнее раздолбайство, хозяевам стало неудобно напиваться и устраивать кутежи, а это для них было куда важнее бизнеса.

Пока любители буйного веселья проматывают легкие деньги в клубах с ценниками за разбитую мебель и выстрелы в потолок, интеллектуальная элита веселится по-своему. В подвальном кафе под многоэтажным зданием одного из государственных комитетов блондинка на высоких каблуках поет хиты тридцатилетней давности, под которые лихо отплясывают заслуженные учителя, редакторы крупных журналов и высокопоставленные чиновники.

Молодежь тем временем веселится в хипстерском «Доме 15» – историческом особняке, в котором когда-то жил Расул Гамзатов, и играет в «Мафию» в антикафе «Место». Здесь вместе пьют чай борцы и неформалы, зарождаются музыкальные группы и образуются семьи.

В Махачкале настолько большое и пестрое философское общество, что ему тесно в рамках отдельных зданий и запланированных встреч. Жаркие дискуссии выплескиваются из библиотеки имени Расула Гамзатова, в которой заседает кружок, на улицы города, где порой можно видеть бородатых личностей самого разбойничьего вида, дискутирующих о Деррида и Кропоткине. В художественных мастерских философские термины порой так мешаются с отборным матом, что кажутся особыми заклинаниями.

Пока философы до хрипоты спорят о трудах великих мыслителей, в самом центре города швеи, не отрываясь от иголок с нитками, слушают Вагнера и смотрят фильмы о Льве Толстом. Ведь в мастерской ведущего кавказского модельера мужской одежды Шамхала Алиханова в рабочее время разрешен только телеканал «Культура».

– С непривычки они жаловались, но потом втянулись, – рассказывает гордый хозяин. – Узнали, что Достоевский был азартным игроком, и сразу заинтересовались его жизнью. А там и Пушкин с Гоголем подоспели. Когда я был в отлучке, кто-то решил было переключить на другой канал, но все равно обратно на «Культуру» вернули. Так и всю нацию можно воспитать! Если захотеть.

В субботу до позднего вечера в расписную дверь под огромным орлом, сидящим на букве «Ш», заходят гости с полными пакетами еды. Известные журналисты и работники МЧС, мрачный художник, вернувшийся с очередной войны, и бард, сочиняющий песни на английском, – все собираются на знаменитые в узких кругах шамхальские шаббаты. Разношерстная компания пьет, поет и танцует среди выкроек, висящих удлинителей и утюгов, так что порой мастерская кажется сценой, на которой играется пьеса современного последователя Чехова.

Море

Море – самый старый обитатель здешних мест, ворчливый аксакал, которого махачкалинцы воспринимают как друга детства – его можно годами не навещать, но знать, что он где-то рядом, необходимо. А еще оно – неизменный кормилец, по-кавказски приберегающий лучшее для кунаков. Когда в советские времена в городе открылся рыбный магазин с гипсовыми осетрами и аквариумами, местные ходили в него как на экскурсию в океанариум: рыба и так у всех была. Приезжие, закупавшиеся черной икрой по грабительской цене 19 рублей за килограмм, вызывали у зевак суеверный ужас.

Городской пляж в Махачкале – это клуб, куда ходят всю жизнь. Даже зимой здесь бывает полно народу, а летом голопузый бомонд собирается с самого рассвета, так что в семь утра многие уже возвращаются домой. На пляже можно встретить кого угодно – от генерала до чемпиона мира по борьбе. Великими борцами, впрочем, в Дагестане мало кого удивишь и в самом захудалом ауле. Их легко опознать по оттопыренным ушам, похожим на разваренные пельмени. Говорят, желающих сойти за чемпиона так много, что в городе появилась контора, за небольшую плату аккуратно ломающая уши, причем в основном левые – чтоб было видно из окна машины. Зато атлетические торсы вполне натуральные, что одобрительно отмечают многие туристки. На центральном пляже занимаются спортом, заключают сделки, знакомятся, перемывают друг другу косточки… Только купаться большинство предпочитает в менее грязных местах.

В приморском парке возле Аварского музыкально-драматического театра (ул. Пушкина, 1), сделанного в форме гигантской сакли, раскинулся просторный сквер Сулеймана Стальского. Посреди него высится памятник старому ашугу, которого Горький назвал Гомером XX века. На его фоне обожают фотографироваться молодожены. Далеко не все радостные парочки знают, что под бронзовым бюстом скрыта могила поэта, наперекор воле жены захороненного прямо в центре города. Решение спорное, зато Сулейман Стальский до сих пор гостит на махачкалинских свадьбах и участвует в веселых селфи.

Возле сквера начинается Родопский бульвар – бывший городской сад, в котором так хорошо прогуливаться вечерами. Пересекающая его улица Леваневского ныряет под железную дорогу и выходит на перпендикулярный проезд, так что мчащуюся сбоку машину заметить решительно невозможно. В обычном скучном городе проблему бы решили банальным зеркалом. Но махачкалинцы ищут не легкие пути, а легкие деньги, и потому у выезда до глубокой ночи всегда кто-то дежурит, рассчитывая на небольшое вознаграждение за кивок, когда путь свободен. Сверкающий автомобиль бодро проносится мимо стайки мальчишек, водитель хлопает себя по карману и машет рукой: «Потом заплачу!» Юные бизнесмены снисходительно кивают – если клиент промедлит с оплатой, в следующий раз его ждут большие неприятности.

Площадь Ленина

В первом замужестве – площадь Сталина, в девичестве – Соборная, поскольку на ней стоял главный храм города – собор Александра Невского. Взрывали его долго и мучительно, а фундамент, по слухам, так и не смогли разобрать, поэтому сейчас на нем стоит здание правительства республики. До середины прошлого века на площади шумел рынок. Продавалось всё и вся. Соседний магазин этнических сувениров лишь для вида пестрел унцукульскими вазами и кубачинскими браслетами – истинная торговля разворачивалась под прилавком, где лежал дефицит. В 1998 году сторонники знаменитых братьев Хачилаевых захватили здание Госсовета, а год спустя здесь формировались отряды ополченцев – воевать с чеченскими террористами. Эта площадь видела многое, но особого упоминания стоит антисоветский пикет 25 января 1980 года. Преподаватель высшей математики политехнического института, писатель и публицист Вазиф Мейланов протестовал против преследования академика Сахарова. Делал он это всего семнадцать минут, а обошлось ему это в семь лет колонии строгого режима и два года ссылки. Но испытания не сломили упрямого дагестанца. В колонии Вазиф принципиально отказался работать, так что его долгое заключение состояло из отсидок в карцере, больницы и ШИЗО. Выйдя на свободу, он издавал газеты, возглавлял интеллектуальный клуб, а главное – бесконечно спорил со всеми, ухитряясь быть страшно неудобным и для коммунистов, и для либералов. С 2018 года на площадь упрямо выходит Муртазали Гасангусейнов, требуя наказания для убийц своих сыновей. Силовики застрелили молодых пастухов в горах Шамильского района, а потом попытались выдать их за террористов. Склонность к бескомпромиссному бунтарству до сих пор отличает самых ярких жителей города, а потому, если кого-то называют гордостью Махачкалы, наверняка найдется не меньше людей, считающих его же наиглавнейшим позором.

Город наш

В 2016 году власти захотели вырубить немалую часть старейшего парка города для строительства музея «Россия – моя история». Горожане возмутились. Произошло неслыханное: движение в защиту парка объединило, кажется, совершенно несовместимых людей – либералов и сталинистов, неверующих и салафитов. Параллельно с митингами работали юристы. В начале следующего года чиновники пошли на попятный. С тех пор движение «Город наш» добилось новых побед и в Махачкале, и в соседнем Каспийске – благодаря тому же сплаву гражданского активизма и грамотной работы адвокатов. Вслед за парком они отстояли памятник литератору Эффенди Капиеву, городской пляж, берег озера Ак-Гель… Его члены в других обстоятельствах могут враждовать, но неизменно объединяются, чтобы защитить свой город. Этому способствует дагестанская пресса – пожалуй, самая независимая в России. Даже некоторые государственные издания смело освещают протесты, а по профессионализму ведущие махачкалинские журналисты не уступают московским.

Бывшая главная улица

До революции улица Буйнакского, тогда носившая имя основателя города князя Барятинского, была в Петровске единственным очагом цивилизации. Здесь жили богачи, высились постоялый двор, гостиница и даже кинотеатр, а вокруг царила непролазная грязь. Сейчас в окрестностях стало получше, а вот бывшая аристократка, напротив, шагнула из князей в грязи – велика ирония истории!

В пору Гражданской войны власть в городе многократно переходила из рук в руки, побывав даже у английских и турецких интервентов. Это стоило жизни многим революционерам. В честь убитого комиссара Махача Дахадаева впоследствии назвали саму столицу Дагестана. Главную улицу города, а заодно и бывший областной центр Темир-Хан-Шуру переименовали в честь председателя ревкома, потомственного кумыкского дворянина Уллубия Буйнакского. До сих пор превосходно сохранился подвал, где он и его соратники провели ночь перед казнью. Думаю, они наверняка распевали революционные песни, чем необратимо изменили дух места – сейчас, как символ преемственности традиций, здесь шумит клуб караоке «Сиреневый туман».

Перед круглым Кумыкским театром (ул. Буйнакского, 10) стоит памятник первой дагестанской актрисе Барият Мурадовой. Она была сиротой и воспитывалась в семье дяди – известного музыканта, чье имя носит махачкалинская филармония. Со сцены Барият не сходила с раннего детства и до старости, не раз вызывая гнев ревнителей патриархальной нравственности. В нее даже стреляли во время представления, но упрямая женщина не сдалась и в конце концов заслужила почетное прозвище дагестанской Ермоловой. Памятник ей спроектировала родная дочь, ставшая известным скульптором.

Перед тем как обзавестись собственным зданием, тут располагался Русский драматический театр. Актеры жили рядом, в бараках. Здесь начинал карьеру Иннокентий Смоктуновский. Как актер он в Махачкале не прославился, зато вошел в городской фольклор благодаря неимоверной влюбчивости в актрис – как правило, замужних. За одной из них, Риммой Быковой, он зачастую подглядывал с дерева, растущего напротив ее окна. В конце концов его заметила (то ли на дереве, то ли на сцене) другая Римма – Маркова, которая и помогла будущему Гамлету перебраться из провинции в Москву.

Союз писателей Дагестана (ул. Буйнакского, 4) мудро разместили неподалеку от автоматов с дешевым вином и ресторана «Лезгинка», где буфетчики Фира и Миша отпускали работникам пера водку в кредит до получки. Ютилась обитель муз аккурат над кукольным театром. Здание было аварийным, и махачкалинцы опасались, что очередной спектакль ждет оглушительный провал – гнилые доски не выдержат, и великий Расул Гамзатов рухнет из своего кабинета прямо на сцену. Но похмельные писатели мужественно терпели все лишения – благо на улице Буйнакского они были как никогда близки к мечте любого творческого человека – свободе. Улица Свободы символично начиналась от здания университета (ул. Буйнакского, 11), шла мимо центральной площади с памятником Ленину и зданиями правительства, а в итоге приводила в тупик. Потом ее и вовсе переименовали, а писателей отослали подальше. Но свободолюбцы упорно продолжают вывешивать на своих домах таблички со старым названием – самые аккуратные во всей республике. Одна из них даже написана на английском, так что иностранные туристы обожают фотографироваться на махачкалинской Freedom Street.

Самое волшебное здание на улице Буйнакского, да и во всем городе, – дом номер 28. Скучные люди, копающиеся в архивных бумажках, говорят, что это – старое общежитие для рабочих. Но кому нужна такая история, если есть красивая легенда? А она гласит, что это здание построил в 1901 году персидский морской волк, капитан дальнего плавания. Он так любил море, что даже жилище свое сделал в форме корабля, с деревянными переборками, хлипкими трапами и крохотными оконцами под самой крышей, напоминающей длинную палубу. После революции незадачливый капитан вернулся в Иран, но его дом продолжил долгое плавание. Правда, теперь он больше напоминает не корабль, а ковчег, причем явно выламывающийся из трехмерного пространства. Снаружи он выглядит двухэтажным, но стоит войти, и вы увидите не то четыре, не то пять этажей, громоздящихся друг на друга, как на картинах Эшера. Но этого мало. Асимметричные «каюты» внутри тоже нередко поделены на уровни. Дети спят наверху, взрослые – внизу. Поэтому точное число ярусов установить решительно невозможно. Вдоль гладких боков ковчега наросли спасательные шлюпки-балконы, а в трубах ритмично хлюпает вода, из-за чего кажется, что утлое суденышко вот-вот захлестнут волны. Под стать кораблю и его матросы. По вечерам они сидят напротив дома на скамейке под надписью «Мусор не бросать! Штраф – совесть!», пьют чай и рассказывают удивительные истории – к примеру, как одна женщина сперва несколько месяцев выгоняла из своей квартиры незаконных жильцов, а когда это удалось, пожалела сердешных и еще дольше бегала по инстанциям, чтобы вернуть нерадивых юнг на корабль. За ковчегом на улице Буйнакского тянется шлейф домишек помельче, возле которых бродят кошки невероятной красоты, на его носу красуется полустертое слово «Сказка», а двери на втором этаже открываются в никуда. Но мы-то знаем – когда последнего человека оштрафуют на совесть и ему нечем будет платить, новый потоп смоет род людской с лица земли. Один лишь скрипучий ковчег персидского Ноя доплывет до высокой горы, из этой двери протянут трап на вершину, и разношерстные обитатели дома-корабля вновь заселят нашу грешную планету.

Дербентский народ

Цитадель

– В Дагестане признаны коренными четырнадцать наций. А я утверждаю: их не четырнадцать, а пятнадцать. Мы, дербентцы, – особый народ. Для нас Дербент – единственный в мире город. Шахар, если по-нашему. На всем Кавказе еще ютились в крошечных аулах, а мы уже были горожанами. Даже Москва для нас – столица, но не город. Встречаемся на Садовом кольце и спрашиваем друг друга: «Когда ты приехал из шахара?»

Краевед Гусейн-Бала Гусейнов стоит у края смотровой площадки крепости Нарын-Кала и смотрит на Дербент. Гроздья домиков вспарывают волноломы двух древних стен. Напрыгивают скопом, пытаются повалить. Стены сердито щерятся трещинами, крошатся, но упрямо ползут к желтой полоске берега. Над городом вместо неба расстилается Каспийское море. Когда-то стены уходили высоко в него, словно зыбкие башни. Вдали бухта замыкалась на цепь, но волны не терпят оков.

– У нас было все, что нужно средневековому городу, – продолжает Гусейн-Бала. – Шахристан, где жили люди. Он прямо под нами. Рабат – пригород. Он был дальше, у моря. Мы стоим наверху. Это место называлось Кухандиз, по-русски – Цитадель. Здесь правители отгораживались от мира.

Мой спутник совсем седой, но все его зовут Гусейн-Бала, ребенок Гусейн. Это имя-прозвище перешло по наследству от деда, которого тоже до глубокой старости звали малышом. В Дербенте такое никого не удивляет. Время здесь остановилось, расплавилось под жарким южным солнцем, растеклось по древу, как на картине Дали. Столетия налезают друг на друга. Выходя из модного кафе, рискуешь поскользнуться и провалиться ненароком в четырнадцатый век, неудачный поворот в лабиринте кривых улочек чреват встречей с веселыми джиннами. По крайней мере, сторож дядя Залым божился, что однажды увидел возле Нарын-Калы свадебные столы и чуть не подсел к пирующим. Но губы сами произнесли шахаду – и вмиг исчезло наваждение, так что и он, и джинны остались голодными.

Ветер треплет разноцветные ленты на дереве желаний. Дербент, узел ворот, гигантская ловушка в самом узком месте между горами и морем, каждого проезжего торговца заставлял пополнять сокровища Нарын-Калы. Но те же богатства обрекали его на разграбление. Бесчисленные завоеватели перехлестывали через стены, торопливо строили дома и молельни, а затем исчезали под очередной людской волной. Город-граница, город-ключ упрямо высился на краю цивилизаций и ни одной не принадлежал в полной мере. Хазары и персы, Россия и Азербайджан – государства вокруг меняются, а Дербент стоит как прежде, сочетая их в себе, но оставаясь собой. Мирно, почти ласково ускользал он из пальцев любых властителей. Те чувствовали это и строили внутреннюю стену – между городом и крепостью. Когда трон шатался, она росла, когда стоял прочно, каменный вал разбирали. В советские времена преграда и вовсе стала невидимой.

– Со смотровой запрещали фотографировать Дербент, – вспоминает Гусейн-Бала. – Однажды проводил я экскурсию для иностранца. Вышел он к этим перилам, облокотился и протянул мне фотоаппарат. Что делать? Скажу, что нельзя, – международный скандал. Сфотографирую – нарушу правила. Щелкнул я его и побежал в КГБ. Мне потом сказали, чтобы я не беспокоился. Когда гость уезжал, работник органов встал рядом в аэропорту, поставил чемодан возле его багажа, нажал на кнопку и засветил пленки.

За площадкой, возле шашлычной, расставлены столы. Пирующие дрожат в вязком мареве. Кажется, произнесешь шахаду – и они тоже исчезнут. Недаром, по легенде, Дербент за одну ночь построил шайтан. Он отбивал хвостом кривые улочки, в спешке швырял дома друг на друга, да так, что и поныне вываливаются из них потроха – балконы. Это – город джиннов, я тут – всего лишь гость. В текучем чужом пространстве все карты бесполезны. Тайны города сокрыты не в них. Надо видеть, слышать и пить горячий чай с колотым сахаром. Не говоря ни слова и не оборачиваясь, я сбегаю по крутой лестнице в лабиринт магалов, а джинны хохочут мне вслед и громко заказывают очередную бутылку коньяка.

Магалы

Вверху были коричневая пальма и белый цветок. Под ними важные львы сжимали в лапах раздвоенные мечи-Зульфикары. На спинах они держали два солнца. Над самыми воротами красовалась бледная бычья морда с обломанными рогами. Возле покрытого странной лепниной входа в дом восседала на крошечной табуретке огромная темноликая азербайджанка. В ее ладони просторно помещалась розовая книжка про любовь.

Магалы, хаотичные бесформенные районы старого Дербента, – самая большая загадка города. В них непоправимо искажено не только время, но и пространство. В эти улочки, как в реку, нельзя войти дважды. Они меняются сразу за твоей спиной. Пройдешь мимо смешливых девчушек, обернешься – и вместо них видишь мужчин. Они играют в нарды и пьют чай из дымящего старинного самовара – так степенно, словно кидают кости уже пару сотен лет. Разве что изредка уставший старик встанет из-за стола и его место займет безусый юноша. Он знает – игра будет долгой.

В магальских двориках цветет священная айва, а грецкий орех считают грешным деревом, которое должны сажать не люди, а вороны. Мечети похожи на дачные веранды. У каждой есть хозяин, который запирает ее на ключ. Рядом с михрабом громоздятся стеллажи с тарелками для больших праздников маленького района. Здесь гость – посланник Аллаха, каждый мужчина постарше – дядя, а женские перепалки на каменных завалинках длятся часами и похожи на батлы опытных рэперов. Здесь с гордостью выставляют на всеобщее обозрение бюстики Сталина и коллекции бокалов. Здесь процветает особый язык, отличающийся от махачкалинского, как питерский – от московского.

Где-то в магальем нутре, словно надежное сердце, стучат барабаны мастера Демира. Для дешевых он лихо закручивает железными зажимами фанеру, для дорогих – дубовые планки:

– Звук у дуба совсем другой, но разница слышна лишь профессионалу. Дубовый барабан – это как скрипка Страдивари!

Барабаны Страдивари разлетаются по десяткам стран, но сам мастер редко покидает родной магал. Зачем? Ведь с крыши его дома виден весь мир, от цитадели до Каспийского моря.

Над дербентскими стенами и разноцветными баками с водой кружатся белые птицы. За ними, щурясь, наблюдает усатый Нияз, голубятник в пятом поколении. Вот стаю пронзает острый силуэт сокола. Каждый день хищник забирает двух-трех голубей, но Нияз принимает это как должное. Завтра из яиц вылупятся новые птенцы, и курлыкающая Принцесса придет на смену поверженной Королеве – так же, как на смену голубятнику придет его внук, с колыбели знающий, что он – седьмое поколение династии. На тысячи голубей Нияз каждый год изводит тридцать тонн зерна, а на скучные расспросы о доходах лишь пожимает плечами:

– Какое там! Голуби – это не бизнес, а болезнь.

Но его слова – только половина правды. В городе остановившегося времени даже заполонившая улицы торговля кажется мистическим ритуалом. Деньги, это порождение тикающих часов, здесь эфемерны, а птицы – реальны. А значит, вечный голубятник обречен изо дня в день подниматься над городом, распахивать дверцы и приносить жертвы остроклювым гостям с небес.

Эти ритуалы действенны, но не всесильны. Двадцать первый век медленно, по капле, просачивается в магалы, вытесняет обветшавшие столетия.

– Эк у меня внук отличился, – вздыхает старый дербентец. – Мы всей семьей полгода решали, на ком его женить, а он, словно москвич какой-нибудь, взял да и сам в интернете познакомился. Что за дети нынче пошли! Бабка собирается внучку отшлепать, а та ей судом грозит.

В районах, где исстари жили кланами или цехами – банщики, сапожники – все чаще появляются таблички «Продам дом». Прежде об этом и помыслить не смели – закладку родового гнезда праздновали как свадьбу, а младший сын непременно оставался жить с отцом и наследовал ему. Но по-прежнему в крохотных пекарнях подрумяниваются булки гогалы, не иссякает дым из самоварных труб, а шанс увидеть чудо выпадает лишь однажды.

Я кивнул на прощание важным глиняным львам и зашагал прочь, запоминая дорогу и твердо зная, что буду возвращаться в этот дом вновь и вновь. Но на следующий день его уже не было.

Джума-мечеть

– Кто я? Да дворник местный!

Фархад сидит, скрестив босые ноги, под широким платаном во дворе мечети.

– Недавно ученые из Дагестанского научного центра взяли пробу и сказали, что этому дереву восемьсот лет. А через два месяца столичные ботаники заявили, что ему не больше трех веков. Представляете?

Я послушно киваю. Если в магалах слои времени давно смешались, почему в мечети должно быть иначе?

– По преданию, платаны посадили после землетрясения 1368 года. Чтобы вытягивать влагу, – деловито говорит дворник. – Тогда колонны покосились, а своды чуть не рухнули. Думали, мечеть придется заново возводить. Пригласили мастера Таджуддина ибн Мусу аль Бакуми. По-русски это Таджуддин Мусаевич из Баку. Они с сыном осмотрели кладку и решили: будет стоять, достаточно пристроить наклонную стену. И неудивительно – арабы трудились на совесть. Чтобы здание не оседало, котлован в VIII веке на шесть месяцев залили водой и лишь затем возвели мечеть. Говорят, под одной из колонн зарыли клад. Но под какой именно, неизвестно, ведь на каждой было начертано: «Не у меня, а у другой колонны». Надписи давно стерлись, а сокровища так и не нашли.

– Вы не дворник, – уверенно говорю я.

Фархад весело сверкает шеренгой золотых зубов.

– Верно. Не дворник. Я – кассир. Знаете, какие в мечети богатства? Старинные котлы, в них по праздникам готовят плов. Самовары с медалями Парижской и Бельгийской выставок. Туляки умоляли продать, но нельзя – вакуф (имущество, переданное на религиозные цели). К тому же они нам самим нужны. На Курбан-байрам тут яблоку негде упасть. А в Ашуру и вовсе столпотворение! Плачут, бьют себя цепями, режут кинжалами, а потом вместе пьют чай. Вечером тряпочкой с маслом раны протер – и к утру как новенький. Представляете?

Группа студентов медресе зазывает Фархада, и разговорчивый азербайджанец ненадолго отвлекается.

– Он и вправду кассир? – шепотом спрашиваю я у прохожего.

– Ну что вы! – машет тот руками. – Это лучший экскурсовод Дагестана.

Но вот мой собеседник возвращается и вновь обрушивает на меня всю мощь своего красноречия – про старинные бани и тяжелые мешки с вырванными глазами дербентцев, якобы зарытые Надир-шахом под белым столбиком между платанами, про 1542 расстеленных здесь ковра и недавний ремонт. Тогда древние стены облицевали ровными плитами из вездесущего дербентского песчаника, из-за чего старейшая мечеть России снаружи кажется примитивным новоделом.

– Но почему? – восклицаю я. – Кто разрешил? Как вам не стыдно портить такую красоту?

Фархад пристально глядит на меня из-под густой монолитной брови, улыбается и чуть заметно пожимает плечами:

– Мы двадцать лет просили государство отреставрировать Джуму, представляете? Но деньги то не давали, то разворовывали. Что нам оставалось? Богатый человек пожертвовал, сколько смог, и мы отремонтировали как умели. Иначе мечеть могла рухнуть.

Упреки застревают у меня в горле. Фархад прав. Пускай чужестранцы лелеют минувшее в музеях. Заботятся о нем, снисходительно сдувают пылинки, а если и ремонтируют, то под старину. Но время не властно над дербентцами. Здесь прошлое еще не закончилось. Оно живет, растет и не вмещается в музейную витрину. Человек, в наши дни покрывающий плиткой древние камни, рассуждает так же, как Таджуддин Мусаевич из Баку. Этнографы хватаются за сердце, а город смотрит на них с вечной улыбкой и пожимает плечами: вы обещали, но не справились. Тогда я залечил свои раны сам. Как всегда. Потому и стою здесь две тысячи лет.

– Извините, меня Бог на свидание зовет, – говорит Фархад и скрывается в мечети.

Внутри – округлые своды, полки с кусочками священной глины из Кербелы и неумолчный гомон. Сунниты молятся вместе с шиитами, но в другом конце зала. Дворник-кассир-экскурсовод усаживается возле имама и нараспев читает по-арабски. Прихожане сосредоточенно ловят каждое слово.

После проповеди я подхожу к Фархаду:

– Кто вы на самом деле? Признайтесь уж наконец!

– Не все ли равно? – усмехается он. – Зови меня просто: работник мечети.

Церковь

– Приснилось мне однажды, что меня, мусульманина, крестят. Да так странно! Закутали в махровое полотенце, поставили на голову и давай воду лить, – рассказывает толстый горожанин, потягивая кофе. – Пришел я к батюшке, спрашиваю – что это значит? А он только рукой махнул: «Иди отсюда!»

В Дербенте переманивать паству не принято. Мусульманин может креститься только за пределами республики. Но в чужие храмы ходить разрешено. Городской блаженный, помощник муллы, порой расстилает коврик у алтаря церкви Покрова Пресвятой Богородицы и молится вместе с христианами. А на православные праздники соседи и вовсе валят гурьбой.

– На Рождество в храме больше мусульман, чем христиан, – судачат всезнающие бабули. – Здороваются, целуют батюшке руку. А на Крещение и вовсе толпой за святой водой съезжаются. Полдюжины пятилитровых баклажек берут. Купель по пять раз освящать приходится, иначе всю вычерпают.

Русские традиционно занимали нижнюю часть города, у самого моря. Приезжали на юг строить железную дорогу, развивать промышленность, учить в школах, да так и оставались – до самого распада СССР. В девяностые многие уехали. Поэтому прихожан у отца Николая мало. Он – из сунженских казаков, служит здесь уже четыре десятка лет.

– Завтра приезжает человек из епархии. Поведу его в мечеть и синагогу, знакомиться с коллегами. Айда с нами!

Синагога

Вечер пятницы. Во дворе синагоги – оживленный спор. Страсти кипят нешуточные. Надо понять, предал ли царя Давида Мерив, внук Шаула. Прошли тысячи лет, но для дербентских евреев это расследование актуальней любой газетной сенсации.

Горские евреи часто отождествляют себя с татами – кавказскими персами. Определенная логика в этом есть, ведь изначально словом «тат» тюрки называли оседлое нетюркское население, порой причисляя к ним даже армян. Евреи пришли на Кавказ из Ирана и говорили на диалекте джуури, сформированном так же, как идиш или ладино, – соединением иврита с персидским наречием. От языка кавказских персов он отличался мало, а в советское время правильный пятый пункт избавлял евреев от множества проблем, так что многие из них записывались татами. А вот кавказские персы из-за этого почти все стали азербайджанцами – легко ли мусульманину, которого все принимают за еврея?

К Дербенту в полной мере относятся слова Игоря Губермана: «Евреев очень мало на планете, но каждого еврея очень много». Они здесь делают вино и пекут хлеб, устраивают музейные выставки и торгуют. Самая востребованная парикмахерская по субботам закрыта. А в остальные дни здесь с немыслимой скоростью щелкают ножницами два человека в кипах и талит катанах, к которым приходит стричься вся округа.

В городе их осталось около двух тысяч. В девяностые годы спустившиеся с гор банды почти выжили евреев из Дербента. Они не были антисемитами, просто грабили тех, кто при деньгах. Евреи паковали чемоданы и уезжали с обжитых мест – в Москву, в Нью-Йорк, на Землю обетованную. Дербентцы стараются забыть о лихой эпохе. Новая синагога просторна, в ней детский сад и музей. Но еврейская молодежь по-прежнему покидает родной город. Одни говорят, что пришли последние времена и Бог собирает свой народ. Другие не хотят, подобно родителям, всю жизнь сидеть в крошечном магазинчике на краю страны.

Где бы ни жили евреи, они обрастают легендами. Дербент не стал исключением. Здесь рассказывают повесть о волшебном кранике.

Надумал как-то дагестанец приобрести в городе дом. По счастью, друг-еврей эмигрировал и продавал все, что не помещалось в чемоданы. Но, невзирая на обстоятельства, цену он заломил немалую. Удивился покупатель. Тогда еврей отвел его в подвал. Там в таинственном полумраке нависала труба. Из нее торчал ловко врезанный крохотный краник. Повернул его хозяин дома, и хлынул оттуда первосортный дербентский коньяк. Обрадовался дагестанец, заплатил сполна. На прощание хозяин предупредил: «Главное – не цеди много. Пей умеренно». С тех пор жил горец припеваючи. Но, как это всегда случается в сказках, нарушил он запрет. Стал торговать коньяком, выносить его из подвала канистрами. Почувствовали коньячные ифриты, что поток огненной жидкости оскудевает. А они и сами были не прочь на ней подзаработать. Сказывают, что стояла у них в отдалении цистерна с неучтенным коньяком, куда и вела заветная труба. Когда-то она была на территории завода, но однажды руководство предупредили, что завтра грядет особо суровая комиссия. Думали они, гадали, а потом нагнали рабочих, те за одну волшебную ночь разобрали часть заводской стены и вновь ее построили так, что заветная емкость оказалась снаружи. А теперь честно украденный продукт уходил у них буквально из-под ног! Прогневались ифриты и перекрыли трубу. Так и остался жадный горец ни с чем. Правда это или нет, не знаю, но доподлинно известно, что порой под блеклым современным домом счастливый владелец обнаруживал древние подвалы или сводчатую старинную баню с глиняными трубами в могучей стене.

– Эй, привет! Заходи, пообедаем! – кричит, высунувшись из окна по пояс, прихожанин синагоги. Дома у него еще один гость – закадычный друг-мусульманин, дочка на улице разучивает с соседями лезгинку. Ведь все они принадлежат к избранному народу – горожанам, жителям Дербента. Лишь одно отличие бросается в глаза. Двор горца сложно представить без боксерской груши, а тонкие, как тростинки, еврейские мальчики в кипах предпочитают шахматы.

Певицу Жасмин тут вспоминают не иначе как Сарочку, первую красавицу Дербента. Гордятся ее популярностью и в то же время осуждающе ворчат на первого мужа: «Сделал ее звездой себе на голову. Она бы отличные супы варила, а теперь сама не знает, что хочет».

В зале под синагогой – прохлада. За длинным столом люди передают друг другу виноградины и дольки мандарина. Я не сразу понимаю, что попал на поминки.

– Можно сказать пару слов? – спрашивает седая женщина.

Председатель степенно кивает.

Она встает, тяжко опершись на соседний стул. Слова ее звучат с неожиданной силой.

– Я обращаюсь к тебе, дербентский народ. Нет для меня людей родней и ближе. Все мы – евреи, армяне, азербайджанцы, лезгины, русские – прежде всего дербентцы. Одна семья. Наши народы можно разделить, поссорить, но нас не разорвать никакими границами. Когда страна рушилась, здесь в каждом храме молили: «Боже, храни СССР!» – и все отвечали: «Амен». Союз распался, нет и прежнего Дербента. Мой сын уехал за лучшей жизнью в другую страну. И лучшей не нашел, и свою потерял. Слушай, дербентский народ, о моем горе. Слушай…

Берег

Летний полдень. Жизнь в Дербенте замирает. Клюют носом менялы на рынке, едва не роняя пачки купюр. Устало поникли драконы, подпирающие балкон на улице Ленина. Устраиваются поудобней отрубленные головы у них в лапах. Жмутся друг к другу белые голуби на мавзолее мудрой Тути- Бике. Внутри в прохладном полумраке спит, положив голову на камень гробницы, кладбищенский гид. Его терзает жажда: с утра была тренировка по борьбе, а пить в Рамадан до заката запрещено. В тени могил сорока асхабов – мучеников за веру – блаженно щурится кошка. Дрему не в силах одолеть даже кондиционер в старинной чайхане. Мужчины медленно, словно под водой, играют в нарды. Их нежно обвивает табачный дым. Город затих, призраки былых армий отступили от старых стен. Надолго ли?

На берегу дети гоняются друг за другом, вздымая песок босыми пятками, – так же, как тысячи лет назад.

– Во что играете?

– В фесебешников и хаббабитов, – деловито отвечает пацан с игрушечным автоматом. Выпускает длинную очередь по такому же загорелому до черноты врагу и бежит дальше.

Многоликая лезгинка

Лезгинка похожа на сам Кавказ. Все о ней слышали, многие мнят себя знатоками, а присмотришься – ускользает, оборачивается скопищем небылиц. То, что казалось старым как мир, было придумано недавно, а современные байки подчас основаны на правде.

Парадоксы начинаются с самого названия «лезгинка». Его придумали в первой половине XIX века русские, служившие на Кавказе. Так они окрестили множество местных танцев – с разными стилями и названиями. Просто их видели в Дагестане, а горных дагестанцев тогда без разбора называли лезгинами. Ирония судьбы в том, что нынешние лезгины – народ, живущий на юге республики, – предпочитали совсем другие танцы, больше похожие на азербайджанские пляски или русский хоровод. Лезгинку они называли «авар кавха» – «танец аварского старосты».

Знающие люди легко определяют, какому народу принадлежит лезгинка – по четким, стремительным движениям чеченцев и плавной манере табасаранцев, распростертым рукам даргинок или поднятым к голове – кумычек. Проще всего различаются танцы южного и западного Дагестана. В первых больше свободы, во вторых главенствуют осанка и собранность. В горах движения резче, на равнине – плавнее. Балетмейстер Федор Лопухов объяснял это тем, что шаг горца короче. На крошечном годекане развернуться негде, вот и приходится компенсировать это выразительностью жестов.

Многие представляют лезгинку как преимущественно парный танец. Мужчина в черкеске парит, подражая горному орлу, а девушка в длинном платье плавно ускользает, словно лебедушка. В действительности пляски были в основном раздельными – особенно во времена имама Шамиля, наказывавшего музыкантов и запрещавшего парные танцы. Зато мужская лезгинка в ту пору оттачивалась до совершенства, нередко становясь состязанием в силе и выносливости. До сих пор агулы и рутульцы вызывают друг друга на «танцевальный батл» под азартные хлопки друзей.

– В танцах изображали оружие, явления природы, работу и охоту, но только не орлов и лебедей, – опровергает известный миф сотрудница ДНЦ РАН Алла Умаханова, бывшая балерина Мариинского театра, посвятившая жизнь изучению хореографического искусства Кавказа. – Разве что у девушек Южного Дагестана был «лебединый танец», совсем не похожий на лезгинку. Из животных танцующие дагестанцы подражали в основном ослам и козлам.

Именно от козлов, по мнению некоторых исследователей, грузинская и кумыкская мужская лезгинка унаследовала танец на носках – след древних мистерий, когда плясуны делали вид, что у них есть копыта.

Выразить лезгинкой могли что угодно – в 1697 году двое черкесов из Великого посольства Петра I поразили жителей Амстердама, станцевав четвертование.

«Невозможно описать их прыжки и быстрые изгибы тела, – свидетельствовал голландец Николай Витсен. – Они изображали танцем исполнение смертной казни, отрубание головы, рук и ног, что на деле должно было само по себе иметь отвратительный вид; однако красивые прыжки, выгибания и тысяча быстрых движений тела под звуки инструмента придавали танцу и представлению приятность; иногда преступник лежал навзничь, на спине и умел держать свой живот так прямо, что его товарищ на нем стоял и много раз кувыркался, как будто не прикасаясь; опираясь одной рукой, умел прыгать через все тело; отрубание рук и ног изображалось танцем так же, как и обезглавливание мечом: танцор, представлявший палача, держал в руке палочку, с помощью которой, прыгая с ритмом, он изображал все, что надо было делать на этой должности».

Танцы кавказских девушек далеко не везде были смирными. Путешественник, побывавший в конце XIX века в Осетии, вспоминает: «Женщины танцуют гораздо бравурнее мужчин. В их движениях, в особенности в движениях рук, больше смелости и энергии, и смотрит женщина (собственно, девушка, потому что женщина не танцует) во время танца отважней, как побеждающая, а не побеждаемая…» Платья горянок часто заканчивались чуть пониже колена и не скрывали ножки в шароварах. Дагестанки перебирали ими с ловкостью, которой позавидует иная профессиональная танцовщица. У многих народов уйти раньше партнерши с круга было неприлично, и порой девушки сознательно доводили парней до изнеможения. В окрестностях Шатоя чеченки в белых рубашках с палками в руках плясали ночами, пугая людей в подражание демонице Алмасты. До сих пор в некоторых горных районах движения девушек далеки от плавных и кротких, а в лакском танце кьиссу женщина ведет мужчину.

Порой лезгинка превращалась в своеобразный мужской стриптиз. Помощник военного начальника Среднего Дагестана Павел-Платон Пржецлавский описывает шутливый танец местных кавалеристов, которые делали круг маршем, повторяя движения за первым в строю. Тот постепенно снимал сперва оружие, а затем и одежду до рубашки. Женщины отворачивались, но подглядывали украдкой, удивленно приговаривая: «Тобе! Тобе!»

Полярный исследователь Фритьоф Нансен, гостивший в ауле Тарки, увидел в лезгинке привет с далекой родины: «Мужчина в кавказской форме, в шапке из овечьей шкуры, вращался некоторое время короткими ритмичными шагами, вытянув руки в обе стороны. Потом он приглашал из круга зрителей партнершу. Она семенила перед ним с серьезным видом, со слегка опущенной головой и кокетливой стыдливостью, мужчина следовал за ней, пританцовывая, а девушка “увиливала” от него. Танец изображает домогательство мужчины. Движения целомудренны и без всякой дикости. Оба танцора, каждый по-своему, обаятельны: у него мужская сила, у нее – стыдливая женственность. Ноги двигались легко и живо, как барабанные палочки, в такт музыке, тело при этом оставалось спокойным. Сходство с норвежскими быстрыми танцами налицо. У мужчины та же энергичная гибкость, у девушки – грациозность и нежность. Только ритм и движения ног иные. Кроме того, в лезгинке мужчина не обнимает партнершу. На востоке близкий публичный контакт двух полов невозможен».

Этот запрет, как и всякие ограничения, будил изобретательность. Чеченцы рассказывают, что в старину парень, желавший понравиться девушке, приближался к ней в танце вплотную и перекидывал папаху из руки в руку за спиной избранницы. Но стоило случайно коснуться партнерши, и его убивали оскорбленные родственники. Так юноша показывал, что готов рискнуть за красавицу жизнью. Существовал ли такой обычай в действительности, сложно судить, но чеченцы, аварцы и кумыки действительно порой обхватывали партнершу, не касаясь ее. А если девушка сама проводила рукой над головой парня, будто сбивая с него шапку, это считалось оскорблением и грозило тяжкими последствиями.

Впрочем, чтобы присмотреться к избраннице, необязательно было танцевать с ней самому.

– Парень понравившуюся девушку зовет только на завершающий танец, – рассказывает чеченка Хеда. – До того друзья по очереди выводят ее в круг, а он наблюдает. В лезгинке виден характер человека. Как ни сдерживайся, обязательно раскроешься и покажешь, насколько ты мягкая и скромная. Поэтому на девушке не женились, не увидев ее в танце. В молодости меня часто одергивали – я гордо вскидывала голову и двигалась так быстро, что мужчины угнаться не могли. Бывало, начинала скромно, но потом меня все равно уносило.

В лезгинке немало правил, подчас незаметных постороннему наблюдателю. У каждого народа они свои. Иногда порядок выхода пар контролируют распорядители. В других селах сохранился старинный обычай приглашать на круг с помощью предмета – палочки, цветка или даже конфетного фантика.

Нередко за танец положено платить. Иногда деньги дают распорядителю, но чаще, особенно в Южном Дагестане, девушка кружится с купюрами в руках. Танцующую невесту осыпают деньгами и могут прилепить тысячную прямо на лоб.

Если танцуют старики, молодежь во многих селениях почтительно стоит. Нередко юноша галантно приглашает на танец старушку, а тридцатилетняя красавица кружится в лезгинке с шестилетним мальчишкой. А уж когда танцплощадку занимают дети, утащить их оттуда непросто.

Несмотря на отсутствие физического контакта, лезгинка бывает слаженной и страстной, словно танго. Девушка скромно смотрит на уровень газырей, и парень указывает ей, куда двигаться, положением рук. А порой джигит даже в паре с партнершей больше работает на публику, превращая танец в буйную шутку или демонстрацию удали.

Такие вызывающе маскулинные, громкие танцы нравятся далеко не всем. Сознавая это, Рамзан Кадыров запретил чеченцам лезгинку в центре Грозного и в общественных местах за пределами республики. В то же время многие настроены благодушно:

– Раздражает лезгинка в Москве? Приезжайте сюда, станцуйте на махачкалинской площади калинку-малинку. Или гопак, – приглашал скульптор Сабир Гейбатов. – Когда-то ведь легализировали возмущавшую многих рок-культуру. Я тогда в Питере был, помню «Сайгон». Субкультура кавказской молодежи – тоже интересная стихия. Ее нужно использовать.

Можно сколь угодно спорить об уместности городской лезгинки за пределами Кавказа, но ее академическую версию любят во всем мире. Еще в пушкинские времена горский танец облекся в покровы романтизма и элегантно вступил в высший свет. Лезгинку танцуют персонажи «Руслана и Людмилы» Михаила Глинки и «Демона» Антона Рубинштейна (где она похожа на кавказский танец не больше, чем бобры из средневековых бестиариев на реальных бобров). После революции пришла эпоха танцевальных ансамблей. Их расцвет наступил в середине XX века – благодаря стараниям хореографов. Мало кто готов подолгу смотреть на простую сельскую пляску. Чтобы сделать ее зрелищной, специалисты убирали повторы, упорядочивали движения и даже заимствовали элементы из других танцев. Лезгинка расширяла свои границы – до сих пор в Азербайджане популярен танец гайтагы, перенятый в 1930-е годы у кайтагцев.

В 1958 году Танхо Израилов – хореограф, восемнадцать лет проработавший ассистентом у великого Игоря Моисеева, – основал махачкалинский ансамбль «Лезгинка», застолбив популярное название за Дагестаном. По легенде, впоследствии грузины предлагали за «торговую марку» чемоданы денег, но на это, конечно, никто не согласился. Сам Танхо был горским евреем, из-за чего антисемиты и поныне распространяют слухи, будто лезгинку придумали масоны для растления кавказцев.

Хореографы путешествовали по селам, собирая малоизученные танцы. Среди них наиболее известен Джамалутдин Муслимов – «человек-птица», знаменитый чудак, который продал дом и приданое жены ради покупки танцевальных костюмов. Этот собиратель фольклора сам стал фольклорным персонажем. В горах до сих пор вспоминают, как он приезжал в глухие аулы и заставлял стариков танцевать, чтобы узнать почти утраченные движения. В посвященном ему фильме этот щуплый усатый дед, подвижный как мальчик, прыгает в маске и скачет на игрушечном коне.

Но даже лучший балетмейстер бессилен без достойных артистов. Их в «Лезгинку» до сих пор подбирают, как гренадеров: помимо способностей, важны рост и фигура. Вредные привычки недопустимы – курильщик может потерять сознание прямо на сцене. Ведь труд профессионального танцора не легче, чем у шахтера в забое.

– Век артиста тяжел и короток. Двадцать, в лучшем случае двадцать пять лет, – сокрушается художественный руководитель ансамбля Зулумхан Хангереев. – Каждый день пять часов прыгаешь. На коленях накладки, но все равно суставы страдают. Отдышаться толком некогда. Две-три минуты на переодевание – и новый танец. Люди думают – танцуешь, кайфуешь, деньги получаешь, весь мир видел. Завидуют гастролям. Мы в Австралии дали за три месяца сто десять концертов. Спозаранку грузишься в автобус – и километров пятьсот до следующего города. Там перед выступлением, если успевали, сами еду готовили. А если нет – чай, разминка, подготовка и на сцену. В одиннадцать вечера селимся в мотеле, в пять утра – снова в путь. Когда я закончил танцевать, у меня были проблемы и с ногами, и с позвоночником. Кто не предан профессии, не выдерживает и уходит. Остаются лишь влюбленные в искусство.

Перед ансамблем стояла сложная задача – выбрать ярчайшие элементы танцев народов Дагестана, но сохранить взаимосвязь между ними, чтобы лезгинка не превращалась в набор трюков. Самые успешные танцы казались изначально народными и уходили со сцены в народ. А вот эксперименты со злободневными сюжетами часто заканчивались провалом. И немудрено: трудно представить красивый танец, посвященный кукурузоводам или охране складов. Любое новшество вызывало противоречивую реакцию. Одни критики ругали «Лезгинку» за склонность к трюкачеству, другие возражали, что цирковое искусство пронизывает всю культуру дагестанцев, обожающих ряженых и канатных плясунов. Газета «Ле Паризьен» восторженно писала о «прыжках и неправдоподобных вращениях, которые исполняются в ошеломляющих позициях». В то же время английский этнограф Роберт Ченсинер критиковал преувеличение и без того блестящих движений и форсирование темпа, нарушавшее традиционный ритм. Именитым ансамблям он предпочитал выступления детских коллективов. Но строже всего родной танец оценивают сами дагестанцы. Дотошные махачкалинские зрители ревностно всматриваются в мельчайшие детали костюма и спорят до хрипоты, уместно ли танцевать в бурках из плюша, а не из традиционного войлока. Поэтому Зулумхан Хангереев признается, что тяжелее всего ему давать концерты на родине. Зато если там новый танец принимают, значит, он в любой стране пойдет на ура.

Игорь Моисеев говорил, что танец – автопортрет народа. Неудивительно, что многочисленные кавказские лезгинки повторили судьбу своих наций. После веков изолированной жизни в горах они спустились на равнину, зачастили в банкетные залы и смешались между собой. Одни освоились в городском ритме, другие получили блестящее образование и ушли в академизм, заплатив за это отрывом от корней. И все равно на сельских праздниках гремят свои, родные танцы, и вручаются фантики, и запрет на прикосновения лишь разжигает страсть. Ничего, что на смену зурне пришли синтезаторы, а то и умца-умца из багажника «Приоры». Не беда, что гуляния в аулах все больше похожи на дискотеку, и даже почтенные старейшины не брезгуют медляками. Оставим неизменное кунсткамерам. Все живое развивается, и сейчас, в XXI веке, лезгинка продолжает жить. Ведь пока нация сознает себя, она выражает это в движении.

Годекан и родник. Танцующий Сизиф

Дюжий дагестанец в куртке с эмблемой борцовского клуба, шортах и кроссовках танцевал вальс с хрупкой балериной. Стайка девушек репетировала прыжки, неподалеку щебетала парочка влюбленных (оказавшихся на поверку мужем и женой), а парень в углу то делал стойку на голове, то принимался крутить фигуры брейк-данса.

Центром этого пестрого вихря был сам балетмейстер. Он не мог и минуты усидеть на стуле, словно тот был утыкан иголками. Юношам Муса Оздоев показывал мужские партии, девушек собственным примером учил элегантно запрокидывать голову, а тех, кто неправильно держал осанку, щедро награждал шлепками, не различая возраста и пола. Зрелище, обычное в Нью-Йорке или Москве, но непредставимое в сердце одной из мусульманских республик Кавказа. И это не вызывало ни малейшего протеста! Пускай местным танцорам далеко до Лопаткиной и Цискаридзе, но махачкалинский балет преображает жизни и распахивает новые горизонты не меньше, чем его титулованные собратья. Не это ли отличает подлинное искусство от подделки?

Вы не понаслышке знаете московский и питерский балет. Сейчас вы пытаетесь развить это искусство на Кавказе. Насколько вам удалось продвинуться?

До московского уровня нам еще далеко, но надо учитывать местную ментальность. Ребята в балет идут тяжело. А когда девушки выходят замуж, их на такую работу не пускают мужья. Повсюду сложности, нюансы. Вначале они стеснялись даже за руки браться. Я тогда работал с артистами ансамбля «Лезгинка». Один парень ко мне подошел и показывает на девушку: она танцевать не будет! Почему? Это моя невеста. А я в ответ: с тобой она может быть в паре? Он с радостью согласился.

Постоянно приходилось объяснять, что это не плотское желание, а искусство. Дуэт – тот же разговор. Взять партнершу за руку, поднять – все равно что сказать: «Дорогая моя, я тебя люблю и превозношу до небес». В этом нет ничего постыдного. Мы много спорили в труппе. С танцорами надо общаться, в общении мы растем.

Да, слово «балет» странно звучит в лексиконе народов Кавказа. Но взгляните на борцов вольного стиля. У них же спина обнаженная. Оштрафованного спортсмена ставят на колени, а другой сзади садится. Насколько интересней обнять за талию девушку! Где человек больше чувствует себя мужчиной? Они в шоке были, когда это осознали!

Во время уроков в колледже я и по спине, и по пятой точке запросто могу ударить. Это такая игра. Я говорю им: если вы втягиваете все, что нужно, работаем бесконтактно, а иначе я луплю, хоть и не сильно. Они соглашаются, им это интересно. Будь я в Перми, я бы иначе преподавал. На Урале учеников с детства тренируют, там от меня требовалось только показывать движения и вытаскивать эмоции. Здесь же все наоборот – эмоций в избытке, но не хватает школы и природных данных. Поэтому я сторонник индивидуальных решений.

В советские времена всюду насаждали одинаковые театры оперы и балета, одни и те же постановки делали. В Москве и Ленинграде уровень артистов был высок, там «Лебединое озеро» смотрелось. А на периферии то же самое выглядело жалко. Сейчас мы свободны – можно босиком на сцену выйти, в брюках, пиджаках. Чтобы танцевать классику, надо иметь идеальное тело, а для современной пластики достаточно и средних данных. Было бы нутро богатое. Теперь мы танцуем «Гамлета», «Ромео и Джульетту». Только костюмы делаем не совсем стандартные. Это логично – прототипы героев Шекспира тоже не ходили в трико. Просто на сцене танцоров старались обтянуть, чтобы фактура была видна.

Как вы попали в Дагестан?

Я перетанцевал во многих театрах: в Кишиневе, в Баку, во Владикавказе. На Урале был ведущим солистом «Балета Евгения Панфилова», затем организовал свой коллектив, Пермский театр камерного балета. У меня уже открывался музыкальный театр в Ростове, но тут Басаев со своими киборгами в Дагестан залез, началась Вторая Чеченская война. Тогда министр культуры Ростовской области отказался от моего приезда. Потому что я – ингуш. Я удивился: добро бы меня в драмтеатр приглашали, там хоть проповедовать можно. А какая связь между ваххабизмом и балетом? Вернулся в Ингушетию. Поработал, стал министром культуры. Но потом пришло новое руководство республики, все правительство отправилось в отставку, и остался я у разбитого корыта.

Тогда готовились к восьмидесятилетию Расула Гамзатова, и меня пригласили в Махачкалу поставить балет «Горянка». Его приняли на ура. Сам Гамзатов сказал: «В Мариинке этот балет был хорошим, но слишком европейским, рафинированным. Здесь же он – кавказский, соответствующий нашему характеру». Потом меня звали на разные проекты. Наконец, после постановки «Имама Шамиля» Мурада Кажлаева руководство республики пригласило меня переехать с семьей в Дагестан, создать здесь балетную труппу.

Вы изобразили имама Шамиля средствами неоднозначно воспринимаемого на Кавказ искусства. Никто не возмущался?

Еще до премьеры балета «Имам Шамиль» даже не радикалы, а обычные театралы вопили, что Оздоев одел святого человека в трико и заставляет балетные па делать. Хотя этого не было. На сдачу спектакля я пригласил историков – и после занавеса все они ко мне подошли, поздравили. Не ожидали, что можно так подать историю Кавказской войны. А с радикалами проблем не было. Жена все время говорила, что не так поймут, что надо быть осторожнее, но они ни разу ко мне в театр не пришли. Думаю, их прежде всего интересуют деньги, а что с нас взять?

На Кавказе балет непривычен, зато почти все танцуют лезгинку. Вам это помогает или, наоборот, мешает?

Лезгинка – рваная, резкая, пластичная. Мои ребята, знающие классику, отлично ее танцуют. Мне главный редактор журнала «Балет» Валерия Уральская сочувствовала. Говорила, что сложно соединить кавказский танец с балетом. А я обещал доказать, что они совместимы, и поставил «Ингушскую сюиту» в чисто национальном стиле. Сейчас бы она поняла, что я прав. Был период, когда утверждали, что модерн не подходит классикам, а теперь они его танцуют, и еще как! Балет и кавказский танец соединить сложнее, но тоже можно. Были бы желание и самоотдача.

Вы давно обосновались в Дагестане, получили здесь звание Народного артиста. В чем специфика работы в этой республике?

Дагестан словно веер. В Ингушетии нужно придумывать, копаться, героев искать, а здесь – раскрывай любую страницу и бери материал. Я лакский танец поставил – он сейчас на каждом концерте используется. Теперь это бренд лакцев. Раньше его по-простому танцевали, а я сделал с классическим уклоном, свое насочинял, появился синтез.

Здесь никто не указывает, что ставить. Полная свобода творчества. Но сам я – человек здоровых консервативных взглядов. Крайностям предпочитаю нравственность и традиции, продвигающие вперед. Мне претит искусство ниже пояса. Недавно режиссер в Сыктывкаре поставил «Гамлета». Так у него главный герой на красном рояле кое-какие действия совершает с девственницей Офелией. Куда это годится? Пиши сам пьесу с роялем и называй ее как-то иначе. У Гамлета в голове совсем другое творилось. Он был сосредоточен на мести.

Другие ведь тоже переиначивают. Гамлет в оригинале был среднего возраста и одышливый, а его обычно показывают эдаким воздушным принцем.

Внешность может не соответствовать, но суть надо сохранить!

Бывает современное прочтение…

Я не согласен. Если режиссер раздевает актеров, он бездарен. Можно то же самое показать иначе. В советском кино приходилось самому домысливать, и фильмы казались такого высокого качества! Я считаю, художник должен дать зрителю возможность проявить фантазию. Герои обнялись, выключили свет, а потом пошла следующая сцена. И пусть гадают, было или нет. Обнять – еще не значит отдаться. Я с девочками обнимаюсь – у меня в этом пошлости нет, они мне словно дочери. А если бы я наедине сидел с кем-то, общался, мы бы иначе говорили, иначе дотрагивались, может, без слов глазами бы говорили. В нынешних фильмах романтика – сугубо сексуальный, физический механизм. А где возвышенность, одухотворенность, чтобы меня это кино позвало совершить что-то доброе?

Я все либретто сам пишу. Возьмем «Франческу да Римини» Чайковского, на сюжет Данте. Я музыку оставил, но назвал ее «Поэт и муза». В оригинале муж-горбун убил за поцелуй жену и брата. Я убрал все это. Сделал музу, поэта и общество, которое его пинает. В финале он побеждает и ради музы остается жив. Я весь сюжет изменил. А мог бы взять Франческу и сделать ее сексуально озабоченной. Такое удалось разве что Матсу Эку с Жизелью, которую он превратил в девицу легкого поведения. Но там же не было Шекспира! Эк просто либретто поменял – и все. А спектакль в итоге получился очень хорошим. Даже если убрать известное название, все равно на него ходили бы люди.

Выходит, переиначивать можно, вопрос лишь в уровне таланта.

Таланта и бережного отношения к первоисточнику.

Вы говорите, что девушки покидают труппу, как только выходят замуж…

Не все. Некоторым супруги разрешают работать у нас. Есть балерины, которые уже родили и все равно продолжают танцевать. Все дело в интеллекте мужей, в том, чтобы они осознавали: жена не в борделе находится, а занимается искусством. Казусов не было никаких. Все десять лет, пока я здесь работаю, с нравственностью все в порядке.

А случается, что мужчинам жены запрещают танцевать в балете?

Такого не бывает. Иногда танцоры уходят в другие коллективы. Вначале мне это было обидно, а потом я понял – там больше платят. У меня душа разрывается от наших ставок. Я согласен, что спорт – это хорошо. Римляне говорили: в здоровом теле – здоровый дух. Тело мы создали, а где дух? Это – культура и искусство. Им нужно помогать так же, как спорту.

Ментальность на Кавказе такая, что очереди записываться в балет не стоят. Надо ценить тех, кто есть. Они у меня на трех-четырех работах сидят – не чтобы по Барселонам ездить, а чтобы одежду ребенку купить. В человеке должно быть достоинство, особенно в артисте. Ведь он – это лицо нации. Если актер обеспечен, он даже свое тело несет иначе, и люди берут с него пример. Когда я еще в училище занимался, нас по воскресеньям в Большой театр водили, и как-то раз мы оказались в одном лифте с Барышниковым. Вчетвером на него пялились, будто на девушку, ему даже неловко стало. Как элегантно он был одет! Сразу чувствовалось, что звезда. И мы хотели быть такими, как он.

Иногда я чувствую себя Сизифом. Готовишь танцора, он уходит, и все надо начинать сначала. Поневоле задумаешься: может, бросить это дело? Но остается надежда, что один из них тоже хореографом станет. Хореограф интересен, если он вложит в чью-то душу постановочное мастерство и у него появятся последователи. Это непросто. Махмуд Эсамбаев великим танцором был, но никого после себя не оставил. Если бы у нас не было такой текучки, я бы хотел создать свой стиль – кавказский балет, с национальными элементами, классикой и модерном. А пока работаем с тем, что есть. Ребята берут мой опыт, я – их максимализм. Хотя я и сам по состоянию души тридцатилетний. Когда ощущаешь себя старым, иссохшим, творчества не бывает.

Степной преферанс

– Салам, брат! Помощь нужна. К нам Миклухо-Маклай приехал. Надо его в карты взгреть хорошенько, как ты умеешь.

На окне фотостудии Владимира Уразакаева – список чемпионов Терекли-Мектеба по преферансу. Каждый первый четверг месяца лучшие ногайские картежники сражаются до поздней ночи в комбинате бытового обслуживания «Половецкая Луна». Такие названия в селе не редкость. Вдоль главной улицы выстроились торговые дома «Тамерлан» и «Золотая Орда». Ногайцы проносятся мимо них на «Приорах» с болтающейся под зеркалом тамгой – символом рода. Так их предки мчались на конях. Пускай чужеземные обычаи робко прокрадываются сюда вместе с японским ресторанчиком и магазином «Цветы их слабость». Потомки ордынцев вдавливают педаль газа и летят из селения в рябую степь. Был Терекли-Мектеб, крошечный очажок цивилизации, и нет его. Лишь пыль, сухие маки да серые колючки.

– Какие права, дорогой? В своей степи я имею полное право кататься без прав. Недавно ехали мы на рыбалку, и нас остановили гаишники. Не местные, с ними все на мази, а тарумовские. Совсем обнаглели. Я им говорю: «Через три часа мы вернемся. Тоже будем без прав, но еще и пьяные. Чтобы вашего духа к тому времени здесь не было!»

Мчит железный конь по степи мимо живых лошадей и темнолицых пастухов с раскосыми глазами, и не верится, что вокруг – Дагестан, страна гор. В Ногайском районе, самом большом и малолюдном в республике, только выжженная плоская земля, редкие оазисы и беспредельная вольница. То ли ковбойское ранчо вот-вот покажется на горизонте, то ли дым над вигвамами.

Длинноволосый фотограф Володя сам неотличим от индейца. Судя по рассказам о приключениях в советские времена, ему под семьдесят. Но круглое лицо не выражает ни эмоций, ни возраста. Сидеть бы ему, скрестив ноги, у костра и посасывать длинную трубку, а он фотографирует сельчан, играет в преферанс и живет в каморке за собственной студией. И так уже сорок лет.

С утра до вечера перед белым экраном рассаживаются юные ногайки нездешней, какой-то японской красоты, полицейские в форме, округлые чиновники. А возле кухни, она же спальная, – другая очередь, поменьше. Из приблудных кошек.

– Бери в холодильнике что хочешь. – Владимир, опираясь на палку, тяжело садится на стул. – В морозилке сало. Вкусное, подруга принесла. Я – тенгрианец. Поклоняюсь небу, как наши предки. Для меня запретов нет. Да и остальные не слишком зажаты. У нас ислам давно, и потому спокойный. Аварец если и выпьет водки, салом не закусит. Все потому, что горцы – неофиты. А ногайцы в мусульманстве – как у себя дома.

В углу – продавленная кровать, на стенах – немыслимое переплетение проводов без единого выключателя. Владимир давно мог приватизировать этот уголок, но раньше не было времени, а теперь уже не нужно. Да и зачем документы, если каждый клочок студии за десятилетия сросся с хозяином, ластится к нему, как верный пес, и сопротивляется чужакам?

– Однажды мне захотелось перемен. Решил я стать бичом. Бросил всё и уехал батрачить к луководам-арбузятникам. Через неделю другу срочно понадобились фото его картин для вступления в Союз художников СССР. А снимать некому. Нашел он меня в полях, притащил обратно. Так я и остался фотографом.

Сейчас портреты неугомонного друга в селе повсюду. Молодой седой ногаец с вислыми усами глядит со стен официозных кабинетов и модных кафе. Это – Сраждин Батыров, художник, хореограф и музыкант, собиравший фольклор своего народа от Астрахани до Крыма.

– Он мне рассказывал о каждой травинке в степи, каждой рыбе, каждом звере – и все на ногайском, – вспоминает Владимир. – Такой подвижник был! Называл себя странником, Эльгезером. Путешествовал без гроша, на попутках. Знал, что добрые люди повсюду.

На старых пожухших снимках классик – босой, безусый, в странных нарядах и браслетах. В юности Сраждин влюбился в Индию так, что выучил десятки ее танцев. Не ограничивая себя мужскими партиями, он облачался в сари и изображал девичью пляску, чем страшно смущал соседей. Когда Батыров увлекся историей ногайцев и создал ныне знаменитый фольклорный ансамбль «Айланай», проблем меньше не стало.

– Сраждин ездил по музеям, собирал танцы и костюмы со старинных литографий. Привозил варганы, а местные возмущались: «Мы что, чукчи?» Потом заказал для девушек ноздревые украшения – правда, в виде клипс. Такой переполох поднялся! Ишь чего надумал – вдевать в нос кольца, словно рабыням! Как ни объяснял он, что в старину это было привилегией знатных ногаек, танцовщицы их ненавидели и вскоре потеряли все до единого.

Неугомонный Сраждин боролся с советской историографией, вечно путавшей ногайцев с татарами. С худсоветами, доказывая, что нельзя изображать чабана посреди поля в бурке и с орденами, он туда в потрепанной фуфайке пойдет. С собственным раненым сердцем – его первую возлюбленную, поэтессу Кадрию Темирбулатову, убили и сожгли в 1978 году. Сердце Батырова и подвело – в сорок один год. Но желающие изменить мир в Терекли-Мектебе не перевелись до сих пор.

– Салам, дорогой! Заходи! К нам англичанин приехал. По-русски говорит как свой, но слухи распускает, будто мы, чурки степные, в преф играть не умеем. Давай-ка влепим ему хорошенький паровозик на мизере!

С каждым звонком мой визит обрастает новыми подробностями. Но картежники не спешат. Первым в гости приходит шестидесятилетний немец Рональд. Он уже десять лет живет в Ногайском районе. Владимир кличет друга Паганелем и взахлеб перечисляет его подвиги: то немец вывезет своих детей, Магомеда и Фатиму, в степь смотреть затмение, то построит сортир с тремя камерами для разных видов дерьма, то найдет на сельском кладбище дикие орхидеи. Рональд тоже уважает фотографа – в особенности потому, что тот, с детства хромой из-за полиомиелита, брезгует покупать инвалидность, как это делают совершенно здоровые соседи.

– Владимир – почти что немец, – со значением говорит он. – Сам обеспечивает жен, детей, бывших жен детей…

В детстве будущий путешественник насмотрелся фильмов с Гойко Митичем и грезил индейцами. Повзрослев, он истратил тысячи марок на звонки в Америку в поисках легендарных сыновей Большой Медведицы и нашел их в резервации Пайн-Ридж. Едва получив разрешение от удивленной секретарши вождя, он помчался в Южную Дакоту.

– Индейцы похожи на своих лошадей, – вспоминает он, аккуратно нарезая толтырму – жирные колбаски с требухой. – Много не болтают, просто стоят и чувствуют друг друга. Задашь им вопрос – никто сразу не ответит. Там был индеец кри из Саскачевана, моего возраста и роста. Он взял меня с собой на солнечный танец. Сорок градусов жары, сотни людей, а из бледнолицых – только я и один голландец. Он жертвовал свою кровь. Это страшное дело! В полном сознании почти невозможное. Чтобы войти в транс, несколько дней не едят и не пьют. Тридцать избранных ложатся на песок. Жрец каменным ножом разрезает им грудь и продевает сквозь мясо ремни, которые потом привязывают к дереву. Затем они поднимаются и танцуют. Ремни символизируют лучи солнца, это бог племени. Задача – разорвать грудь и освободиться. Раньше те, кто не справился, умирали. Сейчас индейцы стали добрее. У голландца не хватало сил, так ему помогли. А я смотрел со стороны. Это – не моя религия. Следовать ритуалам, в которые не веришь, неправильно, и голландца я не одобряю. Ногайский район похож на ту резервацию. Климат, люди…

Детская мечта обходилась недешево. Лесничий по профессии, после объединения двух Германий Рональд ушел в бизнес – поставлял окна для московских бизнесменов. Благо русский язык он выучил еще в школе. А вот русские реалии девяностых усвоил слишком поздно: немец исправно платил столичным бандитам за крышу, но, когда дела у предприятия пошли в гору, те его выгнали. Вторая попытка – с банком «Менатеп» – вызвала интерес уже у немецких налоговиков. Рональду пожизненно запретили заниматься бизнесом в Германии. Он потерял всё – дом, жену, детей.

– Моя страна обвинила меня в отмывании мафиозных денег. Наверное, это правда. Других клиентов в то время в Москве для европейцев не было.

Тогда Рональд надумал переселиться в Россию и развивать международный конный туризм с местными индейцами – ногайцами и калмыками. На бумаге план выглядел отлично. Просторы огромные, конкурентов нет. Он продал машину, купил коня и отправился по степи из Элисты в Терекли-Мектеб. Путешественник упустил лишь самую малость – что в сотне километров отсюда идет война.

Рональд ночевал в кошарах, и дети из окрестных сел сбегались поглазеть на немца. Одного дотошного мальчугана особенно интересовало, спит ли он в каске, со шмайссером на пузе, или снимает их, ложась в кровать. Возле чеченской границы всадника с увесистыми сумками остановили полицейские.

– Их было десять, – вспоминает Рональд. – Сперва меня ударили кулаком, затем я лежал на полу и меня били ногами, а потом спросили, кто я и куда еду.

Конный туризм не задался, и немец решил переквалифицироваться в агрономы. Он увидел, что урожайность в Ногайском районе в пять раз меньше, чем в Германии. Рональд подсчитал, что с немецкими технологиями он заработает по два миллиона рублей в год с каждого гектара.

И к этому проекту он подошел с немецкой педантичностью. Съездил на год в Германию – обучаться капельному орошению. Арендовал землю. Обжился. После долгих поисков приемлемого пива махнул рукой и перешел на шампанское. Осталось получить российское гражданство или хотя бы вид на жительство. Но без проблем заветный паспорт давали разве что Жерару Депардье. Поразмыслив, Рональд решил жениться на ногайке.

Десять лет назад на въезде в Терекли-Мектеб стояла небольшая кафешка «У Гюльзары». Сейчас здесь добротная гостиница. Однако хозяйка, как прежде, шлепает по двору крепкими босыми ногами и варит клиентам в котлах плов и рыбу. Командировочных мало, но все останавливаются только здесь, ведь Гюльзара и с начальством дружит, и гостей не обижает. Только с одним посетителем у нее вышла размолвка, да и та давно:

– Стою я у крыльца, вдруг вижу – едет немец на коне. Прискакал, показывает на вывеску и спрашивает на ломаном русском: «Знаешь, кто это?» – «Я». А он покачал головой укоризненно: «Неправда. Это – лошадь».

Помимо романов об индейцах, начитанный Рональд любил киргизского писателя Чингиза Айтматова. Особенно ему запала в душу повесть про буланого иноходца «Прощай, Гульсары!».

С тех пор немец заходил в кафешку каждый день – пока Гюльзара не объяснила ему, что она – женщина простая. Дружить с ним готова, но замуж пойдет только за местного. А он здесь навсегда останется чужаком.

– И верно, чужак, – поддакнул коротко бритый ногаец, уписывавший плов за соседним столиком. – Взял в аренду нашу ногайскую землю в соседнем селе. Сад делать собрался. Обнес забором, обмотал проволокой. А деревенские издавна там овец гоняли. Нет чтоб ему с ними поладить. Он заноситься стал. Так ребята ему забор и разломали. Чтобы отарам не мешал. Пришлось ему уехать в Терекли-Мектеб.

– Хороший Рональд мужик, – вздохнула Гюльзара. – Я бы ему помогла, но он гордый. После того разговора даже не здоровается. И женился почти сразу. Оно и к лучшему. Жена и теща без него бы пропали. А я сама справляюсь, мне помощники не нужны. Это моя земля. Ногайцев по всему миру раскидало, в Турции их больше миллиона живет. А все же лучше нашей степи, нашей полыни, нашей пыли ничего нет. Любой ногаец тебе это скажет.

– Владимир, ты – культурный человек. Как ты терпишь такую жизнь? Здесь же феодальный строй! Я десять лет живу с ногайкой и знаю – она мыслит средневеково. Тут все против меня. Соседи злословят. Теща командует женой. Но хуже всего индюки. Летом всюду пыль, а у меня в огороде – оазис, капельное орошение. Так эти твари перелетают через забор и ломают побеги. Овощи их тянут как магнит, я не могу защищаться!

– Какой же ты протестант, – покачал головой фотограф, разливая водку по стаканам.

– Я коммунист! – возразил Рональд, но Владимир только отмахнулся:

– Все коммунисты – протестанты. У вас, немцев, это в крови, будь вы хоть трижды атеистами. Вечно пытаетесь переделать мир. Ну, за встречу.

Рональд сердито опрокинул рюмку, сморщился и закусил.

– Я вырос там, где люди стремились к лучшему. В ГДР у меня были государственные амбиции, а сейчас я вечно вчерашний. Наши братья с Запада пришли как оккупанты. Я погиб, мне пришлось уехать. Думал, Россия, моя большая любовь, поможет. Но и здесь нет цивилизации. Я привык работать, и меня за это не уважают. Никто не хочет трудиться, все хотят быть начальниками. А начальники здесь не работают. На это заместители есть. Спасти Россию может только немец. Но он слишком слабый, миленький, его зарежут.

Фотограф с аппетитом доел колбаску, раскурил новую сигарету и затянулся, щурясь от удовольствия.

– Как ты можешь быть довольным? – не унимался Рональд. – Ты не хуже меня понимаешь, что этот мир плох, но не хочешь его исправить. Я воюю со злом, избегаю его, а ты далеко не идешь, ты неподвижный!

Владимир отщипнул кусочек сыра, задумчиво прожевал и ответил:

– Это все забавы для протестантов. Мы, тенгрианцы, не изводим себя несовершенством мироздания. Вселенная большая, ее по красивым полочкам не расставишь. Хочешь перемен – измени себя.

– Но я могу быть полезен этому народу! Если мне дадут работать, я разбогатею. Тогда многие пойдут за мной, и всем станет лучше. А вместо этого я чищу огороды и воюю с индюками.

– Твоя беда в том, что ты всех учишь. С индейцами не получилось – взялся за ногайцев. Не жди, что мы станем такими же Рональдами. Всего сто лет назад мы в кибитках жили. И ушли от них подальше, чем нынешние немцы – от кайзеровской Германии. Никогда не строили – а теперь полюбили строительство. Наверстываем упущенное. Все тут будет как надо, всех мы догоним и все поймем. Ты только подожди. Лет эдак двести или триста.

Они еще спорили, но уже стемнело, и дом наполнялся картежниками. В центре фотостудии поставили столик, обтянутый сукном почти зеленого цвета. «Из пальто подруги», – загадочно пояснил Владимир, но в детали вдаваться не стал.

Вскоре сельский механик, а по совместительству – гений преферанса, скрестив на стуле босые ноги, яростно швырял карты на стол, любитель советовать – такие бывают на любой игре – подсаживался поочередно ко всем игрокам, а Володя невозмутимо курил сигарету за сигаретой.

– С кем вы играете? – картинно восклицал советчик после очередной победы механика. – Это ж куркуль, настоящий куркуль!

И тут же нашептывал сладострастно:

– Говори вслепую, в карты не смотри!

Механик то и дело переходил на ногайский. В длинных тирадах слышалось единственное понятное слово «кирдык». Со стены за нами задумчиво следили красивая черно-белая армянка, ногайская актриса в блестящей шапке и бледная Венера Милосская – в брежневские времена подруга из райкома раздобыла путевку на двоих и съездила с Володей во Францию: «Ходили по дегустационным подвалам провинции Шампань, дегустировали Moёt & Chandon, и все – по комсомольской линии!» Я хотел было уточнить, не от этой ли подруги осталась обивка на столике, но не стал.

– Кушай курдюк! От курдюка отрыжка приятная.

– Кто играет семь бубен…

– Я на мели сижу, а продавщица в кредит не дает. Что делать? Взял двигатель из гаража и сдал на металлолом. За полчаса пропил, зато хорошо стало…

Механик с гордостью оглядел нас и неожиданно чисто, по-детски рассмеялся. В открытую дверь заглянул шевелящийся сгусток тьмы. Оказался ежом, фыркнул и убежал в кусты.

И закатилась половецкая луна, и взошло солнце. Я стоял у дороги с поднятой рукой, качаясь на его жестоких лучах, как на веревках. Первой притормозила блестящая черная машина с большим начальником.

– Журналист? – подозрительно спросил он. – Как это вы пишете о ногайцах, не обратившись сперва в районную администрацию?

– Я же не про администраторов пишу, а про обычных людей.

– Что эти люди знают! – вздохнул начальник. – Они необъективны. Жалуются непонятно на что, радуются непонятно чему, иные и врать горазды, а пришлые журналисты слушают и публикуют потом чепуху. Вы понимаете, что из их болтовни объективной статьи не получится?

– Понимаю, – искренне ответил я. – Но мне интересна как раз эта необъективная жизнь. И правда их, и вранье. Как чабан на кошаре по утрам умывается пахтой прямо из-под сепаратора, как сельчане раз в месяц играют в преферанс…

– А это хорошо или плохо? – встревожился начальник.

Я на секунду запнулся. И выпалил со всей необъективностью пришлого журналиста:

– Я выиграл триста рублей. Значит, хорошо. Но могло быть гораздо лучше.

Кавказский блюз

Девушке Кате повезло – у нее сбылась американская мечта. Выбравшись из Москвы на учебу в Штаты, она вышла замуж за молодого антрополога Дейва из благополучной семьи врачей. Но судьбе присуще странное чувство юмора. После нескольких лет счастливой жизни муж внезапно сказал: «Дорогая, мы едем в Дагестан». В Чечне еще не закончилась война, и Катя едва ли желала превращаться из москвички в дагестанку, пусть даже и с пересадкой в Миннеаполисе. Но в каждой русской женщине есть немного от жены декабриста. Она вздохнула и поехала.

В Дагестане с любопытным Дейвом обошлись в лучших кавказских традициях – до отвала кормили мясом и обещаниями. Хотя прямого отказа не было, он вскоре понял, что аспирантура ДГУ ему не светит. Но Дейв к тому времени нашел другие университеты – бары и клубы. Пока Катя учила местных подростков английскому, а ее собственные дети осваивали кумыкский, Дейв свел дружбу с олигархом, жившим в пентхаусе на верхнем этаже собственного торгового центра. В пору, когда хмурые бородачи сжигали ларьки с алкоголем, он построил роскошный паб, в котором неприметные фээсбэшники запивали стейки бочковым «Гиннеcсом» – и никто не смел их тронуть. Американец мог угощаться там с утра до вечера, но в этом не было подлинного Кавказа. И Дейв продолжал поиски. Вскоре они привели его в просторный подвал без вывески. Там пили коньяк и читали стихи, а роковая блондинка пела грустные песни о давно ушедших временах. Случайных людей здесь не было, а если такие и приходили, то моментально исчезали после разговора с хозяином заведения – невысоким человеком с тихим голосом и почти незаметной улыбкой. Важную птицу в нем выдавал только костюм – дорогой и всегда идеально выглаженный. Говорят, однажды в чужом заведении на него напали два амбала, переломали ребра и полуживого выбросили на улицу. Он кое-как добрался до дома, сменил костюм на простую одежду, взял нож, вернулся и отправил одного обидчика в реанимацию, а другого – на тот свет. Всякий, кто рассказывал мне эту историю, непременно подчеркивал, что он переоделся, дабы не пачкать элегантный костюм. Правда это или нет, судить не берусь, но никогда этому человеку не приходилось повышать голос или повторять сказанное дважды. Поэтому в клубе конфликтов не случалось, было культурно и весело, а любители чего погорячее отправлялись на афтерпати в кафе «Пушкин» под лестницей местной библиотеки, где в воздухе витали кальянный дым и дух порока, который бы наверняка понравился молодому Александру Сергеичу.

Но Дейву и этого было мало. Как истинного сына своей страны, его манили самые отвязные клубы, скорее напоминавшие салуны Дикого Запада. Только там он был по-настоящему счастлив. Расставив ноги в остроносых ковбойских сапогах, Дейв листал меню, на первых страницах которого перечислялись штрафы за сломанные стулья и простреленный потолок. Здешним приятелям он представлялся как Дауд. Однажды, разговаривая с другом по «Cкайпу», он с гордостью обвел телефоном вокруг себя, за что немедленно поплатился. Некий хмурый тип с воплем: «Ты зачем меня сейчас снял?» – повалил его на пол и выхватил пистолет. Тут же на помощь бедолаге бросились два молодых дагестанца. Один закрыл его собой, другой схватил хмурого сзади и отобрал оружие. Пистолет оказался незаряженным, но это ничуть не уменьшило восхищения Дейва кавказцами, готовыми рискнуть собой ради незнакомого человека. В тот день он полюбил Дагестан навсегда.

Через шесть лет отважный антрополог попал в автокатастрофу и вернулся на родину, лечиться от перелома бедра и иллюзий. Катя последовала за ним обратно в американскую мечту, теперь еще более сладкую. Но я уверен – даже выздоровевший Дейв, променявший Кавказ на должность клерка в страховой компании, навсегда останется немного Даудом, искателем приключений. Недаром его нынешнего начальника зовут Уолтер Уайт.

А вот Махачкала изменилась. Бешеные салуны уходят в прошлое. Хмурые гопники давно переселились в соцсети и бичуют ночные клубы во славу Хабиба Нурмагомедова. Роскошный паб уже мало выделяется из сонма подобных ему ресторанчиков для элиты, которые по-кроличьи плодятся с каждым новым траншем дотаций бедной республике. Уникальным остается лишь подвальное кафе. Мы заходим туда субботним вечером и медленно цедим коньяк, вспоминая былые времена и далеких друзей, которые вряд ли вернутся. Роковая блондинка поет блюз, кружатся пары, а из тени на них с почти незаметной улыбкой смотрит хозяин заведения. Костюм его по-прежнему безупречен.

Три селения

Записываю балхарские песни в исполнении местных бабушек. Поют они первую, долгую и печальную.

– О чем поете?

– Про то, как любимый ушел на войну.

Поют следующую, еще более грустную.

– О чем эта песня?

– О том, как девушку увозят из отчего дома к будущему мужу.

– А веселые песни у вас есть?

– Есть одна.

– Про что же?

– Про то, как родители насильно выдают девушку замуж за нелюбимого.

* * *

Однажды мы с водителем Али катали по Дагестану иностранных туристов. Машину остановил гаишник. И немудрено: 140 для моего друга – вполне нормальная скорость. Вызвал страж порядка его к себе и спрашивает:

– Кого везете?

– Американцев.

– А сами вы кто?

– Водитель, – ответил Али. И, по внезапному озарению, подмигнул.

– Понял, – кивнул гаишник, подмигнул в ответ и отдал честь. Про штраф больше и речи не было.

* * *

В семьдесят с лишним лет остался один табасаранский дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго искали родственники, и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка ничего подобного не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.

* * *

Американо-немецкая экспедиция, снимавшая передачу для National Geographic Channel, планировалась на самом высоком уровне. Возможно, поэтому им и досталось больше всего от силовиков. Чечню и Северную Осетию мы отсняли с трудом, а в Дагестан и вовсе не попали.

Через две недели мне позвонил человек из Махачкалы, ранее требовавший на каждого из телевизионщиков целое досье.

– Кто вам помогал в селении Кубачи? – спросил он, едва поздоровавшись.

– Мы до него так и не доехали, – ответил я.

– И все же, кто вам там помогал?

– Никто! – прокричал я в трубку. – Благодаря вашим слаженным действиям мы вообще в Дагестан не попали!

– А у нас другие сведения, – холодно произнесла трубка. – Мы знаем, что съемочная группа была в Кубачи. Им там пособничал кто-то из местных. Мы его ищем.

Это был наш последний разговор. Так я и не узнал, нашли ли человека, помогавшего несуществующим телевизионщикам, и что ему за это было.

* * *

Почти всю кавказскую поездку бывший советник министра финансов Голландии провел с серьезным выражением лица, подобающим видному государственному деятелю. Лишь утащив у солдата на гунибском блокпосту шлем и жезл, он просиял довольной улыбкой.

* * *

– Чтобы вас пустили на территорию военной части, пишите заявку на имя командира.

– Хорошо. Тогда скажите имя командира и номер части.

– Не можем. Это – военная тайна.

– Как же я их узнаю?

– А вы погуглите.

* * *

Разговаривают кавказец с голландцем:

– Правда ли, что в Голландии – сплошные геи, наркоманы и проститутки?

– Нет, и меня печалит, что российская пропаганда так изображает мою страну.

– А что пишут голландские газеты о Кавказе?

– Да уж, и наши ничуть не лучше…

* * *

– В Дагестане множество искусств и ремесел, – щебетала учительница тем особым голоском, который якобы располагает к себе первоклассников. – Наш народ состоит из рукодельниц и садоводов, канатоходцев и поэтов. Никто не сидит без дела, каждому найдется занятие! Гончарное ремесло и ковроткачество, строительство и садоводство…

На стене за ее спиной, будто назойливая подсказка, красовался плакат с жирной надписью: «Экстремизм и терроризм».

– А еще все, абсолютно все жители республики любят ее руководителя. Вот хоть кого спросите.

Повисла неловкая пауза.

– На мой взгляд, есть руководители и получше, – отважно сказал худощавый преподаватель с усиками. Кажется, математик. – Например, Владимир Владимирович Путин.

– Его я тоже люблю! – не растерялась восторженная учительница. – Бывает же такое – женщина любит двух мужчин сразу.

* * *

Далеко-далеко в горах Дагестана, на самом краешке зеленой долины, обрамленной белоснежными вершинами, есть три селения. В самом нижнем, Ихреке, живут рутульцы. Чтобы не ослабеть во время священного Рамадана, они лузгают семечки «СССР». Жителей следующего села, именуемого Нижним Катрухом, они называют пленными, поскольку, по преданию, там сотни лет назад поселился побежденный отряд персидского завоевателя Надир-шаха. Эти люди и вправду смуглее. Они говорят на азербайджанском, поклоняются Красной скале, а когда у них болят зубы, вбивают гвозди в священный дуб. В километре от Нижнего Катруха высится Верхний Катрух, где живут веселые носатые лакцы, а по тропинкам бродит несметное множество ослов и чемпионов мира по борьбе.

Три разноязыких селения уже обросли длинными вечерними тенями, когда я поднялся по узкой тропке наверх, к альпийским лугам. С крохотной поляны на высоком холме можно было одним взглядом окинуть всю долину – спешащих в селение косарей, роящихся пчел, крепких дедов на годекане. И, конечно же, на столь восхитительном месте я был не один. Задолго до меня туда поднялась стайка девушек. Они стояли на самом краю обрыва, и лица их выражали счастливую сосредоточенность. Когда я, затаив дыхание, приблизился, самая прекрасная из них обратила ко мне взор и сказала:

– Вот куда приходится забираться, чтобы нормально ловился вайфай.

* * *

– Убийство чести – страшный обычай, – журналистка задумчиво скрестила руки на груди. – Только подумай: брат считает себя вправе отнять жизнь у сестры, отец – у дочери. Конечно, если я узнаю о таком, то сделаю все, чтобы предотвратить трагедию, а если уже поздно – чтобы убийца отправился в тюрьму. И все-таки…

Она помедлила и решительно закончила фразу:

– Если я сама совершу предосудительный поступок, и мой собственный отец решит меня убить, я восприму это как должное.

За ковчегом на улице буйнакского тянется шлейф домишек помельче, возле которых бродят кошки невероятной красоты, на носу дома-корабля красуется полустертое слово «сказка», а двери на втором этаже открываются вникуда.

Абсолютное большинство жителей республики – мусульмане, но ислам здесь так разнообразен, что разбираться в его течениях можно десятки лет. Помимо него в Дагестане есть иудаизм и христианство, сохранились реликты зороастризма и древних языческих обрядов.

Улица Свободы символично начиналась от здания университета, шла мимо центральной площади с памятником Ленину и зданиями правительства, а в итоге приводила в тупик.

Магалы, хаотичные бесформенные районы старого Дербента, – самая большая загадка города. В них непоправимо искажено не только время, но и пространство. В эти улочки, как в реку, нельзя войти дважды. Они меняются сразу за твоей спиной.

– Мы, дербентцы, – особый народ. Для нас Дербент – Единственный в мире город. Шахар, если по-нашему.

– Что за дети нынче пошли! Бабка собирается внучку отшлепать, а та ей судом грозит.

На большие торжества месить тесто для хлеба должна была непременно добрая женщина. Если хозяйки ссорились у общественной печи, хлеб они просили доделать соседок.

В конце XVI века на западном побережье Каспия начали селиться терские низовые казаки. Их называли громко – казачье войско. В действительности же это были небольшие ватаги отчаянных людей, которые занимались охотой, рыбалкой и «молодечеством» или, проще говоря, пиратством.

Остров Чечень – это тоже махачкала, границы которой простираются вдоль моря к северу на сто с лишним километров.

Годекан и родник. Хозяйка музея

Музей истории города Махачкалы – небольшое круглое помещение на окраине столицы Дагестана. Любому нормальному человеку с первого взгляда понятно, что сделать его популярным невозможно. К счастью, директор музея Зарема Дадаева – человек ненормальный. Она покупает экспонаты по всему миру за собственный счет, организует немыслимые виртуальные экскурсии и выводит проекты музея далеко за пределы его стен, порой охватывая весь город. Началась ее карьера еще в 1998 году, накануне Второй чеченской войны, когда Зарема вместе с Джамилей Дагировой создала первую частную галерею современного искусства Дагестана, которая так и называлась – Первая.

Искусство – это прекрасно, но как вам, двум молодым девушкам, удалось в такое непростое время сделать его прибыльным?

Мы окунулись в работу как одержимые. Каждые три недели открывалась выставка с отдельной концепцией, буклетами, оригинальными пригласительными билетами. Поэтому даже те, кто не понимал современного искусства, сознавали, что это серьезно и с нами нужно считаться. Галерист – это престижная профессия, но он постоянно тратится на аренду, печать, выставки в других городах… Часть расходов брал на себя попечительский совет, остальное мы покрывали за счет салона. Тогда многие «новые дагестанцы» дома понастроили, пустые стены надо было заполнять. Услышав цены в тысячи долларов, они хмурили бровки и говорили: «Почему так дорого?» Московский галерист Айдан Салахова в таких случаях спрашивала: «А ты одеваешься в бутике или на барахолке? Ездишь на “мерседесе” или на “запорожце”?» Ценообразование в искусстве индивидуально и субъективно, за пять минут его не объяснишь. Но мы не имели права допустить, чтобы человек ничего не понял и ушел. Для горца непонятное плохо. Приходилось беседовать часами. Тем, кто говорил «Я и сам так могу!», давали кисти и говорили – рисуй. Они сразу прятали руки. Иногда мы показывали гостям две абстрактные картины. Одна – студенческая, вторая – работа мастера. На вопрос, какая из них лучше, все выбирали правильно. В итоге мы сформировали арт-рынок и взрастили коллекционеров современного искусства. Дагестанцам присуще чувство прекрасного, только знаний не хватает.

Почему же люди без образования покупали ваш абстракционизм, а не условного Шилова, который им гораздо понятней?

Самые сильные и востребованные художники мира работают в нефигуративном искусстве. В Дагестане эта традиция органично вытекает из орнамента и запрета изображать живых существ. Здесь не могла сложиться школа реализма. К тому же мы раскрутили бренд и стали модными. Ходить в Первую галерею было престижно. Один чиновник постоянно допытывался: кто наш маркетолог? Почему галерея во всех изданиях, на каждой полосе культуры? А мы просто делали свою работу.

В конце 1990-х и начале нулевых махачкалинская культурная жизнь бурлила. Потом этот котел почти выкипел. Сперва «Черновик», затем остальные газеты одна за другой отказались от полосы «Культура». Да, прибыли от нее мало, но есть и более важные вещи! Твое издание формирует общественное мнение. Ты бьешь себя в грудь и говоришь о патриотизме, а потом убираешь колонку культуры и делаешь общество беднее духовно. Нельзя воспринимать искусство по остаточному принципу. Это – стержень нации, который даже прочнее, чем экономика. Со временем дефолт забудется, а художников будут помнить.

В кабинет просовывается острый горский профиль и с непередаваемым акцентом объявляет:

– Прорвался вода!

Директор музея спешит на место аварии руководить спасательными работами. Беседу мы продолжаем нескоро.

Как ты сменила престижную Первую галерею на этот музей, где руководителю приходится быть и меценатом, и немного сантехником?

К 150-летнему юбилею Махачкалы построили мемориальный комплекс, посвященный работавшим в Дагестане советским интеллигентам 1920–1930-х. Венчала его статуя русской учительницы. В 2007 году бывший мэр Саид Амиров разместил в этом здании музей истории города Махачкалы. Меня пригласили на собеседование, и я поставила условие мэру, которому не принято было ставить условия: пойду поднимать новый музей, если мне не будут диктовать художественную политику. Он согласился. Так я ушла из благополучной Первой галереи на новую площадку. Мне хотелось, чтобы она работала, не сделалась мертвой сущностью. Мы не ограничивались одной лишь историей города. Махачкала – столица Дагестана, а значит, в ее музее возможны любые проекты о республике. В конце концов, современные художники тоже работают в Махачкале.

Фонды у нас были нулевые. Ни сотрудников, ни экспонатов, и полтора месяца на подготовку к открытию. Нужно было освоить 700 выставочных метров, издать каталог, найти и отреставрировать дореволюционные изображения Махачкалы, оформить документы и набрать людей. Я себе сказала: «Дадаева, если ты это вытянешь, то сможешь в жизни всё».

Едва открывшись, мы воззвали к махачкалинцам – не выбрасывайте личные архивы! Отдайте нам. Люди понесли в музей важные пустяки, которые и создают флер времени. В Ставрополе в постоянной экспозиции я увидела обертку конфеты начала прошлого века – и страшно обзавидовалась. Без таких замечательных мелочей цифры и фото не оживут.

В последний момент мне позвонили – ребята выловили в Изберге якорь. Нужен? Я: конечно! Прихожу домой, выгребаю последние сбережения – ведь если я сейчас не куплю такую редкость, я ее никогда не получу. До сих пор это один из самых серьезных экспонатов. Главное в жизни – не деньги, а закон созидания. До тебя не было ни выставок, ни книжек, а теперь они существуют. Можно ныть, причитать, куда все катится. Я тоже иногда так делаю, а потом говорю себе – просто хорошо работай. Я точно знаю – один в поле воин. Наша культура формируется усилиями конкретных людей – таких, как Иван Морозов и Сергей Щукин, оставившие России одно из лучших мировых собраний французской модернистской живописи.

Наверняка у тебя был план, как добиться успеха в безнадежном деле популяризации музея без экспонатов, далеко от центра города.

Постоянные экспозиции собирают десятилетиями. Не имея фондов, мы сделали ставку на громкие проекты. Перед названиями большинства здешних выставок можно ставить слово «впервые».

Однажды я попросила сотрудников описать музей, как если бы он был человеком. Получился современный любознательный юноша, которому не все равно. С молодежью классно работать. У них нет пафосной Махачкалы. Они снимают то, что волнует и беспокоит. Удивительные фотографии и ракурсы – зачастую не поймешь, что это Махачкала. Сколько любви у этих ребят к такому маргинальному, странному, некрасивому, но все же родному и близкому городу. Даже когда они это отрицают, ругают его, по материалу видно.

Как-то раз мы напросились к профессору Серопяну, большому знатоку города. Он патологоанатом, знает махачкалинцев изнутри. Девчонки попросили у него набор металлических многоразовых шприцев. А он сказал: «Оставьте. Вдруг война? Тогда они пригодятся». Не покидает нас память о войне. Однажды я внезапно проснулась рано утром от фразы «Вспомним всех поименно». Так появился проект «Я погиб за Родину». Больше 95 тысяч дагестанцев погибли на Великой Отечественной. Сведения о каждом воине мы перевели в цифровой формат и проецировали на экран. Сто семьдесят восемь часов подряд они поочередно шагали из строя. Даже ночью, когда их никто не видел. Главное, что каждый вспомнился. Вышел из вечности и ушел обратно. Девятого мая 2009 года на всех электронных дисплеях Махачкалы сияли их имена. Когда я договаривалась об этом с руководителями рекламных служб, меня спросили: «Вы знаете, сколько стоит минута рекламного времени?» Я ответила: «Нет. И вы забудьте на этот день».

В рамках проекта «Диалоги с городом» я исследовала морфологию городского текста – как город говорит со своими жителями через объявления, вывески, надписи в лифтах, на футболках, в маршрутках… Особенно меня поразила фраза на аварском у входа во двор: «Умоляю, не кладите сюда мусор!» А внизу – три черных пакета. Получается, люди спустились с гор, из аварских районов, стали горожанами и страдают, что новое поколение понаехавших мусорит. Еще мы записывали звуки Махачкалы – шум прибоя, призыв на молитву, грохот стройки. Крики: «Рыба, рыба!», «Горячие бараньи головы!»… Из этого родилась аудиоинсталляция городской полифонии. Ее потом австралийцы хотели купить. Но я, конечно, бесплатно передала.

Через год после открытия у меня родилась идея проекта «Умный город»: установить на высоких зданиях бегущие строки и транслировать культурную и научную информацию – чтобы Махачкала обучала даже тех, кто не читает книжек. Город ведь живой, ему важно, из кого он состоит.

Мы сотрудничаем с лучшими музеями мира, работаем в библиотеках и архивах. Нам везде помогают. Только дагестанский объединенный исторический и архитектурный музей отказывает во всех наших просьбах. Зато благодаря этому мы вынуждены больше искать за пределами республики и находим редчайшие материалы. Я как одержимая езжу по стране, даже в Нью-Йорке выкупила собрание фотографий Дагестана. А еще в музее самая большая коллекция дореволюционных открыток республики.

У нас до сих пор нет хранилищ. Полтора года не финансируются выставки. Вкладываем собственные средства. К счастью, друг музея Эмиль Азизов понимает, что я, его жена, буду дымить и полыхать, если не случится нового проекта. Он шутит, что я и замуж за него вышла потому, что он руководит типографией, чтобы печатать буклеты. Условия работы порой невыносимы, но посетителям об этом знать не нужно. Пусть видят парадный зал.

За много лет работы Зарема заслужила единственное официальное звание – почетный житель аула Чох. Она им очень гордится. После выставки, посвященной этому селению, глава администрации неожиданно вручил ей диплом, к которому прилагался участок в Чохе. За диплом Дадаева поблагодарила, а землю не взяла. Сказала: «Ваши предки за нее кровь проливали, и раскидываться ею не нужно. Мы – пришлые, пусть чохская земля остается чохцам».

Традиционное искусство часто напоминает мне современное. Та же кайтагская вышивка выглядит смело и прогрессивно Можно ли нащупать живую связь между старым и новым?

На стене моего кабинета висит работа художника Апанди Магомедова из цикла «Кизяки». Когда мы показывали этот проект в галерее, молодежь хихикала – мол, выставили дерьмо. А я им в ответ: «Что такое кизяк? Природное топливо. Топливо – это тепло. А тепло – это жизнь. Не будь кизяков, дагестанцы бы жгли деревья. Надолго бы их хватило в горах? Вот и получается, что вы – горцы благодаря этой лепешке».

Меня поразило, что в деревнях кизяки не просто складывают в штабеля, а составляют из них затейливые орнаменты.

Апанди ездил по селам и фотографировал стены из кизяков. Могли же хозяйки накидать их в кучу? Но им помешало чувство прекрасного. Самосознание народа сформировалась в горах. В этот суровый край люди полезли ради свободы и независимости. Пусть полгода зима, но это – моя собственная гора, и я буду обустраивать ее по своему разумению. Несмотря на холод и лишения, наши предки не забывали о красоте, даже при лепке кизяков. Поэтому я так люблю старый Дагестан. А за современный мне стыдно. Ужасно, когда у государственного академического ансамбля «Лезгинка» плюшевые бурки. Ах, в настоящей моль заведется! Да кто тебе дал право интерпретировать незыблемое? В традиционном искусстве, в отличие от современного, это недопустимо. Дагестанец в плюше и стразах смешон. Ты – представитель неведомого народа, интересный миру только своей культурой. Не беги за Европой. Используй блага нового времени, переформатируйся, если нужно, главное – останься собой.

Дагестан такой маленький на карте мира, а здесь и ковроткачество, и резьба по дереву, и керамика, и ювелирка, и оружейники, и плетение циновок. Неслыханное множество ремесел! Поэтому мы зажрались. Растрачиваем свое достояние.

Махачкала – один из самых развивающихся городов России. За пятнадцать лет она выросла в три раза. Массово спускаясь на равнину, мы сильно мутируем как нация. В горах – адаты и общины, а в городах – непозволительные поступки. И городская архитектура тоже рваная, несуразная. Всюду – бетонные мутанты. Человек смотрит на них и тоже становится агрессивен. Я задумала проект «Тяжелобольная архитектура». Обмотать такое здание марлей, как бинтом, а внизу сделать выставку фотографий из книги Г.Я. Мовчана «Старый аварский дом». Чувство гармонии и вкуса присуще горцам, нужно лишь адаптировать его к городу. Противопоставить архитектурную традицию сегодняшнему хаосу.

Тяжело видеть, как гибнут наши культурные корни. Архитектурный эксперт Аркадий Гольдштейн написал замечательную книгу «Башни в горах». Ее издали серьезным тиражом и тут же изъяли из продажи – потому что он критиковал министерство культуры, которое никак не боролось за сохранение старинных башен. Отвернулись от горькой правды и сделали вид, что ничего не происходит.

Почему ты отказалась от должности министра культуры? Может, тебе бы удалось победить государственное равнодушие.

Я не чиновник. Меня и в музее бюрократия тяготит. С таким характером отправиться в правительство – значит умереть внутри. Я вежливо объяснила, что у меня другие приоритеты, я планирую стать мамой. Мы не так долго на этом свете. Зачем себя ломать? Жить и работать нужно в радость!

Куколки. монолог водителя

Сейчас молодые норовят жениться самостоятельно, как в какой-нибудь Европе. Забывают законы предков. Но сам посуди. Кто скорей ошибется – двадцатилетний сопляк или его папаша? У кого жизненный опыт больше? Вот и получается, что отец не только может, но и обязан подбирать детям пару. Иначе он – просто боящийся ответственности трус и слабак.

Меня женили родители. Мать издали показала девушку. Спросила, понравилась ли. Я кивнул. Во второй раз увидел невесту в ЗАГСе, в третий – на супружеском ложе. Подобные браки гораздо крепче, чем по любви. Предки наши всегда так поступали. В старину люди чище были, порядочней. Бабушку в двенадцать лет замуж выдали, она еще в куколки играла. Это сейчас молодежь порченая, телевизор смотрит. Сам знаешь, какие там сцены. Потому дети и не знают, чего хотят. Родителей не слушают. А тем виднее, кто сыновьям лучше подойдет. Потому и жили предки вместе до самой смерти. Не разводились. Каждый знал свои обязанности. Жена заботится о детях и занимается стряпней, муж приносит продукты. И не важно, что тебя с работы выперли или украли кошелек. Из шкуры выпрыгни, а семью обеспечь. Я мог неделями дома не ночевать, но запасы еды приносил. Брак – это прежде всего долг! А любовь – так, ерунда.

Хотя и мне случалось влюбляться, как без этого. Бешено. И взаимно. Но родители выбрали другую. И правильно сделали. Та и так двадцать пять лет была моей. Мужу изменяла – значит, и мне бы рога наставила, окажись я на его месте. А жених дурак был, даром что мой приятель. Узнал, что невеста – не девочка. Прибежал ко мне, вопил: «Люблю ее!» А я ему – «Что орешь? У меня через два дня своя свадьба. Хочешь расстроить – не получится. Предупреждали же – не суй нос туда, куда другой хрен сунул». Он заплакал и ушел. Духу не хватило от нее отказаться. Она потом больше со мной жила, чем с ним. Моей жене подарки носила, чтобы та не злилась. И супруга их принимала – знала, что пока я обязанности по дому выполняю, мне и слова поперек сказать нельзя. Этим хороши наши законы. Если жена сболтнет лишнего, можно дать по е. у, и ее же братья меня поддержат. Так и прожили душа в душу. Сына вырастили. Я ему тоже невесту подыскал. Тихую, скромную. Надеюсь, и он дочерей правильно воспитает.

Счастье после конца света

Шесть утра. Жара еще не навалилась на остров, но белые ночные мотыльки уже попрятались в кроваво-красной траве солянке. На холм возле моря въехал старенький мотоцикл «Урал» с проржавевшей насквозь коляской и зацепом для байды. Сама лодка тихо покачивалась на волнах, но водитель и его спутник не спешили.

– На рассвете мотоциклы шумели, а теперь на берегу ни одного, – засомневался высокий рыбак, заросший черной щетиной.

– Моряна поднимается. К восьми встанет, – просипел из коляски седой дед в огромной выцветшей кепке над крошечным темным лицом.

– Это не ветер, а пыль для моряков, – отмахнулся верзила. – Ступай вперед и посмотри, не видно ли чего.

Сам он достал бинокль и впился взглядом в горизонт.

– Вроде чисто, – доложил седой, пришлепав с мелководья в мокрых сандалиях.

– Не видел я раньше этого корабля, – щетинистый махнул биноклем на север, где темнело еле различимое пятно.

– Тут каждый день новый, – пожал плечами старик. – От ветра прячутся. Покурим?

Сигареты давно погасли, а моряки еще медлили на холме. Наконец высокий решился.

– Быстро сделаем круг и вернемся.

Мотоцикл въехал в море и остановился метрах в пяти от берега. Рыбаки взяли с двух сторон канистру с топливом и зашагали вперед. Вскоре байда рванула с места и растаяла на горизонте.

Самым живым существом здесь кажется песок. Он со змеиным шипением вьется по тропам, вздымается вверх в безумном танце, расчетливо ведет долгую осаду и берет приступом улицы столицы Дагестана. Ведь остров Чечень – это тоже Махачкала, границы которой простираются вдоль моря к северу на сто с лишним километров.

В конце XVI века на западном побережье Каспия начали селиться терские низовые казаки. Их называли громко – казачье войско. В действительности же это были небольшие ватаги отчаянных людей, которые занимались охотой, рыбалкой и «молодечеством» или, проще говоря, пиратством. В утлых дощаниках и стругах они выходили в море грабить купеческие корабли. Острова были для пиратов неплохой базой с естественной защитой от горцев, не слишком довольных буйными соседями. В Смутное время сюда сбежали от воеводы Головина четыре тысячи бойцов. Ни рыба, ни купцы такую толпу прокормить не могли, а потому они быстро перебрались на Волгу, где и были увлечены, по выражению летописца, в коловорот смутного времени. В 1722 году, направляясь к Дербенту, Петр Первый оставил на острове часть флота. И хотя климат здесь был столь суров, что сюда в XIX веке ссылали, как на Сахалин, со смутных времен на каспийской Тортуге не переводились рыбаки-старообрядцы. От них на кладбище сохранились каменные астраханские надгробия – рядом с недавними небесно-голубыми крестами. Они-то и назвали остров позабытым ныне русским словом, означающим корзинку для рыбы. И немудрено – осетры, каспийский лосось и кефаль на Чечене водились в изобилии. В советские времена тут процветал колхоз-миллионер. Старожил острова дядя Вова показывает выцветшие фотографии. Он сам, еще молодой, стоит в пыжиковой шапке и тельняшке рядом с кавказцем в кепке-аэродроме на фоне памятника усатому революционеру Ермошкину и клуба – одного из самых роскошных в Дагестане. Дядя Вова похож на типичного неунывающего моряка из мультфильмов – красный нос картошкой, щетка рыжих моржовых усов, лукавый прищур.

– Мы здесь родились, поэтому никуда не уехали, – сыплет он дробным говорком, пока жена Наталья Михайловна ставит на стол борщ с козлятиной. – В войну даргинцы приставали: «Как убегать надумаете, продайте дом». А куда нам бежать?

На стол ложится следующий снимок – дети дяди Вовы, еще совсем маленькие. Они с трудом держат вдвоем отрубленный хвост гигантского осетра. Рядом пара пацанов сидит на куске туши размером с взрослого человека.

– Какая рыба была! Пятьдесят кило икры с нее сняли, – вздыхает дядя Вова. – Тогда можно было зайти по пояс в море и поймать осетра на сетку. Один такой день вернуть – я бы миллионером стал!

Повзрослевшие сыновья бодро орудуют ложками. Младшего, Колю, отец отправил на год в армию. Жителей Дагестана военкоматы берут с неохотой, но для русских делают исключение. Даже без взятки обошлось. С военным билетом сыну открыты двери хоть полиции, хоть ФСБ, но он до сих пор на острове. Старший, Артем, выучился на бухгалтера.

– В Москве жил, в Питере работал. И все равно рано или поздно сюда заносит, – пожимает он плечами. – Сам не знаю как.

В лице Артема с годами все больше проглядывает отец. Мы идем по селу мимо старого магазина, переделанного в мечеть. На месте часовни – покосившийся железный крест со следом от пули. Дети играют в прятки в пустых домах, возле памятника Ермошкину пасутся козы. Лицо революционера обезображено давней автоматной очередью. От некогда величественного здания с колоннами остались одни руины.

– Как Союз развалился, клуб сперва разграбили, а затем взорвали, – рассказывает Артем.

– Но зачем?

– Россия!

Среди песка и холмов, покрытых мелким битым стеклом, ютятся избы. Их скрывают хаотичные заборы из шифера и досок. Порой внутри – крохотный оазис вокруг ухоженной гигантской акации, но обычно – лишь скудный двор с обрывками старых сетей, обрезками поплавков-барбелок, колодцем и дизель-генератором. Его включают, чтобы зарядить мобильные телефоны, посмотреть телевизор и охладить морозильник, где рыба дожидается перекупщиков. Мелкие осетры на острове идут по 150 рублей за килограмм, крупные – по 500, огромные – по 800. В Махачкале они существенно дороже, но рыбакам туда ехать не с руки: товар нелегальный, все должно быть схвачено. Мясо «красной рыбы» – лосося и осетра – лишь вспомогательный доход. Главная ценность, без которой Чечень давно бы опустел, – это черная икра. Сами островитяне едят ее редко – когда она незрелая и не годится на продажу. Присаливают и режут ножницами вместе с желтым жиром, испещренным красными прожилками. Зернистую, как в магазине, тут не уважают: вместо витаминов в ней подозрительные химикаты. Нет уж, лучше своя, домашняя.

В пиковые месяцы, май и июнь, черная икра со всего северного побережья Дагестана идет в Москву. Даже если часть фур ловят по дороге, прибыль велика. Но только не для рыбаков. Подобно собратьям по нелегальному промыслу – золотодобытчикам Дальнего Востока, – они влачат незавидное существование, но редко бросают свой опасный и тяжелый труд.

Впрочем, унынием здесь не пахнет. Напротив, смех на Чечене слышен чаще, чем в благополучных мегаполисах. Горожане Москвы и Нью-Йорка борются за место под солнцем, стремятся к лучшей жизни и опасаются перемен к худшему. У островных горожан солнце печет повсюду, вместо шаткой карьерной лестницы – надежда после череды неудач сорвать икряной джекпот на сотню тысяч рублей, а местный крохотный апокалипсис уже наступил с распадом СССР. Чего еще бояться?

Из трубы за железными щитами бьет поток скользкой воды с легким запахом сероводорода. Местные зовут его артизаном. Это, по сути, новый клуб, куда островитяне съезжаются несколько раз в день – искупаться, порой в одежде, чтобы дольше спасала от жары, и обменяться новостями.

Источник новостей – неподалеку, на холме. Три кавказца воздевают мобильники к небу и благоговейно ловят сеть.

– Мы, нацмены, рыбу не любим, – говорит одноглазый улыбчивый даргинец. – Русские ее три раза в день готовы жевать, а я всю продаю. Меня сюда колхоз пригласил лет тридцать назад. Овец и коз пасти. Сейчас это опасно. С той стороны острова бомбодром. Как начинают палить, земля трясется. Снаряды всюду падают…

Еще недавно отары паслись возле села. Животные съели и вытоптали траву, на дома полез песок. Теперь по дорожкам бродит только скот самих сельчан. Коз охраняет молчаливая кавказская овчарка. Не лает, даже не щерится. Просто подходит – и этого достаточно. Большие стада отвели дальше, к незарегистрированным кошарам. Те для армейского начальства не существуют. Корабли бьют по мишеням, промахиваются – и рядом ложатся шальные снаряды. Канонада стихает – и люди опять радуются жизни. До следующего обстрела.

– Видишь, какие мы жирные? – даргинец хлопает себя по барабанному пузу. – Значит, сытые! Кони есть, бараны есть. На рыбалку времени хватает. Что еще человеку нужно?

Моряна – юго-восточный ветер – крепнет, вздымает барашки. Байда постукивает на волнах, иногда падая с грохотом, словно на твердый пол. Под защитой длинной Уч-Косы идется легко, а вот в открытом море уже опасно. Но смельчаки находятся: рыбы там больше, а непрошеных гостей меньше. Некоторые даже отправляются за триста километров в богатые осетрами казахские воды, где лодки порой топят пограничники.

Корму захлестывают теплые, почти пресные брызги. Моряки стоят у приборной панели, следят за направлением по GPS. Свои сетки помечены точками. Чужие лучше не трогать – за такое могут и убить. Нательные кресты тускло блестят, словно солдатские медальоны.

– Не пережимай. Мотор сдохнет – будешь болтаться, как Конюхов в кругосветке.

Кромка берега с лодками и мотоциклами сжалась в темную полосу, но маяк еще высится над горизонтом. Каждый вечер смотритель – остроносый Леха в кумачовых шортах – включает на нем фонарь. Зачем это нужно в эпоху спутниковой навигации, он лишь предполагает:

– Жахнут враги специальной ракетой – и прощай, ГЛОНАСС. Тогда мы и понадобимся.

Шелестит по песку дряхлый советский мотоцикл. Звякает ржавая кровать, подвешенная вместо гамака. Кажется, случись и вправду атомная война – вся страна станет похожей на остров Чечень. Только без черной икры.

– Недавно приезжал ремонтировать маяк длинноволосый парень. Хиппи, наверное. Встал на берегу с удочкой, в одних шортах. Плывут нацмены, смотрят издалека – ух ты, русская баба без лифчика! Подплывают, видят, что ошиблись. Салам алейкум кричат. Пацан надивиться не мог, какой здесь народ вежливый. Мы его прозвали каспийской русалкой.

Уютно урчит дизель, молчаливая жена накрывает на стол. На груди у Лехи – незаконченная татуировка, портрет девушки в пилотке со звездой. Тень маяка густеет, подбирается ближе.

– Здесь, на острове, все смешалось. Родственница недавно за нацмена вышла. Я сперва удивился, а потом смотрю – вылитый мой брат, только черный. Как родился сын, отец его обрезал, а бабушка крестила.

Мать Лехи стучит клюкой, привлекая внимание. Она было уехала в Каспийск, но после смерти отца он вернул ее обратно, поближе к себе. Одна беда – зимой, когда море схватывают льды, о врачах можно забыть. Байда на большую землю не пройдет, а вертолеты сюда не летают – дорого. Простой аппендицит грозит смертью. И все равно многие старики, давно порвавшие с морем, возвращаются на остров.

– В молодости хотел покинуть Чечень. Тянуло на подвиги. Тогда смотрителем маяка был отец. «Дурак! – сказал он. – Какая тебе новая жизнь? Посмотри – все разваливается. Сиди здесь и держись за верный кусок». Так и сижу. Тогда его не понимал, а теперь счастлив, что послушался. Пенсия скоро, квартиру в городе дали, а все равно, пока последняя собака не сдохнет и здоровье позволяет, никуда не уеду.

Григорий – самое счастливое существо на острове. Он толст и полон любви. Вразвалочку, как заправский моряк, он шагает по двору дяди Вовы, проверяет спелость помидоров на крошечных грядках и подолгу судачит с присевшим на корточки хозяином дома. Только хозяйка недолюбливает ласкового селезня и отпихивает его ногой.

– Сколько раз твердила мужу: зарежь этого бездельника! Утки для того, чтобы их есть. Но он приятеля не тронет. Хорошо Гришка устроился, ничего не скажешь!

Наталья Михайловна разливает из термоса чай, ставит на стол сливовое варенье и вдруг говорит тихонько:

– Я не люблю море.

Вечер колышет над крыльцом связку засохших килек. У входа – коврик из старой пожелтевшей шкуры белька. В красном углу – икона Богоматери и голограмма с мордами волков.

– Ни разу к нему не ходила по доброй воле. Даже в артизан не тянет. Мне хорошо в городе. Улицы, высокие дома… Так не хотелось возвращаться! Но гостям нравится. Неделю назад приезжала к нам нацменка. Известная художница. Разлеглась на песке и говорит: ваши пейзажи – мечта творческого человека! Побыла полчаса и уехала в восторге. А мы остались.

Птицы забились в тень и тяжело дышат, разинув клювы. Только ласточки безмятежно качаются на проводах в ожидании вечерних комаров да Григорий шлепает по двору и тихонько крякает. У соседей куры поклевали уток, теперь они сидят в разных клетках. Но селезень подружился и с петухом. Этому воплощению глупой радостной любви сложно противиться. Он не выпрашивает преданным взглядом подачку, как хозяйский пес Шарик, но по первому зову следует за дядей Вовой не хуже собаки. В такие моменты знаешь, что это невозможно, и все равно отчетливо видишь, как селезень улыбается.

Рев моторов, каскады брызг – на море «гонки». Стражи порядка в черных масках преследуют нарушителей с открытыми лицами. Байды летают как угорелые, рыбаки прикрывают собой моторы – страшно стрелять по людям, мало кто на это готов. Одну лодку прижимают к берегу, но она скрывается в камышах. Туда егеря не сунутся: загнанные в угол моряки дерутся до последнего.

По селу мечется белокурая женщина в легком цветастом платье. Она тщетно терзает кнопки телефона.

– Где мой Семен?

Абонент недоступен…

– Где мой Семен?

И, в сердцах:

– Будь проклято это море. Одни от него опасности и переживания. Лучше б оно высохло…

Шуршит, ползет песок. Уносит легковесный мусор, искусно обтачивает чистые тонкие кости. Старый моряк, прихрамывая, бредет по берегу.

– Здесь была улица, – заскорузлая рука обводит траву и редкие кусты. – А здесь мы швартовали лодки. Море с тех пор далеко отступило. Да и рыбы все меньше. Мы думали, она никогда не кончится. Заходили в воду – боялись порезаться о плавники. А сейчас детей ловим. У них и икры, почитай, нету. Отпустить бы их, но если рыбу жалеть – бедным будешь…

В окне избы мерцает лампочка. Выключателя нет, она зависит не от людей, а от рыбы. Нужно заморозить улов – генератор будет работать и днем, не нужно – замолкнет и вечером. Но хозяин дома не огорчится, просто ляжет спать пораньше. Быть счастливым после конца света легко. Избежать падения в пропасть так же приятно, как взмыть в небеса, и при этом гораздо проще. Прекратилась на время бомбежка, дрогнул нож лучшего друга, сын вернулся с моря. Если твой дом и занесут пески, это случится завтра. А пока ты жив и счастлив.

Солнце растет, краснеет, клонится к морю. Леха глядит на часы – скоро зажигать маяк. Все разошлись по домам, только мотоцикл стоит у воды и женщина на холме упрямо набирает один и тот же номер.

Промыслы и ремесла

Одна из главных визитных карточек Дагестана – знаменитые аулы мастеров. В суровых условиях, где одним сельским хозяйством прокормиться трудно, горцы развивали ремесла и прославили свои изделия далеко за пределами Кавказа. С развитием туризма эти аулы стали основой популярных маршрутов – причем не только для гостей республики, но и для махачкалинцев, которые легки на подъем и с удовольствием ездят в горы. Не случайно один из первых частных туроператоров Дагестана возник в Кубачи. Возможно, со временем потока туристов хватит для поддержания местных ремесел и промыслов, но пока аулы мастеров переживают не лучшие времена. Причины следует искать в недавнем прошлом.

В советское время дагестанские ремесла пытались вписать в систему коллективного труда – частных мастеров сгоняли в фабрики и артели, где акцент делался на серийной продукции. Хотя главные бренды – такие, как Кубачи, – продвигались по всей стране, индивидуальная предприимчивость, в прошлом позволявшая ремесленникам добираться до Японии и США, изживалась. После распада СССР почти все эти фабрики разорились или влачат жалкое существование. Ремесленники вернулись в домашние цеха. И все же большинство по инерции продолжает советскую традицию массовой дешевой штамповки – хотя соревноваться по цене с товарами из Китая или Пакистана бесполезно. Стремление сократить расходы приводит к падению заработков. Обедневшие мастера уезжают или работают небрежно, тем самым замыкая порочный круг. Порой это обосновывают следованием традиции, но если традиция не развивается, а механически консервируется, она мертва. Так было и раньше – едва ли какое-либо ремесло застывало на века в неизменности. Резчики по камню становились ювелирами, ювелиры – стоматологами. То, что кажется наследием глубокой древности, полторы сотни лет назад было дерзкой инновацией.

Все успешные решения, которые я видел у самых разных дагестанских мастеров, сводятся к одному – выходу в элитный сегмент в противовес всеобщему стремлению сделать проще и дешевле. Герман Кабирски, хотя и нанимал на работу кубачинцев, выработал собственный авторский стиль и стал культовым ювелиром с армией поклонников по всему миру. Ариф Сулейманов открывает одну фабрику дорогих ковров за другой. Роберт Ченсинер превратил кайтагскую вышивку в предмет вожделения богатейших коллекционеров Европы. Думаю, что этот подход в сочетании с развитием этнотуризма, приводящего состоятельных клиентов непосредственно в аулы мастеров, – единственный путь к выживанию и развитию кавказских ремесел.

Канатоходцы

На склонах еще зеленела последняя трава осени, а вершины окрестных гор уже покрыл слепящий снег. Пастух гнал по тропе коров и телят, издали похожих на знаки азбуки Морзе. Высокий дед в барашковой шапке пахал крохотное поле на двух ослах, а его жена подбирала вывернутые плугом редкие картофелины, оставшиеся с прошлого урожая, и складывала их в погреб, черной ямой зияющий прямо среди борозд. Стайка детей, высыпавших из школы на переменку, играла в подобие тенниса, используя вместо ракеток учебники. А совсем рядом, за углом, по высоко натянутому тросу шла в фиолетовых шароварах и кожаных башмачках, натертых канифолью, худенькая девушка по имени Зумруд. Одна, без балансира и страховки. Горские старухи не отрываясь глядели, как она ловит тонкими руками равновесие, изгибается, пытаясь удержаться, но все же двигается дальше. Эхо шумело в ущелье, словно аплодисменты невидимых зрителей. Ведь крохотное селение, затерянное среди дагестанских гор, – знаменитая Цовкра-1, аул канатоходцев. Местные зовут их пехлеванами, что в переводе с фарси означает «борец» или «богатырь».

Никто не знает, когда тут зародилось это искусство. Краеведы полагают, что это произошло в XVI веке, когда на Великом шелковом пути появились бродячие труппы канатоходцев – узбеков, азербайджанцев и армян. Вместе с ними отправлялись на далекие гастроли, именуемые отходничеством, и цовкринцы, порой добираясь даже до Китая.

Чтобы устроить представление, приходилось основательно потрудиться: найти длинные бревна для стоек, выкопать полуметровые ямы, натянуть канат… Под аккомпанемент зурнача и барабанщика пехлеван показывал трюки, а на земле почтеннейшую публику развлекал шут в козлиной маске с бубенцами. Смертельные кульбиты сменялись прибаутками и лезгинкой, а под конец «козел» ловко хватал деревянным ртом плату за представление. Волнение зрителей было вполне оправданным: порой канатоходцы падали и разбивались. Любая ошибка могла стать роковой, но даже при идеальном выступлении старенький канат иногда не выдерживал и рвался. Опасность остается спутником пехлевана до сих пор – редкий канатоходец обходится без переломов. Ведь ходят цовкринцы, как и сотни лет назад, без страховки. Разве что стальной трос, хоть и ржавый, подводит реже, чем конопляный канат.

На старых видеозаписях Зумруд, тогда еще третьеклассница, отрабатывает первые трюки.

– Я дочь против ее воли научил, – хвалится репортерам Рамазан Гаджиев, руководитель школы канатоходцев. – Сыновья давно мастерами стали, а она все не хотела. Тогда я был вынужден сам ее поднять и насильно сделал канатоходкой.

– Боялась, а такая довольная пришла домой! – вторит ему жена.

– У нас, когда ребенок самостоятельно проходит по канату, считается, что это его второй день рождения, – подытоживает Рамазан.

А сама маленькая Зумруд, смущаясь, говорит, что мечтает стать циркачкой…

Добраться до Цовкры непросто, зато уже сама дорога настраивает на волшебный лад. Подъезжаешь к самому длинному в республике Гимринскому тоннелю со стороны Буйнакска – небо обложено серыми тучами, накрапывает мелкий дождик. Четыре с лишним километра под горой – и выныриваешь в ясную летнюю синь, словно перенесся неведомо куда, то ли в пространстве, то ли во времени. Но вот наконец и лакские горные районы, где водители попуток могут сделать часовой крюк, чтобы подвезти незнакомого человека, не забыв до отвала его накормить. Какие бы потрясения ни случались внизу, сюда доходят лишь отголоски.

– Что такое ваххабизм? Наши сельчане даже не знают, – пожимает плечами носатый лакец. – Кто хочет – молится для чистоты души, а другим мы не навязываем. Где, в какой религии сказано, что нужно убивать людей? Правда, порой бывает – кто-нибудь нарушил закон, подрался с полицейским, испугался тюрьмы и убежал. Его сразу называют ваххабитом. А он и намаз-то делать толком не умеет.

Горы, средневековые ограды в селениях, каменные арки – все это больше напоминает не Кавказ, а Гималаи. Убери надписи на русском и вездесущие «Лады» – и покажется, что не Россия это, а север Индии или Непал. Здесь еще сильны доисламские традиции, и весной лакцы, несмотря на осуждающее перешептывание соседей, широко отмечают праздник первой борозды и Новруз, корни которого уходят еще в эпоху огнепоклонников. Недаром само название Цовкра переводится как «знающие огонь». А порядковый номер ей присвоили потому, что неподалеку находится Цовкра-2, расположенная на таком крутом холме, что кажется – скромные жилища громоздятся друг на друга, сливаясь в один многоэтажный дом.

Раздолбанная попутка с паром, валящим из-под капота, бойцовым петухом в багажнике и крышей, обильно посыпанной сахаром – чтобы лучше продавалась, – домчала меня до цели и остановилась, как загнанная лошадь, посреди села, возле мемориальной таблички с долгим перечнем отважных пехлеванов, прославивших советский цирк. Рассказывают, что в 1935 году четверых молодых цовкринцев, выступавших по Кавказу с любительскими представлениями, заметил директор киевского цирка Давид Семенович Вольский. Пораженный мастерством канатоходцев, он пригласил их учиться в цирковой школе, причем общаться приходилось через переводчика: русским языком колхозники почти не владели. Так лакские пехлеваны сменили рыночные площади на круглые манежи.

Первая труппа называлась «4-Цовкра-4». Что они только не вытворяли! И танцевали на канате лезгинку, и вставали в шпагат с партнером на голове, а вершиной мастерства были прыжки на плечи друг другу с установленной прямо на канате подкидной доски – так, что получалась живая вертикальная колонна. В сорок первом артисты собрались добровольцами на фронт, но двоих из них в армию не взяли по состоянию здоровья: переломы, трещины в позвонках… Даже гибель одного циркача на войне не остановила победное шествие пехлеванов. Подрастало новое поколение – на всю страну прогремел номер, в котором вместе с отцом участвовали сразу семь дочерей!

– Знаменитый Гаджикурбанов выбирал здесь для цирка молодых ребят. Если боялись, мог и кнутом поучить, – вспоминают в ауле. – И сделал хороших артистов, знаменитых канатоходцев.

На гастролях советского цирка Париж покорил цовкринец Магомед Магомедов, который нес вверх по наклонному тросу свою жену – оперную певицу, исполнявшую во время восхождения классические арии. Поклонники труппы подсчитали, что артисты за каждое выступление проходят по канату не менее километра, а ветераны цирка давно преодолели планку в сорок тысяч километров, обогнув весь земной шар…

В доме Рамазана Гаджиева меня встретил накрытый стол, за которым сидели, закусывая водку вареными стручками гороха, трое кавказцев, удивительно похожих на персонажей «Кавказской пленницы». Несколько часов назад здесь принимали известную телеведущую из Москвы. Вот только спортсменки и комсомолки нынче уже не те.

– Представляешь, она у нас тут курила! – изумленно вытаращив глаза, поведал огромный лакец по имени Марсель.

Для дагестанца курящая женщина – это дикость. Он может не подать виду, но потом еще долго будет обсуждать, сокрушенно цокая языком, невоспитанность понаехавших на Кавказ москвичей, которые не знают местных обычаев и ведут себя порой, как дикари.

– Ты меня что, записывать будешь? – Марсель недоверчиво уставился в диктофон. – Тогда подожди.

Он зачем-то пригладил волосы и воротник, сказал: «Поехали!» – и принялся вдохновенно травить байки про то, как в стародавние времена влюбленные юноши и девушки из села ходили на свидания через горное ущелье по туго натянутому канату. Неумелые пехлеваны срывались и гибли в пропасти. Так, благодаря естественному отбору, в ауле остались лишь профессионалы каната и балансира. Марсель все больше увлекался, перескакивая через столетия от доисторических романтиков к хитрецам, улепетывавшим по воздуху в неприступные ущелья от войск Чингисхана, а от них – к циркачам, искусству которых рукоплескал сам Поддубный.

Во время особо драматической паузы, когда рассказчик, кажется, сам уже начал верить своим словам, в разговор робко вклинился другой собутыльник.

– Когда я был акробатом в цирке… – тоненько начал он.

– Да не заливай ты, брат! – богатырски хлопнул его по плечу Марсель. – Никогда ты в цирке не работал…

– Совсем Иван спьяну заврался, – добавила смеющаяся хозяйка.

– Иван? – удивился я.

– Это они когда трезвые – Марсель и Магомед. А как выпьют, я их зову Иваном и Володей.

– Я поднимаю тост за Иосифа Джугашвили! – новоявленный Володя хлопнул по столу веснушчатым кулаком, глянув на портретик генералиссимуса, прилепленный к оконному стеклу. – Это был человек! Россиянин! Но случился развод, и он остался в Грузии.

– За Россию! – добавил «Иван». – Мы – за единую страну и благодарны русскому народу, который нас обучил! Для нас все равны – что ингуши, что чебоксары. Автомат есть, но мы – люди сдержанные. Хочешь, постреляем, пока темно?

Выходить на ночной холод с нетрезвым стрелком не хотелось. Я вежливо отказывался, а Магомед настаивал, топорща седые усы, пока приятель не прервал его.

– Не спорь с гостем, – сказал он неожиданно грустным и торжественным голосом. – Он – россиянин, наш старший брат. А мы… – На мгновение Марсель замялся, подыскивая нужное слово. – Мы – субъект…

И застольная беседа, круто вильнув, потекла дальше – в детство, когда мои собеседники на спор, без шеста, лишь набрав пригоршни камней для балласта, шли на взрослый, опасно высокий канат. Так я и не узнал, в самом ли деле Магомед прятал автомат или это всего лишь пьяная похвальба.

Молчаливый хозяин дома не встревал в разговор. Лишь на следующий день он коротко сказал:

– Раньше у нас все по канату ходили. Односельчане в цирке работали, и каждому хотелось быть таким, как они. Отец протянул во дворе канат и сказал детям: «Чем по улицам шастать, лучше здесь занимайтесь». Учился я сам. Взял балансир, упал, поднялся, снова пошел. Вот и весь секрет.

В середине семидесятых в Дагестане снимали фильм «Горянка» по Расулу Гамзатову. Юный Рамазан вместе со взрослым циркачом изображал в нем пехлеванов на горской свадьбе. Только при монтаже эту сцену вырезали: эксперты сказали, что аварцы, в отличие от лакцев, по канату не ходят. Разные народы – разные обычаи.

Пока несостоявшийся киноактер учился, Советский Союз приказал долго жить. Ремесло пехлеванов пришло в упадок, дальние гастроли закончились. Последнее представление в Средней Азии состоялось 15 апреля 1982 года в городе Термез, на торжественном открытии дороги в Афганистан. Три дня канатоходцы выступали перед афганским генсеком Бабраком Кармалем и другими зрителями, а потом уехали домой. Как оказалось – навсегда.

– Я выучился на ветеринара, – продолжил Рамазан. – В милиции успел поработать. А потом район возглавил человек, сам увлекавшийся хождением по канату. Он и открыл в Цовкре школу пехлеванов. Чтобы искусство сберечь.

Со стороны гор налетает порыв ветра. Девочка в фиолетовых шароварах крепко держит кончик балансира, страхуя с земли нового ученика. Тот идет, сгорбившись, то и дело оступается. Но вот четыре четверти пути остаются позади. Тогда она легко поднимается по куцым железным ступенькам и снова становится на трос – теперь с завязанными глазами. Рамазан спокойно наблюдает за дочерью. Сам он уже не ходит по канату: с возрастом равновесие теряется. Сейчас она – его лучшая ученица и главная надежда. Трое сыновей давно живут в Махачкале, на родине бывают лишь по праздникам. Работы здесь мало, вот и уезжают молодые. Кому охота оставаться в глуши, где, чтобы отправить эсэмэс, надо класть телефон в строго, до сантиметра, определенное место у окна? Из четырехсот хозяйств осталось лишь сорок. По-настоящему оживает Цовкра лишь во время редких фестивалей канатоходцев. Искусство пехлеванов само висит над пропастью на тоненьком канате. Как и немало других старинных ремесел – казалось бы, совсем бесполезных в современной жизни, но именно поэтому придающих ей особое очарование.

– На нынешних свадьбах музыка неживая, – качает головой Рамазан. – Танцуют под синтезатор, а зурначи и барабанщики никому не нужны. Только старики остались. Устанавливать шесты с канатом сложно, никто за это платить не хочет. Приглашают редко – из Махачкалы, из Грозного, на день района… Я хождению по канату обучаю всех, бесплатно. Если не для заработка, так для мужества всегда пригодится. Да только в ауле всего двадцать четыре школьника. Многие боятся. Из нынешних воспитанников канат освоили только трое, и все – девочки. Они смелее.

Детский трос высотой метра два да каменный домик с решетками на окнах – вот и вся сельская школа канатоходцев. Внутри на несгораемом шкафу лежит барабан. Голая лампочка освещает фотографии праздников и дипломы, львиная доля которых принадлежит Зумруд – уже повзрослев- шей, превратившейся в красавицу.

– Кем ты собираешься стать? – спрашиваю я ее.

– Бухгалтером… – отвечает она, аккуратно складывая нарядное облачение пехлевана.

Вскоре школа канатоходцев переместится в районный центр Вачи, да и там почти сойдет на нет. Труппы и студии пехлеванов сохраняются в городах и некоторых крупных селениях республики.

Годекан и родник. Огненная художница

Казалось бы, про дагестанскую художницу Патимат Гусейнову легко написать официозную статью с перечислением десятков персональных выставок и дюжины экзотических стран, где в музеях хранятся ее работы – Сингапур, Южная Корея, Косово, Турция… И все же сделать это решительно невозможно. Как невозможно и называть ее серьезным именем Патимат. Только быстрым, огненным – «Патя». Словно пуля, эта горянка из далекого села летает по Махачкале – с выставки на практикум, где собираются лучшие художники города, оттуда – в мастерскую, где «красит холстики», затем – к друзьям, которых зовет гонять по ночным улицам. Само ее лицо словно нарисовано талантливым художником – резкие, точные линии складываются в неожиданную гармонию. Трудно представить, что этой стремительной девушке скоро стукнет пятьдесят. Слишком много энергии, слишком много огня. Возраст сказывается лишь на обилии приключений, которых бы хватило на дюжину биографий – тут и серфинг на Каспии, и костры из картин, и занятия боксом в мужской секции, и роковой пожар, с которого все и началось.

Дитя пожара

Самым важным моментом моей жизни был пожар в родном селе Арчо. Мне 48 лет, и до сих пор я несу его в себе. Корова телилась, человек хотел подогреть воду, чтобы ей помочь. Растопил печь, а в ветреную погоду в аулах это запрещено, потому что от маленькой искры могут вспыхнуть запасы дров, сено, огонь перекинется на соседние дома. Так и случилось. Горело все село. Нас, детей, спасли, сломали дверь. Папа рассказывал, что ее выбил ногами безрукий человек, и малышей пинками вытолкнул из дома. А на бабушку упал горящий потолок. Было это в 1976 году.

Жила я с папой в городе, а летом приезжала к маме в Арчо. Помню, она меня отправляла собирать колорадских жуков и топить их в баночке с керосином. Я не понимала, как это можно делать с живыми жуками. Они же такие красивые. У них на затылочках арабеска, похожая на суру Корана. Если люди это разглядят, то, наверное, перестанут выращивать картошку, не смогут бороться с жуками.

Я не помню себя не рисующей. Еще дошколенком напросилась на урок рисования со старшей сестрой, и так старалась изобразить грушу, что затерла бумагу до дыр. В Дагестане сложно не быть художником, поэтом, композитором, потому что днем видишь горы и леса, а ночью – звезды. Закаты в нашем селе были демонически красивыми. Оно напоминало замок Дракулы. Если ребенок такое увидит, это уже не сотрется никогда. В моем детстве туалеты были без стен. Садишься, смотришь в небо, видишь города. Внизу светились огни в сельских окнах. А в вышине звезд было так много, что казалось, будто там целый мегаполис. Падающие метеоры напоминали машины на скорости. А еще в городе был папа. Я постоянно ждала, что он за мной приедет.

Мама была председателем сельсовета. Папа в финотделе работал, потом в городе в кондитерской. Постоянно говорил: будь, как мужчина. Не плачь. Но неженские увлечения все же не одобрял. Однажды поймал меня на море во время занятий серфингом. Для дагестанских девочек это ненормально, но мне нравилось, и тренер очень надеялся на меня. И все же папа поймал и запретил. Он был добрый, но боялся за меня. С раннего детства я не понимала, почему женщина не может заниматься тем, чем хочет.

В итоге выбрала искусство – вроде бы, спокойное, без риска, но и учиться на художника папа запретил. Сказал – давай я тебя устрою в кондитерскую, будешь готовить, станешь поваром, это хорошо для женщины. Не предупредив отца и маму, я тихонечко поступила в художественное училище, потом в институт. И по сей день крашу холстики.

Аварский цвет

Это только кажется, что абстракционизм – современное искусство. Традиционная дагестанская культура тоже абстрактная. Привычные портреты и натюрморты пришли уже с русской школой. Мы просто забыли, чем занимались наши предки. На меня очень повлияла археология, когда я работала в Академии наук.

Мой первый персональный проект назывался «Вне тела». Я хорошо пишу после встряски. Но тогда встряска была не лучшей. Ушли мама, папа и брат. Внезапно, в течение трех лет. В творчестве я тянулась к солнцу. Но после этого стала работать в монохроме. Это был проект о душе, о духе, ни о чем другом я думать не могла. Уход родителей принес боль, тревогу, тоску, и все же многому научил. Прощать, любить.

Следующий проект, «Слой», вырос из археологических экспедиций. Я держала древние зернотерки, чувствовала их вековой запах. Казалось, что за моей спиной ходят мускулистые женщины с мощными ногами и руками. Глядишь на зернотерку – и сразу представляешь такие руки. Дербентская экспедиция длилась всего 15 дней, а мне казалось, что это вечность. Не терпелось встать за холст. «Слой» появился за два месяца. На него отреагировали даже в других странах. Обо мне стали писать, начали приглашать. Наша культура вызывает интерес за рубежом.

Мне казалось, старинные вещи надо писать так, будто их создают руки природы. И природа действительно участвовала. Однажды в мастерской было дико холодно. Я включила отопление и ушла. Вернулась – все мои скифские кони в жутких трещинах, в кракелюрах. Я сначала расстроилась, потом посмотрела внимательно, залила трещинки клеем, закрепила. Будто мне помогли. Я чувствовала это присутствие, когда пыталась вмешаться и что-то поменять в символах. Так я пришла к тому, что не надо придумывать артефакты. Надо писать их портреты, как портреты людей.

«Слой» был почти монохромным. Так легче соприкоснуться с прошлым. В цвете вещь становится как бы авангардная, новая, современная. Потом уже я пробовала вводить контрастные яркие цвета, но тут же терялось время. В этом внутреннем конфликте и рождались работы. Много картин запорола, сожгла.

Меня часто ругают за то, что сжигаю картины. Говорят, ну, ты ж могла мне подарить. Но это так красиво. Бывает, со временем я начинаю жалеть. Но в тот момент не хочу транслировать то, что не чувствую, что не мое, чужое. А огонь лучше всего стирает информацию.

В моих удачных работах тоже чувствуется огонь. Сейчас я примирилась с ним. Без него скучно, кажется, будто я что-то недосказала. Для меня огонь не всегда красный. Но красным я его запомнила тогда, во время пожара. Еще это ощущение укрепляли яркие закаты, рассветы в селе. Такие бывают, если скоро поднимется ветер. Поэтому красный для меня родной. Сочный, энергичный, аварский. Мне не кажется, что он связан только с опасностью. Никакой другой цвет не дает такую плотность чувств.

Ниточка, чтобы уйти в себя

Если бы я все понимала, то получалось бы точно. И это было бы гораздо скучней. Сейчас у меня такой период, когда даже символ – это слишком много. Он сужает пространство, навязывает чужую мысль. Я еще не научилась так отрешенно работать, чтобы достать из подсознания все, что чувствую. Поэтому не всегда ищу в творчестве результат. Бывает, что просто, как маляр, вертишь, крутишь краски, доверяя случайностям. Ищешь ниточку, чтобы зацепиться и уйти в себя. Бывает, месяцами ничего не можешь выплеснуть. Но я никогда не забуду вечера, когда открывался канал. Ради этого стоит потратить и деньги, и силы, и холсты. Вообще все.

Не думаю, что художник – это мужская профессия. Наоборот, мне кажется, что мужчины в нее вторгаются. Я, видимо, осталась немного горянкой. В моем представлении мужчина должен строить, рубить, ломать, снова строить, а женщина должна украшать, красить, приводить в порядок, создавать уют. Женщина красивее, чем мужчина. Она и должна нести красоту, а мужчина должен все это охранять, беречь. В Дагестане считается, будто женщина может разве что вышивать. А писать картины… Пока я не укрепилась в профессии, меня постоянно спрашивали: зачем тебе это надо? Да просто я создаю красоту. Сотрите цвет, сотрите все, что придумал художник, и посмотрите, что останется в ваших квартирах.

Бокс

Решила заняться боксом. Для меня это был сложный период в семье. Тренер спросил: «Зачем пришла? Кого ты хочешь побить?» Я ответила: «У меня рвутся холсты. Надо выбросить лишнюю экспрессию». Больше вопросов не было.

Мужчины напрягались, не хотели меня бить. Но когда я ударила, у парня расширились глаза. А я предупреждала, что у меня сильные руки. Жаль, не успела даже толком поставить удар. И все забросила, потому что я не только боксер, но и мать. Женился сын. А свадьба в Дагестане – большое, энергозатратное мероприятие. Стало не до бокса.

Думаю, надо возобновить. Тогда я была одна среди мужчин. Это слегка дискомфортно. Я уже договорилась с девчонками, будем бить друг друга. Я люблю Дагестан, но здесь слишком много правил. Нужно быть таким, как все. А мне сложно лицемерить. Не будешь же драться с обществом. Приходится кому-нибудь там, в зале, врезать как следует.

Солнышко в углу

Я работаю в махачкалинском Центре этнической культуры, устраиваю выставки. Это засасывает, сейчас я меньше пишу и больше курирую. В надежде опять вернуться в творчество я открыла «Эпицентр», площадку для художников. Хочу в Дагестане ввести в моду искусство. Картину может купить каждый, она дешевле айфона. Мы хотим объяснить людям, что искусство важнее гаджетов. Перевести промыслы на современный язык. Сколько можно восхищаться одним лишь наследием предков. Пора придумывать что-то свое, выносить искусство на улицу. Мы хотим красить стены, ступеньки, лестницы. Когда художники вместе, это словно зикр, поминание Бога. Мы общей энергией работаем.

Хочу запустить детскую школу в «Эпицентре». Попадая в социум, дети перестают рисовать, потому что их начинают учить, как правильно. Давно мечтаю их спасти. Был первый пробный урок. Я увидела в работах одной девочки суперэкспрессию, и пригласила ее сюда. Но ребенок, который еще недавно свободно творил, оказался зажат. Она нарисовала солнышко в углу, причем даже не треть диска, а кусочек малюсенький. Я попросила ее саму встать в угол и спросила: тебе уютно? Нет. Так зачем ты солнце в угол загнала? Отвечает: нас в садике так учат. Это катастрофа, когда педагоги начинают говорить, что солнце должно быть в углу, а дерево непременно зеленое. Портрет можно нарисовать красным цветом, багровым так, что зритель этого даже не поймет, потому что акцент – на эмоциях. Именно в этом художественное вложение человека. А детей обезличивают, заставляют работать одинаково. Это потому, что сам преподаватель – не художник.

Яблоко счастья

Я часто ворчу, но в глубине души давно перестала чувствовать себя несчастной. Подростком часто возмущаешься системой, моделью жизни. Потом понимаешь, что все неслучайно, и какие-то правила нужны. А ненужные ты умудряешься ломать. К тебе больше прислушиваются, многое прощают.

Неплохо, что я родилась в Дагестане, но хотелось бы пожить в более современном обществе. Мне не хватает возможности быть собой, не напрягаясь. У меня болит сердце при виде лжеверующих, которые кичатся знаниями, но на деле это просто актерство. Меня мучает, что утром человек идет молиться, а вечером кого-то оскорбляет. У меня с Богом свои отношения. Обращаясь к нему, я чувствую, что меня слышат и дают ответ. Поэтому не могу считать себя атеистом.

Чем старше становлюсь, тем больше во мне ребенка. Я радуюсь искренней, чем раньше, чувствую счастье чаще, чем раньше, и наслаждаюсь этим счастьем больше. Маленькие радости с возрастом ярче. Даже жалко уходить будет. Наверное, лет в девяносто мне станет достаточно просто надкусить яблоко, если сохраню какие-то зубы. Почувствую его вкус, и буду безумно счастлива.

Утиная охота

Крутые земляные ступени спускались от деревни в лес. В самом низу лежала, свернувшись знаком бесконечности, мертвая гадюка. Журчала вода. Возле родника топорщилась короткая сетка-рабица, в ячейках трепетали разноцветные лоскуты – древнее святилище на новый лад. По хрустким прошлогодним листьям мы направились вглубь чащи. Из-под пиджака моего спутника выглядывал пистолет.

– Злейшие наши враги – лесники, полиция и охотники. Хуже всего охотники, с остальными мы всегда договоримся. Утка – умнее двадцати человек! Запах чует, слух хороший. Сегодня одной понравилось – завтра стая прилетит. Но если спугнуть, пропала работа. Один выстрел – и недельный труд насмарку. Бывало, охотника валили. А случается, сетки пропадают. Значит, появилась крыса. Если поймаем, с ней тоже несчастный случай будет. До рассвета часовые мерзнут, дежурят. К Путину легче попасть, чем ночью в этот лес…

Мало кто слышал о терекеме, крохотном тюркоязычном народе, живущем в Турции и на Кавказе. Еще меньше знают об их оригинальном промысле – утиной охоте на искусственных озерах. Сами ловцы о нем помалкивают: он давно признан браконьерским. Но если смелый человек отправится в лес возле терекеменских селений Падар и Берикей, среди лиан и колючек он увидит длинные земляные валы. Это – ловушки. В основном заброшенные. Старинный промысел переживает не лучшие времена. Однако стоит ударить морозам покрепче – и терекеменцы снова не спят ночами, вслушиваясь в шорох крыльев, плеск и кряканье, причем не только ради добычи.

– Утиные ловушки – престижно, этнический маркер, – утверждает питерский антрополог Михаил Солоненко. – Главное в них не прибыль, а социальный статус. Показать, что семья – древняя и уважаемая.

Мы уходим все дальше, перебираемся через ручьи по кривым бревнышкам и через узкие арыки – по аккуратным мосткам из покрытых дерном труб. Замаскированный схрон появляется внезапно. Убежище ловца уток похоже на длинный шалаш. С одной стороны он открыт, с другой слегка поднимается над высоким валом – границей пересохшего квадратного пруда шириной около тридцати метров. Если его обойти, видно другое точно такое же убежище.

Между ними – арык, по которому поступает вода. Тонкие прутики перегораживают его, отфильтровывая мусор и гнилушки. На противоположном валу – отверстие для слива. В мороз не замерзают только проточные водоемы, поэтому к ловушке всегда ведет хитроумная система каналов от ближайшего ручья или родника. В межсезонье их обычно перекрывают, и пруд высыхает. Ловушку готовят загодя, в августе, – косят траву, приводят в порядок арыки. Занимает это около недели. А используют ее в феврале, в самые морозные зимы, когда обычные озера и даже море вдоль берега замерзают. Голодные утки ночью летят с Каспия на сушу. Одна из них замечает привлекательное незамерзшее озерцо, изобилующее кормом – каждый день ловцы щедро сыплют в него пшеницу. Вдоволь наевшись, довольная кряква на следующую ночь возвращается не одна. Через неделю на пруд опускается уже целая стая.

Водная гладь – надежная защита от хищников. Поэтому утки не любят приближаться к суше. Но вот зерна в центре ловушки съедены, а к берегу ведет такая вкусная пшеничная дорожка… По ней птицы приплывают к овальной подводной яме возле устья арыка, наполняющего пруд. Ее глубину определяет самый опытный мастер. Сделаешь чуть больше – утки побоятся нырять, чуть меньше – улетят прежде, чем ловушка захлопнется. На берегу свернута длинная сеть. Согнутые ветви орешника приподнимают ее над землей, чтобы ячейки не смерзлись в снегу. Край сетки привязан к проволоке, конец которой уходит в тот из двух схронов, который этой ночью с подветренной стороны.

С вечера там затаился хозяин ловушки. Но сперва он оправил сеть, подмел веником следы и аккуратно вытащил деревянный штырек-предохранитель от случайного срабатывания. Смотровых отверстий в шалаше нет. Да они и бесполезны – ночью стаю разглядеть сложно. Ловец ориентируется только на шум. Наконец характерное бульканье возвещает, что осмелевшие утки подплыли к берегу и дружно ныряют в углубление, доставая со дна зерна пшеницы. Тогда он изо всех сил дергает палку, к которой прикреплена проволока. Сеть разворачивается, вылетает на пять-шесть метров и накрывает стаю. Теперь птиц можно брать голыми руками.

Один удачный «улов» – около сотни уток. Говорят, в старину пернатых было так много, что терекеменцы за ночь ухитрялись сделать несколько заходов и поймать до пятисот крякв. Сыплют зерно и делят добычу (вычтя из нее «подарок» леснику) пропорционально доле в ловушке. Она не подтверждена ни единым документом, ведь и сам промысел незаконен. Поэтому порой между сельчанами вспыхивают распри, грозящие перерасти в кровную вражду.

Терекеменец Гасанхан (все имена изменены) давно расстался с деревенским прошлым и стал солидным горожанином. Однако много лет назад ему как старшему сыну перешла отцовская доля – половина крупной ловушки на уток в лесах под Падаром. Второй половиной вскладчину владели четыре человека. Промыслом Гасанхан не занимался с юных лет, да и не хотелось отлеживать бока на морозе – проще сходить за мясом в супермаркет. Поэтому он отдал ловушку в долгосрочную аренду семье односельчан. Те исправно привозили изрядную долю добычи – трехлитровые банки, в которых были засолены по пять-шесть крякв. Жена их ставила на полки рядом с помидорами и огурцами. В последнее время «дань» поступала все реже. Гасанхан не беспокоился – в городе у него были дела поважнее. Но вот из села дошел слух, что арендаторы объявили ловушку своей. Этого он стерпеть не мог. Дело было не в добыче и не в деньгах. Под угрозой оказался престиж тухума. Гасанхан взял сына, вооружился и приехал в село. На годекане он публично заявил, что этой зимой впервые за десятки лет они будут ловить уток сами. Бывшие «арендаторы» уходить отказались. Стало ясно, что столкновения не избежать…

В Падар мы приехали с Адизом, сыном Гасанхана. Автомобиль с трудом протиснулся мимо грузовика со щебенкой – разбогатевший выходец из аула за свой счет прокладывает асфальт. На нас оглядывались сельчане – смуглые, с густыми усами. Непохожие на жителей соседних аулов.

– Здесь всегда качаги жили. Дерзкие, по-вашему, – гордо рассказывает Адиз. – Недавно ремонтировал дедовский дом – схрон с гранатами нашел. Когда хан дань собирал, только наша улица не платила. Чуть что, убегали в леса. А когда в Дагестан ваххабиты пришли, мы перекрыли дорогу и никого из чужаков сюда не пускали.

Угроза радикализма здесь не пустой звук. Из соседнего терекеменского селения Берикей шестнадцать молодых ребят уехали в Сирию. Жизнь крестьянина тяжела. Вдобавок гнуть спину на поле многие мужчины по старинке считают унизительным. Вот и поддаются на уговоры вербовщиков.

– Конечно, охота на уток – браконьерство. Но что делать тем, кто не смог уехать в город? Ни заводов здесь, ни предприятий доходных. Разве что на рынке торговать, как знакомый учитель истории. Часть зарплаты еще недавно выдавали зерном, словно специально, чтобы в воду сыпать. Летом спасают огороды, зимой – ловушки.

В селении уток промышляет большинство мужчин. Но рассказывать об этом готовы немногие. Даже между собой до самой весны терекеменцы добычу не обсуждают – примета плохая. Хвастаются тихонько, через месяцы после охоты. Благо запаса вкусной соленой утятины хватает надолго.

Адиз подзывает родственника, чей пруд ближе всего к селению, и мы отправляемся в путь.

– Все знали, что мы теперь городские и никогда не вернемся в село, – вспоминает Адиз, пробираясь по лесу. – Вот арендатор и пустил слух, что это его ловушка, хотя смолоду моему отцу дань приносил. Пришлось идти на разборки. Нашу долю еще прадед купил за буйвола, но как это доказать, если продавец давно помер? Отправились мы к старейшинам. Один подтвердил – да, было такое. Мы в лес, к ловушке, – и соперники следом. Мы – отец с сыном, и они тоже. Все – при ножах. Чуть друг друга не порешили. Старики обе семьи стыдили. Говорили, что ловушка большая, места много, просили разделить по-хорошему. Но мы не уступали. Пропади эти утки пропадом, главное – наши права отстоять. Чтобы уважали. Не успокоились, пока не добились своего.

В последние три года мало кто браконьерил на прудах. С непосильной для лесхоза и полиции задачей легко справилась погода. Зимы стояли теплые, озера не замерзали, так что ловить было бесполезно. Но без дичи предусмотрительные терекеменцы не остались. В изобильные времена не всем пойманным кряквам сворачивали шею. Некоторых с подрезанными крыльями отпускали на скотный двор. И хотя дикие утки при первой возможности улетали, третье-четвертое поколение, выросшее в сытости, о побеге не помышляет. Нарядные селезни с изумрудно-зелеными головками расхаживают, покрякивая, среди кур и ягнят.

– Восстановили мы свое господство и на следующий год нашли другого, кто готов ловить и дань нам отдавать, – подытоживает Адиз, угощая меня терекеменским хинкалом в серой городской пятиэтажке. Царство лесных сетей отсюда кажется нереальным. – Наша ловушка считалась лучшей в лесу. За нее стоило бороться. Мы победили, вернулись в Дербент и больше никогда сами не ловили. Ни отец, ни я, ни мои дети. Три года назад я приезжал в Падар и даже найти ее не смог.

Дом на плечах

Две горы овечьей шерсти высились за спиной мастерицы, словно крылья. Выверенными движениями она нанизывала длинные пряди на расческу и разрывала на тонкие волокна. Ее соседкам крыльев не досталось, зато они, подобно легендарным амазонкам, натягивали деревянные луки. Пух на вибрирующей тетиве словно сам собой превращался в воздушные нити. Из них выкладывали темный силуэт, в котором безошибочно угадывалась еще не рожденная бурка…

Cеление Рахата раскинулось в благодатной горной долине на западе Дагестана, в пяти километрах от Ботлиха – столицы района. Тут в изобилии растут яблоки и абрикосы, из которых делают сотни разных блюд. Ядра абрикосовых косточек и семена льна сельчане относят на водяную мельницу. В ней целых три турбины, и она напоминает небольшую ГЭС. К балконной решетке солидного дома напротив привязана кукла-оберег в футболке с телепузиками. Но самое удивительное здесь – единственная в России фабрика бурок, открывшаяся еще в 1925 году.

У входа – табличка с благодарностью губернаторам Вологодской, Костромской и Ярославской областей. В августе 1999 года, во время второй чеченской кампании, фабрику разбомбили. Погиб даже уникальный музей бурки. С ремонтом помогли три далеких региона. А вот выживать в рыночных условиях приходится самим, без посторонней помощи.

Изготовление бурок поставлено на поток. Овечью шерсть расчесывают на подставках с гвоздями, пух разрыхляют на луках, чтобы избежать комков. Затем самые опытные мастерицы выстилают на полу материал в форме будущей бурки, только больше размером: при валянии полотно стягивается. Шерсть укладывают в три или четыре слоя. Самую лучшую и длинную – на внешней части для защиты от непогоды, среднего качества – внутри, короткую – между ними. Поверху раскидывают обрезки от готовых изделий.

По комнате летает пух. У самого воздуха привкус овчины. Я закашливаюсь, и заместитель директора Камиль со смехом говорит:

– Ничего, это лечебный запах!

Будущую бурку сбрызгивают кипятком при помощи обычного веника. Три-четыре женщины в черных налокотниках сворачивают ее вокруг специального валика, кладут на стол и катают, налегая предплечьями и синхронно прихлопывая, целый час, пока шерсть не сваляется. Затем полотно расчесывают деревянными щетками с железными зубьями. Заготовку долго кипятят с краской, которую в Дагестан доставляют из Тамбова. Черные бурки – для труда, белые – парадные, для подарков. Окрашенные куски войлока выносят с фабрики. Работницы берут их за края, макают в воду, чтобы поднять на внешней стороне волосы, переворачивают и расстилают на гравии. Заготовок так много, что ими покрыт весь двор. Горбоносая женщина в платке ходит с ведром, словно с кадилом, и мерно разбрызгивает над торчащими мокрыми прядями кипяток с костным клеем. Так образуются длинные кисти, по которым в дождь стекает вода. Остается лишь подождать, пока войлок высохнет, отрезать лишнее, сшить верхние края, чтобы получились плечи, и добавить подкладку – так бурку удобнее носить, да и прослужит она дольше. Отпускная цена рахатинских бурок – 2500 рублей. Зарабатывают мастерицы на этой тяжелой работе около 500 рублей в день – по деревенским меркам деньги немалые. К тому же производство начинается ранним утром и заканчивается к обеду – есть время заняться домом. Многие бы предпочли работать до вечера, но знаменитый промысел переживает не лучшие времена. Все реже приходят запросы от фольклорных коллективов – даже главный дагестанский ансамбль «Лезгинка» танцует в декоративных бурках. Мало заказов на подарки именитым гостям. А ведь бурки вручали даже Фиделю Кастро и Че Геваре. Рассказывают, что бородатый команданте долго искал на странной накидке пуговицы. Выручают, как и прежде, пастухи. Хотя канонический образ чабана в бурке и папахе остался в прошлом, редкий овцевод не имеет войлочной накидки. Во время многодневных перегонов скота она заменяет дорогой спальник. Помимо бурок рахатинцы делают потники для лошадей, шерстяные матрасы и подушки. И все равно на фабрике, где раньше трудились более двухсот человек, числится всего семнадцать работников. Реально же их и вовсе около десяти. А ведь еще сотню лет назад бурки делали по всему Кавказу.

Впервые бурка попала в поле зрения этнографов в начале XIV века, когда ее описал генуэзец Джорджио Интериано. Однако ее корни куда древнее. Некоторые археологи считают, что большие бронзовые булавки кобанской культуры (XIII–IV вв. до н. э.) скрепляли края накидок из грубой ткани. Они надевались на плечо, по-персидски – «бэрк». Это слово, вероятно, и дало название бурке. К XIX веку накидка превратилась в короткий войлочный плащ в форме колокола. Известный историческими ляпами Александр Дюма писал о нем: «Хорошая бурка – большая ценность, особенно когда она сделана из перьев пеликана». Со временем широкие полы удлинялись – облегая бока лошади, они направляли тепло от животного вверх, словно печная труба. Такая бурка была куда удобнее для всадников. Сейчас войлочные плащи для конных и для пеших примерно одинаковой длины, но первые гораздо просторнее у основания. А вот широкоплечую бурку, знакомую всем по фильму «Чапаев», придумали только в Первую мировую войну – чтобы держать под ней винтовку.

Бурка служила для горца одеждой и палаткой, укрывавшей от самой свирепой бури. Она заменяла разом одеяло и кровать. Рассказывают, что простуженные казаки накрывались ею, пускали коня в галоп и пропаривались, как в бане. Воин прятал под буркой оружие. Враг даже не замечал движения руки к шашке. Просто из-под войлока стремительно, как молния, вылетал смертельный клинок. Прочная бурка порой спасала от пули и сабельного удара. А если враг все же одерживал верх, раненого или убитого выносили с поля боя на его собственной бурке.

Неудивительно, что такой важный предмет наполнялся мистическим и ритуальным смыслом. Расшитые серебром и золотом кожаные петли для бурки невеста дарила молодым родственникам жениха. На углах у подола изображали магические обереги – раскрытую ладонь, звезду, птицу, кувшин для омовения. Рассказывают об особых «суровых» бурках с косицами из волчьей и медвежьей шерсти. Их носили только известные охотники, поскольку считалось: эта бурка опасна, она притягивает зверей и врагов. С изнанки владелец прикреплял трофеи – клыки, когти и птичьи клювы.

Бурка соединяла человеческий мир с потусторонним. В нее заворачивали покойника – и женщину, чтобы облегчить ей роды. Дуэль на бурке обычно заканчивалась гибелью обоих участников. Где бы ни путешествовал кавказец, бурка служила ему передвижным домом и неприкосновенным кусочком родины, примерно как современные посольства. Этнограф Юрий Ботяков писал: «Развернув на земле бурку, горец оказывался на своей территории; свернув бурку и приторочив ее к седлу, он имел за спиной свернутое пространство, которое он мог развернуть, где сочтет нужным».

На Северном Кавказе особым спросом пользовались легкие и надежные кабардинские бурки. Соседние, карачаевские, были теплее, но тяжелее. Но самые дорогие, качественные и красивые войлочные плащи выделывались в Дагестане андийцами – малочисленным народом, живущим в районе реки Андийское Койсу. Недаром само слово «койсу» переводится как Овечьи воды.

Извилистая дорога карабкается от Ботлиха к перевалу, за которым – Чечня. Почти у самого верха от нее отпочковывается грунтовка к андийскому аулу Гагатли.

– Недавно дорога обвалилась. Нанял я строителей, чтобы привести ее в порядок, а мне говорят – нельзя, надо сперва тендер объявить, – жалуется Избудин Хизбулаев, глава поселения. – А как мне ждать результатов тендера, если к нам проехать невозможно?

Потчуя внезапного гостя сушеной колбасой, Избудин рассказывает местные легенды с такой уверенностью, словно все это случилось вчера на его глазах. Здесь проходили невесть откуда и куда евреи, дав между делом название двугорбой горе Хитим. Тут жил богатый свиновод Елук, отказавшийся из-за любимых хрюшек принимать ислам и заплативший за это жизнью. А отсюда на Гагатли смотрели перед боем полководцы хромого Тимура.

– Сперва на окраине большая битва была, затем – в центре, потом – за селом, – яростно жестикулирует гагатлинский мэр. – Много крови пролилось. Увидели внизу, в селении Муни, что речка Кораш покраснела, догадались обо всем и пришли на помощь…

Как писал краевед Халидбег Умаханов, «воспоминания о жестоких сражениях с тимуровцами бережно передаются из поколения в поколение».

Тем временем на столе возникает дымящееся блюдо с аварским хинкалом, и старые легенды сменяются рассказами о недавней войне. В 1999 году гагатлинцы защищали от сепаратистов двадцатипятикилометровый участок границы с Чечней. Некоторые даже вернулись ради этого на родину из других регионов страны. Вырыли окопы, развернули штаб и полевую кухню, достали оружие. В бою 13–14 августа сельчане отбили нападение отряда Ширвани Басаева, брата знаменитого террориста. Трое при этом погибли.

Село живет за счет знаменитых андийских баранов. Одних маток тут около 17 тысяч. Овцеводам положены дотации, но получить их непросто. По закону, государство помогает частнику, пасущему стада на своей земле. В Гагатли же все пастбища исстари общественные.

– Можно, конечно, оформить их на одного-двух сельчан и получить дотации, – смущается Имудин. – При нашей жизни это сработает, но дети или внуки этих людей начнут права качать. Скажут остальным: «Это – отцовская земля. Хотите пасти на ней скот – платите». На такое никто не согласится.

Мать главы селения по-русски почти не говорит, но бурки валяет исправно. В отличие от рахатинской фабрики, на один плащ у гагатлинок уходит три дня. В ящике отдельно сложены изготовленные на гребне длинные косицы из шерсти черных андийских баранов. В самых дорогих бурках их укладывают друг на друга так, что никакой клей не нужен. Плотный войлок сам защищает и от дождя, и от ветра, и от солнца. Свалянную бурку расчесывают по старинке вениками из стебельков льна и варят в котле с корой ольхи. Весит такая бурка больше пяти килограммов, а стоит не меньше двадцати пяти тысяч рублей. Дорого, но толковый чабан никогда не променяет ее и на несколько фабричных бурок. Вот только заказов и здесь немного. Полтора века назад валянием промышляли 60 % андийских семей, сейчас в Гагатли остались только три мастерицы…

– В советские времена шерсть сдавали в заготконторы, – вспоминает Избудин. – Даже спекулировали потихоньку – возили на фабрику валенок в Краснодар.

Сейчас легкая как пух шерсть андийских баранов никому не нужна. Немного бурок – больших чабанских и маленьких сувенирных, скромные поставки в Рахату – вот и всё. Стричь овец, получая от 5 до 15 рублей за килограмм шерсти, невыгодно. Знаменитые бараны идут на мясо. Благо гагатлинская сушеная колбаса – и вправду невероятно вкусная.

О коврах и людях

– Бог любил ковер с тех самых пор, когда его создал. В раю было золото, и хрусталь, и все самое прекрасное, что можно вообразить. Гурии сидели на коврах и пели красивые песни. Потом, после изгнания людей из рая, старший сын Адама – пророк Шис – взял шерсть верблюда. Окрасил ее тремя растениями. Может, еще и камнем индиго, я точно не знаю. Сделал пряжу и выткал первый земной ковер. Человечество после потопа родилось заново в кавказских горах, где пристал ковчег. И ковры начинаются отсюда. Поэтому здесь они самые разнообразные. В узорах древних ковров спрятаны большие секреты, признания, поручения будущим поколениям. Только мы не можем их понять…

Круглое лицо пожилой лезгинки задумчиво и торжественно. Изящная армуда с чаем гранатового цвета стынет на столе, а она не отрываясь глядит на станок с растянутым ковром – то ли как мать на дитя, то ли как верующий – на икону. Скоро кто-то будет попирать его ногами, не задумываясь о том, что в хитросплетениях пряжи сокрыта вся жизнь – богатство и нищета, любовь и ненависть, радость и боль…

Табасаранское селение Межгюль затеряно среди гор и лощин, столь хаотичных, что кажется – некий гигант смял здешнюю землю, словно клочок бумаги. Столь же смято, перемешано здесь и время. В крохотном советском Доме культуры – список тухумов и перечень адатов, возле древних надгробий, расписанных изящными узорами, стоит современный дом. У порога привязан осел, на веревках сушится белье. По улице, продавленной грузовиками, с блеянием течет сплошной овечий поток. Над селением проносятся изящные ласточки. С веселым цвиканьем они влетают в окна местной фабрики. Там на подушках сидят женщины – по пять или шесть за каждым станком. Выпуклые очки, редкие зубы – на протезы, даже металлические, нужны деньги. Они ткут ковры, и только редкие шутки на табасаранском вносят разнообразие в их монотонный труд. Не глядя на лежащую поодаль «шпаргалку», ткачихи тянут нити из разноцветных клубков и, ловко орудуя крючком, вплетают их в основу. В кучу свалены мобильники, из одного доносится простенький ритмичный мотив. Когда ряд закончен, его с лязганьем прибивают рагами – тяжелыми зубатыми брусками. Ворс подстригают особыми ножницами – их прототипы встречались еще на стоянках бронзового века. Дюжина ладоней с синхронностью многоножки проталкивает уток, все повторяется вновь и вновь – до самого перерыва, когда мастерицы ненадолго сменят фабричный труд на домашний, готовя обед для семьи. Невольно вспоминаются слова офицера Бессонова, посетившего эти места во время Кавказской войны: «На сыром полу пещеры, застеленном только свалявшимся сеном и грязными тряпками, сидело в ряд шесть женщин. Сквозь камень просачивалась влага, в трещинах шевелились мокрицы, воздух, пропитанный запахом прелой шерсти, был невыносим для дыхания. У самого входа в пещеру сидела маленькая девочка с бледным личиком и красными от напряжения глазами; своими тонкими белыми пальчиками она, не отставая от других, ткала ковер. И я подумал: недолго при таком труде и ей превратиться в такую же старуху, как все остальные. Работали женщины в полутьме, и я поразился, как могли они создавать поистине художественные произведения».

– Все мы тут старухи, – усмехается мастерица Гюлназ Юзбекова. Она первой вернулась с обеда и пьет чай, дожидаясь остальных. Чтобы успеть к началу рабочего дня, Гюлназ встает не позднее пяти утра. Надо сделать домашние дела и накормить пятерых детей. – Мне 50 лет, я в очках сижу. Труда много, зарплаты мало. Летом у многих другие занятия, коровы – тогда станки пустуют. Говорят, скоро все закроется. Молодые работать не хотят, да и не умеют. Раньше мы учились у родителей, но сейчас дома уже никто не ткет. Только на фабрике.

На станке распростерт яркий «Сафар». В переводе – «сито». Но мастерицы любят рассказывать легенду о девушке с таким именем. Ее возлюбленный, пастух, погиб в бурю, и она в память о нем выткала узор, в котором можно разглядеть и отару овец, и смерч, и сорванную папаху…

– Нравится работа?

Гюлназ качает головой:

– Другой в селении нет, а кушать надо…

На шумном проспекте Петра Первого в Махачкале посетителей зазывает Центр этнической культуры. Здесь есть и кубачинские браслеты, и кизлярские кинжалы, и одежда горянок из разных уголков Дагестана. Но больше всего руководитель центра Шахнабат Алимагомедова любит ковры. Эта современная деловая женщина родом из Межгюля. Она – потомственная мастерица. В три года уже завязывала узелки, в четвертом классе самостоятельно соткала ковер. Вот только в советские времена жизнь была иной:

– У нас всегда радовались рождению дочерей. За работу мы получали 250 рублей в месяц – вдвое больше, чем учитель! В нашей семье было семь девочек – целое богатство! И работа была в радость. Ковер – не обычный предмет, он наполнен смыслом. В горах по сей день говорят: «У хозяина старинных ковров богатая библиотека».

Шахнабат листает сложенные друг на друга ковры, словно страницы гигантской книги:

– В коврах бывают медальоны, вокруг которых группируется орнамент. На самых старых рисунках в центре изображали Землю, теперь – Солнце. Бордюр собирает узор воедино, чтобы в доме был порядок. В нем почти всегда есть кайма, изображающая воду или бесконечность.

Мелькают ковры, сотканные разными народами, названные в честь древних селений и давно умерших мастериц. Аварские давагины, табасаранские кюмесы, кумыкские думы и циновки… По шерстяному ворсу плывет лодка – тот самый Ноев ковчег. Хочется верить, что на нем среди спасенных тварей путешествовали два ковра – с мужским и женским узором. Ибо орнаменты, как и живые существа, имеют пол. На коврах «Чире», словно на абстракционистской версии полотен Брейгеля, разворачивается панорама окрестностей одноименного аула – ущелье, долина, крутые скалы. На сумахе притаился дракон, а узор «Ахтынская роза», скорее всего, заимствован с павловопосадских платков, привезенных в XIX веке русскими солдатами. Мелькают схематичные растения и звери, кресты и солярные знаки. Они уходят все глубже в толщу времен, и вот уже посреди орнамента прорастает огромное древо жизни, над которым стоит языческая богиня-мать с двумя птицами в тонких руках…

Кавказские ковры упоминал еще Геродот, их богатые цвета хвалили путешественники VII века. Это потом дагестанцы и азербайджанцы будут спорить до хрипоты, на чьей территории появился тот или иной узор. В те времена и на севере, и на юге их создавали одни и те же народы, не помышляющие о будущей границе. В XII веке великий Низами рассказывал в поэме «Хосров и Ширин» о старинных безворсовых коврах, украшенных драгоценными камнями. Даже часть налогов здесь взималась не серебром, а этими предметами роскоши. Прикаспийские ковры нередко попадали на шедевры художников Возрождения. Дева Мария с младенцем у нидерландского мастера Ганса Мемлинга восседает на мугане, а послы Гольбейна вальяжно облокотились на испещренный свастиками ковер из группы Гянджа-Казах.

После вхождения Дагестана в состав России настала эпоха мануфактур. В XIX веке в Каспийской области производились десятки тысяч ковров. Этому способствовало изобилие шерсти и натуральных красителей, в особенности марены. В ковроткачестве красный цвет, олицетворяющий огонь, – один из главенствующих. Его получали из червей и моллюсков, но самым доступным источником была марена красильная – скромное растение с желтыми цветами и длинным багровым корнем. Она здесь росла так обильно и приносила столь огромные доходы, что эти корни вместе с цветами мака, из которых делали опиум, попали на герб Дербента.

Все изменилось в 1869 году, когда немецкие химики Карл Гребе и Карл Либерман открыли дешевый синтез ализарина – красящего вещества марены. Пришло время анилиновых красителей. Тщетно иранский шах приказывал отрубать руку всякому, кто расцвечивал пряжу новомодными химикалиями. Прогресс было не остановить. Окончательно похоронила естественные красители советская власть, собравшая работавших по старинке кустарей в большие фабрики. Директоров заботили масштабы и дешевизна, а не вздохи бабушек об особых, словно сияющих оттенках маренового корня. Древние рецепты забылись, а старинные ковры в конце XX века утекли за границу, так что сейчас их в Дагестане сложно отыскать даже в музеях. Захирело, не выдержав конкуренции с зарубежными товарами, и экономичное анилиновое производство.

Шахнабат уверена, что традиционное ковроткачество еще можно спасти. Стоит создать подходящие условия – и на смену уходящему поколению межгюльских ткачих явятся их дочери и внучки. Вот только государственное финансирование ремесел словно уходит в песок, не достигая адресатов. Даже овечью пряжу жителям республики, известной своими отарами, приходится закупать в Москве: местное производство давно обанкротилось. Но когда чиновники разводят руками, на помощь приходят энтузиасты, у которых, может, и нет бешеных денег, зато есть любовь к своему делу.

В просторном кабинете здания Академии Наук неподалеку от Центра этнической культуры меня встречает заслуженный деятель науки Республики Дагестан, доктор исторических наук Магомедхан Магомедханов. Здесь он заведует отделом этнографии, но самые яркие авантюры этого необычного человека – плотного, с резким, словно рубленым, суровым лицом – достойны быть вытканными на ковре. Ведь это профессор Магомедханов в 1993 году первым попытался возродить дагестанские ковры в том виде, в каком их ткали до изобретения анилиновых красок.

– Мои рисунки разворовали по всему Дагестану, и я рад, – веско говорит создатель бренда «Ханские ковры». – Ковроткачество – огромный мир. Есть международные конгрессы, есть Всемирная ассоциация по натуральным красителям, в исполнительный комитет которой я вхожу. На конференции в Южной Корее мой желтый цвет занял первое место. Коллеги меня спросили, откуда я его беру, и я сказал – из рододендрона. Но ничего у них не вышло. Оказалось, что в Дагестане растет особый рододендрон, с иными свойствами. Многие объявляют себя первооткрывателями, но на самом деле возвращение к натуральным красителям ковров инициировал в 1991 году американец Джордж Евремович, внук председателя парламента Югославии, которого расстрелял Иосип Броз Тито. Еще был немец Гароль Бёмер, который в Турции получил огромные гранты на восстановление естественных красок. Я познакомился с Евремовичем, но тот ни единого секрета не раскрыл. К счастью, в 1984 году я встретил на конференции американку Джозефину Пауэлл. Легендарная женщина! Еще во времена короля Захир-шаха она создала Национальный музей Афганистана. Его потом разбомбили, но Джозефина успела спасти архив и передать его в Гарвард. Я ей пожаловался, и она сказала: «Ничего они в этом деле не смыслят. Гароль как был школьным учителем химии, так им и остался, а Евремовича больше интересуют деньги, чем ковры. Ты надолго в Стамбуле?» И за неделю прямо у себя на кухне многое мне объяснила. Вернулся я на родину, сделал пару ковров и показал Евремовичу. Тот их полчаса осматривал, потом сказал, что будет со мной работать. Пришел я на фабрику в Хучни – а там одна администрация. Производства нет, зарплаты никакой, стекла выбиты, грязь, ветер. Когда я предложил договор аренды, они испугались. Решили, что я мафиози и собираюсь отнять здание. Не хотите контракт? Значит, все будет незаконно. Наличкой. Это мои собственные деньги, зачем мне главу района кормить? Так и работал. В лихие девяностые здесь шла война, а я поставлял в Америку ковры. Когда международный аэропорт закрыли, вывозил через Ичкерию, вообще без таможни. Потом бабахнуло 11 сентября, в США резко упал спрос, и у Евремовича начались проблемы. Сейчас я ковры почти не делаю. Пройдет десять лет – и вы никого не заставите за станок сесть. Потому что уровень жизни в Дагестане, несмотря на безработицу, все же выше, чем в других странах. В Пакистане за квадратный метр ковра платят всего тридцать долларов, в Китае – сорок-пятьдесят, в Индии – максимум девяносто. Я ковровщице плачу двести тридцать долларов – хотя за сто пятьдесят иностранцы по моим эскизам сделают более трудоемкую работу, принесут мне домой и еще спасибо скажут. Как мы можем конкурировать?

– Любой пакистанский ковер уступает сделанному на Кавказе, – уверен Ариф Сулейманов, в прошлом – заместитель декана юрфака ДГУ, а ныне – чуть ли не единственный предприниматель республики, которому удалось построить устойчивый доходный бизнес по производству ковров. – Массовая штамповка невозможна, но продавать в год полтысячи квадратных метров дорогих изделий вполне реально. Наши сумахи не имеют аналога в мире. И хотя это понимает лишь один из тысячи, такой человек иранский ковер вместо дагестанского никогда не купит.

Мы сидим в широкой гостиной махачкалинского дома Арифа. Во дворе двое помощников устраивают купание красного ковра – перед тем, как отправить новорожденный предмет роскоши в магазин, его надо вымыть и хорошенько подстричь по краям. Чувствуется плотный запах мокрой овчины. Ариф, надвинув на лоб простецкую бейсболку, разливает чай. Он табасаранец, и любовь к этому напитку у него врожденная, равно как и любовь к исконному ремеслу соплеменников – ковроткачеству. Коллеги уважительно говорят про Сулейманова, что он родился на ковре. Мать его была известной мастерицей, и сам будущий юрист с детства умел ткать сумахи. В 1998 году он вернулся к этому ремеслу, которое постепенно стало главным делом его жизни.

– Когда я начинал, никто не верил в успех, – довольно улыбается Ариф. – А я видел важность моего занятия не только для нашего ремесла, но и для всего человечества. Десять лет мы почти не делали ковры, занимались исключительно цветами. Читали старинные книги, ставили опыты. Перелопатили около двухсот растений, перепробовали множество сочетаний. Сейчас мы используем восемнадцать основных цветов. Запатентовать это невозможно, мы просто храним наши секреты. Для мастера их потеря равносильна самоубийству.

Одних секретов недостаточно. Нужна еще яростная, бескомпромиссная готовность работать. Недаром Ариф в шутку говорит, что в Дагестане выживают только трудоголики и казнокрады. У него уже пять фабрик, он строит новые. Помощники набираются опыта, но все равно красильню Сулейманов всегда контролирует лично. Свойства растений постоянно меняются, а потому их концентрацию приходится регулировать «на глазок». Иначе тех самых, изначальных цветов не достичь.

Правильно сделанный ковер имеет особую власть. Он может быть и оберегом, и проклятием. Поэтому Ариф никогда не производит один из самых популярных и красивых ковров – «Топанчу», стилизованное изображение скрещенных кинжалов. Так учила его мать. Это – ковер воинов, который ни один дагестанец не положит на пол. Даже если уважительно повесить его на стену, зашифрованные в узоре символы войны, крови и смерти могут проявить себя, и в доме умрет мужчина. Сулейманов – человек образованный и склонен считать это суеверием. Но рисковать не хочет. Благо других узоров множество, и в клиентах недостатка нет. В отличие от Магомедхана, он изначально ориентировался на внутренний рынок. Большинство его изделий покупают дагестанцы, знающие толк в качественных коврах, – от бывшего главы республики до эмигрантов, давно покинувших родные места.

– Мне говорили: «Зачем ты это делаешь? Ковроткачество – тяжкий, рабский труд за унизительно низкую плату. Наш народ занимался им испокон веков, но тебе это надо?» Я думал: неужели меня будут проклинать? Но потом спросил у самих женщин, и они удивились: «Ариф-халу, да вы что!» Ткачихи знают: стоит им подняться от станка, на их место тут же сядут другие. Если бы много бизнесменов платили так же, как я, мне было бы тяжело. Но работы в деревнях нет. Люди брошены на произвол судьбы. Вот и остается им лишь ткать, как их бабки и прабабки делали. И так же, как они, создавать прекрасное. Хороший ковер – словно радуга на небе. Даже лучше – такого богатства оттенков не найдешь и на радуге…

Круглолицая лезгинка вплетает в трепещущую основу тысячи нитей, обрывая их, словно древняя богиня судьбы. Каждая ворсинка неповторима, но только в их соединении возникают узор и смысл. Орнамент ковра подобен книге, которая писалась не одну тысячу лет. Каждый символ имеет значение, каждый штрих рожден тяжким, мучительным трудом многих поколений. Но даже в страшной «Топанче» среди знаков войны и крови опытный глаз различит силуэты птиц, яркое солнце, озаренные им дома и кущи райского сада, заветной родины людей и ковров.

Лабиринт из шелка и золота

Всадники с трехконечными свастиками вместо голов и колчанами за спиной восседают на разноцветных лошадях. Синие птицы парят вокруг оранжевого солнца. Возле мирового древа ползают змеи и скачут олени. Потемневшие нити выдают солидный возраст полотен, но искаженные, асимметричные узоры смотрятся удивительно современно. Возможно, поэтому вокруг кайтагской вышивки кипит больше страстей, чем вокруг любого из дагестанских ремесел. Кажется, вместо шелка она соткана из парадоксов. Ее называют кайтагской – но большинство из шести сотен старинных работ найдены вне Кайтага, небольшого района на юге Дагестана. Ее забыли на родине – и она прогремела по всему миру. Даже человека, вырвавшего ее из небытия, многие винят в ее исчезновении.

Кайтагская вышивка обрела название с легкой руки кавказоведа Евгения Шиллинга, обнаружившего первые экземпляры в Кайтагском районе Дагестана. Странные узоры украшали шерстяные и соломенные подушки. На полки их ставили вертикально, показывая рисунок во всей красе. Основой обычно служили хлопковые полотна размером примерно метр на полметра, порой сшитые из нескольких кусков. Иногда в дело шли даже кумачовые советские флаги. Вышивали исключительно даргинки – отборным нухинским шелком, вкрапляя золото и серебро. Дорогой материал расходовали бережно: снаружи были длинные стежки, а с изнанки – лишь короткие узелки, закрепленные дополнительной нитью. Красили шелк скорлупой ореха и ягодами барбариса, синим индиго и желтой резедой, дешевой мареной и дорогой кошенилью. Для закрепления цвета пряжу оставляли на ночь в коровьей моче.

Одинаковых орнаментов почти не встречалось – мастерицы импровизировали. Вышивали без пялец, на коленях или на земле, из-за чего фигуры были причудливо искажены. Фантастические животные, схожие с рисунками из алтайских курганов пазырыкской культуры, соседствовали с узорами персидских ковров, элементы с кувшинов Балхара – с солярными знаками, как на унцукульских тростях. Магия разных народов сливалась в единое целое. Орнамент защищал от потусторонних сил в моменты перехода между мирами – при рождении, на свадьбе и после смерти. Молодая мать покрывала им оголовье люльки, невеста – приданое, а безутешные родственники – лицо умершего. Все они клали вышивку узором вниз, ведь предназначалась она не человеческому глазу. После ритуала покров забирали – чтобы использовать вновь.

В советские времена языческие обряды исчезали один за другим. Попытка производства в 1930-х дешевой вышивки с акриловыми красками на фабричном сатине провалилась. Шелковые обереги стали данью давно утраченной традиции. Невесты не знали, что и зачем приносят в дом жениха, но исправно делали это и отдавали впоследствии вышивку повзрослевшим дочерям. Порой столетние орнаменты стелили под горшки с цветами или клали вместо простыни в люльку, проделав дырку для отвода мочи. Этнографы о кайтагской вышивке если и писали, то вскользь. Кавказоведы Владимир Марковин, Анатолий Иванов и Дибир Атаев упоминали ее в материалах по Дагестану, но специальных работ не посвящал никто. Информации было так мало, что в некоторых музеях вышивку выставляли под видом молитвенных ковриков. Одна из лучших коллекций хранилась в московском Музее искусства народов Востока. Глава отдела советского Востока Дмитрий Чирков в 1971 году составил альбом «Декоративное искусство Дагестана». В нем были две цветные репродукции кайтагских вышивок. Эти листки и решили судьбу старинного промысла. Они попались на глаза предприимчивому англичанину Роберту Ченсинеру. В одном из орнаментов он без труда разглядел силуэт дракона…

О драконах британец грезил с детства. Из-за мифических рептилий он еще в начальной школе погрузился в изучение своей первой исторической дисциплины – геральдики. Роберт рано осиротел и провел детство в школе-интернате. О ней ученый говорит коротко: «Мне там нравилось потому, что они стирали мою одежду. А воспитывал себя я сам».

Повзрослев, Ченсинер выиграл престижную стипендию и окончил Кембридж. Сокурсники бодро полезли по карьерной лестнице, но офисная работа была не для него. Еще в юности Роберт решил, что разбазаривать драгоценное время на метания между домом и работой непростительно. Другое дело – когда сам себе начальник и выезжаешь только в дальние страны за приключениями и открытиями.

– Тебе надо орден дать за то, что годами на одном месте вкалываешь, – как-то обмолвился британец другу-академику.

Со временем он стал экспертом по кавказским коврам c изображениями драконов – их так и называют драконовыми. На текстильной конференции в Баку Ченсинер познакомился с дагестанским этнографом Магомедханом Магомедхановым. Истории о культурных сокровищах Дагестана, скрытых и от западной науки, и от западных коллекционеров, впечатлили Роберта. Он решил отправиться в загадочную страну гор.

Попасть иностранцу в советский Дагестан было непросто. Но Ченсинер преодолевал и не такие барьеры – опыт странствий научил его высокому искусству ладить с восточными правителями. Роберт заручился поддержкой Национальной комиссии СССР по делам ЮНЕСКО. Это открыло ему двери первого секретаря дагестанского обкома КПСС Магомеда Юсупова, а затем и легендарного поэта Расула Гамзатова.

– В Дагестане Расул был больше чем королем, – смеется Ченсинер тридцать лет спустя. – Он мог всё.

Интерес британца к этому человеку, схожему с ним и хваткой, и своеобразным юмором, был не только деловым.

«Сперва я ошибочно принял Расула за аппаратчика, кремлевского придворного шута, сумевшего скопить невероятные по советским меркам богатства. Его четырехэтажный дом в Махачкале скорее напоминал дворец, – писал Роберт впоследствии. – Но постепенно я осознал, что он был куда умнее и упорно использовал политическое влияние, чтобы помочь своему народу – не только аварцам, но и другим этническим группам Дагестана и всего Кавказа».

Заручившись поддержкой «больше чем короля», Ченсинер углубился в Дагестан с энергией и энтузиазмом нового Колумба. Каждый год пару месяцев он проводил в горах. Роберт забирался в самые отдаленные районы, ему навстречу выходили гурьбой любопытные сельчане, которые не то что иностранца, даже гостей из Махачкалы видели нечасто. На их вопросы Ченсинер отвечал с истинно британской дипломатичностью и остроумием. Однажды в Бежте, отдаленном селе возле границы с Грузией, его спросили:

– Нам рассказывали, что люди произошли от обезьян. Неужели мы тоже?

Партийные сопровождающие нахмурились, а Роберт рассмеялся и сказал:

– Конечно же нет. Вы, горцы, произошли от медведей!

Так, с непринужденными шутками, Ченсинер постепенно собирал коллекцию ремесленных изделий и обрядовых предметов: войлочные маски и старинные пряжки, ковры и деревянные поставцы… Только загадочная кайтагская вышивка упорно ему не давалась. Прорыв наступил после четырех лет поисков, когда в магазинчик при Объединенном историческом и архитектурном музее пришел даргинец Габиб Исмаилов из селения Гапшима. Он принес на продажу странные шелковые орнаменты…

Село Гапшима было центром производства кайтагских вышивок. Здесь их называли подушками с надписями, словно узоры можно было читать, как слова. В известном смысле так оно и было – для тех, кто владел языком символов. В соседнем селении Мегва орнаменты чаще использовали на свадьбах, а потому их поэтично именовали подушками предыдущей ночи. Горделивых гапшиминцев мегвинцы звали фараонами, те же в ответ величали соседей магами – по легенде, они даже при советской власти поклонялись каменной бабе и ритуальному топору. Как бы то ни было, в этих селениях Акушинского района сохранилось куда больше кайтагской вышивки, чем в самом Кайтаге.

Приехав, Роберт Ченсинер поселился у Габиба Исмаилова и его жены Патимат, учительницы французского языка. Она же стала переводчицей британца.

В молодости Патимат видела один из последних ритуалов с кайтагским рукоделием – на поминках она оказалась в кругу скорбящих женщин. В центр они положили одежду покойного, накрыли ее вышивкой и оплакивали, словно мертвое тело. Древние артефакты и следы ушедших культов встречались в селении повсюду, их ценность сознавали немногие. Деятельная образованная даргинка собирала предметы старины и перепродавала их горожанам. Роберт приобрел всю ее коллекцию и продолжил поиски. Вышивка, к изумлению самих гапшиминцев, нашлась почти в каждом доме. Что отдавали, Ченсинер немедленно покупал, а остальное фотографировал для будущего каталога. Так он вывез из Дагестана более сотни старинных кайтагских вышивок.

Одна за другой тянулись ниточки в пространстве и времени. Ченсинер установил, что кайтагская вышивка сложилась в XVII–XVIII веках. Часть узоров оказалась автохтонной, часть – заимствованной с турецких подушек – ястиков. В поисках путей проникновения на Кавказ алтайских орнаментов эпохи железного века Роберт наткнулся на свидетельство армянско-албанского епископа Исраэля. Тот писал, что обратил в 681 году нашей эры в христианство адептов культа Тенгри-Хана – легендарного хозяина неба, которому поклонялись народы Центральной Азии. Произошло это возле Варачана – гуннского города на территории Дагестана. Но самое смелое заявление Ченсинера касалось недавних времен. В 1911 году Анри Матисс приезжал в Россию к меценату Сергею Щукину. По мнению британца, великий коллекционер показал художнику кайтагскую вышивку из своего собрания, и тот много лет спустя сделал орнамент на ткани Echarpe  – монохромную синюю копию кайтагского мотива «антропозооморф в квадрате». Искусствоведы недоверчиво качали головами, но публика была впечатлена.

В 1993 году британец издал в Лондоне каталог «Кайтаг – текстильное искусство из Дагестана» с 171 вышивкой. Это была сенсация. Выставки следовали одна за другой. В 1994 году дагестанский текстиль экспонировался во Франции, Швеции и США, в 1995-м – в Германии и сразу двух городах Австралии… Каждому зрителю в кайтагской вышивке чудилось что-то свое. Французы видели в ней творения предшественников Матисса, немцы – предвосхищение Пауля Клее, австралийцы – сходство с орнаментом аборигенов Зеленого континента, американцы – абстрактный экспрессионизм в духе Джексона Поллока. Наконец, восторженный немецкий профессор заявил, что кайтагская вышивка сочетает в себе больше стилей и влияний, чем любое другое искусство в мировой истории. Вскоре цена старинных работ взлетела от 80 до 10 000 евро за штуку.

О сверхдоходах от никому не нужных бабушкиных тряпок быстро прознали в Дагестане. На дворе стояли девяностые. Страна разваливалась, люди прозябали в крайней бедности. За кайтагскими вышивками началась яростная охота. Подручные коллекционеров прочесывали даргинские селения. Никто уже не фотографировал орнаменты для науки. Они утекали через коррумпированную таможню в Стамбул, а оттуда – по всему миру, безвозвратно оседая в частных собраниях. Если в центре турецкой столицы вы посетите базар Араста за Голубой мечетью и отыщете там галерею Мехмета Четинкая, то увидите остатки некогда грандиозной коллекции, которые не успели расхватать собиратели текстиля. К началу нового тысячелетия в Дагестане осталось лишь несколько десятков старинных вышивок. Около полутора сотен сохранилось в музеях Москвы и Санкт-Петербурга, остальные были вывезены за рубеж.

С исчезновением антикварных работ возник спрос на новые вышивки. И опять за дело взялась неутомимая Патимат. Вместе с дочерями она искала утраченную технологию. Перебирала схожие приемы – владимирский шов, узоры на полотнах из Байе. После многих проб и ошибок она научилась делать копии, почти неотличимые от оригинала. Они разлетались так быстро, что после ее смерти в семье не осталось ни единого изделия Патимат. Через много лет директор музея истории Махачкалы Зарема Дадаева подарила дочерям вышивку, сделанную ее рукой. На ней темнел лабиринт, словно немое предупреждение о том, что расстаться с привычной жизнью и отправиться за манящей наградой легко, а вот вернуться почти невозможно.

Прошло пятнадцать лет. Роберт Ченсинер написал серию книг о кавказской культуре и стал известным экспертом по странам бывшего СССР. Его по-прежнему критикуют, но кайтагская вышивка выставляется по всему миру, и поток восторженных отзывов не иссякает. В Пакистане ткут ковры «под Кайтаг», в интернете продаются кайтагские чехлы для айфонов – хотя сам британец до сих пор обходится без мобильника. Габиб Исмаилов бросил работу сельского учителя, защитил диссертацию по женским татуировкам и переехал в Махачкалу. Мы сидим с дочерями Габиба и Патимат – разговорчивой Джавгарат и молчаливой Раисой с ожерельем из трискелионов на шее – в уютном московском кафе неподалеку от метро «Курская». По образованию они востоковеды, специалисты по персидской и арабской культуре. Но вихрь, поднятый заморским гостем, унес и их. Уже много лет сестры зарабатывают кайтагской вышивкой. Обученные ими девушки выводят послушным шелком узоры, о смысле которых могут только гадать.

– Это был код, секретный язык. Но его давно забыли. Лишь однажды мы нашли старушку, которая им владела. Спросили, что изображено на вышивке, а она по-детски обиделась. Только и восклицала: «Неужели вы не видите?» Мы смутились и не стали ее допрашивать.

Над каждой вышивкой трудятся от одного до полутора месяцев, по нескольку часов в день. Стоит такая работа около тысячи долларов. Модными кайтагскими орнаментами богатые дагестанцы украшают всё – от штор до настенных панно. Узоры от Раисы и Джавгарат есть даже на мужских пиджаках ведущего дагестанского модельера Шамхала Алиханова.

Банальное копирование сестрам давно наскучило.

– Каждый подмастерье со временем набирается опыта и начинает творить что-то свое, – улыбается Джавгарат, пока ее сестра старательно выводит рисунок шелковой ниткой. – Хочется быть не эпигоном, а художником.

Старое искусство, замершее почти на сотню лет, оживает и развивается. Московские мастерицы создают новые полотна, итальянские и британские искусствоведы выпускают объемистые каталоги. Недавно вышивка вернулась и в сам Кайтагский район. Руководительница Центра традиционной культуры «Кайтаги» Зубайдат Гасанова обучила по книге Ченсинера десятки даргинок орнаментам их прабабушек. Сам Роберт давно не приезжает на Северный Кавказ, но одно его имя вызывает ожесточенные споры между почитателями и ненавистниками.

– Некоторые считают, что Ченсинер и другие коллекционеры навредили Дагестану, – говорит на прощание Джавгарат. – Однако в нашей республике есть и другие вышивки. Например, усишинская, напоминающая русскую. Она почти исчезла, жалкие остатки догнивают в сундуках. Не будь Ченсинера, кайтагская вышивка тоже бы ушла незамеченной.

Годекан и родник. Татуировочная Одиссея

Иногда для того, чтобы стать ученым, человеку недостает чистой случайности. Жил да был в Акушинском районе Дагестана учитель русского языка и литературы Габиб Исмаилов. Совершенно обычный горец. Разве что с детства зачитывался Майн Ридом и Жюлем Верном, мечтая бороздить со всезнающим Паганелем экзотические страны и делать потрясающие открытия. Шли годы, у мальчишки-мечтателя появились работа и семья, он разменял пятый десяток, а Жак Паганель все никак не попадал по ошибке вместо парохода «Шотландия» в селение Гапшима.

Но порой сбываются даже самые невероятные мечты. В начале 1990-х в село в поисках кайтагской вышивки приехал оксфордский ученый Роберт Ченсинер. Жена Габиба преподавала французский, которым хорошо владел предприимчивый англичанин, она собирала старинные вещи, так что Роберт поселился у них. После пары недель с британцем жизнь горской семьи круто изменилась. Жена и обе дочери Габиба со временем стали видными специалистами по кайтагской вышивке, а сам учитель углубился в область доселе почти неизведанную – татуировки горских женщин. Эти письмена были куда таинственнее, чем послания капитана Гранта. Неудивительно, что и поиски оказались гораздо более долгими.

Поначалу над Габибом посмеивались. Мыслимое ли дело, чтобы у скромных горянок под платьями обнаруживались вытатуированные мужские и женские половые органы, свастики и шестиконечные звезды? Наверняка этот никому не известный даргинец все выдумал ради дешевой славы. Да и кто бы ему позволил осматривать чужих жен?

– Некоторые женщины с радостью соглашались, но обычно приходилось нелегко, – кивает Габиб. – Порой было даже опасно. Когда расспрашиваешь чужую женщину об интимных вещах, это чревато большими проблемами. Иногда мне говорили: «Сынок, если ты меня сфотографируешь, то укоротишь мою жизнь на столько-то лет». Как-то раз женщина показала только татуировки на одной руке, а вторую спрятала. Мне помощницы подсказывали: «Ты проси, там такие удивительные вещи!» Но так и не уговорил. Много татуировок на грудях. Их я, конечно, не мог снимать. Только однажды женщина сама взяла у меня фотоаппарат и сделала пару снимков нагрудных тату в форме полумесяца. Я их нигде не публикую.

Впервые на кавказские татуировки обратил внимание этнограф Адольф Дирр. Он приехал в Дагестан в 1904 году, увидел в селениях Хаджалмахи и Кумух татуированных женщин и опубликовал об этом 11 лет спустя короткую заметку в «Сборнике материалов для описания местностей и племен Кавказа». В следующий раз специалисты вернулись к этой теме только в 1982 году. Советская наука предпочитала не замечать темный пережиток языческих времен.

– Большинство татуировок возникли задолго до прихода ислама, – утверждает Габиб. – Шаманские традиции до сих пор живы в горах. Многие бабушки клянутся огнем, луной, солнцем. Лягушка для нас священна. Корова, наступившая на нее, обязательно умрет. Чтобы вызвать или прекратить дождь, на лягушку надевали красивое платье или штаны, а затем ее подвешивали на водосточную трубу. Магические способности приписывались и другим животным. Горянка с татуировкой в виде орла рассказывала, что ее дед убил эту птицу и приказал всем женщинам носить ее изображение на себе, чтобы дух орла простил его род. Знаки на теле отпугивали даже демонов. Например, в селении Танты были великолепные луга. Сена косили столько, что днем привозить не успевали. Тогда за ним ночью посылали женщин с татуировками сзади – на пятках, за ушами. Так в джунглях носят маску на затылке, дабы тигр со спины не атаковал. В горах женщины считаются легкой добычей для духов. Поэтому даже могилы для них роют глубже. Здесь тоже приходят на помощь защитные символы, причем весьма своеобразные. Я как-то спросил троюродных сестер, есть ли у их бабушки татуировка. Они отвели ее в другую комнату, раздели, посмотрели и вдруг выскакивают с хохотом. На внутренней стороне бедра бабули красовался фаллос со «спутниками». Она верила, что после смерти он не позволит злым духам вытащить ее кости из могилы. В аварских районах исламисты знают о таких оберегах и борются с ними. Они вырезают символы с тела покойницы и хоронят их отдельно, в чистом месте. Но в Коране нет ни единого слова осуждения татуировок! Самые татуированные женщины в мире – в арабских странах: Йемене, Тунисе, Марокко.

Пока одни мусульмане боролись с татуировками, другие изобретали для них исламские рисунки. Символика менялась вместе с обществом. Когда после революции арабский алфавит в горах ненадолго сменился латинским, появились татуировки с соответствующими буквами. А во времена Советского Союза женщины щеголяли новыми оберегами – пятиконечными звездами, серпом и молотом, а порой и надписью «СССР».

Мелькают старые черно-белые и новые цветные фотографии горянок со скрещенными на груди руками. На тыльных сторонах ладоней, лбах, подбородках – синеватые татуировки. За каждой – своя история.

– Я у одной лезгинки спросил, что означает набор точек на ее руке. Она ответила, что, когда люди ее рода умирают, они улетают в небеса и становятся звездами. Вот она и носит на себе созвездие предков. А другая женщина двенадцатью точками обозначила дюжину своих детей, чтобы они всегда были с нею. Жены оружейников накалывали сабли и щиты, а желающие забеременеть изображали на груди человеческую фигурку. Знаки отгоняли и притягивали. Чтобы муж вторую жену домой не привел, женщины вырезали на руке свастику. Другую татуировку-оберег моя односельчанка сделала, чтобы ее брат возвратился живым с войны. Но он не вернулся. В Дахадаевском районе дочери богачей накалывали себе определенные точки на пальцах. Это была реклама престижной невесты. Бедняк при виде такой татуировки сразу понимал, что ему ничего не светит. А эту точку под скулой девушка наколола просто для красоты. Как мушку.

Татуировки наносили толстой трехгранной иглой или швейными иглами, связанными по две или три. Краску делали из разведенной в воде сажи, жженой резины или сока растений. Так, в селении Гапшима использовали жимолость, растущую на кладбище. Местные называли ее кошачьей грушей. Больше недели свежая татуировка болела, порой у девушки поднималась температура. Но именно перенесенная боль давала женщине право носить рисунок с гордостью всю жизнь.

Иногда девушки становились «сестрами по татуировке», татуируя друг друга и внося под кожу кровь подруги вместе с краской. Но, как правило, татуировка была своего рода инициацией, которую проводили только замужние женщины, обладательницы собственных наколок. Знаками защищали всё, что дает повод для зависти, – красивое лицо, длинные ноги, умелые руки, большую грудь… Татуировка воспринималась как прививка от напастей и сглаза. Горянки боялись, что, если ее удалить, дух сразу вылетит из тела. Отказ посвященной женщины делать татуировку порой приводил к серьезным драмам.

Однажды в лакском селении Верхний Катрух тяжело заболела четырехлетняя девочка. Мулла соседней деревни посоветовал ее матери Кистаман для спасения дочери вытатуировать ей точку на переносице. Та обратилась к своей подруге Муслимат. Но едва она взяла в руку иглу, как ребенок закричал, забился в конвульсиях. Муслимат сжалилась и отпустила девочку. Вскоре та упала с лестницы и умерла. После похорон мать сказала татуировщице: «Раньше мы дружили, а теперь ты – мой вечный враг. Из-за тебя дочь осталась без защиты, и случай ее забрал». До самой смерти женщины больше не обменялись ни единым словом.

Семнадцать лет Габиб провел в экспедициях. Заморский ученый подбадривал его из далекой Британии и благодарно принимал собранный материал, но в Дагестане Паганелем приходилось становиться самому. С 1991 по 2007 год любознательный даргинец опросил более 500 женщин в 140 селах 35 районов Дагестана. Самой юной было три года. Самой старшей – 113 лет.

– Я сопоставил знаки на вышивках и утвари с татуировками и убедился, что это единая орнаментальная база, присущая не только Дагестану, но и всему Кавказу. Отправился в Армению, Грузию, Азербайджан. Потом систематизировал результаты и издал брошюркой. Тогда все ахнули. – В голосе Габиба звучит гордость. – В Академии наук сокрушались, что я их тему увел, а я спросил: «Кто вам самим мешал до сих пор?» Я собрал в Дагестане 1545 знаков женских татуировок и семь мужских. Женщины консервативней, они – хранители обычаев. Их среда очень замкнута. Мужчина сел на коня, взял саблю и пошел воевать, а жена остается дома и передает детям традиции.

Тем временем в Оксфорде Роберт Ченсинер проанализировал 111 видов татуировок и сгруппировал их в десять категорий. Самая большая – 61 знак – состояла из точек. Сорок восемь татуировок изображали людей и части тела, 42 – астральный культ, 35 – буквы, 27 – тотемных зверей, 9 – растения, 9 – кресты, 7 – числа, 3 – еврейские символы. Пять татуировок так и остались загадкой. Впрочем, другие ученые считают, что все эти трактовки произвольны. Можно сколько угодно проводить параллели между дагестанскими знаками и символами из критского города Кносс, разглядывать в переплетении линий мировое древо или танцующего шайтана, но мы никогда не узнаем наверняка, о чем думала давно умершая горянка, когда чертила на руке девушки свастику или греческую букву пси. И уж тем более невозможно установить изначальный смысл знака, когда он еще не преломился через восприятие множества поколений татуировщиц. Как бы то ни было, сельский учитель русского языка написал несколько научных трудов, защитил диссертацию и стал соавтором монографии, изданной в 2006 году лондонским издательством Bennett & Bloom. В списке людей, которым посвящена эта книга, есть Расул Гамзатов, который очень помог Роберту, но самым первым стоит имя Аминат, матери Габиба.

– Я жалею лишь о том, что поздно начал, – вздыхает он. – Целый пласт культуры уходит безвозвратно. И зафиксировал его я – непрофессионал и дилетант, у которого до 1994 года даже фотоаппарата не было, чтобы изображения сохранить. Большинство татуированных людей уже умерли, традиция угасает. И все же… Недавно студенты мне рассказывали, что видели в маршрутке очень общительного мальчика. Ко всем лез. И одна пассажирка посоветовала матери сделать ребенку татуировку. Чтобы не сглазили.

Женские капризы, кинжалы и рога

Селение Гоцатль стоит почти на трассе, ведущей в районный центр Хунзах, но все же чуть в стороне. Далеко впереди – гора Гуниб, место пленения Шамиля, далеко внизу – огромное поле камней, где, по слухам, есть и клады, и древние скелеты. С одного края – обрыв, заросший дикой коноплей – широко известной в творческих кругах Дагестана «гоцатлинкой». С другого края – шлагбаум. Пришлые люди убили молодого гоцатлинца, после чего сельский сход постановил закрыться от окружающего мира. Полосатая перекладина опускается редко, но стоит – как напоминание. Вдобавок перемещения по Гоцатлю фиксируют видеокамеры. Это не отпугивает торговцев с юга России, которые приезжают в аул за работами мастеров: браслетами, оружием и канцами – кавказскими рогами для вина.

Гоцатлинцы любят рассказывать красивую легенду о рождении их промысла. Во время набега аварцы захватили группу людей, среди которых был искусный чеканщик. Вот только кто именно, было неизвестно, а сам он помалкивал. Тогда хитроумные воины провели пленных по тропе, предварительно разбросав на ней куски угля и меди. Они знали, что мастер никогда не наступит на уголь и не пройдет равнодушно мимо хорошего слитка. Так он себя и разоблачил, положив начало целой творческой династии.

Правда это или нет, но в XVII–XVIII веках за медными котлами и кувшинами сюда съезжались со всего Аварского ханства. Во время Кавказской войны месторождения серы и селитры, использовавшихся для плавки металла, пригодились для производства пороха, которым гоцатлинцы снабжали всю округу. Где порох, там и оружие. Мастера научились делать кинжалы, шашки и кремневые ружья, украшая их серебряными накладками с суровым, сдержанным узором.

В начале XX века эти ремесла пришли в упадок. Только в 1958 году мастер Магомед Джамалутдинов при помощи грузинских лакцев и кубачинцев обучил молодежь полузабытому промыслу и основал артель «Народное искусство», вскоре ставшую Гоцатлинским художественным комбинатом. В пору расцвета, пришедшуюся на 1970–1980 годы, на нем работали более двухсот мастеров, выпускавших ювелирные украшения, канцы и даже ковры. О былом великолепии напоминают могучие своды, облицованные речным камнем, и пара кованых узорчатых ворот, расписанных по эскизу прежнего директора комбината – заслуженного художника РСФСР Базаргана Гимбатова, автора знаменитого орнамента Базаргана.

– Здесь в советские времена средняя зарплата была четыреста рублей. Бешеные деньги! – вспоминает Гимбат Гимбатов, сын Базаргана и нынешний директор комбината. У него высокий выпуклый лоб, щеточка седых усов и властный, с хитринкой взгляд знатока женщин. – Один мастер до тысячи зарабатывал. Такую сумму на себя и потратить невозможно. Он для друзей пиво бочками покупал.

Теперь такой фокус в селении невозможен даже для богача. Сход общины – джамаата – запретил продажу спиртного. Важные вопросы решаются всем миром. Такой общинный уклад, густо замешанный на традициях и шариате, отличает Гоцатль от селений, где большинство вопросов решает глава сельсовета.

– Гоцатль – пуп мира, – гордо говорит мастер Гимбат. – Особое село. Мы – исторически вольное общество. Всё решаем сами, ханам кланяться привычки нет.

Во время выборов 2016 года глава Хунзахского района в сопровождении вооруженной охраны приехал в село. Его помощники принялись на глазах у сельчан вбрасывать в урны бюллетени в поддержку кандидата от «Единой России». Несмотря на выстрелы охранников, гоцатлинцы прогнали непрошеных гостей, а урну, в которую те все же успели закинуть несколько пачек, разбили и сожгли.

Даже дома для новых семей здесь строят сообща – родители молодоженов оплачивают только стройматериалы и специализированные работы. Вот и получается, что остаться в родном селении намного дешевле, чем переехать в город. Даже тот, кто работает в Москве или Махачкале, считает важным иметь дом на родине и проводить там отпуск. Но порой патриархальный уклад приводит к трагедиям шекспировского толка.

– В начале XX века здесь междоусобная вражда была, – рассказывает Гимбат с таким волнением, словно речь о событиях недельной давности. – Два рода схлестнулись. И двое приятелей не разлей вода, восемнадцатилетних ребят из враждующих тухумов, погибли в один день. Тогда старейшины сказали главам родов: «Ваша ненависть погубила лучших друзей. С обеих сторон убито поровну, пора примириться». И они поклялись больше не воевать. А юношей похоронили рядом. Мой прадед, прекрасный ювелир, вырезал для них из камня красивые надгробия. Это случилось в 1908 году, а краска и по сей день как свежая. С тех пор в Гоцатле друг друга не убивали, но холодок между представителями этих родов чувствуется до сих пор.

К счастью, с конкурентами по ремеслу отношения у гоцатлинцев куда более мирные. Хотя и тут не обошлось без проблем. Когда в СССР создавали республиканские бренды, аул ювелиров мог быть только один. Им стали Кубачи – да так, что незнающие люди принялись называть «кубачами» даже продукцию Гоцатля. О друзьях-соперниках Гимбат говорит с огромным уважением:

– Я преклоняюсь перед кубачинцами, их кропотливой работой над мелкими деталями. Они и блоху могут расписать. Мы же делаем упор на практичность. Оружие должно быть прежде всего оружием. Серьга – держаться в ухе. А кубачинскими кинжалами даже пользоваться не хочется, чтобы не испортить красоту. У них в горах все, до последнего камушка и деревяшки, пропитано аурой промысла. Что ни житель, то мастер. Когда спрос растет, все селение расцветает, когда снижается – приходит в упадок. В Гоцатле несколько родов занимаются промыслом, а остальные – земледелием, садоводством, строительством… Так надежней. Если я на мели, двоюродный брат или сосед всегда поможет. Даже просить не буду, сами дадут. Скажут: «Будут деньги – вернешь. Не будут – забудь». Так положено у нас по исламу и по традиции. Выручишь человека – когда-нибудь у него тоже КамАЗ с пряниками на улице перевернется, и он с тобой поделится.

Поддержка соседей особенно пригодилась гоцатлинским мастерам, когда в 2005 году комбинат остановился, со зданий даже сняли крыши. Мастера знаменитых династий – Гаджиевы, Гимбатовы, Магомедалиевы, Абдулхалимовы – продолжили работать на дому, оборудовав мастерские по собственному разумению. Некоторые не запирают дорогостоящие станки, чтобы ими пользовались молодые ювелиры. Но не всеми инструментами можно поделиться с соседом. Каждый штихель делается индивидуально, под руку определенного мастера. Иначе он будет не продолжением ладони, а вечно натирающим неудобным протезом. Это недопустимо, ведь стоит инструменту один раз соскочить – и почти законченная работа превращается в брак. Даже если замаскировать царапину, немного изменив узор, понимающий человек сразу поймет, что случилось.

На просторном рабочем столе мастера, сделанном по его собственному проекту, – кажущийся беспорядок. Однако любой инструмент он найдет с закрытыми глазами. Каждый выступ продуман до мелочей, приспособлен к делу. Даже стружка бережно собирается в специальном выдвижном ящике.

– Я начал гравировать потому, что влюбился в звук ломающейся стружки, – рассказывает Гимбат, мечтательно улыбаясь, словно речь идет о любимой женщине. – Когда надо закончить штрих, мастер делает легкое движение штихелем, и она с треньканьем отлетает. Это – целая мелодия. Не знаю никого, кто гравировал бы лучше покойного отца. Я слушал песню его стружки и мечтал тоже этому научиться. Как пошел в четвертый класс, сам начал гравировать. Отец меня не принуждал. Просто царапал иглой рисунок на заготовке и оставлял. Я со школы возвращаюсь – а в мастерской такая красивая вещь! Брал его инструмент и давай шлепать – пока палец штихелем не проколю или рисунок не испорчу. Вечером отец без единого слова исправлял мои ошибки, и все повторялось сначала. Только в девятом классе он дал мне пустую заготовку и сказал: «Что хочешь с нею делай, а мои браслеты больше не трожь. Ты уже научился».

Однако у сына были другие планы. Гимбат с детства мечтал стать биологом и в старших классах школы стабильно занимал первые места на республиканских биологических олимпиадах.

– Под конец учебы отец меня подозвал. Без экзаменов, говорит, на Худграф поступишь, у меня там друзья. Я в ответ: «Ни за что, биологом буду!» Он удивился: «Зачем тебе это? За жучками с сачками бегать?» Но я все равно поступил на биологический факультет. «Что ж, поздравляю, – сказал отец и улыбнулся едва читаемой улыбкой. Он никогда не смеялся. – Но запомни: рано или поздно кровь позовет тебя обратно».

Базарган Гимбатов знал, о чем говорил, – сам он в молодости успел побывать и бондарем, и столяром, и даже профессиональным танцором, одним из лучших в Дагестане. Но все же вернулся к промыслу предков, исправно кормящему даже временных «отступников».

– Будучи студентом, я зарабатывал ювелиркой больше, чем профессор, – продолжает рассказ Гимбат. – Кольца однокурсницам делал. Хоть и недешевые, но, если женщина чего-то по-настоящему захочет, для нее нет преград. В двадцать пять лет я стал директором самой крупной школы Хунзахского района. Трудился для души, зарабатывая за день в мастерской столько же, сколько за месяц в кабинете. А потом снова уехал в Махачкалу – писать в Академии наук диссертацию об особенностях питания тушканчиков в экосистемах Северного Дагестана. По рекомендациям нашей группы уничтожили двадцать четыре миллиона грызунов! Попутно открыл в городе ювелирный цех. Только через двенадцать лет после пророческих слов отца я все же вернулся к исходной точке и окончательно стал ювелиром.

Гимбат Гимбатов возглавил Гоцатлинский комбинат в непростые времена. Большинство просторных комнат до сих пор в запустении. В экспериментальном филигранном цеху выбиты окна, торчат цветные лохмотья старых обоев. Но, как и прежде, аулы мастеров поддерживают друг друга. Сувенирные лезвия гоцатлинцы изготавливают сами, а боевые – многослойные, выходящие по другую сторону рукояти, – закупают на Кизлярском заводе. Деревянные ножны порой специально вытесывают толстыми – для особой насечки, которую делают только в селении Унцукуль.

Новые времена требуют новых товаров. Медная чеканка и сосуды для воды уходят в прошлое. Зато огромным спросом пользуется канц. В рога тура порой можно влить несколько литров вина. На отделку такого гиганта уходит полкило серебра. Популярность мастера легко определить по количеству заготовок для ободков на рога. Если много – значит, он востребован.

Рисунок на большом дорогом ободке мастер делает около трех недель. Сначала вырезает штихелем орнамент под чернь. Потом на изделие наносится черная оксидная пленка. В этот момент заготовка похожа на негатив – места, которые должны стать светлыми, потемнели, зато ярко проявляются углубления нарезки. Так в них удобнее вплавлять измельченную в пыль смесь серебра, меди и свинца, обожженную в сере. После шлифовки чернота остается лишь в углублениях, и узор проявляется словно сам собой. Гоцатлинские орнаменты крупнее кубачинских, расстояния между элементами соответствуют их размеру, а гравировка гораздо глубже.

– В селении есть узкие специалисты по рогам, – объясняет Гимбат без тени улыбки. – Есть – только по кинжалам и кремневым ружьям. Есть те, кто строго на женских капризах зарабатывают, кольцах да серьгах. Но чем бы ты ни занимался, ювелирное дело – это пение души. Если у меня сумятица в голове, я буду мельчить, а если внаглую ставлю большие элементы, всем понятно – работал счастливчик. Моему внуку года нет, а он уже молотком и напильником играется. У меня инструмент вытаскивает. Настоящий мастер растет. Я за него спокоен – что бы ни случилось, ювелиры будут востребованы всегда, пока с Земли не исчезнет последняя женщина.

Сотворенные из глины

– Керамику здесь делают испокон веков. Москвы еще не было, а в Балхаре уже горшки обжигали. В мороз пахать не пойдешь, но работать надо. Вот и занимались гончаркой. Все пять-шесть зимних месяцев.

Мастерица сидит на разноцветных подушках перед вращающимся кругом, присыпанным золой. Точное движение измазанных пальцев – и у бесформенного комка глины вырастает журавлиная шея. Щипок – и готово горлышко с изящным носиком. После обжига в саманной печи автор оставит на нем свой знак, словно подпись под законченной картиной. Тонкая кисточка чертит узор из белой глины, привезенной, как здесь говорят, «из России». Беременные мастерицы порой едят ее как средство от тошноты. Сама кисть делается из ослиной гривы. Балхарки сетуют – лучше всего для этого годятся молодые животные, а местным длинноухим впору на пенсию выходить.

Вдоль стен стоят глиняные ослики и усатые джигиты – бурка распахнута на груди, из-под нее высовываются улыбающиеся детские лица. Над ними возвышаются гигантские сосуды еще советских времен – с декоративными цепями и массивными горельефами, изображающими людей и дома старинного селения. Сам Балхар точно так же высится на холме среди ущелий Акушинского района.

Гончарным ремеслом здесь занимались только женщины. Даже случайная помощь мужа каралась штрафом – виновный должен был накормить шесть человек в доме, где он нарушил адат. Мужская работа была опаснее – они отправлялись с обозами продавать горшки, доходя по горным дорогам до Чечни, Азербайджана и Грузии. Оставляли товар у кунаков и ехали дальше, а на обратном пути забирали деньги. Сейчас единственный мужчина при гончарном деле – седой Абакар. Вместе со мной он следит за мастерицей и рассказывает о нелегком ремесле горшечника:

– Сила Балхара – в хорошей глине. Сперва убирают экскаватором пласт земли. Бывает, что метра два. Потом собирают сырье вручную. Лопатой копают, тазиками подают. Тяжелый, грязный труд, зачастую – в ледяной воде. Иногда глину фасуют в мешки. Они потом несколько раз ночью замерзают, днем оттаивают – от этого комья размельчаются. Затем глину оставляют в воде на пару недель. Когда отлежится, месят ногами на брезенте. Заготовки проминают руками между колен, штабелями ставят. Если постараться, изделия получаются тонкие и прочные. Была у нас слепая женщина, которая только и могла, что месить. Ребенок за руку приводил ее – и она работала.

Гончарный круг остановился. Мастерица ловко промяла в руках колбаску глины и приладила к заготовке ручку. Еще один поворот, чтобы отделить ножом донышко от основы, – и кувшин готов. Абакар смотрит на него с одобрением:

– Бывает бледная, неинтересная керамика. Но больше всего ценится темная с красным, переливающаяся. Теперь надо обжечь, а это тоже дело непростое. Недаром мастерицы говорят: «Посуду делаем не мы, а печь». Сразу разожжешь – кувшины полопаются. Надо потихоньку. Сперва – теплым воздухом, дымом, затем горячей золой, дальше – больше… На второй день, когда жар самый сильный, посуда в печи раскаляется. Если на ней изображен аул, то кажется, будто в окнах мерцает свет. Есть два вида кизяка. Квадратный стелют и вытаптывают на крыше, а потом зимой режут топором и ставят на просушку. Им надо топить в первую очередь. Потом уже – круглым, который на стены лепят. Сейчас молодежь не хочет собирать навоз. А это наше главное стратегическое сырье!

Он сокрушенно качает головой. Дочери горшечниц и вправду не горят желанием разбираться в сортах навоза. Многие уезжают в город, а оставшиеся осваивают бизнес почище – достают из бабушкиных сундуков старые паласы, вышивки и даже войлочную обувь. Разрезают, сшивают, приделывают тесемочку – и готова модная этническая сумка для планшета. В сувенирных магазинах Махачкалы такие идут на ура.

– Мир везде движется – и там, где цивилизация, и здесь, в горах. Много промыслов пропали бесследно. Не научил следующее поколение – всё, не восстановишь. У нас сейчас весь оборот – двести тридцать тысяч рублей. А в СССР сюда паломничество было с разных концов страны и мира. Японцы, китайцы, немцы… Все удивлялись. Это же чудо, что здесь люди живут. Иногда женщина ни читать, ни считать не умеет, а такую красоту делает! Все было продумано до мелочей – не то что сейчас. Осталась единственная настоящая мастерица – Хадижат Алибецева.

Последняя истинная балхарка живет внизу, на отшибе. К ней меня вызвался проводить сам глава Балхара, Абдулджалил. В его кабинете горой свалены провода и клеммы: по образованию начальник селения – электротехник, а потому собственноручно чинит трансформатор и меняет перегоревшие лампочки на фонарях. За креслом Абдулджалила – огромная панорама родного аула:

– Только мое селение, и никаких портретов! Все эти лица приходят и уходят, а Балхар остается.

Мы спускаемся по узкой улочке мимо женщин с кувшинами на плечах и бабушки в черной накидке, несущей стог сена вдвое больше нее самой.

Дома у Хадижат прохладно и темно.

– Спрашивайте. Пока я есть, надо спрашивать, – тихо говорит хозяйка. – Потом не у кого будет. Меня предки учили, я больше пятидесяти лет работала. Других таких не осталось. Сейчас только фигурки лепят.

– Бог любил ковер с тех самых пор, когда его создал. В раю были золото, и хрусталь, и все самое прекрасное, что можно вообразить. Гурии сидели на коврах и пели красивые песни.

«Трусам везет. Они обычно массивные, симпатичные. Всё есть, душка нет. Их за красоту любят. А чемпион надрывается и зализывает раны»

Пух на вибрирующей тетиве словно сам собой превращался в воздушные нити. Из них выкладывали темный силуэт, в котором безошибочно угадывалась еще нерожденная бурка…

В суровых условиях, где одним сельским хозяйством прокормиться трудно, горцы развивали ремесла и прославили свои изделия далеко за пределами Кавказа.

– Керамику здесь делают испокон веков. Москвы еще не было, а в Балхаре уже горшки обжигали. В мороз пахать не пойдешь, но работать надо. Вот и занимались гончаркой. Все пять – шесть зимних месяцев.

По высоконатянутому тросу шла в фиолетовых шароварах и кожаных башмачках, натертых канифолью, худенькая девушка по имени Зумруд. Одна, без балансира и страховки.

Пусть полгода зима, но это – моя собственная гора, и я буду обустраивать ее по своему разумению. Несмотря на холод и лишения наши предки не забывали о красоте, даже при лепке кизяков.

В ряд выстроились медные мучалы – кубачинские кувшины для воды. Этнограф Евгений Чиллинг записал легенду, что в Кавказскую войну по совету мудрого аксакала сельчане положили их на крыши домов и обманули русскую армию, побоявшуюся штурмовать аул, в котором так много пушек. Сейчас эту историю политкорректно рассказывают про Надир-шаха.

Старушка ходит с трудом, но все равно сразу предлагает нам чай, что в переводе со всех кавказских языков означает обед из нескольких блюд. В отдельной комнатке темнеют бесконечные кувшины и странные сосуды, покрытые слоем пыли. Хадижат то и дело сбивается на родной язык, и Абдулджалил работает переводчиком. В щелкающих, изобилующих согласными лакских фразах то и дело звучит слово «мастерица», так органично вписывающееся в музыку речи, будто не горцы заимствовали его у русских, а наоборот.

– Нынешняя посуда вся сувенирная, – ворчит Хадижат. – А в старину она создавалась с определенной целью – для молока, бузы, муки, пшеницы… Ваз и узорчатых кувшинов не было, игрушек почти не делали. Думали только о пользе. Одних лишь молочных посудин было три – чтобы доить корову, взбивать масло и хранить. Для каждой стадии приготовления бузы – своя емкость. Где-то горлышко пошире, где-то двойные ручки. О каждой я знаю все, а нынешние не смогу сделать, даже если захочу…

Когда мы возвращались в сельсовет, Абдулджалил бросил хмурый взгляд на гончарный цех Абакара:

– Наше производство купил городской предприниматель. Говорит он вроде складно, но, если налоги попытается платить не здесь, а в Махачкале, я его глины лишу. Пусть тогда делает, что хочет.

В городском офисе бизнесмена Магомеда Магомедова на видном месте лежат две фотографии. Первая – с увитой плющом итальянской пьяццей, вторая – с центральной площадью Балхара. На переднем плане – горец с конем, на заднем – ржавый трактор.

– Вот Балхар. Вот Италия. – Седой Магомед взвешивает в руках снимки. – Особой разницы нет. У нас архитектура ничуть не хуже, но у них нет ничего лишнего, а здесь столько барахла валяется. Если порядок навести, Балхар будет вылитая Европа. Гостившие здесь швейцарцы говорили: «Мы хотим посмотреть нашу страну, какой она была двести лет назад». Те же горы, тот же скромный быт. Площадь бы еще замостить. Все великие империи отправляли покоренные народы в каменоломни. Поэтому в той же Италии всюду брусчатка. Если бы Лукулл с римским войском сюда дошел, здесь был бы курорт. А у нас завоеватели только бегали туда-сюда, поэтому народ знал: построишь хороший дом – в первую очередь к тебе солдаты ввалятся.

С аварцами Магомед ведет переговоры на аварском, с англичанами – на английском. Нашел общий язык и с местной знаменитостью – одноруким скульптором, обожающим принимать гостей и демонстрировать им свою коллекцию топоров. Балхарские фигурки теперь можно купить в интернет-магазине, с доставкой в любую точку России. Но все это обречено, если не будет главного – туризма.

– Раньше в школе было шестьсот учеников, теперь – сорок пять. Если привлечь гостей, люди получат работу и перестанут сбегать в город. Я поездил по миру и знаю, как это делается. Туристу должно быть все время интересно. Добиться этого непросто. Когда сюда турки, этнические лакцы, приехали, они землю целовали. А их взяли в оборот – хинкал, водка, хинкал, водка… Замучили совсем. Нужно иное гостеприимство. Здесь будут гостевые дома человек на двадцать. В старинных постройках, где на первом этаже – мастерские, на втором – жилье. Я привез плющ. Сам посадил и другим предлагаю – через несколько лет тут все зеленое будет. Власти должны обустроить площадь. А кувшинчики мы вылепим и без них. Глава республики сказал, что пять селений надо сделать образцово-показательными, как за границей. Вот пусть чиновники и стараются. Объявят Балхар этномузеем и приведут его в порядок. Кому нужен трактор, который тут лет тридцать лежит? Продай его на металлолом. Дагэнерго новые столбы поставит взамен покосившихся. Дайте молодежи и тем, кто по вечерам у магазина бездельничает, лопаты в руки, они сами весь мусор уберут. Пусть археологи установят возраст аула, широко отпразднуют юбилей, и сюда будут приезжать чаще, чем в Дербент. Там чистоту навести невозможно, а здесь – запросто. Руководители других сел посмотрят – и захотят сделать так же, как у нас.

Магомед излучал уверенность: скоро здесь будет не хуже, чем в Европе. Нужна лишь малость – чтобы чиновники добросовестно работали хотя бы в отношении единственного селения. За окном шумела Махачкала, а с полок на итальянскую идиллию смотрели многочисленные балхарские игрушки.

– Недавно мы еще глиняные магнитики стали выпускать, – сказал бизнесмен. – Продаются лучше любых кувшинов. Даже из гор их возить не надо, прямо в городе производим. Эти слепила одна махачкалинская даргинка. Раньше она торты делала, теперь керамикой занялась. Но пишем на них, конечно, «Балхар». Имя-то известное.

Спецоперация по дереву

На въезде в селение Унцукуль – полицейский кордон со шлагбаумом. Молодой сотрудник переписывает в клетчатую тетрадку номера паспортов.

– Зачем едете?

– Изучать насечку металлом по дереву.

– Что-что? – удивленный, непонимающий взгляд.

Приходится объяснять – уникальный промысел, которого больше нет не только в Дагестане, но и во всей России. Реакция стража порядка объяснима. В республике Унцукульский район известен скорее не мастерами, а частыми контртеррористическими операциями в неспокойных аулах. Традиции бунтарей, как и традиции ремесленников, уходят в далекое прошлое – здесь родились и революционный комиссар Махач Дахадаев, в честь которого названа столица республики, и даже сам имам Шамиль. Беспокойные аварцы часто поднимались против российского правительства – и в то же время активно торговали с русскими офицерами. Еще в 1837 году довольный покупатель писал, что в этом ауле-крепости на горной круче производятся лучшие корешковые трубки на всем Кавказе. Со временем их стали украшать причудливыми орнаментами и солярными знаками из крошечных кусочков меди. Говорят, что за продажу гяурам унцукульских тростей воинственные соседи из селения Гимры упрекали мастеров: «Как же так! Мы русских убиваем, а вы им даете третью ногу!»

Дмитрий Трунов в книге «Дагестанские умельцы» рассказывает о легендарном «американце» Магомеде Юсупове, прославившем унцукульские изделия на двух континентах. Этот предприимчивый адъютант командира Дагестанского конного полка сперва торговал в Тифлисе, но этого ему показалось мало. В 1897 году он отправился в Европу и быстро наладил поставки во Францию и в Британию. Через семь лет Магомед вместе с помощниками и вовсе уехал в далекую Америку. На выставке в Сент-Луисе за колоритными горцами в папахах и черкесках ходили толпы зевак. Рассказывают, что как-то раз в Вашингтоне один унцукулец впервые увидел живого крокодила. От удивления он разинул рот, и расписная трубка упала в бассейн прямо перед рылом хищной твари. К восхищению случайных зрителей, аварец бесстрашно спрыгнул вниз и спас любимую носогрейку. На родину артельщики вернулись лишь десять лет спустя и еще долго развлекали соседей невероятными историями о дальних странах. Сколько в этих байках правды, а сколько – буйной кавказской фантазии, мы вряд ли узнаем, зато известно, что спустя полвека, в 1958 году, достойные наследники Магомеда Юсупова взяли на Всемирной выставке в Брюсселе серебряную медаль с отчеканенным писающим мальчиком. В Москве же с работой унцукульских мастеров легко познакомиться в Историческом музее. Там на столе В.И. Ленина стоит подарок дагестанцев вождю революции – чернильница из абрикосового дерева с мельхиоровой насечкой. Видимо, она показалась Ильичу более удобной, чем воспетая Зощенко непроливашка из хлебного мякиша.

– Э, брат. Какие мы умельцы! Настоящие мастера давно ушли. Остались – так, типа меня, – смущенно машет рукой Гусейн Гасанов. Он работает с унцукульской насечкой почти сорок лет. – Мне самому стыдно, когда меня называют мастером. Да, я делаю то же, что и они, но у стариков были другие руки и другой опыт. Это были люди творчества. Чуть что не так, орали на молодых: «Не позорь нас!» Они беспокоились не о работе испорченной, а о своем имени. Куда их только не приглашали! А меня – так, по мелочи: в Турцию, в Оман… Тридцать четыре дня я у арабов провел, общаясь с мастерами-рукоприкладниками. Даже больше, чем планировалось. У них деревьев мало, вот они и не понимали, как можно с древесиной такое вытворять…

Гудит мотор, сладко пахнет лесная груша. Ароматные опилки охватывают Гусейна, словно снежная буря.

– Что ты нам говоришь? – любовно спрашивает мастер у болванки, зажатой в токарном станке. – Продолжать или хватит?

Детские огромные глаза влажно светятся на темном морщинистом лице, словно солярные знаки на унцукульской вазе. Он склоняет коротко стриженную голову к деревяшке и вдруг кивает, будто она ему и вправду шепотом подсказала правильное решение. Дерево в Унцукуле используют вкусное, плодовое: груша, абрикос, боярышник, орех… Ветви прочного кизила почти неотличимы от красного дерева, но слишком тонки, так что годятся лишь на трости. К счастью, спрос на них не слабеет с позапрошлого века, только на смену модникам-офицерам пришли мусульмане, по примеру арабов считающие, что солидный человек должен опираться на палку.

– В нашем искусстве трость – как хлеб, – говорит Гусейн. – Она всегда нужна.

Вечные ценности здесь делают целыми наборами, по 15–20 штук. Поштучно мастерят хиты нашего времени: вазы и всевозможные подарки: для чиновников – с двуглавыми орлами, для имамов – с сурами Корана или 99 именами Аллаха. Один джигит даже заказал унцукульский узор для пистолетной кобуры.

Когда болванка шепчет мастеру, что уже готова, он высвобождает ее из тисков и оставляет отдыхать – порой на несколько месяцев, закапывая в опилки. Когда она высохнет, на нее наносят карандашом схему будущего орнамента. Его элементы – «улица», «птичий след», «мышиный хвост» – так же уникальны, как и сам местный промысел.

Процесс насечки выглядит просто – линии и точки рисунка прочерчиваются штихелем. В надрез аккуратно вставляется кончик мельхиоровой ленты, в наколы помещают куски проволоки. Все они тут же отрезаются кусачками и забиваются особым молоточком. Отдельно высверливают отверстия для круглых вставок, которые бережно хранятся в пластиковом пузырьке из-под лекарств. Их укрепляют особыми проволочками и клеем. Вот и всё. Осталось повторить эту операцию десятки тысяч раз, не забывая порой погружать штихель в воск, и узор готов. Говорят, что качественная роспись одной трости требует 35 тысяч движений. Трудится вся семья мастера – и жена, и дети. Готовые изделия шлифуют, покрывают темным лаком и подвешивают в особой комнате. Парящие в воздухе под странными углами трости, кинжалы и вазы напоминают картины сюрреалистов.

– Когда я был школьником, фабрика была рядом, за окном, – говорит Гусейн. – Как последний звонок отзвенел, сразу пришел туда. Ничего не умел, но было интересно. Директор тогда строгий был, сторонних на работу вообще не брал. Даже корреспондентам снимать запрещал. А сейчас таких, как я, всего двое осталось. Второй еще постарше будет…

Не столь серьезные ценители искусства слегка оптимистичнее – по их словам, умельцев осталось около десятка. Фабрика в Унцукуле уже несколько лет закрыта. В ее возрождение мало кто верит. Вновь, как и пару веков назад, мастера-одиночки неспокойного района делают на дому сувениры для богачей и офицеров – только не царской армии, а ФСБ. Появится ли новый Магомед Юсупов, который вернет аулу мировую славу?

– Мало у меня учеников, но хоть кто-то есть. Нельзя, чтобы это закончилось на мне… – мальчишеский взгляд Гусейна мгновенно становится серьезным. – Молодежь уезжает в город, но не всем дано бизнесом заниматься. Иной возвращается обратно весь в долгах, деньги просит. Зачем рисковать, когда можно своим ремеслом семью кормить – да так, что люди тебе только спасибо скажут? Пусть приходят, я буду рад и помогу любому. Хочу, чтобы они осознали: главное богатство – то, что ты умеешь. Деньги могут украсть, дом может сгореть, а оно никуда не денется.

Соль земли

Река Андийское Койсу в среднем течении бурлива, но маловодна. Кажется, можно и вброд перейти. По одну ее сторону змеится современная асфальтовая дорога. А по другую, кажется, и нет ничего, кроме гор да чахлых тропинок. Но если пассажиры автомобилей присмотрятся, то на мгновение увидят поляну, испещренную желтыми и белыми прожилками. Там высятся кучи грязи, темнеют навесы, и женщины сгибаются в три погибели, совершая странную, непостижимую работу. Мало кто их замечает. Машины едут дальше, мимо села Кванхидатли Ботлихского района Дагестана, и случайные гости пожимают плечами, увидев на воротах белые надписи «Продается соль». Экая невидаль, в магазинах ее навалом. Им невдомек, что тонкая полоска воды разделяет не автодорогу и тропинки, а двадцать первый век и далекое прошлое, и на противоположной стороне ущелья еще теплится удивительный промысел, которого, казалось, нет и не может быть в современном мире.

Босые ноги бабушки Хадижат вязнут в серой грязи, которую местные называют песком. Она усердно рыхлит ее руками, так что все поле покрыто бороздками от пальцев.

– Глубоко-глубоко надо перемешивать, иначе не получится, – старушка с трудом подбирает русские слова. Местные говорят на особом, кванхидатлинском диалекте андийского языка, который свойственен только этому селению. В школе учат русский и аварский, но зачем они нужны тому, кто всю жизнь проработал в горах? Земля, камни и ручьи слушаются бабушки, им не нужны буквы, которых для кванхидатлинского наречия так никто и не придумал.

– Любая земля не пойдет. Предки этот песок достали из воды с той стороны реки. Сюда принесли. Поливали соленой водой, и он сам стал соленым.

На том берегу, где XXI век, под автотрассой и вправду виднеются следы истерзанных речными разливами, давно заброшенных солеварен. А здесь земля поделена между семьями на шесть или семь участков. Белеет соль, чернеет песок, тянет резким запахом от серных источников – желтоватая жижа стекает струйками по узким каналам, пузырится на жаре. В хижинах колышутся нехитрые обереги: ракушки, дырявый камень – на Руси такой называли «куриный бог», охапки сухой травы могильника. Старая Хадижат собирает ведрами унаследованную от предков грязь, сваливает в кучи и поливает соленой водой из полой тыквы. Работы много – из-за боли в суставах бабушка пропустила несколько суток хорошей погоды. Теперь надо спешить и надеяться, что в ближайшие четыре дня не пойдет дождь. Иначе вся работа пропала. Хорошо, что помогают внучки – старшеклассница Кубанди и совсем юная Халила.

– Без них ничего не могу, – вздыхает Хадижат. – Детей нет – и соли нет.

Круглолицая Кубанди, старательно прячущая волосы под платок, носит воду для бабушки из соленого источника – он бьет чуть в стороне от серных. Девушка говорит по-русски свободно и радостно делится знаниями:

– Соль у нас целебная. Недаром в исламе она лечит от семидесяти болезней. Да и вкусная. Посыпь ею помидор – мигом впитается! Раньше за ней приходили издалека. Меняли на одежду и мясо. Даже налоги ею платили! Давно это было. Сейчас в Кванхидатли трудно жить. Все уезжают, остаются лишь старики. Но до сих пор покупатели из Махачкалы, соседних селений, а порой и Чечни сюда заглядывают, оптом берут. Килограмм – триста рублей, банка – сто пятьдесят рублей.

После долгих дней поливания водой из источника насыщенную солью грязь складывают в деревянные короба, покрытые застарелым белым налетом. Заливают сверху последней порцией воды и ждут. За несколько часов жидкость собирает концентрированную соль и стекает через щели в яму под коробом.

– Этим промыслом занимаются только в жару, – поясняет Кубанди. – Зимой женщины ухаживают за скотиной, работают по дому. А мужчины соль не добывали никогда. Кто из них справится!

Из ямы рассол достают черпаками и выпаривают 4–5 часов в широком корыте. Затем соль складывают в плетеные корзинки, через щели в которых выходят остатки влаги. Для окончательной сушки пушистые кристаллики высыпают на покрывало, потом складывают в мешки, закидывают на плечи и несут по узкой тропинке домой, в XXI век.

Полдень. Холмики песка втягивают резкие, словно нарисованные тени. Кубанди расстилает коврик и становится на молитву. Теперь ведра таскает ее младшая сестра – Халила. На ней короткая юбка, фиолетовая полосатая футболка и яркий бирюзовый платок. Эти цвета выбиваются из черно-бело-желтой гаммы средневекового берега. Халиле всего двенадцать, но она уже работник с восьмилетним стажем – помогать старшим девочки начинают, едва научившись ходить.

– Нравится ли здесь? Конечно! – улыбается она. – Особенно летом, когда мы купаемся в море.

Морем Халила называет широкую отмель Андийского Койсу чуть пониже источников – там течения почти нет и вода соленая. Взрослых забавы детей в горном потоке не пугают – кванхидатлинцы издавна славились как хорошие пловцы.

Школьницы помогают взрослым на каникулах, приходят сюда после уроков. Родители не возражают:

– Тут несложно учиться. Село же!

Дочери добытчиц соли бегут наперегонки за водой, играют в прятки среди льющейся серы и потемневших от времени деревянных коробов. Превратится ли Халила со временем в набожную Кубанди, а затем и в седую Хадижат, часами не разгибающую спины над драгоценной грязью? Или двадцать первый век запоздало переправится через реку и уничтожит странный промысел, невесть как задержавшийся на земле? Второе куда вероятнее. Крохотная самобытная культура растворится, как кристаллик воздушной горной соли на языке. Сгниют старинные короба, забудется кванхидатлинский язык, а девочки уедут на равнину, поближе к настоящему морю. С какой стороны ни посмотреть, это к лучшему. И только слегка тревожат слова, тоже чудом дошедшие из глубины времен: «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям».

Годекан и родник. Рождение Шаолиня

Каждый рассказчик знает – историю надо начинать с чего-то удивительного. Итак, в небольшом селении Халимбекаул между Махачкалой и Буйнакском мастер боевых искусств и художник Гусейн Магомаев вместе с женой Ольгой создал школу «Пять сторон света». Здесь на уроках разбирают восточные притчи, девочки тренируются наравне с мальчиками, а все учителя проходят жесткий отбор. Результат налицо – отсюда вышли два пятикратных чемпиона мира по ушу, а уж с чемпионами Европы и России и вовсе немудрено сбиться со счета. Впрочем, успехами в единоборствах дагестанцев не удивить. А вот то, что юные выпускники этой школы кидают мусор исключительно в урны, и вправду настоящее чудо.

Гусейн: Меня китайцы называли на своей манер – Лао Маг. В переводе – старый конь. А точнее, старый конь, стерегущий нравственность. Но это было позже. Вначале мой путь определила болезнь – врожденный порок сердца. Я выглядел дистрофиком, врачи запретили мне всякую нагрузку. Выбор был невелик – или стать отщепенцем, которого презирают и бьют, или жить, как здоровые мальчишки. Я стал хорошо есть, играть с пацанами, тренироваться. К шестнадцати годам уже занимался штангой вместе с братом-близнецом – будущим чемпионом России по тяжелой атлетике. Дядя Абсамат научил меня приемам боевого самбо. Их ему показали в тюрьме. А потом я увидел фильм Акиры Куросавы «Гений дзюдо» и понял, что мне нужно. Это кино я пересматривал более двадцати раз. Благодаря ему я оценил карате. Да, там пропагандировали дзюдо и герой фильма победил каратиста, но я понял, что в реальной жизни это невозможно.

После школы я поступил в Дагестанское художественное училище. Там один из преподавателей занимался с нами единоборствами. Набрал в группу человек сорок, а выдержали и остались только я и еще один парень. Я тогда голодал, ел иногда раз в два дня. Даже в обморок падал. У мамы нас было пятеро, раненный на войне отец умер, когда мне было три года. Денег не хватало на еду. Тренер Ахмед водил меня в столовую и кормил за свой счет. А я тренировался, как одержимый.

О китайских боевых искусствах мы ничего не знали, пока мне в руки не попала старая брошюрка с иероглифами. Я изучал ее по картинкам, без перевода. Потом в «Пионерской правде» прочитал статью «Три тысячи лет ушу». Но главным оставалось карате. По нему мы вскоре выигрывали все командные чемпионаты Советского Союза.

Ольга: Я прожила три или четыре разных жизни. Предки мамы были дворянами. Дед учился в Оксфорде, стал архитектором. Общение с образованными, высокопоставленными людьми дало мне немало. Но и московская дворовая жизнь дала не меньше. Меня не пускали – а я все равно гуляла там, где хочу. Быстро поняла, что нельзя стучать, предавать, сама била всякого, кто мог заложить. Поэтому мне близки дети и их проблемы. Сестра – совершенно другая. Мамина подружка, мамина наушница. А я всю жизнь была оторва. Росла как сорная трава. Меня мама так и называла. Кулаками, зубами и локтями добивалась своего.

Мою первую любовь звали Лёлькой, так же, как и меня. Мне было лет восемь. Он только что вышел из детской колонии и умел плеваться сквозь дырку от выбитого зуба. Едва я это увидела, сразу поняла, что мое сердце навек разбито. Пока училась плеваться, любила его до беспамятства. Когда научилась, все прошло.

Я была странная девочка. Читала взахлеб, а школу ненавидела. Пряталась под парту, на вопросы учителей отвечала прямо оттуда, причем правильно. Рано вышла замуж, в семнадцать лет родила сына. Муж был прекрасным человеком, но мы по-разному смотрели на жизнь. Я страдала ужасно, а родители говорили, что в нашем роду разводиться – это позор. Когда мы все же разошлись, я долго скрывала, что не замужем. Я была красивой девочкой, пользовалась успехом. Сначала мне это кружило голову, но потом надоело. Всё отговаривалась, что муж не разрешает никуда ходить, хотя его давно не было.

Приходилось нелегко. Я растила ребенка и одновременно училась, потом работала. У мамы с папой денег не брала, муж алименты не присылал, а я из гордости не просила. Наконец устала быть одна. Попался упертый мужчина, который все же уговорил меня выйти замуж. Но тут подруга Люба уехала в командировку и попросила гулять с пинчером. Вернулась я как-то с собакой, зашла в ее квартиру. Тут звонок в дверь. Открываю – а на пороге Любин сын Саша и бородатое чудо-юдо. Быть может, это звучит театрально, но меня словно молния ударила. Не то чтобы я влюбилась, просто увидела вместо Гусейна какое-то сияние. От него веяло чистотой.

Тут Саша говорит, что это – его друг Гуська. Тренер по карате. Он будет здесь жить. Очарование мигом прошло. Мне доверили ключи, а тут какой-то неизвестный бородач. Правда, Саша сказал, что мама его боготворит.

С собакой я продолжала гулять. Как ни зайду, гость в белых кальсонах. Я тогда не знала, что это кимоно. Поняла только после фильма «Кровавый спорт». Так им впечатлилась, что сказала Гусейну: «Если проголодаетесь, приходите к нам двумя этажами ниже. Накормлю».

В тот день я много размышляла. Мне не хотелось замуж. Жених меня, конечно, боготворил, но он был завзятым картежником. В полночь я услышала звонок в дверь. Входит это чудо-юдо и говорит, что хочет есть. Накормила мужика, а потом мы проговорили всю ночь. Рассказали о себе все как на духу.

Тетя потом спросила, какой национальности мой новый избранник. Я сказала – дагестанец. А она – нет такой нации! Есть русские, татары и евреи. Если он не еврей, значит, татарин. Такое было у нее простое деление.

Гусейн: За рубеж нас не пускали. Только однажды Александр Михайлович Самсонов, куратор единоборств от Госкомспорта, предложил поехать на соревнования по контактному карате. Там бывали смертельные случаи, так он обещал, что, если наш боец победит, пусть даже убьет кого-то, ему героя дадут. Спросил: «Готовы рискнуть?» Я в ответ: «Готов, но только если поедут мои ученики, дагестанцы. Как я на смерть поведу постороннего человека?» Самсонов долго думал и сказал: «Нет. Нам нужна география развития спорта».

Еще чиновников раздражало, что мы японским милитаристам поклоны бьем. Японцы хотели быть спонсорами московской Олимпиады. Привезли пожилого мастера с десятым даном. Самсонов предупредил: «Никаких поклонов. Черные пояса снять!» Но вошел старик, поклонился, и все мы, как один, поклонились в ответ.

Японцев потом спросили, как они оценивают технику наших мастеров. Те ответили – третий или четвертый дан. Наверное, из вежливости. Учиться было негде и не у кого. Мы это компенсировали желанием и воображением. Из пустоты всё создавали путем переломов, ушибов, растяжек… И самое удивительное – делали это правильно. Когда границы открыли, оказалось – могут наши ребята еще как. Просто доверять надо было, не прятаться, учиться и учить.

Ольга: Приезд в Дагестан в 1984 году был своего рода бегством. Здесь, в горах, я почувствовала себя свободной. Хотя не обошлось и без проблем. Люди казались странными, по-русски говорили плохо, постоянно спрашивали, как я себя чувствую. В Москве так не принято. Гусейн два года без зарплаты работал внештатным художником, чтобы нам дали землю.

Сад наш я, худенькая, тоненькая, вскапывала ломом. Жили с милым в шалаше, потом – в старом вагончике, который раньше был курятником. В нем мы задержались на двенадцать лет. О Гусейне тогда уже шла молва. Карате вошло в моду, а его команда не знала поражений.

Но вскоре – новый удар. Этот спорт запретили. Денег нет. Я не понимала, как жить. Гусейн всегда был для меня учителем. Он сказал: все знают божьи заповеди (я с трудом их вспомнила, делая вид, что знаю), но никто по ним не живет. А мы будем. Это легко.

Гусейн: У нас не было ни работы, ни денег. Была только идея школы. Все знакомые говорили, что она нужна. А сделали мы одни. Потому что вычеркнули себя из жизни, уехали. В больших городах ничего добиться было нельзя. Многие пытались, а потом приходили то боксеры, то борцы, и оставляли их у разбитого корыта.

Место для школы мы выбрали подальше от города, с плохой землей, чтобы никто не покусился. Вокруг зеленела одна полынь. Зато сейчас в Халимбекауле все растет. Есть такое выражение в Китае: «Какое же тут захолустье, если в нем поселился хотя бы один благородный человек?» Это уже центр.

Ольга: Дом мы строили сами. Саманные кирпичи резали два года. Когда родня Гусейна пришла помогать, я работала наравне с мужчинами. Сделала пять штук и поняла – сейчас сдохну. Ладно, думаю, пусть помру, но уйду последней. После этого дагестанцы меня зауважали.

Мы к тому времени уже работали с детьми. Не только обучали их спорту, но и читали «Нравственные письма» Сенеки, европейских философов, китайские притчи. Ребята понимали, что стили разные, а суть одна. Чиновники были щедры на посулы, но деньги выделять не спешили. Когда они нам обещали оплатить поездку в Москву и подвели, я сказала, что больше не переступлю их порогов. Мы продали кирпичи, запасенные для дома, и на вырученные деньги отправили ребят в столицу. Я получила величайший урок: отдай последнее – и порадуешься.

В Москве мы познакомились с журналистом Володей Лукьяевым. Он написал первую статью про нас. Она называлась «Ушу по-дагестански». После нее мы получили семьдесят три тысячи писем. Со всей России повалили сотни людей. Ехали «в Халимбекаул, к Магомаеву». Они вытоптали весь наш огород. Я уходила в укромное местечко в кукурузе и плакала – мне нечем было их кормить, я устала от бесконечной стирки и уборки, бросила тренироваться. И тут Бог мне будто по башке дал. Люди к вам едут, значит, вы им нужны. Радоваться надо. Я даже уставать перестала. И туалеты мыла с легкостью.

Все пошло своим чередом. Я так организовала дежурство, что даже находила время помочь Гусейну с очередной художественной выставкой. Он писал тушью: масляные краски стоили дорого. Оригиналы его рисунков покупали в Америке по триста долларов. На эти деньги мы и начали строить школу.

Гусейн: В Китае я оказался потому, что рисовал эту страну. Сделал в Москве в 1987 году выставку иллюстраций к китайскому эпосу. Удачный был год, я еще получил Гран-при на биеннале графики в Гаване. Работы по роману «Речные заводи» про восстание в Китае я подарил КНР. Такие революции обычно возглавляли мастера боевых искусств.

Я мечтал попасть на семинар Китайской академии ушу. Отправили меня позже всех. Уже в Пекине я выяснил, что семинар платный, а за меня ни копейки не перечислили. Барахтайся сам. Учеба уже началась, пришлось нагонять. Три тренировки в день по два часа. В зале страшная жара, душа нет. Ноги распухли, как у слона. Сердце болело. Когда становилось невыносимо, ложился на холодный кафель и приходил в себя. Вдобавок пришли китайские чиновники и давай расспрашивать, как в делегацию попал пятый человек. Говорили, что я занимаюсь незаконно и должен уехать. Тут снова меня выручили картины. Позвонили из общества советско- китайской дружбы и все объяснили. Потом я узнал, что организаторам крепко дали по партийной линии.

На следующий день открывается дверь моего номера и входит целая делегация с государственным тренером Китая во главе. Принесли подарки, книги. Извиняются. Мы, говорят, не знали, что вы такой большой друг китайского народа. Приставили ко мне еще одного тренера. В итоге я успел изучить и внутренние, и внешние стили. Все сдал без единой помарки – потому что раньше многое освоил самостоятельно. Получил диплом Китайской академии ушу.

Друг-китаец познакомил меня с мастером – но не академическим, а народным. Звали его Ши Мин. Он преподавал тайцзицюань. Суровый мужик, никогда не смеялся. Его хунвейбины трижды выводили на расстрел. Давали команду – и тут же объявляли отбой. Так пытались сломать человека. Уже в 1960-х он был признанным мастером, а это считалось феодальным пережитком.

Встреча с мастером – особая церемония. Я преподнес подарок – расписной русский самовар. Налил ему чай. Мне перевели, что Ши Мин готов взять меня в ученики. И это пожизненно.

У мастеров-народников нет залов. Мы с пяти утра в любую погоду тренировались в парке Голубого бамбука в Пекине. А рядом стояли люди, которых учитель не принимал. Месяцами приходили. По соседству работали другие мастера, но с ними он нам общаться не давал. Стоило кому-либо из них подойти, так вопил на него! Но все Ши Мина очень уважали.

Когда он учил медитации, мы двадцать минут неподвижно стояли на морозе. Была метель. Чувствую, снег налипает большой белой шапкой. Тяжело, а шевельнуться боюсь. Свалится – значит, я дрогнул. И рядом тоже все в шапках стоят. Холод совсем не ощущался!

В Пекине я договорился о семинаре по ушу в Дагестане. Собрались сотни желающих со всего Союза. Четыре учителя из Китая целый месяц дважды в день проводили большие тренировки. После этого в стране произошел качественный сдвиг ушу. Я и поныне старший тренер сборной России. Планы были огромные. А потом СССР рухнул. Все распалось, настало время раздоров. Но мы продолжали учить. Я не шел туда, где деньги. Я шел туда, куда мне надо.

Ольга: В смутное время люди часто обращались к Гусейну за советом. Иногда с автоматами приезжали, страшно было. Думаю, в том, что в Дагестане обошлось без гражданской войны, есть и его заслуга.

В 1993 году у нас прошла международная конференция «Поиск мира внутри и вокруг нас». Приехали гости из восемнадцати стран: американцы, японцы, англичане, немцы, грузины… Участвовали лидеры всех национальных движений республики. Многие были учениками Гусейна. Потом мы повезли гостей в Датунский храм – древнюю грузинскую церковь в Шамильском районе. Все вместе там помолились. Чувства были – до дрожи. А через год в декабре к нам постучала Чеченская война – в самом прямом смысле. Гремела канонада, а я подумала, что в дверь кто-то ломится. Но не открыла.

Нам завидовали. Даже по пустякам. У меня росла великолепная малина. Однажды я пришла за лакомством для ребят, а ветки пустые. Бабушка местная собрала ягоды, а потом листья ошпарила кипятком. Неприятно ей было, что у нас есть, а у нее нет. В спорте было то же самое, только ставки выше. Соперники нам угрожали в лицо. Пустили слухи, что мы преподаем буддизм. Хотя у нас светская школа и полная свобода вероисповедания. Каждый волен идти хоть в мечеть, хоть в церковь. Но самым страшным был большой пожар. После него я постарела на десять лет. Ночью заполыхал двухэтажный корпус, где жили сто семьдесят детей. Пожарные приехали пьяными, и шланг мы раскатывали сами. К счастью, никто не погиб: здание было новым, по всем правилам пожарной безопасности. Выяснилось, что одному парню заплатили за поджог. Он потом сбежал в Сибирь. На месте пожарища мы планируем мемориальный сквер.

Гусейн: Вскоре наши ребята вышли на высокий уровень, особенно в саньда – боевом разделе ушу. Дух воина прочно вбит в гены дагестанцев. Здесь работали только женщины и старики. Крепкие мужчины садились на коня – и в набеги. Но горцы уважают не просто силу, а в сочетании с благородством. Когда накапливается застойная энергия, надо из нее медали ковать. Тогда и в леса не будут уходить.

Наград у нас было так много, что сперва чиновники поверить не могли. Как осознали, давай звать телевидение, дарить подарки. Потом уже привыкли: а, опять твои что-товыиграли. Натолкли чемпионов. Надоело им это. Как такое может надоесть? Дети же другими становятся!

Ольга: Раньше родители приводили к Гусейну сына и говорили: или сделай из него мужчину, или убей. Теперь такое услышишь редко. Родственников мы тоже стараемся воспитывать. Многие поняли, что хорошее образование важнее медалей. Но порой это знание приходит слишком поздно.

Был у нас ученик Муса по прозвищу Мусенок. Его все обожали. Он в школе сперва заговорил на английском и только потом – по-русски. На соревнованиях спрашивал: «Зачем мне драться с этим парнем, он ведь мне ничего плохого не сделал?» Очень миролюбивый мальчишка. Семье это не нравилось. Спрашивали, почему он еще не выступает, почему не чемпион. Решили забрать его в Махачкалу. Я два часа его брату объясняла, почему так поступать нельзя. Парень понимающе кивал, но сделал по-своему. В городе Мусенок погиб во время спарринга. Сейчас его братья помогают нам, хорошие скидки дают на свою продукцию. Их фирма называется «Надежная крыша». Помнят они Мусу.

Гусейн: Мой ученик Муслим Салихов завоевал в 2006 году титул короля кунг-фу. Официально единоборства называются ушу, а в народе – кунг-фу. Большой спорт – это большие деньги, для его воротил народные борцы – изгои. Между ними вражда. Соревнование смотрел весь Китай, вся Азия, миллиарды людей. И все народные мастера болели за нашего. Потому что он представлял народную школу. Муслима после победы китайцы на руках носили. Радовались, что ученик ученика Ши Мина побил этих официальных.

Ольга: Мы учим, дети уходят, а с новыми надо начинать все сначала. Чтобы не ломали деревья, школьникам предложили называть их именами близких людей. И ребята относились к саженцам по-доброму. Но они оканчивали школу, на смену приходили новые. Те не знали, что это дерево – чья-то бабушка Аминат. Тогда мы посадили рощу в честь ушедших из жизни – друзей, мальчиков из школы… Иногда выпускники приезжают со своими малышами и показывают деревья, которые когда-то посадили. Мальчишки растут, взрослеют, сами осознают, как трудно воспитать ребенка. Иногда в аэропорту здоровый мужик бежит с криком: «Тетя Оля!» Помнит, значит.

Новые аулы мастеров

Недостаток плодородной земли издревле понуждал дагестанцев либо осваивать ремесла, либо отправляться работать в далекие края. Отыскав надежный источник дохода, горец привлекал к нему родственников, те – друзей и соседей, и вот уже все селение славилось единым промыслом. Так возникли знаменитые аулы мастеров и отходники – предтечи современных гастарбайтеров. Но жизнь не стоит на месте. Потомки канатоходцев работают в Москве на стройке, потомки лудильщиков добывают в Сибири нефть. Прежние профессии отмирают, появляются новые – стоматологи, водители, железнодорожники… Был даже прославившийся в девяностые аул киллеров. Но с тех пор его печальная известность угасла, так что пусть он останется неназванным.

Аул обувщиков

Больше всего новых аулов мастеров в Лакском и соседнем Кулинском районах республики. Извилистая горная дорога сперва приводит в крошечный аул Шовкра. Его жители издавна тачали обувь. От отца к сыну передаются слова мудрого аксакала: «Учитесь сапожничать! Не разбогатеете, но и голодать не будете». Шовкринцы слушались и со временем достигли в этом деле изрядных высот. По легенде, в 1930-е местный мастер Нематулла Учуев сшил сапоги самому Сталину. Несмотря на это, при советской власти шовкринские обувщики работали по большей части нелегально.

Новая жизнь старого ремесла началась при распаде СССР. В девяностые лакские ботинки и туфли заполонили Дагестан, ими торговали в соседних республиках и в Средней Азии. Но истинный бум наступил около 1998 года, когда кавказские обувщики прорвались в Москву, на знаменитый Черкизон. Следующее десятилетие, вплоть до закрытия легендарного рынка, было порой их наивысшего расцвета. Сотни цехов росли как грибы после дождя – преимущественно в Махачкале, где были и сырье, и покупатели. Жители лакских селений предлагали немалые взятки, чтобы устроить туда детей. По оценке кавказоведа Дениса Соколова, в 2008 году дагестанцы производили не меньше четверти всей отечественной обуви – от дешевого ширпотреба до качественной, на уровне европейских образцов. И это еще заниженная оценка – истинные масштабы неучтенного производства установить невозможно. Иногда обувь из «подозрительного региона» даже выдавали за произведенную в Ростове-на-Дону – главном российском конкуренте Махачкалы в этом ремесле.

Сейчас шовкринцы переживают не лучшие времена – отечественный рынок заполонила дешевая китайская обувь. Десятки цехов закрываются, но им на смену приходят новые, так что сейчас в Махачкале, по оценке экспертов, более трехсот маленьких фабрик. Хотя Черкизовский рынок почил в бозе, большая часть продукции по-прежнему идет в Москву. Остальное продается на гигантских рынках Хасавюрта и в столице республики.

Аулы стоматологов

Всего в пяти километрах от Шовкры стоят селения Шара и Хурхи, славящиеся стоматологами. Шаринцы держат в Махачкале целые сети зубоврачебных клиник. Некоторые приводят столичных гостей в ужас. Но если расспросить знающих людей, они обязательно укажут на чистые клиники, где врачи не уступают в квалификации московским и при этом обходятся в несколько раз дешевле. С их помощью Махачкала становится центром стоматологического туризма. Шаринцы загружены работой в городе и возвращаются в родное село только по праздникам. Нет в горах места, где с таким размахом празднуют Новруз. Грохот, пламя, пороховой дым. Деревянные «ракеты» вылетают, словно вырванные зубы, а стоматологи смеются и сдвигают стаканы.

Аул железнодорожников

Все дальше в горы ведет дорога, все хуже она становится. В пятнадцати километрах от аулов стоматологов высится на холме железнодорожное селение Сумбатль. И не беда, что до ближайшей железной дороги отсюда ехать часа три. Такие пустяки будущим машинистам не помеха.

Необычная специализация Сумбатля давно обросла легендами. Они повествуют о первопроходце железных дорог по имени Тамаз, сыне пленного грузина Арчила и сумбатлинки Айшат. Обогатившись на прокладке путей в Ростове и в Поволжье, он вернулся на родину и забрал с собой несколько сельчан, положивших начало железнодорожным династиям.

К концу XIX века сумбатлинцы целыми артелями работали на строительстве железных дорог юга страны. Многие получили образование и осваивали должности повыше. Поговаривают даже, что в царском поезде, задержанном на станции Дно, помощником машиниста был выходец из аула. СССР, на радость сельчанам, унаследовал от царской России любовь к этому виду транспорта. В 1937 году на железной дороге числился 241 сумбатлинец. Для сравнения – согласно последней переписи, сейчас в ауле 274 жителя. Кажется, еще немного – и сельчане разъедутся под перестук колес по всей стране.

Аул дальнобойщиков

Про Чиркей – огромное селение в Буйнакском районе, где живет почти десять тысяч человек, – ходят слухи, что каждому мальчику любящие родители покупают на совершеннолетие КамАЗ. Грузовики и фуры здесь повсюду – отдыхают во дворах, с грохотом проезжают по улицам и даже стоят в очереди к мастеру, удлиняющему рамы. Но чиркейцы легенду опровергают.

– Что КамАЗы передаются от отца к сыну – это байки, – говорит чумазый водитель, копающийся в брюхе железного друга. – Но четверть сельчан у нас действительно работает водителями. И не только у нас. Еще в Манасе и Каякенте.

В 1967 году селение перенесли на новое место из-за строительства гигантского Чиркейского водохранилища. Сады и пашни ушли под воду, зато рядом пролегла автомобильная трасса, что и предопределило непростую судьбу жителей.

– Такую работу и врагу не пожелаешь, – откровенничает чиркеец, упорно отказывающийся назвать свое имя. – Несколько суток подряд за баранкой, аварии, полиция, теперь еще и «Платон». Из-за него водителей здорово поубавится. Хуже всего работать по старинке, на КамАЗах. Жара, скорость шестьдесят километров в час. Молодость губишь на такой каторге. Поэтому, как деньги заведутся, сразу фуру покупаем. Сперва голову, потом прицеп. Благо, хотя село и большое, все друг другу родственники. Помогут, если надо. Но и на фурах с каждым годом меньше ездят. Соседи выращивают овощи и абрикосы, работают в городах. А умные люди поднакопили на перевозках и посылают детей учиться богословию. У нас – духовное село, от шейха нашего Саида-афанди Чиркейского баракат пришел. Видишь, какое медресе большое! Аллах помогает. Владельцы фур помогают. Эпоха КамАЗов закончилась, теперь время алимов.

Кубачинские облака

Гибель богатырей

В окна башни вливались облака. Льнули к стене, отодвигали занавеску, тянули внутрь холодные трепещущие щупальца. Над белой дымкой высилась только крыша, похожая на трубу тонущего корабля. Мы стояли на ней и смотрели, как в глубинах исчезают дома и целые улицы. Одно за другим уходили на дно резные надгробия Средних веков и узорчатые уличные кенотафы с именами погибших в Отечественной войне. Скрылось из глаз кубачинское «метро» – узкий, обложенный камнем проход между старинными домами, где нет-нет да и проглянет, словно клочок ясного неба, след ярко-голубой краски, которой некогда светилось все село.

– Бывает, такое облако не уходит неделю, а то и месяц, – услышал я за спиной. – Когда рассеивается, глядишь – старый дом пропал, а то и не один. Словно туманом унесло…

Дымка перехлестывает через край. Я рефлекторно набираю полную грудь воздуха и сразу понимаю, как это глупо. Исчезнет Кубачи, знаменитый аул ювелиров, навсегда затеряются в тумане соседские кузнецы и дальние горшечники, забудутся все истории этих мест, а люди все равно будут дышать и радоваться жизни. Вот и сейчас сквозь облако прорываются звуки праздничной лезгинки. Девушка из Баку и парень из Махачкалы приехали на три дня, чтобы отпраздновать свадьбу на родине предков. Ведь даже если еще твой дед навсегда покинул родной аул, ты остаешься кубачинцем. Название села превратилось в национальность, и, куда бы ни завела судьба выходца отсюда, спутницу жизни он ищет только среди своего народа. Поговаривают даже, что знаменитый местный писатель Ахметхан Абу-Бакар познакомился с будущей женой, случайно наступив ей в Москве на ногу, после чего с удивлением услышал выразительную фразу на кубачинском. А пару сотен лет назад все было еще серьезнее – женщинам под страхом штрафа запрещалось пересекать границу селения.

Внутри башни гулко и зябко. Сложно представить, что еще пару десятков лет назад здесь жили люди. Потом верхние этажи рухнули, а восстановленную башню переделали в музей. Во времена Средневековья и в ней, и в других укреплениях держали оборону грозные богатыри батирте – отряды из сорока молодых неженатых кубачинцев, охранявших аул от врагов. Дисциплина была такой строгой, что они выходили из башни только в сумерках, скрыв лицо. Легенда гласит, что однажды мать узнала богатыря по открытой руке и окликнула по имени. На следующий день ей прислали отрубленную руку сына. Говорят, что в середине XVIII века к селению подошли войска персидского завоевателя Надир-шаха. Долгие месяцы шла осада, но богатыри мужественно держали оборону. Жители горного аула, в котором ни сад нельзя разбить, ни овощи вырастить, голодали, мастера и купцы разорялись без торговли. Поднялся ропот – зачем воевать? Лучше покориться, чем сгинуть в голоде и нищете. Собрались сельские старики, пришли к батирте. Попросили сдаться. Ничего не ответили богатыри. Осада продолжилась, и совсем невыносимой стала жизнь. Тогда обратились к воинам отцы – нет для горца людей более уважаемых. Стояли, сняв папахи, упрашивали детей сложить оружие. Но богатыри поклялись, что будут сражаться до последнего. Тогда кубачинцы, чтобы спасти аул, сами подожгли башню. Все ее защитники погибли, неприятель прокатился по селению и двинулся дальше. А Кубачи выжили. Легенда? Возможно. Историки даже не знают, был ли здесь Надир-шах, хотя это вполне вероятно – он сжег аул Кала-Курейш в пяти километрах отсюда. Но в 1660-х годах турецкий путешественник Эвлия Челеби описывал в дневниках крепость с мощными стенами, а в 1861 году русский востоковед академик Дорн увидел дома, сложенные из осколков старинных строений, и прекрасные каменные изображения животных и людей, у каждого из которых была разбита голова. Кто, кроме Надир-шаха, мог это сделать? Какие бедствия постигли селение за двести лет и почему о них нет ни единого свидетельства? Всё скрыли кубачинские облака, и не пробиться сквозь эту пелену.

Глава селения

Прямо вокруг нас зарождается мелкий дождь. Я раскидываю руки, чтобы не упасть на склизкой глине. Мимо дома кубачинского историка Маммаева и длинной площади, где по четвергам шумит базар, глава администрации Расул Куртаев ведет нас вниз, к дому старого мастера Гаджи-Омара.

– Видите, какие у нас бабушки, – кивает он на вынырнувшую из тумана старушку в белом расшитом платке казе, повязанном поверх черной чухты. – Глава района хочет, чтобы я и у них налоги собирал. Говорит, президент требует. А я ему отвечаю: «Вот пусть президент и собирает!» Какие у них доходы? Какой земельный налог? Эта земля и так ничего не родит, а пенсионеры ее и вовсе не обрабатывают. Все равно что с умерших собирать налог за землю, в которой они лежат.

Белый каз, по которому так легко узнать кубачинку, скрывается в тумане, а мы идем дальше. Расул и два его брата удивительно похожи на отца, а двое сыновей Расула – на него самого. Даже у младенца – такая же шарообразная, почти лысая макушка. Сразу понимаешь, почему в горных селениях хорошие мэры появляются куда чаще, чем в городах: опозоришься перед соседями – подведешь разом и родителей, и детей, и внуков.

Через считаные месяцы в облаках растворится и должность Расула. Тогда бывший кубачинский глава скажет ворчливо: «Из мэров меня выгнали. Наконец можно и подзаработать». И откроет одну из первых туристических компаний республики.

Деньги кубачинец добудет всегда, был бы под рукой верный штихель. Ювелирному делу их обучают не только родители, но и опытные златокузнецы на школьных уроках труда. Самый старый и почтенный из них – Гаджи-Омар Изабакаров, женивший сегодня внука Бахмуда.

Дом набит так, что ботинки гостей едва помещаются в прихожей. На кухне женщины, от школьниц до старух, дружно лепят курзе и скручивают долму. Чуду со змеиным шипением раздувают сырные капюшоны – и тут же мирно растекаются по тарелке. Кухня, словно заправский вулкан, извергает блюда с самой разнообразной снедью. Они покрывают все столы, стиральные машины и книжные полки. Даже в святая святых – домашнем музее – гости осторожно пробираются к семейным реликвиям, лавируя между баклажанами и горками пахлавы. Благо есть ради чего стараться. В ряд выстроились медные мучалы – кубачинские кувшины для воды. Этнограф Евгений Шиллинг записал легенду, что в Кавказскую войну по совету мудрого аксакала сельчане положили их на крыши домов и обманули русскую армию, побоявшуюся штурмовать аул, в котором так много пушек. Сейчас эту историю политкорректно рассказывают про Надир-шаха, который для дагестанцев – такое же олицетворение злого захватчика, как Гитлер – для русских. Рядом стоят китайские фарфоровые вазы, длинноносые среднеазиатские кувшины и выскобленные до блеска блюда с чеканкой. Прямо над ними сияют драгоценные персидские тарелки.

– Есть ли петух или Гаджи-Омар его спрятал? – шепчет мне на ухо Зарема Дадаева, директор музея истории города Махачкалы. – Во время свадьбы родственники невесты имеют право что-нибудь стянуть. Это и за воровство не считается. Вот хозяева и скрывают самое ценное…

Но знаменитая тарелка на месте. Края облупились, коричневая трещина дотянулась почти до середины, однако петух все так же воинственно сверкает круглым глазом и топорщит лазоревый гребешок.

– У меня гостил эксперт из Эрмитажа, – в сотый раз за день повторяет хозяин очередной группе благодарных слушателей. – Так он сказал мне: «Гаджи-Омар, все что хочешь продавай, но эту тарелку не трогай. Великая драгоценность, XVI век!»

Хранитель и тайна падишаха

Тени облаков скользят по каменным барельефам с рыцарями и драконами, котлам с изысканным плоским навершием и драгоценным сабельным ножнам. Питерское небо редко балует ярким солнышком. Кубачи – единственное селение Северного Кавказа, которому в Эрмитаже отведен большой отдельный зал. Такое особое отношение не удивляет – экспонатами из Кубачи гордятся даже в Лувре и Метрополитен-музее Нью-Йорка. Я внимательно рассматриваю черный котел, который продал музею Магомед Амиров, человек непростой жизни. Воевал, попал в гитлеровский плен, откуда сразу перешел в сталинские лагеря. Освободился, вернулся в родной Дагестан. Однажды ему приснился сон, как он помогает отцу прятать вещи в маленькой пещерке за домом. Едва проснувшись, он прыгнул в такси и помчался из Дербента в Кубачи. Разбудил сестру, жившую в отцовском доме. Вместе, не дожидаясь рассвета, они отыскали с фонарем то самое место, раздвинули камни и нашли клад с множеством предметов – в том числе редчайшим бронзовым котлом, каких в мире от силы пять штук наберется.

– Гаджи-Омар? Тарелка с петухом? Помню, конечно. Век эдак восемнадцатый, в крайнем случае – конец семнадцатого.

Голос восьмидесятишестилетнего Анатолия Алексеевича Иванова, хранителя коллекции искусства Дагестана, звучит надтреснуто. Он часто кашляет, но о горном селении ювелиров готов говорить часами.

– В последние годы аулом Кубачи занимались только два старых дурака. Мисрихан Маммаевич Маммаев и я. Наша дружба закончилась, так как он написал книжку и очень поторопился. Уперся, что все вещи, найденные в селении, там же и были сделаны. Хотел вывести кубачинское искусство из палеолита. А я пришел к выводу, что предки кубачинцев пришли из Малой Азии или Ирака. Ничего древнее XIV века в ауле нет. Это никому не нравится. Так и закончился мисрихано-ивановский период изучения Кубачи. Мы старые, преемников у нас нет. Пусть теперь молодежь заседает, если хочет.

Иранист Иванов, как и многие кавказоведы, попал в Дагестан случайно. В 1970-м году он приехал в Кубачи изучать бронзовые изделия Персии. Гуляя по селению, зашел на кладбище, увидел могильные плиты – и влюбился. Причем в самые старые, которые знаток Востока сразу датировал XIV веком:

– Со временем надгробия только ухудшались. XIX век я совсем не люблю: надписи читаются плохо, рельеф невысокий. То ли дело первые!

Орнамент на древних плитах не был связан с Кавказом. След вел на Ближний Восток.

– В Кубачи были великолепные образцы резьбы по камню с необычными изображениями. Искусство Дагестана не знало ни подобных драконов, ни двуглавых орлов. Зато аналоги найдены в Ираке, в районе Мосула. Единороги на Северном Кавказе тоже больше нигде не встречались. Но самая удивительная загадка – около тридцати могильных камней XIV века с именами, написанными по-арабски, но не арабскими. То ли первые мастера, то ли те, кто здесь жил до них.

Ближневосточная версия и подкосила дружбу Иванова с Маммаевым. Кубачинец был уверен, что селение упоминалось арабскими географами еще в IX веке под названием Зерихгеран, что в переводе с фарси означает «изготовители кольчуг» – то же, что Кубачи по-тюркски. Вот только материальных доказательств тождества этих селений как не было, так и нет.

– Сохранились обрывочные легенды о том, что предки кубачинцев пришли в Дербент, пожили, разругались с горожанами и ушли в горы. Когда они искали подходящее место для селения, у них три раза пропадал белый бык, и всякий раз появлялся на одном и том же склоне. Там и возникли Кубачи. Больше об этом почти ничего не известно. Мы только знаем, что шейх, обративший кубачинцев в ислам, происходил из Малой Азии. Там же, на Ближнем Востоке, молодые холостяки собирались в группы для охраны порядка, подобные батирте. Они исчезли в XVI веке, а в Кубачи богатыри сохранились до начала XIX столетия. Когда русские этнографы экспедиции Дорна обнаружили в селении изображение сидящего человека, один старик сказал им, что это – падишах Рума, страны на территории современной Турции.

Как бы ни был огромен для маленького селения целый зал Эрмитажа, им кубачинские сокровища не исчерпываются. Покинув родной аул, ремесленники и торговцы добирались до Европы, Восточной Африки и Китая. Именно благодаря кубачинцам питерская коллекция старинной персидской керамики – первая или вторая в мире, больше, чем в самом Иране. В искусствоведении даже закрепился термин «керамика типа Кубачи» – хотя горшечников в ауле никогда не было. Особую роль здесь сыграли кубачинец Расул Магомедов и его брат, которые в 1920-х и 1930-х годах продали Эрмитажу около двух тысяч будущих экспонатов.

Хромой Расул

Расул Магомедов был человеком необыкновенной силы – мог пальцами орехи колоть – и столь же необычайной предприимчивости. Магомедовым его, впрочем, назвали только при новой власти, когда кубачинцам придумывали российские фамилии, производные от имени деда, вместо непроизносимых для русского человека старинных родовых имен, которые среди горцев сохраняются до сих пор. Односельчане звали его Расулом из рода Чикьмаммакьалла или прозвищем Кадьа-ата, которое означает – «отец Кадыра». Так звали сына Расула и его первой жены Айшат. В Кубачи родителям нередко дают своеобразные антиотчества в честь детей.

Однажды предприимчивый Расул, будучи главой села, делил наследство умершего богача, да так увлекся, что сам посватался к его вдове Халимат. Шамхал, старший брат красавицы, попробовал возразить, но Расул пригрозил, что в таком случае его брат Гаджиумар трижды произнесет «Талак!» своей жене, младшей сестре Шамхала, и выбросит ее на улицу. Так безропотная Халимат стала второй женой Расула.

Конец XIX века в Кубачах был временем расцвета ювелирного искусства, постепенно вытесняющего другие промыслы. Кольчуги превратились в изящные серебряные цепочки, каменная резьба – в инкрустацию оружия, которое кубачинцам поставляли соседи из Харбука и Амузги. Хотя литейные мастерские еще снабжали бронзовыми котлами весь Дагестан, дни их были сочтены.

Страсть к орнаменту вошла в плоть и кровь кубачинцев. Все бытовые предметы вплоть до граблей украшались гравировкой. В поездки сельчане брали медный дуршлаг со сквозным орнаментом и оттискивали его на лепешках – сама их пища была покрыта узорами. Увлечение ремеслом было всеобщим, так что в селении порой не могли найти кадия, исламского судью, приходилось звать со стороны. Всюду слышался слаженный стук молоточков, необыкновенная дисциплина распространялась даже на животных. Кошку за украденную кишку приговорили к ссылке в Сибирь.

В Кубачи после многих попыток окончательно утвердилась российская власть. С ней хитрый старейшина предпочитал ладить, и даже отправил Николаю II по случаю рождения наследника роскошный письменный прибор из серебра. Царь подарок оценил и в ответ прислал золотые часы. А вот с односельчанами Расул не стеснялся выяснять отношения – недаром говорят, что кубачинцы никогда друг с другом не ладят, так как они – из семи аулов. За строптивый нрав он поплатился – его сбросили с крыши дома и швырнули сверху каменную плиту. Расул остался хромым, но ухватистости не растерял и по-прежнему ездил торговать от Тегерана до Нью-Йорка. А его обидчик, зная тяжелый Расулов нрав, подался в бега, уподобившись старинным туукам – несчастным, которых за тяжкие преступления навек изгоняли из аула.

В 1929 году Расула раскулачили и сослали в Тотьму, но кубачинец и это обратил себе на пользу. Начальство оценило его умение чинить любые механизмы, так что вскоре он уже трудился на дому и так неплохо зарабатывал, что пригласил напарником брата Гаджиумара – иначе с обилием заказов было не справиться. Но все же, когда срок ссылки истек, семейство вернулось на родину.

Там бывшего богача встретили не слишком дружелюбно. Новые хозяева села постоянно вламывались с обысками и уносили все, что под руку попадется. Конфисковали даже гордость Расула – модное коверкотовое пальто. Но этого им было мало. Охотники за кладами не оставили в доме «кулака» ни единой целой стенки – искали замурованное золото. Жить в селении стало невозможно, и в 1939 году Расул со второй женой Халимат отправился в Эрмитаж. Директор музея Иосиф Орбели раньше гостил у кубачинца и был благодарен ему за коллекцию керамики. Он незамедлительно принял их обоих на работу. Расул стал старшим реставратором в отделе Востока, а Халимат помогала восстанавливать старинную посуду и воинские знамена. Вскоре они въехали в просторную квартиру на набережной Невы, окна которой смотрели прямо на Эрмитаж. Казалось, беды остались позади. Старик по-хозяйски заходил в покои царя, которому когда-то слал подарки, новый распорядитель дворца благоволил ему. Его вторая жена отправляла посылки первой, оставшейся в Кубачи. Но тут грянула война, и хромой Расул, путешественник, делец и реставратор, погиб во время блокады.

Меч Зульфикар и Камаз с боевиками

Дождь мерно барабанит по крыше Кубачинского художественного комбината. В советские времена тут работали сотни человек. Теперь большинство цехов опустели. Ювелирное дело уже не так прибыльно. Молодежь уезжает в город, а оставшиеся мастера предпочитают работать на дому, заезжая на фабрику, только если нужны ее станки. В музее комбината рядом с вазой, когда-то привезенной хромым Расулом из Нью-Йорка и отнятой при раскулачивании, сверкает главная местная достопримечательность – раздвоенный меч Зульфикар, вроде бы принадлежавший Надир-шаху. Смотрителя музея, вечно смеющегося Гаджи-Ибрагима, ничуть не смущает, что похожее оружие хранится в махачкалинском музее изобразительных искусств и в Национальном музее Грузии, а в XIX веке селение Кубачи было центром производства таких мечей с двойными лезвиями. Он с гордостью говорит, что рукоять шахского меча сделана местными мастерами, а на резонный вопрос пожимает плечами:

– Осада была долгой. Должно быть, отдал шах меч на починку, да так и оставил, когда бежать пришлось…

Для кубачинцев подлинность именно этого меча несомненна, ведь за него один из них заплатил жизнью. В бурные девяностые банда грабителей убила сторожа и похитила меч. Спасла предусмотрительность дагестанского руководства, не проложившего до знаменитого селения асфальтовую дорогу. Проехав с километр, бандиты увязли и были пойманы. А кубачинскую грунтовку не починили до сих пор – чтобы и в будущем у преступников не было ни единого шанса. Правда, в 2017 году Зульфикар снова украли, но через пару лет он опять вернулся в село – словно это не меч, а бумеранг.

Девушки несут на годекан бесчисленные угощения. Высокие каблуки модных туфель вязнут в грязи. Так средневековые горожане преодолевали лужи на ходулях. Ливень усиливается, вместе с ним из облаков ползет совсем не летний холод. Но кубачинские праздники такими пустяками не остановить. Рассказывают, что в 1999 году, когда в селе Карамахи шла спецоперация, в разгар свадьбы прошел слух, что неподалеку видели КамАЗ с боевиками. Кто-то ринулся из других городов на выручку, кто-то, наоборот, сбежал в Махачкалу. Но трусов было немного. Большинство сельчан похватали оружие – по версии местных краснобаев, запрятанные калашниковы, по утверждению осторожного главы сельсовета – вилы и ножи. Но все рассказчики сходятся на том, что пили и веселились в тот раз отменно, с огоньком, до самого позднего вечера, когда выяснилось, что слух о боевиках пустила подслеповатая бабушка. Ибо хорошую горскую свадьбу даже спецоперацией не испортишь.

Манаба

Другая страна, другое время. И – снова облака. Или это дым над горящими улицами? Август 1968 года. По Праге едут советские танки. В 85 километрах к северо-востоку, в крохотном городке Яблонец-над-Нисоу, уже месяц идет симпозиум ювелиров. Манаба Магомедова, самая знаменитая кубачинская женщина-златокузнец, привезла в Чехословакию сорок своих работ. Она долго готовилась к празднику людей искусства – но не к суровой реальности военного переворота. Билет на самолет превратился в бесполезную бумажку, денег не было, в посольстве отмахнулись – проблемы непонятной дагестанки их волновали в последнюю очередь. Проведя три ночи на вокзале, Манаба в сумятице, под звуки выстрелов, села на первый поезд до Москвы. Впоследствии она рассказывала с густым кавказским акцентом, что, когда советский пограничник попробовал ее, безбилетницу, высадить, мастерица обнажила выставочный кинжал тончайшей работы и заявила, что он имеет дело с горянкой. Еще одно издевательство – и она за себя не ручается. Что ответил пограничник и ответил ли вообще, неизвестно, но до Москвы Манаба добралась благополучно.

Почти всю жизнь она провела в Тбилиси, куда ее шестилеткой привез в 1935 году дядя, хромой Расул. В те времена в Грузию переселились многие кубачинцы. Они работали ювелирами, а главное – переплавляли золотые моменты в слитки и обменивали их в торгсинах на дефицитные товары. Дело это было опасное – уже знакомый нам Шамхал, отдавший Расулу сестру, попался и умер в грузинской тюрьме. Но и прибыль была огромной, а риск горцев скорее манил, чем пугал.

О родном селении мастерица помнила мало, но одна картина прочно врезалась в ее память: горящие угли, которые дети вдавливали в кусочки глины и вечером метали из пращи. Крохотные огоньки летали над аулом, рассыпаясь алыми искрами. Тот, чей уголек перепрыгнул больше крыш, считался победителем. Так дети, живущие у моря, швыряют по волнам плоские камушки.

Штихель Манаба взяла в руки в десять лет. Она обучалась и у дагестанских, и у грузинских мастеров, дружила со знаменитым художником Ладо Гудиашвили. Когда девушка осваивала чеканку, первое блюдо получилось не слишком хорошо. Но ее учитель Магомед Абакаров сказал: «Стук правильный, ритмичный. Будешь настоящим мастером». Так и получилось. Рассказывают, что, когда она получала в кассе артели зарплату в разы больше, чем у коллег, казикумухских лакцев, те говорили ей на родном языке: «Вил къатта ччуччивуй!» Долго Манаба не понимала, что это значит. Лишь через много лет ей сказали, что загадочная фраза – известное лакское ругательство «Чтоб твой дом сгорел!».

Но она не обращала внимания на завистников и помнила только многочисленных учителей. В 1978 году она их изобразила на серебряном блюде – лица, плавно перетекающие в созданные ими узоры, исчезающие в них, но и сохраненные навечно.

Этнограф Екатерина Капустина вспоминает, что в 2011 году Манаба внезапно предложила ей помериться силой. Крепкая молодая девушка не продержалась в армрестлинге против сухонькой старушки и пары секунд.

– Булатная женщина! – восхищенно повторяет она, вспоминая суровый, ясный и цепкий взгляд мастерицы.

Кубачинка стала к тому времени для грузин чуть ли не живой богиней. Мало кто называл ее по фамилии, достаточно было восхищенно выдохнуть: «Манаба!» – и все понимали, о ком речь. Так же, с одного взгляда, узнавали и ее работы. Когда журналистка Света Анохина показывала грузинам подаренный Манабой крестик, те сразу узнавали, чей он, восхищенно цокали языком и шли за чачей. Она берегла его как величайшую ценность – и вдруг по внезапному наитию подарила незнакомой девочке. Просто поняла, что так нужно.

Перформанс!

За окном утробно гудела Махачкала. Когда принесли баранью голову, вечеринка в мастерской уже полыхала вовсю. Музыка гремела на целый квартал, клубами плыл табачный дым, звенели стаканы, а на диванах, стульях и даже столах сидела половина городского бомонда. Джазмены, журналисты и скульпторы галдели, как воробьи по весне, чокались, ругались и целовались – словом, любой человек, побывавший на богемной вечеринке хоть в Нью-Йорке, хоть в Киеве, без труда вообразит недостающие детали. В центре веселой вакханалии, безмятежный, как Будда, полулежал кубачинец Мурад Халилов, художник и перформансист. Уже несколько месяцев он работал на третьем этаже студии друга, лезгина Сабира, – своей мастерской у него никогда не было. Мурад, казалось, молчаливо созерцал собственную картину – бесконечно громоздящиеся друг на друга красно-желтые дома. Рядом на мольберте висел чей-то клетчатый галстук.

Жители знаменитого селения все чаще уезжают в город и забывают традиционные орнаменты, которые больше не приносят ни богатства, ни славы – так их предки забыли секреты изготовления кольчуг. И все равно тяга к искусству, к узорам не исчезает бесследно, прорастает новыми формами. Даже когда человек твердо решил посвятить жизнь иному делу, она может позвать – да так, что отказаться невозможно. Почтенная мать семейства вдруг оставила мужа, уехала из Дагестана и стала в Москве выдающимся дизайнером. Знаменитый врач успокаивался после больницы, вырезая серебряные украшения. В Буйнакске грузчик в свободное время рисует маслом картины. «Кубачинцы!» – говорят о них с пониманием знакомые, будто это слово все объясняет.

– Смотри, что я сейчас сделаю! – Сабир, раззадоренный безмятежностью Мурада среди всеобщего бардака, хватает кисть, жирно обмакивает в краску и устремляется к картине.

– Это – ПЕРФОРМАНС!

Едва выговорив заплетающимся языком иноземное слово, он подлетает к мольберту, нацелив кисть, словно копье. Кто-то охает. Звякает стакан. И только Мурад продолжает, как ни в чем не бывало, сиять младенческой улыбкой. В последний момент Сабир отводит руку и вместо картины ставит жирную кляксу на галстуке. Искусство спасено.

Кричащие, хохочущие люди расплываются, словно в тумане. Я устало прикрываю глаза. Уже полгода я собираю по крупице материал о Кубачи, но мозаика упорно не складывается. Кубачинцев даже слишком много, их истории и родственные связи сплетаются в по-маркесовски запутанное полотно. Но что, кроме кровных уз, соединяет этих людей с советскими авантюристами, мастерами XIX века, средневековыми батирте – и дальше, в глубь времен, вплоть до загадочных тридцати человек с нездешними именами?..

Возвращение

– Нельзя опрокидывать историю, – старый хранитель кубачинской коллекции Эрмитажа закашлялся и продолжил нескоро. – Нас учили, что только знание современности помогает понять прошлое. А вот фига! Мертвый хватает живого, как говорил Маркс. Минувшее давит на нас, а не мы – на него. Попробуешь это переиначить – получится фальшивка.

Он невесело рассмеялся.

– Странно, что кубачинцы не оставили записанной истории своего селения. Они не были неграмотными – находят много книг, переписанных в Кубачи. Просто жили закрыто, отдельно от других. Даже в XIX веке их редко посещали путешественники, хотя очень туда стремились – кавказцы называли кубачинцев франками, потомками европейцев. Ходили слухи, что они – христиане. Это оказалось сказками. Кубачинцы уже много веков мусульмане и говорят на диалекте даргинского языка. И все равно они другие. Искусство Кубачи занимает особое место в Дагестане. Оно возникает вдруг, без предыстории, сразу на высшей ступени развития. И оставляет одни вопросы. Кто разрушил крепость? Куда делись надгробия XVI–XVII веков? Могильных плит постарше много, а потом за двести лет – считаные единицы. Наконец, как мастера попали в столь отдаленный район? Почему не поселились в Баку или Шемахе, где могли безбедно жить с такими роскошными каменными рельефами? А занесло их вместо этого в маленькое селение с плохими дорогами, куда и сейчас добраться непросто…

Облака пришли в движение. Они дышали, словно живые. В просветах с внезапной четкостью мелькали сгоревшие сакли и старенькая школа, богатые дома советских ювелиров и кладбище с покосившимися плитами. Я знал – даже если дымка полностью развеется и правда будет видна любому, люди все равно зажмурят глаза и продолжат яростно спорить о прошлом, ища в нем опору, которой лишены в зыбком настоящем. Говорят, однажды в сильный туман в Кубачи приехал КамАЗ из центральной России. На следующее утро небо прояснилось. Водитель увидел дорогу, по которой еще вчера спокойно поднимался, и не смог спуститься вниз. Потому что извилист и грязен путь в древний аул, и пропасть по обеим сторонам его…

Под вечер второго дня свадьбы на годекане начались танцы. Плясали все – ловкие торговцы и городские художники, одинаковые братья главы сельсовета и дочь Манабы, так же, как и мать, разрывающаяся между Грузией и Дагестаном. Невеста по обычаю танцевала с пригоршнями купюр, а жениха подбрасывали так, что чуть не пробили крышу. Даже седой Гаджи-Омар отбросил трость и закружился с незнакомкой в вальсе. Музыканты наяривали на синтезаторах то лезгинку, то старые советские мотивы, а когда свет внезапно погас, вступили давно ждавшие очереди зурнач и барабанщик.

Затем из клубящегося тумана выскочили ряженые-пялтары. Писклявые измененные голоса, плетки, войлочные маски с огромными чубами – даже родичам узнать их не проще, чем древних батирте. Старинная, от предков доставшаяся кольчуга весом в десятки килограммов перепоясана армейским ремнем с латунной звездой. Разные страны и времена смешались. Они хохотали друг над другом, шумно хлопали по плечам, подыскивали невест-кубачинок из далеких краев. И только старик в папахе на гордо поднятой голове тихонько вышел из обители всеобщего веселья, сделал дюжину шагов – и растаял в облаках.

Праздники и обряды

Посреди автотрассы гордо стоял человек в маске с красным носом, седой бородой и козлиными рогами. Как заправский регулировщик, он останавливал суковатой палкой машины и стрелял у водителей сотенные купюры. Километрах в пятидесяти от него, высоко в горах, шумела свадьба. Внезапно на нее ворвались трое незваных гостей в старых потрепанных кольчугах. Попадавшихся на пути они хлестали плетками, но это никого не пугало, скорее веселило. А далеко внизу, у самого моря, дети сидели в дербентских дворах вокруг костров и хором оплакивали внука пророка Мухаммеда, словно его убили только вчера…

Невероятная смесь культур породила в Дагестане множество обрядов и праздников. Они придавали ему своеобразие – и в то же время связывали со всем миром. Костры Новруза напоминали о Персии, братья-близнецы февральских представлений с масками гремели в Германии, а колядование лакцев и кумыков удивительно походило на русские святки, воспетые Жуковским. Сравнивая традиции столь отдаленных народов, ясно понимаешь, что все мы – родственники и корни у нас единые. Нынешние козлобородые дагестанские клоуны – прямые наследники шута короля Лира.

Праздники могли потеснить, хоть и ненадолго, саму смерть. В селении Талух Чародинского района рассказывают, как однажды в канун Курбан-байрама умер сын Шамсудина, одного из самых уважаемых жителей аула. В день такого горя соседям веселиться нельзя. А в крохотном селе все – соседи. И отец, чтобы не испортить друзьям праздник, скрыл смерть ребенка. Дом его славился гостеприимством, от поздравлявших не было отбоя. Шамсудин накрыл длинный стол. Он сам обслуживал гостей, а жена держала мертвого младенца под покрывалом и с улыбкой отвечала на поздравления. Она понимала – несмотря ни на что, нельзя лишать людей радости.

Во времена СССР праздники «осовечивались»: – рогатый дух леса награждал отличившихся бригадиров, на празднике весны в Ахты шествовали в национальных костюмах советские народы, а обряд богини-матери Кару в Касумкенте превратился в праздник сбора черешни. Тем не менее праздники, хоть и в измененном виде, поддерживались государством и изучались учеными.

Самый серьезный удар по традиционным празднованиям нанесло усиление религиозности после распада СССР. Досталось даже Новому году – в Сети распространялись истории о его языческом происхождении, что приводило к поджогу городских елок, пока их не стала круглосуточно охранять полиция. Радикально настроенные имамы требовали запретить народные праздники или заменить их на мавлиды, объявляя эти церемонии бидой – недозволенными новшествами – и наследием язычества. В этом они были, безусловно, правы: всякая древняя культура тесно переплетена с религией и носит ее следы. Но так можно сказать не только о праздниках. Никому же не приходит в голову запрещать пестрящие солярными знаками унцукульские вазы или дагестанские ковры, на которых специалист без труда разглядит зороастрийские символы огня, мировое древо и богиню-мать. Все искусство, весь образ жизни народов Дагестана имеют доисламские корни. Если их обрубить, дерево зачахнет. Кроме того, народные праздники, как и ремесла, проделали долгий путь от языческих обрядов и давно обрели самостоятельную ценность. Языческого в них не больше, чем в русской Масленице. Никто не станет поклоняться орнаменту на ковре или ряженому в рогатой маске. Но все они обладают культурной и эстетической ценностью. Убрать их – и дагестанские народы потеряют важную часть идентичности.

Поэтому наилучшим решением мне представляются компромиссы, широко практикуемые по всему Дагестану, когда праздники сохраняются целиком или в незначительно усеченном виде, и к ним добавляются исламские элементы – такие как мавлид. Это позволяет сберечь старинную культуру, не ущемляя чувства верующих.

Религиозные праздники Дагестана тоже разнообразны. Хотя мусульман в республике большинство, представители других авраамических религий тоже проводят свои церемонии. Православные проходят крестным ходом на Пасху и окунаются в освященные воды Каспия на Крещение, евреи на Песах помимо обязательных обрядов организуют творческий вечер в Национальной библиотеке имени Р. Гамзатова. В третье воскресенье августа представители Армянской апостольской церкви празднуют в селении Нюгди День святого Григориса. А поскольку у многих есть друзья иных религий, никто не празднует в одиночестве. Батюшка приходит с поздравлениями в синагогу, раввин – в мечеть, а мусульмане из смешанных семей выстраиваются по церковным праздникам в очередь за святой водой. Но самые грандиозные обряды – мусульманские. Их отмечают повсюду, в них участвуют все. Даже иноверцы не отказывают детям, собирающим сладости на Ураза-байрам, и с удовольствием садятся с друзьями за общий стол на Курбан-байрам. Траурные обряды Ашуры стоят особняком, ведь шиитов в республике мало. Зато их процессии в Дербенте и Мискиндже – одни из самых удивительных зрелищ не только Дагестана, но и всей России.

В последнее время городская молодежь интересуется международными праздниками – такими как День святого Валентина, Хеллоуин и фестиваль красок Холи. Их энтузиасты сталкиваются с противодействием консервативных кругов, считающих, что эти явления противоречат нормам ислама и должны быть запрещены. Так, фестиваль красок состоялся в Махачкале только один раз, в 2015 году. Годом позже его отменили из-за угроз организаторам и участникам праздника от радикалов, усмотревших в нем пропаганду индуизма. Подобное поведение становится типичным и нередко в открытую поддерживается государственными чиновниками – так, в 2016 году был сорван концерт ансамбля Flos Florum, поскольку в соцсетях перепутали средневековую готику с «аморальной» субкультурой готов. Через два года разогнали фестиваль любителей аниме. Теперь подобные праздники отмечаются, как правило, в закрытых сообществах, а порой и под охраной.

Ученые оставили детальные описания дагестанских праздников и обрядов, существовавших в прошлом. В этом разделе речь пойдет о тех, которые дожили до XXI века или возникли относительно недавно. Он чем-то напоминает Красную книгу: некоторым его героям грозит скорое вымирание, другие исчезли совсем недавно, и надежды на их возрождение почти нет. Надеюсь, совместными усилиями мы сохраним эти выдающиеся примеры народного творчества, и нашим детям не придется судить о наследии предков по старинным фотографиям.

Дагестанский карнавал

Первую встречу с ряжеными на кубачинском годекане я помню так ясно, словно она состоялась вчера. Большинство было в войлочных масках и кольчугах. Один щеголял новой маской, украшенной надписью Bad boy, другой – личиной прадедушки. Третий и вовсе вырядился женщиной с огромным накладным бюстом. Он шутил с девушками, приставал к мужчинам, а порой с самым скабрезным видом задирал край юбки. Попадавшихся на пути ряженые больно стегали плетками. Иногда они убегали по закоулкам в потаенное место, где был накрыт стол, но тут же возвращались – и хулиганили с удвоенной силой, отпуская остроты визгливыми измененными голосами. Порой ряженые скопом набрасывались на зрителей, но обычно вели себя мирно, позировали для селфи и охотно включались в общую лезгинку. А затем все же устраивали кучу-малу!

В Средневековье карнавал гремел и смеялся по всему миру. «В сущности, это – сама жизнь, но оформленная особым игровым образом, – писал культуролог Михаил Бахтин. – Смех предполагал преодоление страха. Не существует запретов и ограничений, созданных смехом. Власть, насилие, авторитет никогда не говорят на языке смеха». Если официальные праздники с их нарядами и торжественными церемониями освящали неравенство, под карнавальными масками все были равны. Чудовища, властители, даже сама смерть превращались в веселых «смешных страшилищ». Люди потешались над королями на Западе и шахами на Востоке, для них на время смягчались религиозные запреты. Набожный клирик запускал в народ шутовскую, пародийную мессу, придворный высмеивал государя, но и церковь, и власть от этого только выигрывали. Карнавальный смех не давал им закостенеть в мертвящем догматизме, помогал отсечь все отжившее и дурное.

«Были маски, которых боялись, – маски колдунов или “воскресших предков”; были маски, защищавшие лицо воина и устрашавшие врага; но чаще всего маски надевали участники обрядов, совершавшихся с целью обеспечения плодородия земли, животных, самого человека, – писала этнограф Евгения Студенецкая. – И пусть на самом деле никакая маска не могла выполнить то, на что надеялись верующие в магическую силу маскировки, она рождала веселье, радость и надежду».

Еще недавно маски и переодевания были распространены по всему Кавказу. Но они пали жертвой глобализма – и европейского, и исламского. Обломки некогда великой карнавальной культуры исчезают на глазах. Но сохранилось еще многое.

Шахские игры

Писатель Ахмедхан Абу-Бакар, уроженец селения Кубачи, так писал в замечательной повести «Ожерелье для моей Серминаз»: «До сих пор у нас бытует обычай, по которому двенадцать неженатых парней являются на свадьбу в масках и старинных доспехах – так, чтобы их никто не мог узнать. Это железный закон. И нет большего оскорбления для парня, чем сорвать с него маску.

Из двенадцати ряженых – четверо карчи. Карчи – это шуты. Они обязаны веселить народ. На них белый наряд, войлочная маска с фантастическими разводами – ученые считают это остатками древнего обычая татуировать лицо. У каждого карчи на макушке лисий хвост. Четыре других маски – пялтары – следят за порядком. А остальные четверо – хараваши – исполняют волю свадебного тамады.

Одеты пялтары строго, по-военному, на них железные или медные луженые маски с луковицеобразными шлемами, рубахи из кольчужной сетки, пояс, на поясе – кинжал, кремневки, пороховницы, на ногах – сапоги, у каждого – нагайка и колокольчик. Стоит одному зазвонить, как остальные сбегаются к нему на помощь.

Только в подобном наряде может молодой парень нашего аула стоять у всех на виду рядом с девушками, беседовать с ними и приглашать к танцу. Правда, чтобы тебя не опознали, надо быть осторожным: говорить искаженным голосом и нараспев, двигаться, приплясывая, не своей походкой».

С 1965 года, когда была опубликована повесть, обычай изменился. Металлические шлемы исчезли. Шуты карчи (или хъяче) щеголяют в женских нарядах, а их маски примерили пялтары. Английский этнограф Роберт Ченсинер с восторгом рассказывает, как в 1991 году ряженые ворвались в дом главы селения, закидали всех грецкими орехами, а потом чуть не перевернули желтую «Волгу», в которой сидела ассистентка ученого. «Мужчины тщетно пытались сорвать с нападавших серые цилиндрические войлочные маски – без плюмажа, но с бородами и бровями, раскрашенные косыми белыми и оранжевыми полосами, – вспоминает Ченсинер. – Один ряженый был с треугольными войлочными рогами, другой носил стальную кольчугу, и на всех были белые мешковатые красноармейские подштанники».

Вплоть до 1920-х молодые неженатые кубачинцы переселялись на несколько месяцев в особые мужские дома, где учились дисциплине и перенимали опыт старших. Возможно, эта традиция уходит корнями в эпоху легендарных батирте – богатырей, защитников селения. Подобные дома существовали по всему миру – отголоски памяти об этом сохранились в сказках, где герой или героиня попадает в странный лесной дом, где живут, скажем, братья-богатыри или семь гномов.

Под конец таких «армейских сборов» холостяки устраивали грандиозные спектакли. Главным был шах в железной маске. Другие изображали его подданных и их жен. Супружницам доставалось больше всего, поэтому их обычно играли бедняки. Два-три десятка лицедеев были паалиурти – врагами. Они крали жену шаха или прочих «женщин», после чего остальные актеры гонялись за ними по всему селению, вламываясь в дома и залезая на крыши, так что в карнавале вольно или невольно участвовали все кубачинцы. Со временем паалиурти превратились в пялтаров, их забавы поуменьшились в масштабах, но и сейчас буйные ряженые в дедовских кольчугах придают кубачинским свадьбам особое очарование.

А вот у дидойцев шах был персонажем игры «Шах и вор», отдаленно напоминающей всем известную «Мафию». Игроки распределяли между собой роли шаха, вора, судьи, прокурора, свидетеля, милиционера… Шах должен был вычислить преступника. Если ему это удавалось, над воришкой вершился суд, а если указывал на судью, то судили уже самого шаха. Еще сто лет назад так развлекались многие народы, но постепенно эти забавы вымерли.

Переодевания

Переодевание в одежду противоположного пола веками было популярно по всему Дагестану. В театрализованных представлениях кубачинцев, на рутульских пирушках по случаю Новруза, на дидойских праздниках и даже во время проводов в армию парни облачались в наряды девушек и танцевали с другими юношами. Эту традицию знали многие народы – достаточно вспомнить театр времен Шекспира, когда Джульетту и Офелию играли мужчины.

Девушки тоже не отставали. На вечеринках они изображали взаимоотношения мужчин и женщин, порой с эротическими подробностями. В цунтинском селении Хамаитли дидойки переодевались в мужские костюмы и поздним вечером обходили дома, выпрашивая продукты для угощения.

Встречались и более интересные случаи. Они не относятся к теме карнавала, но многое говорят о горской культуре. В XIX веке шестнадцатилетняя дагестанка осталась сиротой, с детьми брата на иждивении. В мире, где гендерные роли расписаны предельно четко, ситуация трагическая. Некому было зарабатывать на хлеб. Тогда девушка остригла волосы, надела бешмет и явилась в сельский суд с просьбой приравнять ее к мужчинам. Те согласились. Вместе с односельчанами она пахала, скакала на коне и стала удивительно метким охотником. В результате смелая женщина не только спасла семью, но и добилась равного с мужчинами права голоса на сельских сходах. Тут вспоминаются знаменитые албанские бурнеши – девушки в семьях без наследников-мужчин, которые после соответствующего обряда «меняют пол».

В последнее время такие переодевания редки. Но одну недавнюю историю жители цумадинского села Хуштада частенько вспоминают.

В Дагестане будущие супруги порой не знали друг друга до свадьбы. Сейчас это случается реже, но все равно дает почву для шуток, подчас довольно жестоких. Иногда свадебному кортежу, приехавшему за невестой, вместо нее подсовывают многодетную мать семейства. Посланцы жениха должны догадаться, что их надувают, иначе они могут по ошибке привезти совсем не ту.

Однажды в бригаде хуштадинцев, выращивавших лук в Ростовской области, работала пришлая девушка откуда-то из-под Буйнакска. Она так хотела замуж, что была согласна даже стать второй женой. Бедняжке сказали, что хороший человек из другой бригады готов взять ее в супруги. В действительности женихом обрядили пятидесятилетнюю тетку. Та настолько вошла в роль, что не придрался бы и Станиславский. Пока сельчане пировали и танцевали лезгинку, «жених» вел себя не по-дамски развязно и даже курил – горянкам это строжайше запрещено. Свадьба уже подходила к концу, когда он встал, приставил скалку к паху и крикнул: «Уходите! Агрегат хочет поработать!» Все кругом расхохотались, и девушка наконец поняла, что ее обманули.

Ряженые «козлы»

Козлы теперь не в почете. Но с давних времен эти славные животные всюду олицетворяли плодородие и лес – достаточно вспомнить древнегреческих козлоногих сатиров. Еще пару веков назад в козлов рядились по всему Кавказу. Чеченцы под Новый год в шубах наизнанку и войлочных масках с рогами и бородой ходили вокруг селений, отгоняя ужасным шумом злых духов. Лезгины примеряли схожие наряды на Новруз. Колоритнее всех выглядел Ажегаф – танцующий козел, персонаж сразу нескольких адыгских праздников. В мохнатой шубе и черной войлочной маске, он сжимал десницей игрушечное оружие, а на поясе спереди болтался деревянный фаллос. Обряд изображал его смерть и воскресение.

Еще полвека назад селение Ицари, что неподалеку от Кубачи, славилось суровыми девушками. Горе было одинокому парню, случайно наткнувшемуся на стайку красавиц. Они запросто могли стащить с него штаны и отхлестать крапивой. Сейчас здесь почти никто не живет, лишь пчеловоды приезжают собрать мед из ульев. Но до сих пор, хоть и крайне редко, в Ицари собираются бывшие жители. В доме культуры устраивается праздник. Всадник в кольчуге и шлеме-мисюрке скачет на игрушечном коне, зурнач и барабанщик задают ритм, шут в вывернутой шубе и черной маске сыплет остротами, и сельчане разыгрывают все ту же старинную сцену смерти и воскресения жертвенного козла. Когда козел умирает, его укрывают платками, несут деньги. Плач сменяется шутками, шутки плачем. В конце концов рогач оживает и танцует.

Но если вы хотите увидеть ряженых с козлиными масками, вовсе не обязательно ждать несколько лет следующий день села в Ицари. Достаточно попасть на фестиваль канатоходцев. Пока трюкачи в ярких одеждах с треугольными амулетами выписывают в воздухе кульбиты, козломордые шуты пристают к зрителям, острят и беззастенчиво выпрашивают награду за представление. Они нередко получают по рогам, но все же большинство зевак относятся к ряженым благодушно, так что «козлы», как и сотни лет назад, успешно собирают пачки купюр на застолье для всей компании.

Высоко в горах, в селении Цовкра-1, старый шут Исраил отвел коров на пастбище и теперь медленно возвращается в притулившийся на горном склоне дом с рогатым козлиным черепом на крыше. Он – последний из уходящего поколения «козлов», которые выезжали на промысел далеко за пределы Дагестана, в Среднюю Азию. Его наряд куда сложнее современных. Это не просто маска, а целая «туша», где пастью управляет правая рука шута, а хвостом – левая.

– Отец на фронте остался, без известия. Я его не знаю. Сам тоже в армии был, десант. Пятьдесят два прыжка делал, в Чехии служил, – рассказывает он, с трудом подбирая русские слова. – Однажды чех на меня там прыгнул. Хотел нападать. Я в кочегарку упрятался. Бог не дал мне стрелять его, жалел. Троих убили они так. Чехи очень меня уважали – я акробатику делал. Пива было много, грамот много. Я и на барабане играл, и на зурне, и по канату ходил, и козла делал, и дагестанскую лезгинку танцевал…

На стене в доме Исраила – выцветшие черно-белые фотографии молодого красивого десантника и его семьи. Старик бережно достает цветастый сверток, разворачивает его, с неожиданной прытью натягивает на голову и моментально превращается в козла. Черная морда потешно щелкает деревянной челюстью, поперек носа прибита жестяная железнодорожная кокарда.

– Бе-е-е-е! – эхом разносится над горами. Козел прыгает как безумный, сверкая глазами-бусинками, вытягивает шею, встает на задние ноги и столь же внезапно вновь превращается в Исраила. Распрямившийся дед с размаху стукается лысым черепом о лампочку. Золотые зубы ослепительно сияют.

– В Каунасе был, весь Таджикистан был, Узбекистан был. Матерьял для козла брал оттуда. Рога настоящие, отсюда. Когда канат кончал, выступал внизу как акробат. В селении пятнадцать лет быком пахал. Сорок лет в колхозе работал. Картошки давали, и ячмень, и горох. Зимой уезжал пехлеваном на заработку. Вот так, товарищ.

Ахвахские индейцы

Само название Ахвахского района наводит на мысль об удальцах – искателях приключений. И не зря. Уже много лет в здешних горах каждый август возникает индейская резервация. Краснокожие в боевой раскраске курят трубку мира, откапывают топор войны и снимают скальпы с журналистов, дерзнувших вторгнуться на их земли. Правда, в роли скальпа обычно выступает парик.

Основатели веселого племени ахвахских индейцев – два одноклассника, которые в детстве зачитывались книгами Фенимора Купера. Постепенно к ним присоединились соседи и даже жители других республик, каждый год считающие дни до индейской вольницы. В отличие от большинства ролевиков, дагестанские индейцы – люди зрелые. Их средний возраст – около сорока лет. Приезжая сюда, они на неделю-другую оставляют вполне серьезные профессии. Гаишник превращается в индейца по имени Дорожный волк, врач ожогового центра – в Огненного знахаря. И не важно, что скептики смеются над выходками краснокожих, а этнографы их упорно не замечают. Древние традиции тоже когда-то были молодыми. Не только карнавальные персонажи, но и сам карнавал нуждается в осмеянии, гибели и возрождении. Жаль, что многие обычаи на наших глазах уходят в прошлое. Но так и должно быть. Некоторые переродятся в ином обличье, другие уступят место новым праздникам. Главное – чтобы вечно жил дух карнавала и не умирала тяга людей к радости, обновлению и бесстрашной свободе.

Праздник первой борозды

Мир наших предков был живым, от неба до последнего камешка. Все вокруг обладало душой и требовало уважительного обращения. Язычники знали: земля – это женщина. Чтобы она родила хороший урожай, достойный и удачливый человек должен вскрыть ее плугом и бросить семя. Недаром этот обряд кавказцы называли свадьбой поля и оплодотворением пашни. Проводили его не в определенную дату, а когда земля была готова. В старину дагестанские эксперты определяли это с помощью весьма оригинального прибора – они садились на поле голой задницей. Только после множества церемоний крестьяне с уверенностью начинали весенний сев. Подобный обычай был распространен в Поволжье и в Месопотамии, а в Таиланде празднуется до сих пор с непосредственным участием короля. В Дагестане ему пришлось пережить и приход ислама, и социализм, поэтому церемония превратилась в причудливую смесь языческих ритуалов и мусульманских молитв с неистребимым привкусом эпохи строительства коммунизма. Добавьте в этот коктейль гремучий кавказский темперамент, удивительные пейзажи и счастье от окончания зимы, длящейся в горах до полугода, хорошенько взболтайте на извилистых дагестанских дорогах, украсьте веточкой яблони, которая зацветает еще под снегом, и вы получите коктейль, отказаться от которого решительно невозможно.

Праздник первой борозды сохранился в основном у лакцев, аварцев и даргинцев, причем не только в горах, но и на равнине, куда переселялись жители горных селений. В последнее время под давлением духовенства он все чаще проходит в усеченной форме – сводится к соревнованиям и застолью или вовсе заменяется мавлидом. Порой в одном селе он под запретом, а в соседнем джамаат решил сохранить старинный обычай, так что жители первого аула ходят развлекаться к соседям.

В конце марта – начале апреля один из трех районов селения Балхар принимает гостей. Туда приходят в гости мужчины со всего аула. На длинных столах их дожидаются чуду, курзе и бутылки водки. Кавказское гостеприимство похоже на вид спорта, достойный включения в Олимпийскую программу. Все пытаются превзойти щедростью и район, дежуривший в прошлом году, и собственных соседей. Иногородних гостей буквально разрывают на части, так что случается завтракать дважды, обедать трижды, а от десятка ужинов и вовсе прятаться, как заправский партизан.

Сегодня больше всего гостей – в доме начальника сельской почты Омара Даудова. Именно ему предстоит погрузить плуг в землю-матушку. Дело это ответственное – от удачливости пахаря зависит будущий урожай у всех крестьян в округе. Поэтому быть избранным на эту роль – большая честь и огромная ответственность.

Возле ворот переминается с ноги на ногу задумчивая лошадь с ленточками в гриве. Когда-то соху тянули быки, олицетворявшие мужское плодородие. Их рога украшали узорами и ленточками. Аварцы называли этот праздник выведением быка или бычьей свадьбой. После пахоты быков нередко пугали и прогоняли – так же, как ритуально прогоняли в некоторых селениях жениха.

Сейчас на равнинах быков сменили тракторы, а в горах крохотные участки-террасы пашут на осликах, но для праздника обычно выбирают животное посолиднее. Все-таки «ослиная свадьба», в отличие от бычьей, звучит сомнительно. Обычай пахать в праздник на быках сохранился в некоторых аулах – например, в селении Шангода Гунибского района, Кумухе Лакского района и Гигатли Цумадинского района, где быкам по старинке надевают на рога бублики, а завершается церемония громким кадирийским зикром – обрядом поминания Бога.

Раньше аварцы выносили на праздник особое деревце, украшенное орехами, яблоками, яйцами и бубликами. Сохранился этот обычай в немногих селах – в частности, в Килятли Гумбетовского района и Шангоде Гунибского района.

В Балхаре же традиции и современность идут на компромисс. Вместо быков – лошадь, вместо сохи – блестящий плуг с инновационной защитой – старой шиной, надетой на острие, чтобы не вспахать ненароком и всю дорогу до поля.

В доме наслаждаются заслуженным угощением женщины со всего селения – они давно принесли всевозможные яства, а потом еще долго помогали по хозяйству. Мужчины рассаживаются за столом прямо во дворе. Русские салаты стоят вперемешку с лакскими хинкалами, черным горохом и густым толокном. Из глиняных кувшинов льется в кружки белая пенистая жидкость.

– Пей бузу! Без бузы никак нельзя, – подмигивает местный острослов Магомед, звонко чокаясь с Омаром.

Герою праздника не позавидуешь. Он облачен в вывернутый шерстью наружу тяжелый тулуп и гигантскую лохматую папаху. На ногах – дедовские чувяки, перетянутые кожаными шнурками. Бородатый глава села Абдулджалил Абакаров командует по-лакски в мегафон, и короткое пиршество окончено. Пора приступать к делу. Мулла произносит молитву о ниспослании хорошего урожая, старики задумчиво нашептывают ее зернам, согревая их в ладонях. На ворота залезает молодой джигит с кувшином, явно позаимствованным у матери или сестры. С такими женщины ходят за водой к источнику в центре селения. Омар торопливо натягивает на папаху целлофановый пакет – против традиции не попрешь, а шапка дорогая и вдобавок чужая. Джигит наклоняет кувшин, вода щедро льется на могучий тулуп. Кто-то подставляет сито, и струя разлетается тысячей мелких брызг. Пусть не будет засухи и ростки пшеницы не узнают, что такое жажда! В воздух взлетают россыпи конфет, пригоршни риса и грецких орехов, падают на процессию. Да будет урожай обильным, а жизнь – сладкой!

Сельчане гигантской толпой идут через деревню на поле. Старики и дружинники с красными повязками читают молитвы, молодые ребята снимают видео на мобильники. Наконец Омар под одобрительные возгласы проводит первую борозду. Сделать это не так легко. Когда на поле лежит снег, пахаря забрасывают снежками. Но сейчас оттепель, поэтому в барашковый тулуп со всех сторон летят здоровенные комья земли. К счастью, традиция запрещает швырять камни – иначе колосья побьет град. Сделав круг, почтальон передает плуг другим мужчинам. Под непрекращающимся земляным обстрелом они невозмутимо ведут его по сужающейся спирали, пока не вспахивают всю делянку. Да будут побеги нового урожая такими же стойкими!

Молодежь радостно бежит обратно в селение, обгоняя пожилых женщин в черных одеждах, хором поющих невыразимо печальными голосами «Ля иляха илля Ллах». Следом тарахтит маленький трактор. На нем гроздьями висит детвора, в кабине восседают мужчины, а на капоте примостился раскрасневшийся Магомед с цигаркой в зубах, браво размахивающий ослиной челюстью. В узком проезде между домами трактор проваливается в сточную канаву, и новоявленный Самсон летит вверх тормашками.

Соревнования по бегу. На импровизированной трибуне восседают самые уважаемые люди Балхара с большими бубликами в руках. Хотя это зрелище выглядит современно, корни его уходят в незапамятные времена, а призы для самых быстрых бегунов имели сакральный смысл. Их богато украшают фруктами, орехами, конфетами или вареными яйцами.

– Жаль, бород маловато, – критически говорит один сельчанин. – Раньше на скамейках целый день старейшины сидели. Даже летом в тулупе, и бородища до пояса. С такими не забалуешь! А нынче старики не настоящие, с бритыми щеками, вот и распускается молодежь…

К недостаточно бородатым аксакалам бегут по очереди через весь майдан дети, юноши и девушки, а потом и взрослые дылды – глаза азартно блестят, руки сами хватают соперника за рубашку. Примчались, перевели дыхание – и на окраину села, где проходят скачки – по-старинному, без седла. Когда-то на празднике проводили собачьи и петушиные бои, но сейчас такие развлечения редки и не вполне легальны. Зато на центральной площади всех веселит выбравшийся из канавы Магомед – папаха лихо заломлена на затылок, в руках – аккордеон, рядом – барабанщик, орудующий вилками вместо палочек. Советские мелодии плавно переходят в лезгинку, та – в традиционный лакский мотив, который внезапно сменяет, кажется, Deep Purple… Танцуют все – пятилетний мальчишка с прекрасной выпускницей школы, юный джигит с улыбающейся старушкой. Матери подносят младенцев к окнам, чтобы те тоже видели праздник. Каждый получает свою долю веселья и доброго внимания.

Дед Абакар, заранее припасший две огромные кастрюли шашлыка и бутыль чачи, увозит гостей селения куда-то за холмы. Возвращается он лишь поздно вечером, когда команды начальственного мегафона уже смолкли, музыканты разошлись по домам и только дюжина горцев сидит, поеживаясь от ночного холода, на длинной череде стульев возле магазина и обсуждает минувший праздник. Скоро им всем предстоит запрягать осликов, доставать инновационные плуги и возделывать поля – благо праздник прошел как надо, а значит – урожай будет хорошим.

Новруз

С Новрузом в России – сплошное недоразумение. Большинство считает его мусульманским праздником, а сами мусульмане – пережитком язычества, эхом персидского зороастризма. Что не мешает исламским регионам и странам отмечать Новый год по солнечному календарю, а то и объявлять его официальным праздником.

Праздник весеннего равноденствия отмечали многие народы Европы и Азии. Зима закончилась, впереди – новый сельскохозяйственный год. Отличный повод повеселиться и отпраздновать триумф над холодом и мраком! В Дагестан Новруз пришел из сасанидской Персии. В 461 году Кавказская Албания вошла в состав этого государства. Персы оставляли на ее территории гарнизоны, со временем превращавшиеся в поселения. Их влияние на культуру кавказских народов было так велико, что сохраняется до сих пор – в традициях, топонимах, заимствованных словах. Так, аварское слово «яриман», означающее «мерзавец», происходит от имени Ахримана, зороастрийского злого божества.

В зороастрийских храмах горело священное пламя. Но ученые полагают, что огненные церемонии Новруза существовали в Персии еще до появления этой религии, которая вобрала их и распространила по Азии и Европе. Под влиянием завоевателей праздник утвердился в Южном Дагестане, Лакии, а впоследствии и в некоторых соседних селениях аварцев и даргинцев. После ухода зороастрийцев утраченный смысл церемоний замещали новые легенды. Так, лакцы рассказывали, что праздник берет начало от смерти жестокого царя по имени Эш. Напрямую сообщить эту радостную весть было невозможно, и вместо слов ее передавали кострами.

Новруз вытеснял бытовавший ранее праздник первой борозды, что и определило географические разделение двух обрядов. Вместе эти праздники присутствуют в считаных селениях – например, в ауле Гинта Акушинского района. У лакцев два обряда постепенно сливаются воедино, обрастают элементами друг друга, так что многие их путают и считают разными названиями одного и того же праздника. У других народов праздник весеннего равноденствия известен под собственными названиями: Яран Сувар у лезгин, Эвельцан у агулов или Эбельцан у табасаранцев. Он нередко сохраняет атрибутику – костры, дату проведения, но становится локальным. Если сказать жителям таких сел, что они празднуют Новруз, те сильно удивятся. К примеру, кумыки в Уллубийауле отмечают «День поджога задницы зимы». Его отличия от Новруза невелики: костры – огромные, с двухэтажный дом, – разжигают в лесу, а на праздничном столе непременно должны быть разные виды курзе.

В Дагестане Новруз постепенно идет на убыль. С каждым годом костров в ночь с 21 по 22 марта становится меньше, и за настоящим праздником приходится забираться все выше в горы – например, в Кулинский район, где сохранилось много древних традиций.

Село Сумбатль встречает гостей истошным ослиным ревом.

– Ишаков у нас много, – говорит мой спутник, пока мы поднимаемся по крутым улочкам. – Они здесь по численности на первом месте. На втором – старушки.

В изобилии женщин винят проклятие шейха Вали Авдуллаха. Легенда гласит, что его младенцем нашли на крестьянском поле. Мальчик рос набожным и способным. Когда он пас отару, у него не пропадала ни одна овца. Соседи удивлялись – обычно потери были немалые. Виной тому не только свирепость диких зверей, но и степенность сумбатлинцев. Говорят, однажды на корову сельчанина напали волки. Они клацали зубами у самого горла буренки, а хозяин шел на выручку спокойным расслабленным шагом, приговаривая: «Что ж, из-за одной телки мне походку портить?»

Подкрались сумбатлинцы, глядят – Вали спокойно дремлет, а овец пасут дюжие волки. Когда он повзрослел, по Сумбатлю пошли слухи, что Авдуллах заглядывается на дочку человека, который его приютил. Не захотели братья девушки отдавать ее за подкидыша. Решили его погубить. Ни словом не возразил Вали убийцам, спокойно пошел с ними в село. Но только, проходя через реку, расстелил бурку прямо на воде, помолился Аллаху, взял камень весом в пять пудов и, поигрывая им, явился на годекан. Так испугались враги, что и пальцем его не тронули. Но Вали все равно ушел из аула. На прощание он сказал: отныне в каждом роду сельчан будет всего по одному мужчине. А от овец его стада в Сумбатле пошла особая порода с лишним ребром.

Черный трехглавый камень, якобы принесенный Вали Авдуллахом, лежит напротив сельской мечети. Он накрыт платком и украшен цветами. Это – типичный каменный идол, ему до сих пор совершают приношения. Чтобы исполнилось желание, сумбатлинцы раздают детям сладости и мажут его маслом или жиром – как в доисламские времена.

– В молодости я единственная из женщин этот камень поднимала. И гири восемнадцатикилограммовые отжимала пятнадцать раз! – гордо говорит хрупкая бабулька в платочке.

Ей далеко за восемьдесят, она еще помнит прежний Новруз, с девичьими гаданиями.

– Выкапывали корень дурмана, мыли в молоке пестрой коровы и клали под подушку, чтобы увидеть во сне суженого. Корень хрупкий, главное – его не повредить. Один раз слегка поцарапала, и мне приснилось, что я порезала палец. Просыпаюсь, кричу, а сестры ругаются: «Ты нам весь сон испортила! Не успели женихов как следует разглядеть!»

В канун праздника женщины готовят халву и похлебку хаххари или пшеничный «мокрый суп». А дети в то же время мастерят глиняные бомбы «турби» – плотные шары с воткнутыми в них стеблями бурьяна. Издалека закинуть такую в соседский котел считается особой удалью и хорошей приметой. А что варево безнадежно испорчено – не беда. «Снайпер» щедро поделится супом с жертвой шутки.

Другое, столь же важное угощение на Новруз – каравай барта. Его название происходит от слова «баргъ» – солнце или «бар» – божество. С ним в былые времена связывали обряд хвастовства – женщины одновременно поднимались на крыши с бартой и выкрикивали ритуальное обращение к приятельницам из соседнего квартала. Дети с караваем в руках наведывались к родственникам. Там хозяин дома разламывал его пополам и возвращал половину с подарком. Ритуальный хлеб пекли в форме птицы, бараньей головы с рогами, человека с яйцом в животе. Он символизировал приобщение к богу поеданием его плоти – как и христианское причастие. Теперь барты готовят разные: для дочек – в форме бабочки, а для сыновей порой и в виде пистолета. Вместо традиционных изюма и фиников их часто украшают разноцветными конфетами M&M’s.

Пока женщины готовят угощение, мужчины, от мальчиков до стариков, смотрят телевизор.

– Раньше транслировали туркменский канал. Так здорово было! Я только его и включал, – вздыхает хозяин дома. – Ни одной плохой новости! Сплошной позитив, не то что у нас.

Теперь передачи уже не те, пропустить их не жалко, и мы отправляемся на старенькой машине по окрестным селениям. На ходу здороваемся с людьми. Некоторые имена запоминаются надолго. Это среди аварцев сплошные Магомеды. У лакцев арабских имен меньше, зато порой встретишь в горном ауле дюжего десантника Айвенго или кокетливую Жаннетту.

Среди развалюх красуется дворец с колоннами – дом местного чиновника. На такие хоромы с зарплаты не скопишь и за полвека, но односельчане богача одобряют:

– Хороший начальник должен жить достойно. Если он себя не облагодетельствовал, остальным тем более не поможет! Но у нашего-то давно все в порядке. Наверное, волчью п…у купил. Очень сильный амулет, много богатства приносит! Такая тыщ пятнадцать стоит, но расходы быстро оправдывает.

Машина резко тормозит – по трассе спускается с гор стадо овец. Щеки и губы пастуха – одинакового кирпичного цвета. Резким контрастом серебрятся волосы. Скоро ему подниматься ввысь и складывать тур из камней, как поступают все чабаны, уходящие на покой. Таких пирамид много на горных хребтах.

Раньше в Новруз с вершин спускали огненные шары. Каждый тухум старался сплести из гибких прутьев снаряд побольше, чтобы ярче горел. Потом их заменили горящие шины. Сейчас и такое редко увидишь. Зато горы ночью превращаются в вулканы – на них разводят гигантские костры. Особенно этим славится селение Шара. Когда мы приезжаем туда, празднование уже в разгаре. Стол у пожарного пруда ломится от водки и закуски. Тощий лакец сидит на корточках возле большого плоского камня и сыплет порох в три выдолбленных расходящихся желоба. Каждый заканчивается круглым углублением. В них вбивают булыжником деревянные затычки. Пиротехник-самоучка чиркает спичкой, отпрыгивает и скрючивается в позе эмбриона. Бабах! От деревяшек остаются только щепки. В старину грохот распугивал злых духов, сейчас это – просто шуточная побудка для весны. В соседнем Кумухе для этого мальчики стреляют из самодельных пугачей.

Вырваться из гостеприимной Шары непросто. В Сумбатль мы возвращаемся уже в темноте.

На поляне ревет костер. Полыхают шины, трещат связанные проволокой сухие древесные стволы, кружатся искры. Дети поджигают глиняные бомбочки и швыряют их во тьму. Раньше такие снаряды метали пращой. Одни этнографы полагают, что это символизировало борьбу зимы и лета, другие – что подростки готовились к реальным битвам. Так, в аварском селении Ругуджа, известном драчунами, мальчики метали друг в друга настоящие камни, а в Кумухе две противоборствующие группы называли римским строем и лакским войском. Этнографы до сих пор гадают, откуда в горах взялись римляне. Стремительно летящие шары могли ранить и даже убить. Но за несчастные случаи никто не отвечал. Не хочешь рисковать – сиди дома.

Возле костра – обжигающее пекло, чуть поодаль – мороз. Люди сгрудились в узкой полосе между крайностями. Зябнущие старики садятся поближе, молодежь стоит в стороне. Из распахнутой «Нивы» гремит музыка. Одни сельчане танцуют лезгинку, другие водят с детьми хоровод вокруг пламени.

Прыгать через костер опасно: можно зацепиться за проволоку и упасть в огонь. Но самые отважные все же решаются.

– Здоровье – телу, хворь – огню!

Долгий разбег – и черная фигурка летит сквозь пламя. На мгновение ярко высвечивается сосредоточенное лицо. Сноп искр – и смельчак исчезает в темноте. Он невредим, но следующий все равно отваживается нескоро.

Дети маленькими группами разбредаются по селению – стучать в двери домов и выпрашивать сладости. Каждый хочет собрать больше всех. По крикам «Ва барта мяш!» их маршрут угадывается и с закрытыми глазами. Слово «мяш» означает хвастовство.

Большой огонь еще не погас, а во дворах уже зажглись костерки поменьше. Горцы весь год собирали старую одежду и обувь, чтобы спалить на праздник. Через такое пламя прыгают даже бабушки. Затем на стол ставят «мокрый суп», и начинается пиршество. Едят много, с удовольствием, «так, чтобы ребра выгнулись изнутри!».

Солнечный Новый год отмечают три дня подряд. Празднует Дагестан. Веселятся афганцы и албанцы, персы и казахи. Пускай зороастризм давно ушел в прошлое. Не надо быть огнепоклонником, чтобы радоваться солнцу и с ликованием встречать долгожданную весну.

Эр

Эрад рыш – дочь бога Эра – нарядно блестела гирляндами, над ней танцевали в воздухе разноцветные шары. Дети поочередно взбирались к богине, чтобы закопать в мерзлую землю конфеты, как их предки закапывали кости жертвенных животных ради хорошего урожая. Особую траву, растущую возле дочери, собирали и курили, чтобы излечить кровоточивость десен. Длинная процессия ждала внизу, на дороге, и «всадники» на игрушечных осликах с фальшивыми ногами по бокам кружились в танце с девушками и детворой. Так было в незапамятные времена, так было и пару лет назад. Ведь скала, именуемая дочерью Эра, стояла над долиной задолго до того, как здесь возникло селение Рутул.

В конце марта и начале апреля по Дагестану прокатывается волна праздников весны. Новруз начинается 21 марта, праздники первой борозды – порой и в начале апреля. Но некоторые народы отмечают весенний праздник раньше. Среди них – рутульцы, живущие в горах рядом с азербайджанской границей. Они уверены: их Эр – самостоятельный обряд, который восходит не к Новрузу, а к древнему поклонению богу Эру и его дочерям. Красавицы показывались людям только праздничным утром, и только тем, кто просыпался раньше всех в селе. Но бог, как и подобает кавказцу, не одобрял подглядывающих за дочками, а потому напускал на любопытствующих сон. Своей неуловимостью вечно юные богини напоминают дагестанские праздники. Чуть зазеваешься, и очередной обряд исчезает в прошлом, и не вернешь его ни через год, ни через век.

Эр начинается 17 марта. Согласно поверью, в этот день первый луч солнца падал на священный камень. Жительницы Рутула готовятся к торжеству заблаговременно. Надо заготовить угощения и испечь лезгинский хлеб. В праздник он особенный: в муку первым делом кидают щепотку сахара, чтобы год был сладким. Одновременно варится другое праздничное блюдо – суп из зерен пшеницы и бараньих или говяжьих ножек. Раньше рутульцы то ли в шутку, то ли всерьез утверждали, что отведавшего эту похлебку будут преследовать сороки, обиженные на то, что с ними не поделились.

Ближе к вечеру в долгий путь по магалам селения отправляются зурначи и барабанщик. Рядом за компанию идет седой музыкант Серкер, попыхивая самокруткой с зеленым табаком, который горцы выращивают на крохотных полях. Как и многие рутульцы, сигареты он презирает:

– От этой химии здоровью сплошной вред, а от нашего самосада – только польза!

Спутники уважительно кивают, ведь Серкер – известный потомственный целитель.

– Я – ходячий рентген, – хвалится он. – Любой перелом найду, любую трещину увижу. Мне Аллах это дал. Неверующим не понять. Мусульманин и атеист никогда общий язык не найдут, как пьющий и трезвенник.

Дюжий зурнач на мгновение отрывается от инструмента и услужливо предлагает:

– Хочешь, я тебе сустав выдерну, а Серкер тут же вставит обратно?

К его разочарованию, я отказываюсь, и мы идем дальше.

Позади медленно едет раздолбанная «Лада», куда виртуозы все чаще заглядывают за рюмкой вдохновения.

– Мой отец тоже был зурначом. Как он умер, меня поставили на его место, – говорит музыкант, вставляя в инструмент обернутый фольгой мундштук. – Если народ забудет свои мелодии, дело закончится войной, как в Сирии или Чечне.

На каждой площади оркестрик останавливается, и рутульцы выходят на праздничную лезгинку. Раньше пляшущие толпы сопровождали зурначей по всему селу, но это осталось в прошлом.

– Нынешнее поколение по «Ютьюбу» живет, – жалуется Серкер. – Потанцевали пять минут, сняли на телефон – и хватит…

Зато, как и прежде, всюду шныряют дети с пакетами – заходят в дома, заглядывают в машины, поют праздничную песенку «Эр, Эр, Эрад рыш» про Эра и его дочку и непременно получают угощение. Когда-то им дарили крашеные яйца, теперь – конфеты и шоколадные батончики.

Солнце стремглав катится за гору, на лужах проступает тонкая пленка льда. Концерт окончен, но музыканты и не думают отдыхать. Отложив инструменты, до глубокой ночи они путешествуют по домам многочисленных друзей. Столы ломятся от яств – ведь на Эр полагается доесть прошлогодние запасы мяса. Стаканы сталкиваются со звоном, а долгим изысканным тостам рутульцев позавидуют иные грузины.

– С Новым годом! – провозглашает Серкер. – Пусть друзья собираются с нами за общим столом, пусть мы сможем сказать врагам салам-алейкум!

Последний пункт особенно важен, ведь Эр – день великого примирения. Считает ли человек себя правым или виноватым, высшая доблесть для него – прийти к врагу, попросить прощения, а потом преломить и съесть вместе краюху хлеба, положив конец взаимной неприязни.

Ночью, как и на Новруз, каждому магалу полагается собираться у костра. Не довольствуясь этим, раньше молодежь воровала старые покрышки, поджигала и спускала с гор. Но сегодня всюду темно: накануне выпал глубокий снег, и никто не хочет возиться с огнем среди льда и жижи.

Рано утром сельчане тянутся один за другим к мечетям, неся пожертвования. На расстеленную скатерть бережно кладут лепешки. Женщины рассаживаются вдоль стены, мужчины разрезают кульки и вываливают на груду хлебов шоколадки. Подслеповатый мулла читает по старой книге молитву – и первым получает свою часть садака. Раньше лучшая доля доставалась пахарям и кузнецам – грядущий сев требовал больших усилий. Теперь рутульцы после муллы уважительно одаривают женщин. Вручают хлеб, громоздят на него желтое масло и белый сыр, посыпают лепешки конфетами. Я мечусь с фотоаппаратом среди этого торжества изобилия, а ловкие рутульцы молниеносно суют мне в карманы сладости, от крошечных карамелек до длинных рулетов. Те выпадают, но ближайшие сельчане немедленно подхватывают их и запихивают в чехол камеры, за пазуху и даже, кажется, за шиворот. Недаром в рутульском языке выражение «попасть на садака» означает «наесться до отвала». Сегодня никто не остается голодным!

Но вот апофеоз праздника позади. Рутульцы расходятся, неся пакеты с угощениями. Музыканты снимают черкески с газырями до следующего праздника. Старый целитель Серкер со вздохом вспоминает былые процессии с ряжеными. Острая скала, символизирующая дочь Эра, на сей раз осталась голой, без гирлянд и воздушных шаров. Никто больше не приносит ей конфеты. Рядом с заброшенным святилищем вырос новый дом. В просторной гостиной с утра до ночи не умолкает телевизор, рассказывая, как жить и во что верить. Прогресс не стоит на месте, и новые идолы куда удобнее старых.

Годекан и родник «кавказская война продолжается в головах»

Готовясь к беседе с историком Патимат Тахнаевой, я зашел в один из крупнейших книжных Москвы за ее работой о Хаджи-Мурате, и обнаружил, что она раскуплена. Шокированный продавец сказал, что никто не ожидал такого спроса. Огромную научную монографию смели с прилавков, словно свежий роман культового автора. Большим спросом пользовалась и предыдущая книга Патимат – о последних днях джихада в Дагестане. И неудивительно – в своих работах она не боится касаться тем, которые волнуют людей уже полторы сотни лет, и обосновывает свое мнение десятками источников. Поэтому спорить с ней трудно, и противники порой вместо диспутов прибегают к доносам. Мы побеседовали с Патимат о загадках Кавказской войны, на которые она пролила свет, и о том, почему вокруг событий позапрошлого века до сих пор полыхают нешуточные страсти.

Почему вы занялись исследованием Кавказской войны?

Дело в любопытстве. И поиске ответов на волнующие меня вопросы. До книг о Хаджи-Мурате и Гунибе я писала монографии об аулах Чох и Аргвани, но и в этих работах много места занимала Кавказская война. Потому, что она – ключевая в менталитете дагестанцев и чеченцев. Прошло полторы сотни лет, но есть ощущение, что она до сих пор продолжается в головах. Незнание истории используют в другой войне – политической, грязной. Манипулируют людьми. К сожалению, профессиональных историков-кавказоведов мало. А ведь спрос на тему огромный. Проблемы нынешнего Дагестана корнями уходят в первую половину XIX века.

Когда я смотрю на события пришлого и нынешнего века, у меня постоянно возникает вопрос: закончилась ли Кавказская война? Не являются ли депортация и кампании в Чечне логичным продолжением политики, которую Россия здесь вела еще при царизме?

Думаю, что вторая часть вопроса искусственно привязана к первой. Прежде всего, войны бывают с другими государствами. А Кавказская война была вопросом внутренней политики России. Ни Чечня, ни Дагестан не были субъектами международного права. Дагестанские правители с начала XIX века добровольно принимали российское подданство. Так что речь не о войне, а о вооруженном сопротивлении части жителей региона. Ни Чечня, ни Дагестан никогда не подчинялись имаму целиком. С 1843 года, когда Шамиль достиг наивысшего успеха, ему не удавалось расширить территорию имамата. В Дагестане он не продвинулся дальше Аварского и Казикумухского Койсу.

Само образование имамата проходило в идеологических спорах. Я привожу полемику богословов, которые еще при имаме Газимухаммаде поднимали вопрос – так ли необходимо создавать имамат, требовать от мусульман переселяться в него? Ведь русские власти не закрывали мечети, не преследовали за веру. Если разобраться в этом, многое прояснится и в современности. Сегодняшние религиозно-политические проблемы, которые мы не можем понять, а значит – решить, связаны с тем периодом истории.

Мне жаль моего читателя, потому что это сложно. Мне было сложно самой. Но иначе историю понять нельзя.

Начну, пожалуй, с самой ранней загадки истории, на которую вы проливаете свет – с убийства в 1834 году семьи аварских ханов Гамзатом, вторым имамом Дагестана. Когда он, подступив с войском к Хунзаху, столице Аварии, пригласил сыновей ханши к себе в ставку, и там их зарубили в его шатре при загадочных обстоятельствах. Была ли резня предумышленной или дело в случайной ссоре? После книги у меня сложилось мнение, что Гамзат это планировал изначально.

Да, молодые ханы были обречены. Горцы нередко снимали одежду с убитых противников, об этой традиции немало говорится в фольклоре. Но уважаемому человеку, даже врагу, ее оставляли. Гамзат же велел «случайно убиенных» раздеть донага и бросить их тела на посрамление. Имам много лет жил в их доме, ел за одним столом, это же святыня. Если убийство произошло случайно, в его отсутствие, – так приди к убитой горем ханше с раскаянием, проси прощения у женщины, которая тебя приютила в своем доме. Хотя бы предай ее сыновей достойно земле. Но нет, он бросает обнаженные тела на съедение воронам, а вскоре казнит и мать своих жертв. Гамзат понимал, что у него нет прав на Аварское ханство и его власть будет зыбкой, пока живы легитимные наследники. Ему надо было искоренить правящий дом. Следом он казнит хана Гебека, который сам к нему пришел. Оставался только юный Булач, но и его участь была решена. Все эти убийства – просто планомерная зачистка престола. Сделав это, Гамзат подписал себе приговор. Он был наивным, если полагал, что хунзахцы не отомстят.

Когда я начинал читать вашу книгу, я ожидал, что интереснее всего будут главы о ярких событиях истории – таких, как осада Ахульго. В итоге, меня наиболее поразила глава о середине 1830-х годов. Когда двое российских офицеров втайне от командования заключили с имамом Шамилем мир, и он не только не воевал с русскими, но и охранял их границы от набегов. Это многое объясняет в последующих событиях – когда имам ко всем предложениям российского командования относился с подозрением. История не терпит сослагательного наклонения, но возникает вопрос: могла ли Россия заключить реальный мир с имамом Шамилем и поладить с ним, чтобы он контролировал в должности какого-нибудь генерала горный Дагестан?

Однозначно, нет. Примерно по той же причине, по которой Дудаеву не дали создать государство Ичкерия. О шариатском анклаве внутри государства, где не действуют российские законы, не могло идти речи. Сами концепции войны и мира в Российской Империи и в имамате были различны. Вспомним фразу из прокламации имама Газимухаммада: «Кяфиры, шеи ваши, сабли наши». А для императора это была не война, а подавление бунта.

В 1834 году имам Шамиль предлагал русским: вы признаете подвластную мне территорию от левого берега Аварского Койсу до верхних обществ бассейна Андийского Койсу, а я взамен гарантирую прекращение набегов на равнинный Дагестан. Шамхал Тарковский и генерал-майор Клугенау «пошли навстречу» и сымитировали мирный договор – по всем правилам дагестанского дипломатического политеса, со свидетелями и выдачей заложников. Но ни в Тифлисе, ни в Петербурге об этом не знали. Между тем имам Шамиль чувствовал себя официально признанным правителем. В 1836 году он отправил своих людей с дипломатической миссией в Тифлис. Горских дипломатов выставили из дворца корпусного командира барона Розена, но письмо имама осталось, его текст известен. Имам требовал не вмешиваться «нежелательными действиями» в его миссию утверждения шариата в горном Дагестане. Розен это назовет «безрассудством». Чтобы показать, кто в доме хозяин, в следующем году барон отправил в горы внушительную военную экспедицию под командованием генерала Фези. Она неожиданно вылилась в кровопролитное многонедельное сражение у селения Телетль. По сути, Фези удалось унести оттуда ноги только благодаря еще одному договору о мире имама «с российским государем». Это оглушительное поражение он выдал за успех, в договор – за изъявление бунтовщиком Шамилем покорности правительству. Имам этой игры не понимал. Он верил, что с ним действительно заключили мирный договор как с главой государства. Но вскоре обман вылезет. В конце лета 1837 года император собрался на Кавказ. Он потребовал, чтобы имам прибыл к нему в Тифлис, «дабы лично молить о всемилостливейшем прощении». Крайним оказался Клугенау, которому об этой «чести» пришлось сообщать Шамилю. Имам крайне удивился. Вы о чем? Я полгода назад заключил с вами договор о мире, а сейчас должен просить о помиловании? Он все понял. И в 1839 году на Ахульго, и на двадцать лет позже, на горе Гуниб, Шамиль больше не поверит мирным предложениям российского командования.

После осады Ахульго в 1839 году тоже поразительная история случилась. Имам Шамиль, чудом спасшийся с кучкой сподвижников, лежит, едва живой, страдая от жары и жажды, на глазах у противника – посланных русскими отрядов Ахмед-хана Мехтулинского и Хаджи-Мурата. Казалось бы, бери его голыми руками. Но нет, ему дают уйти.

Здесь ключевую роль сыграл Хаджи-Мурат. Ахмед-хан Мехтулинский был, мягко говоря, трусоват. За это качество ему немало доставалось от язвительного генерала Клугенау. Он приказал Хаджи-Мурату схватить горстку измученных беглецов, среди которых были раненые, женщины и дети. Хаджи-Мурат, командовавший отрядом хунзахцев, отказался. Преследователей и беглецов разделяли не больше тридцати метров. Но Ахмед-хан не посмел захватить их своей мехтулинской милицией. Возможно, он опасался, что, если пойдет вперед, Хаджи-Мурат его просто зарубит.

Какую главу писать было интереснее всего?

О конфликте между Хаджи-Муратом и Шамилем в 1851 году. Когда даже враги Хаджи-Мурата – Даниял-Сул-тан, Кебед-Магома Телетлинский – просили имама о мире любой ценой, сознавая угрозу потери Аварии. И Шамиль был вынужден согласиться на условия опального наиба. Такого не прощают. Хаджи-Мурат понимал, что рано или поздно его убьют. Поэтому его второе, последнее бегство от русских в имамат очень трогательное. Хаджи-Мурат любил свою семью, свою жену. И когда он узнал, что Шамиль собирается выдать ее, согласно законам имамата, за его давнего врага Даниял-Султана, он попытался вернуться – на верную гибель.

Пожалуй, из кавказских событий того времени больше всего споров вызывает пленение князем Барятинским имама Шамиля в 1859 году, по сути, означавшее окончание войны. Некоторые утверждают, что это был не плен, а заключение мира, пытаются даже картину в музее переименовать. В вашей книге о Гунибе собрано много свидетельств, за которыми, на мой взгляд, несколько потерялось ваше мнение как историка. Вывод, который вы делаете на основе этих материалов.

В последние месяцы перед Гунибом Шамиль явно понимал, что у имамата нет политического будущего. Он тянул время, надеясь на последний шанс – поддержку турецкого султана. Но до него никому не было дела. Это не Западный Кавказ, не Причерноморье, а никому не нужный Каспий. Гонца, отправленного имамом в Стамбул в апреле 1859 года, султан просто не принял.

Сперва князь Барятинский предлагал «именем государя, полное прощение всем находившимся в Гунибе, дозволение самому Шамилю с его семьей ехать в Мекку, обеспечение ему средств как на путешествие, так и на содержание». Прощение – поскольку по закону Шамилю как бунтовщику грозила смертная казнь. Мир человеку, не являющемуся главой признанного государства, даже теоретически предложить не могли.

Для принятия этих условий их следовало письменно скрепить в ставке князя Барятинского на Кегерских высотах. Но имам вместо этого отправляет туда на дополнительные переговоры Юнуса Чиркеевского. Юнус был другом Шамиля чуть ли не с детских лет, они учились вместе. Он передал письмо, в котором имам просил предоставить ему еще один месяц на Гунибе, чтобы отправить нового гонца к турецкому султану и дождаться его возвращения. Барятинский на это не пошел. Хотя бы потому, что стоять с 16-тысячной армией в горах лишний месяц – разорение. 22 августа имам прислал в ставку князя Барятинского официальный отказ сложить оружие.

Провал переговоров стал причиной штурма Гуниба. Русские войска взяли гору неожиданно быстро. С четырех до девяти утра 25 августа они поднялись на плато и окружили историческое селение Гуниб, где закрылся Шамиль с горсткой людей. Там мирного населения уже не оставалось, но было порядка тридцати семей сподвижников имама. Они боялись, что повторится история Ахульго. Тогда генерал Граббе хотел арестовать Шамиля и ближайших соратников, чтобы поселить их в мирном селении под караулом, и отпустить остальных. Шамиль отказался. Ему удалось сбежать, но было захвачено около 800 человек гражданских. Женщин выдали замуж за казаков, девочек отдали в казацкие семьи, они стали христианками, мальчишек отправили в военное училище, из них выросло несколько известных офицеров. А мюридов раскидали в арестантские роты по всей России, подальше от Кавказа.

Главнокомандующий послал к осажденным парламентера с требованием, «чтобы имам Шамиль немедленно сдался, иначе аул будет подвергнут атаке». Имам вновь отправляет на переговоры Юнуса, спросить об условиях. Барятинский объясняет, что теперь ни о каких условиях не может быть и речи, только «безусловная сдача». Сохранилось несколько свидетельств этого разговора, изложенных офицерами свиты, начальником штаба и даже художником Теодором Горшельтом. Вернувшись к Шамилю, Юнус, как пишет зять имама Абдурахман Газикумухский, «принес известие о том, что русские хотят, чтобы имам прибыл к главнокомандующему для устных переговоров, чтобы он сообщил о своем положении и пожеланиях, и узнал о положении дел (у русских)». Даже звучит странно. Имам колеблется, но сын Гази-Мухаммад поддерживает идею переговоров: нам погибнуть участью шахидов – дело геройское, но что будет с нашими женами и детьми? Еще недавно князь предлагал отличные условия. Почему бы сегодня не поговорить о них? И Шамиль выходит. На продолжение переговоров, которые он же прервал 22 августа. Никто не заставит меня усомниться в этом, потому что его сопровождали верные мюриды с кинжалами. Которые были готовы, как передал аль-Карахи, при попытке разоружения начать газават. Идущие сдаваться разве такое обещают? Уверена – скажи Юнус иначе: «Нет имам. Это – плен, никаких переговоров», Шамиль бы не согласился и погиб, как принято гибнуть за дело ислама. Но он обманул, и произошло пленение.

Да, имам не отправлялся в плен. Но сам факт, что я признаю его статус военнопленного, возмутил моих оппонентов, безосновательно утверждающих, что Шамиль заключил с Барятинским мир «во благо народов России и Кавказа». Они написали письма президенту Академии Наук и директору Института востоковедения, обвинив меня в призыве к экстремизму. Было проведено внутреннее расследование, и все осталось позади. Но меня удивили методы, которыми пытались со мной расправиться. Я лишний раз убедилась, что выбрала правильную тему.

Хочется, чтобы по вашим книгам сделали сериал. Вроде «Игры престолов», только в Дагестане.

Да-да. Мои герои – очень живые люди. Я хотела передать, что не было однозначно правых и виноватых, четкой границы между добром и злом.

Меня поражают два противоречащих друг другу факта. С одной стороны, гигантский интерес к Кавказской войне. Хунзахская история, пленение имама Шамиля – эти загадки волнуют сотни тысяч людей. И при этом – острейшая нехватка качественных исследований. Как же так получилось, что в этой теме до сих пор досконально не разобрались?

В СССР тема Кавказской войны, вхождения Кавказа в состав России, была заидеологизирована до безобразия. О свободе научного творчества не было и речи. Сверху шли разнарядки, как относиться к имамату Шамиля – то ли это реакционное движение, то ли народно-освободительное… Когда этот гнет спал, историки, вышедшие из советского идеологического пресса, не сумели взглянуть на тему по-новому. А в 90-е появилась другая проблема. Много толковых выпускников исторических факультетов покинули науку из-за нищенских зарплат. Зато в нее хлынули случайные люди с деньгами, которые могли позволить себе такое баловство ради престижа «остепененных» и чиновничьей карьеры. Поэтому кавказоведов академического формата сегодня мало. Но так не должно быть. Современный Кавказ мощными, живыми корнями уходит в историю. Патриотические скрепы, которые нам сейчас впаривают, нежизнеспособны за пределами телевизора. Опору мы ищем в прошлом. А там столько вопросов. Я пытаюсь найти на них ответы, иначе вокруг все больше смешных, напыщенных людей, которые позволяют себе говорить от имени тех, кто тогда погиб за газават или просто за свою семью.

Не страшно ли быть одним в поле воином?

Я очень глупый воин, потому что меньше всего об этом беспокоюсь. Для меня главное – найти ответы на мои вопросы. Так, как меня учили в университете. Не всем это нравится. Историческая память традиционно сакрализует военное прошлое, а ученый его безжалостно препарирует. Но когда меня не понимают, я

Урхобай

Говорят, возле селения Талух в Чародинском районе Дагестана бил источник солоноватой воды. Люди на него любовались, а животные приходили напиться и полизать кристаллики соли. Одна беда – овцы отбивались от стада и прибегали сюда без пастухов, частенько доставаясь волкам на обед. Надоело горцам терять скотину. Решили они избавиться от родника с помощью старинного обряда. Плюнули в воду, заткнули трещину в скале дохлой кошкой и сказали: «От тебя, источник, больше вреда, чем пользы. Исчезни!»

И он действительно вскоре иссяк. То ли сработало заклятие, то ли природа забрала обратно подарок, который люди не сумели оценить.

– Урхобай? В первый раз слышу, – недоверие большого начальника из администрации района чувствовалось даже сквозь телефонную трубку. – Нет у нас никаких особенных праздников! Что все отмечают, то и мы. Первомай, Курбан-байрам…

Не помогали даже уверения, что свежая видеозапись Урхобая есть в интернете. Только через четыре дня нашелся человек, подтвердивший – праздник существует и его можно увидеть.

Чародинский район – не самый далекий в Дагестане. От туристического Гуниба – всего полчаса езды. Но посещают его редко. Трасса тупиковая, ведет в горстку деревень, о которых толком ничего не известно. Когда проезжаешь селение Кулла, на противоположной стороне каньона видны остатки старого пути – горизонтально вбитые в отвесную скалу рельсы с жалкими остатками покрытия. В Центральной Азии подобные дороги называют оврингами. В советские времена грузовики Дагпотребсоюза сгружали товары в паре сотен метров от опасных мостков. Через овринг их провозили исключительно местные водители, и мало кто делал это без ста грамм для храбрости. Машины часто срывались в пропасть. Так погиб певец Магомед Нурудинов, которого Расул Гамзатов называл дагестанским Полем Робсоном. Только в 1977 году построили объездную дорогу, и путешествие в Чароду перестало быть смертельно опасным.

К гостям чародинцы оказались настолько непривычны, что полиция меня задержала секунде на тридцатой прогулки по райцентру. Кто такой? Зачем пожаловал? Правда, разобравшись, сами отвезли в нужное селение.

Талухцы удивились не меньше, чем полицейские.

– У нас маленький хуторок, сюда приезжают только налоги собирать, – выразил общее мнение дед Камиль.

Но даже странных незнакомцев с записными книжками в горах принимают как друзей. Под призывный свист чайника на столе мигом появились блюдца с черничным и брусничным вареньем. Снаружи доносился хруст снега под сапогами, с чердака разливался аромат яблок, и вскоре мне казалось, что я чудом перенесся с Кавказа куда-то под Вологду. Иллюзия развеялась, когда старик взял микрофон. Приставив к уху ладонь, словно муэдзин при чтении азана, он возвестил в громкоговоритель всему селению о начале праздника Урхобай.

Урхо переводится с местного наречия как «большой костер», бай – как «праздник». Каждую зиму за месяц и неделю до весеннего равноденствия неподалеку от аула утром вкапывают рядышком в землю три березовых ствола из соседнего леса. Ребята приходят к ним с мешками шишек и колючек, разводят в железном мангале огонь и хором призывают остальных мальчишек нести топливо, выкликая их по отцовскому имени. Не беда, что ребенок еще ходить не научился. Крики «Тащите хворост за сына Ахмеда!» не прекратятся, пока не явится с вязанкой родственница младенца – чтобы тут же уйти обратно в деревню. Женщинам на празднике не место. Охапки в узком пространстве между стволами поднимаются так высоко, что вскоре их приходится закидывать вилами. Ведь огню предназначен весь хлам, скопившийся у сельчан с августа прошлого года. Здесь и хворост, и сорняки, и старые сломанные стулья, – лишь бы горело.

Пока будущий костер растет, ребята съезжают с горы на коротеньких самодельных санках, играют в догонялки и кувыркаются, падая спиной в мягкий снег. Их всего восемь. А ведь полвека назад костры зажигали в двух местах, и десятки мальчишек из верхней и нижней частей аула соревновались, у кого пламя выше. В прошлом году талухскую школу окончательно закрыли, так что на праздник дети приезжают из города. В потоке шуток на местном диалекте аварского то и дело мелькает единственное русское слово «пиписька». Видимо, такого страшного ругательства на родном языке они не знают. Детский смех летит над деревней, и даже самые хмурые старики в этот вечер улыбаются до ушей.

На закате ребята факелами зажигают костер. Пусть старое и дурное сгорит без следа, согрев напоследок землю. Пусть поскорее придет весна! Альпинистка она плохая, в горы поднимается медленно. Костер вздыхает, звонко потрескивает, сыплет искрами. Сельчане следят за дымом – если он стелется над полем, жди теплой весны и хорошего урожая. Если поднимается вверх – что ж, придется еще потерпеть.

После костра дети гуськом идут обратно в селение. Их подгоняет глашатай – на эту должность каждый год избирают одного из старших мальчиков. Длинной палкой с утолщением на конце он управляет малышами, не дает им выбиться из строя. Так сотни лет назад их предки собирали юношей в мужские союзы, где учили традициям и боевой дисциплине.

Пушки князя Аргутинского-Долгорукого, в память о котором горцы давали псам кличку Аргут, давно не тревожат Талух. Даже от последнего преступления здесь прошло так много времени, что сельчане сбились со счету – тридцать лет без криминала отмечали еще в прошлом веке. Но ребята по-прежнему просят у старейшин дом для собраний и непременно его получают.

Держась друг за друга под внимательным взором глашатая, дети поднимаются вереницей по крутым обледенелым тропкам мимо огороженных полей, задумчивых коров и каменных домов, похожих на средневековые укрепления. Женщины встречают их на пути и дарят конфеты. Но вот и годекан. Взрослые мужчины в папахах и овчинных тулупах с фальшивыми рукавами степенно расселись на скамейках. Сперва – всеобщая молитва. Затем ребята по очереди подходят к старейшинам и задают один и тот же вопрос:

– Читать или так дадите?

– Читать, – отвечает аксакал, сжимая в руках мешок с подарками, и дети тонкими голосами декламируют на аварском благопожелания: «Пусть северная сторона горы станет мясом, а снег – творогом и маслом. Пусть младшие растут, а старшие крепнут!»

Затем взрослые дают мальчишкам сладости и дом или хотя бы просторную комнату для игр. Ребята разбиваются на пары и обходят с хурджинами село, выпрашивая угощение. Затем подростки резвятся и пируют до глубокой ночи.

– Раньше играли на пандуре, подвесив к пальцам за ниточки марионетку. Ты бренчишь, она танцует! – вздыхает дед Камиль. И произносит, как говорят старики уже тысячи лет:

– Не та сейчас молодежь. Вместо пандуров у них приставки да компьютеры…

Но в праздничную ночь прошлое ненадолго возвращается в аул. Даже дети новой эпохи порой отставляют гаджеты в сторонку и дружно ищут по всей комнате спрятанное колечко, как их деды и прадеды…

Искал и я. В районе, где большое начальство знает только об утвержденных сверху праздниках, один за другим обнаруживались крохотные, но удивительные обряды. В селении Цулда в зимнее солнцестояние разжигают большой костер, причем те, у кого в этом году родились дети, «проставляются» молодежи конфетами. А прямо под Цулдой, в Утлухе, в тот же вечер молодежь выходит на дорогу и требует с прохожих и проезжих подарки или выкуп. Жадин, не желающих делиться, связывают – в шутку, не всерьез. И этот праздник тоже называется Урхобаем. Множество обычаев тлеют до сих пор в отдаленных селениях, словно угли некогда огромного костра. Горцы переезжают на равнину, и огоньки гаснут один за другим. Ведь культура народа похожа на природу, в которой он возник. При наплевательском отношении она тоже забирает свои подарки.

Игби

Овцы жалобно блеяли. Собаки, поджав хвосты, разбегались по закоулкам. По снежным склонам в селение спускались чудовища. Из прорезей в косматых мордах поблескивали глаза, на высоких и острых кончиках масок болтались воздушные шары. Размахивая хлыстами, монстры бросились на толпу мальчишек. Те с криками выхватили мечи. На широком деревянном лезвии мелькнула надпись: «Игби-2007»

Восемь с половиной лет спустя я со знакомой журналисткой поднимался на перевал, разделяющий Цумадинский и Цунтинский районы Дагестана. Пот щипал глаза. Позади остались чабаны, полудикие грациозные коровы и девушки в платках, срезающие травы короткими косами. Последний рывок над снежной проплешиной – и нам открылась незнакомая долина. Стадо туров стремглав понеслось прочь. Горные хребты уходили вниз, закручиваясь в циклопическую воронку. В прошлом веке цумадинцы ходили этой дорогой в цунтинское селение Шаитли на праздник Игби. Сегодня они хором уговаривали нас не рисковать и объехать леса на машине – где-то здесь пряталась Шаитлинская бандитская группировка. Чахлая тропинка исчезла в осыпи, мы шли наугад.

– Смотри, – спутница подняла с земли гигиеническую салфетку. – Недавняя. Пастухи такими не пользуются…

Оскальзываясь на траве, продираясь сквозь борщевик и минуя опустевшие загоны для овец, мы медленно спускались к селениям дидойцев – одного из самых загадочных народов Кавказа.

О набегах дидойцев на соседей ходили легенды. Недаром название народа, по одной из версий, происходит от грузинского слова «великан». Сами они зовут себя цезами. Российское правительство бунтарей не жаловало – в 1858 году генерал Вревский за одну неделю сжег 23 аула и почти все посевы дидойцев. Зимой 1944 года история повторилась. Пока мужчины были на фронте, народ депортировали в Веденский район, на земли чеченцев, высланных в Сибирь и Казахстан. Старые селения сотрудники НКВД спалили дотла. До сих пор в Шаитли рассказывают о первом секретаре райкома комсомола – молодом парне-инвалиде, который сам сжег свой дом, чтобы не винить других. Потом чеченцы вернулись, и выжившим цезам пришлось заново обустраиваться на пепелищах. Буйного норова они, впрочем, не растеряли. Из уст в уста передавались легенды о местном Робин Гуде времен Великой Отечественной – благородном абреке Исмаиле, который чтил обычаи, не трогал бедняков и однажды заставил бегать голышом по лесу двух милиционеров, обозвавших старика вшивым цунтинцем. Чужбина не угасила и древние традиции – магические обряды, праздник первой борозды с собачьими боями и, конечно же, Игби, прославивший район благодаря питерскому этнографу Юрию Карпову.

Молодой ученый, которому суждено было стать лучшим специалистом по этнографии Дагестана, попал в Цунтинский район в начале 1980-х с другом и коллегой Александром Азаровым, изучавшим аборигенов Австралии. Правда, в Советском Союзе заниматься этим приходилось исключительно по книгам. Стуча зубами от холода и думая о том, что в недоступной Австралии сейчас лето, друзья ехали в Шаитли на попутном грейдере. В селении тем временем готовились к празднеству. В особом доме кучей лежали шкуры, отчасти ворованные. Молодые мужчины шили из них маски и готовили костюмы волков, по-дидойски именуемых боци. Правда, на волка зловещие лесовики походили мало, но это ученых не смутило. Главное в легендарном звере – не внешний вид, а суть. Особняком лежала огромная морда чудовища Квидили. Над клацающей крокодильей пастью торчали рога. Глядя на парней, священнодействовавших в отдельной избушке, Азаров с удивлением опознал мужской союз – с ними он был знаком по книгам об австралийских аборигенах. Этнографы поняли, что мерзли не зря.

Пятого февраля, в день середины зимы по восточному календарю, ряженые в масках и вывернутых тулупах спустились с гор. Во главе толпы мальчишек они обходили дома. Юные дидойцы орали: «Кто не готовит бублики, тому обувь наполнят грязью!», лохматые боци размахивали хлыстами, как дирижерскими палочками. Сельчане послушно выносили навстречу шествию иги – особые бублики, давшие название празднику. Иначе могли не только сапоги испачкать, но и в ледяную речку макнуть. Распоряжения лохматые повелители праздника передавали через детей, игнорируя взрослых мужчин и демонстративно пугая женщин. Бублики боци нанизывали на длинные палки. Их тщательно охраняли, но все равно иные храбрецы срывали иги и пускались наутек, преследуемые чудовищами. Это считалось особой доблестью.

Возле речки веселились прочие герои карнавала. Из кучи навоза поднимался страшный Шайтан. Он приставал к прохожим и пачкал их золой. Милиционер лихо отплясывал лезгинку и следил за порядком, Спекулянт торговал, а Старик в тулупе с завязанными рукавами гулял со своей Старухой. Но вот все затихли – из леса вышел владыка Квидили. Лесной гигант взгромоздился на ледяную трибуну. Он карал и миловал, а подданные послушно внимали его указаниям. По мановению августейшей лапы «волки» высоко поднимали ударников социалистического труда и дарили им вкусные бублики. К разгильдяям и ворюгам повелитель был суров. Короткий приказ – и боци окунали их в прорубь. Женщины, правда, отделывались мокрыми ногами. Но вот порок наказан, добродетель восторжествовала. Под крики и рыдания всей деревни лохматые волки втащили Квидили на мост и перерезали ему глотку. Хлынула кровь, подозрительно напоминающая марганцовку. Ненужные маски побросали на снег. Праздник закончился.

Вернувшись в Ленинград, Карпов принялся за работу. От загадочного горского маскарада ниточки протянулись в Азию и Западную Европу. Не остались в стороне и славянские страны с их святочными играми. Проще всего было с символикой волка. Этого зверя горцы уважают больше, чем льва, – ведь он нападает на того, кто сильнее. В самых разных мифологиях волк считался мистическим охранником полей и покровителем урожая. Всюду он являлся в одно и то же время – в середине зимы, когда дни становятся длиннее, а в лесах начинаются волчьи свадьбы. Скоро весна, надо задобрить серого хищника, чтобы лучше хранил посевы. Немцы говорили, что 2 февраля лучше увидеть волка, чем солнце. В Болгарии первые три февральских дня назывались волчьими праздниками. Скифы и германцы верили, что воины способны превращаться в волков. Для этого они надевали маски и подражали зверю – в точности как жители крохотного села на самом краю Дагестана. До сих пор вервольфы – привычные персонажи массовой культуры.

Немало родственников обнаружилось и у владыки Квидили. Обновление божества через смерть и воскресение лежит в основе многих религий, включая христианство. В Богемии еще в начале XX века горожане охотились на Пасху за ряженым лесным человеком. Палач подходил к пойманному лесовику и пронзал мечом спрятанный на его теле пузырь с кровью, после чего тот «умирал». В Германии в понедельник на Троицу юноши с деревянными мечами обезглавливали лесного короля с короной из коры и скипетром из боярышника. Много общего у Квидили и со стариком Бериком – главным героем карнавала в соседней Грузии. Это неудивительно – жители разных стран верили, что все неизменное, будь то правитель или даже божество, изнашивается и стареет. Обновляет их только смерть, в которой скрыто новое рождение. Стало быть, смысл загадочного праздника – обеспечить магическими ритуалами хороший урожай в будущем году и продолжить круговорот жизни. Загадкой осталось лишь само имя «Квидили». На лавры прародителя гигантского рогача претендуют дидойский злой демон Хъуди, кукла «кидила» и даже гибрид верблюда и оленя – благо такие мичуринские опыты среди мифических персонажей – обычное дело.

За статьей последовали книги. Авторитет Карпова в науке рос. Он открывал все новые темы, а сенсационный флер вокруг Игби тихо угасал. Последние сведения о празднике датировались 2007 годом, когда Шаитли посетили сразу несколько телекомпаний. Потом воцарилась абсолютная тишина. Чтобы прервать это молчание, мы и продирались сквозь колючий лес, пока наконец не вышли на чахлую дорогу к селению.

– Как это вы через горы спустились? Сегодня же за перевалом, в Цумаде, контртеррористическая операция! – удивился старичок, встретивший нас на окраине Шаитли. Легендарный аул оказался россыпью каменных домиков, словно вросших в лесистые склоны. Пасторальный пейзаж украшала потрепанная «Лада-Приора» с Аль Пачино в роли гангстера Тони Монтаны на дверце. Надпись под ним гласила: «The world is yours».

Сельчане чуть не подрались, споря, кому принимать гостей. Деды на годекане даже прервали захватывающую партию в шашки, роль которых исполняли крышки от газировки. Не успели мы разместиться, как к нам зашел человек в тонких очках, похожий на актера Робина Уильямса.

– Я – Камиль, – представился он. – Шаитлинский учитель и блогер. По профессии – англогеограф.

– И где такому учатся? – удивились мы.

– На англогеографическом факультете, – объяснил Камиль.

Вскоре разговорчивый блогер уже показывал нам видеозапись праздника, организованного в 2007 году его братом Шамилем.

После визита Карпова Игби пережил короткий расцвет. Одна за другой возникали новые маски. Обезьяна и Скелет пугали детей, Алкаш с редкими волосами из козьей шерсти протягивал настоящим алкоголикам бутылку и предлагал сообразить на троих. Лесные люди в одеяниях из шишек и мха жаловались Квидили на браконьеров. Доктор с огромным шприцем «лечил» пивом упавших на землю мнимых больных. Челноки разворачивали торговлю, и соседи шутки ради покупали у них за полтинник разную чепуху – старые непарные носки, женские трусы, тряпки, подгузники… Жених и Невеста сходились в свадебном танце, и прохожие по обычаю забрасывали их деньгами. Обоих изображали парни, причем в женские костюмы облачались самые юные участники праздника, семиклассники. Но правили бал ребята постарше, исполнявшие роли Квидили и грозных волков.

– В детстве мы боци страшно боялись, – вспоминает Камиль. – Когда такое чудовище идет на тебя, кажется, лучше под КамАЗ угодить. А ему самому непросто: одежда тяжелая, из-под маски ничего не видно. Бабушка рассказывала, что раньше волчья маска была маленькая и рогатая. Рога у нас – символ силы, а не всяких шашней. О могучем богатыре говорят, что он с крепкими рогами. Наши деды в детстве ходили по домам со словами «Ля иляха илля Ллах» и собирали хлеб. Мое поколение выпрашивало бублики. А в последнее время дети на иги даже не смотрели, сникерсы им подавай. Но по празднику детвора всегда с ума сходила! Целый месяц шили сумки, делали маски и мечи с надписями: «Я храбрый! Я – истинный горец!» В боци пускали только ребят от шестнадцати до двадцати пяти лет. Там сила нужна. Кому не разрешали, те обижались и дрались.

На экране ловкий дидоец хватает бублик с шеста, но его настигает ватага волков – к восторгу Камиля, тоже бывавшего в таких передрягах:

– Я сопротивлялся, боролся. Одного волка положил, пятеро других навалились. Схватили меня – и в воду. Жена бежит, кричит: «Убивают!» А они ей: «Ничего, завтра живой будет». Посмотрел я на нее, заплаканную, и сказал: «Теперь я вижу, что ты меня любишь». Посовременничал. Она покраснела: «Зачем такое говоришь! Тут же родственники!»

Объектив любительской камеры мечется в разные стороны. Вот монстр хватает в охапку визжащую девушку, кружит ее, бросает в снег и бежит дальше. В магазин заходит шайтан с красным носом-морковкой. Волк стреляет сигареты у односельчан. На ледяную трибуну поднимается царственный Квидили в окружении депутата, старейшины и активистов. Он щелкает красной пастью, а его важный сосед читает речь по бумажке. Над мордой чудища клубится дым: парень внутри курит.

– С трибуны желают, чтобы большие колосья уродились, большая картошка! – переводит Камиль. – После поздравлений – пора резать Квидили. Внутри него – бутылка или грелка с красной краской. Когда течет кровь, все плачут, даже те, кто режет. Жалко и праздник, и Квидили. Он приглядывал за нами из леса, соблюдал порядок в селении, а теперь его убивают. Потом тело кладут на носилки и забирают. Маски выбрасывают – в следующем году сошьют новые. После обеда начинается пьянка, а вечером – драка.

Обновленный карнавал продержался до конца девяностых. А потом пришли совсем другие волки.

Говорят, в одном дидойском селении после проповеди радикального имама жители «переусердствовали». Они решили избавиться от нечистых животных и истребили всех собак. Ночью к отаре спустились серые хищники и устроили кровавый пир.

Когда цунтинцы рассказывают о своих краях, кажется, что больше всего местных достопримечательностей связано с боевиком Русланом Гелаевым по прозвищу Черный ангел, который в Первую Чеченскую создал полк «Борз» – «волк» по-чеченски. Через Цунту он регулярно ходил в Панкисское ущелье. Воинственный чеченец то брал заложников, то спасался от блокировавшего банду спецназа, пока не погиб в 2004 году в случайной стычке с двумя пограничниками. Гелаев убил обоих, но и его тяжело ранили. Подобно попавшему в капкан зверю, он отрезал раздробленную руку и полз в сторону Грузии, пока не умер от потери крови.

Район стремительно исламизировался. Салафитами стали почти все жители селения Гениятли, расположенного между Шаитли и Китури – двумя последними аулами, где сохранялся Игби. Карнавал объявили бидой и предложили заменить на мавлид в мечети. В 2005 и 2006 годах праздника не было. Затем стараниями Шамиля на два года Игби возобновили. А чтобы соседи не приходили бузить, шаитлинцы, по слухам, спустили лавину на единственную дорогу к аулу.

В селении кипели ожесточенные споры. Молодежи нравился праздник, старики опасались раскола в обществе. В конце концов Игби запретили. Вскоре Шамиль погиб – в Махачкале его сбила машина.

– Хочется, чтобы праздник жил, но люди сейчас не те, – говорит Амина, дочь Камиля и племянница Шамиля. Красивая, черноглазая, она, возвращаясь с улицы домой, сразу снимает платок. – Может, дело в религии. Многие уходят в лес. Из соседнего села – уже три человека. Такие люди не хотят праздники. Один говорит, что не надо, остальные за ним повторяют. Грозились, что не придут на Игби, но все равно ни одного карнавала не пропускали. А потом снова твердили, что не положено. И добились своего.

– Нравятся такие перемены? – спрашиваю я.

Амина качает головой:

– Раньше хорошо было, весело. Все дружили, а теперь по домам сидят. Когда я училась в пятом классе, мы в брюках ходили, как в городе. Все изменилось десять лет назад. Откуда это пришло, не знаю. Может, из Гениятли. Там много религиозных. А еще в сериале «Клон» девушки хиджабы носят. Это тоже повлияло.

– Если вы выйдете на улицу без платка, вас обидят?

– Нет, просто косо посмотрят и слухи пойдут. А вообще, мы современные. Сестры в больших городах живут. Я тоже уеду, работать бухгалтером. Из всей семьи в селе останутся только родители. Люди нашего тухума издавна были учителями. Сейчас уже появились врачи, финансисты. У каждого – высшее образование. Хотя многие говорили, что нельзя девочкам в институт, я учебы не боюсь. Компьютер родителям настраиваю запросто, да и английский знаю.

Я прошу Амину сказать что-нибудь по-английски. Она сперва стесняется, а затем восклицает:

– I like Igbi!

Шахбан, муэдзин сельской мечети, иного мнения о празднике – хотя в молодости сам бегал в костюме волка.

– Раньше мы от бедности праздновали, теперь нормально живем. Зачем нам пьянки и драки? Чужаки на Игби приходили, взрослые вместо детей надевали костюмы и буянили. Женщины и мужики вместе были. Депутаты финансировали маски, политику приплетали. Они к нам часто лезут. Один заплатил семьдесят тысяч рублей и сделал в Шаитли нормальное телевидение, а взамен договорился с аксакалами, чтобы все село за него голосовало. Не надо таким трибуну давать. Да и маску, по исламу, носить нельзя. Бог создал тебя таким, какой ты есть. Вдруг тебя с этой образиной навсегда оставят. Будешь доволен?

– Не очень, – ответил я. – Но и в моей нынешней одежде на всю жизнь остаться тоже не хочется.

– Еще шайтана изображают. Позор! Раньше на религию запрет был. Никто ничего не знал.

– Игби проводили и до советской власти.

– Тогда два человека обходили село – и все. Это в последнее время новшества пошли. Зачем? Сейчас любые развлечения есть – интернет, телевидение, радио. Первомай в районе делают – зрителей нет. Игби тоже смотреть не будут! – отчеканил муэдзин.

– В прошлый раз все селение пришло! – не сдавался я. – Значит, им было интересно.

– Просто зимой работы мало. Мужики вместо Игби на годекан ходят, в шашки играть. А молодежи нечего отвлекаться. Они из-за шитья масок учебу забрасывают.

За годы без праздника страсти улеглись. Ушли в прошлое чеченские боевики. Многие члены шаитлинской группировки убиты или посажены в тюрьму, остальные, по слухам, уехали в Сирию. Религиозные споры тоже потеряли былую остроту. В районе даже восстановили, пусть и в усеченном виде, праздник первой борозды. Настанет ли черед Игби? Едва ли.

На обратном пути я остановился в Китури – втором селении, где праздновался Игби. Этнографы несколько лет назад видели в местном школьном музее маски изумительной красоты. Они просили, пока не поздно, забрать их в Махачкалу. Однако в обновленной школе музея не было.

– Есть одно место, где раньше хранились маски, – сказали, посовещавшись, китуринцы. – Если там нет, значит, нигде не найдешь.

По извилистой тропке мы поднялись над селением. С высоты птичьего полета оно сразу стало маленьким и хрупким. Ветер качал огромные ели, словно тростинки, ворчал, жаловался, взлетал на вершину горы, где находят таинственные глиняные фигурки. Там, в вышине, блестело на солнце священное озеро. В пору засухи его воды кропили кровью жертвенных животных. В последний раз это случилось в 1984 году. Тогда старики зарезали петуха. Не успели они спуститься, как хлынул такой ливень, что произошло наводнение. «И это был только петух, – улыбаются дидойцы. – Если б зарезали быка, все бы смыло!»

Тропинка сузилась до предела. Приходилось хвататься за редкие колючие кусты. Но вот и пещера. Еще недавно отсюда в Китури спускались боци, здесь они хранили тайны и маски.

Пустота. Копоть на стенах, пепел на земле. Волки ушли.

Невеста по обычаю танцевала с пригоршнями купюр, а жениха подбрасывали так, что чуть не пробили крышу.

Охапки в узком пространстве между стволами поднимаются так высоко, что вскоре их приходится закидывать вилами. Ведь огню предназначен весь хлам, скопившийся у сельчан с августа прошлого года. Здесь и хворост, и сорняки, и старые сломанные стулья – лишь бы горело.

Самые известные ритуалы ашуры проходят у шиитов. для них это – день траура в память о мученической гибели имама Хусейна, его сводного брата аббаса и семидесяти их с подвижников.

Праздник первой борозды сохранился, в основном, у лакцев, аварцев и даргинцев, причем не только в горах, но и на равнине, куда переселялись жители горных селений.

Одеты пялтары строго по-военному, на них железные или медные луженые маски с луковицеобразными шлемами, рубахи из кольчужной сетки, пояс, на поясе – кинжал, кремневки, пороховницы, на ногах – сапоги, у каждого – нагайка и колокольчик. стоит одному зазвонить, как остальные сбегаются на помощь.

В первом ряду среди женщин шагает мужчина. лицо скрыто вуалью, в руке посох, на голове – венец из зеленой ткани. Это – Зейналь-Абидин, выживший сын Хусейна, ставший впоследствии четвертым шиитским имамом. Мальчишки несут перед ним на палках зеленые шары – насаженные на пики головы героев.

На импровизированной трибуне восседают самые уважаемые люди Балхара с большими бубликами в руках. Хотя это зрелище выглядит современно, корни его уходят в незапамятные времена, а призы для самых быстрых бегунов имели сакральный смысл.

Етер – холодный, пустынный – ерошит черные облачения. Кажется, он дует прямо из VII века, и все еще впереди – кольцо огня вокруг шатров, топот войска и гибель героев.

Солнце уже осветило скалы. слышится стук, будто от далекого поезда – где-то прошел камнепад. С высоты хорошо видно, как бредут группы людей – дошкольники и согбенные бабушки, элегантные модницы и бородатые мужики, босиком шагающие по острым камнями не чувствующие боли…

Годекан и родник. Поэзия анархии и беспорядка

Музей Антропологии и этнографии имени Петра Великого, всем известный под названием Кунсткамера, таит немало чудес. Но самое удивительное из них не числится в каталогах. Это – здешние ученые. О приключениях сотрудников старейшего музея страны в далекой южной республике я побеседовал с кандидатом исторических наук Екатериной Капустиной, соавтором книги «Горцы после гор», настольной для каждого специалиста по Дагестану.

Мы с тобой знаем, что, если единожды увлечься Дагестаном, это надолго. Но как тебя угораздило оказаться здесь впервые? Девушка из Нижнего Новгорода, училась в Питере, занималась этнографией русских, и вдруг – на другом краю России, среди бородатых горцев…

В Дагестан я попала случайно. Меня временно позвали в отдел Кавказа на беременную ставку – девушка ушла в декрет. В том же 2004 году Юрий Юрьевич Карпов, мой руководитель, предложил мне отправиться в экспедицию. Он сказал: «Катя, не верьте тому, что по телевизору говорят. Верьте мне. Там все по-другому».

Тогда было тревожно.

Да просто золотое времечко – война в Чечне, взрывы… Мы объехали пять районов за пять недель. Я была поражена. В Архангельской или Псковской области какой-нибудь новый заговор услышал – и в восторге. А тут люди живут традиционной культурой, как в книжках и монографиях. И все же в первый раз я не очаровалась, мне это было чуждо. А на следующий год влюбилась по-настоящему. Меня завораживало буквально все. Любой чабан мог уйти за мечтой и поступить в институт. Никто не сидел на месте, все что-то делали, и пусть у них часто не получалось, для меня «на движениях» – до сих пор синоним Дагестана. Потом первая влюбленность прошла, страсти поутихли. Я обнаружила, что любимый и храпит, и косолапит. Если этот момент преодолеть и не разочароваться, то любишь уже со всеми недостатками. Сейчас я – все равно что старая жена, которая может прикрикнуть: «Не чавкай!» – но это тоже от любви. Хотя множество мелочей меня страшно бесит.

Мой друг Миша, тоже карповский аспирант (нас еще называли карпятами), грустит, что прежнего удивительного Дагестана уже нет. Мальчики сидят в айфончиках и, кроме мобилы, ничего за душой не имеют. Недавно в республику приехал знаменитый шейх, так его в основном спрашивали, какие части барашка лучше есть и по каким частям тела халяльней бить жену. Но суть-то совсем не в этом!

И все же – новые веяния тоже прекрасны. Самое интересное в Дагестане – что это не просто заповедник старинных обычаев, а место, где бурлят социальные процессы. Традиционная культура ломается об колено, но не выбрасывается. Не успели что-то загасить, как оно выскакивает в другом месте, при поддержке другой идеологии. Оторванная нога наспех приматывается изолентой к руке – и прирастает. Это удивительно.

Даже в исследователях Дагестана есть что-то особенное.

Все они – немного авантюристы. Те, кто остается в Дагестане, любят поэзию анархии и беспорядка. Она прекрасна.

Хотя и бесит.

Конечно, бесит! Так от бесячки до любви и шага нет. Да, милый храпит. Но как он храпит!

Кстати, о любви. На Кавказе порой жених и невеста почти не видят друг друга до свадьбы, за них всё решают родители…

Не только родители, но и другие родственники. Моему знакомому родная сестра от имени девушки в социальную сеть написала, тайно от них обоих. Так с ее подачи начался эпистолярный роман, закончившийся свадьбой.

При этом дети порой сами просят родителей подобрать им вторую половинку. А если те отказываются – мол, время нынче другое, сам ищи, – страшно огорчаются. Поневоле задумаешься, так ли для них ценна свобода воли, да еще и в столь серьезном решении.

Частенько, поссорившись с любимой, молодые ребята в сердцах говорят: женюсь на первой встречной. Как в сказке. И родители тут же наготове. Я знаю миллион историй, как человека на таком изломе поймали. Один парень женился не глядя, а потом дал дочке имя прежней возлюбленной, хотя жена была против. Прошел год, а они все еще называли ребенка разными именами.

А иногда родители не вмешиваются. Мой знакомый из Махачкалы, очень красивый даргинец, обнаружил то ли в сауне, то ли в казино тринадцатилетнюю девушку из Буйнакска. Решил, что ее надо срочно спасать, и привез к другу, у которого я тогда комнату снимала. Мы с этой девочкой в одной кровати спали. Он благородно сказал: «У меня к ней никаких чувств нет, но я готов жениться и увезти ее отсюда. Иначе она пропадет». У него в Москве была несчастная любовь, и он решил, раз уж счастья не вышло, хотя бы спасти невинную душу. А я-то понимала, что девочка такую жизнь выбрала сама. До сих пор у меня картина перед глазами – она стоит на кухне, как и подобает хозяйственной горянке, готовит плов и из бутылки водку прихлебывает. Плов получился изумительный. Такого бы я никогда не сделала, ни пьяная, ни трезвая. Она еще пару недель развлекалась в роли невесты человека, готового на алтарь ее спасения жизнь бросить. Потом ей надоело, она убежала и тем самым спасла парня. Он вернулся в Москву к любимой, помирился, женился на ней. А через два года они, конечно же, разбежались.

Сейчас в той же Москве дагестанцев немногим меньше, чем в самой республике. И ведут они себя порой иначе, чем на родине. Ты много лет изучаешь трудовую миграцию горцев и, наверное, нашла ответ на эту загадку.

Я долго занималась горными районами, но потом увидела, что горы сами двинулись на равнину. Люди уезжают из старых селений, но навсегда остаются частью сообщества, джамаата. Они строят социальные, деловые, брачные стратегии через связь гор с равнинами. Кубачинцы, к примеру, съезжаются на свадьбы в родное село даже из других стран. Там же молодые гости ищут себе пару. Так мы начали изучать горцев после гор, зарабатывающих себе на жизнь далеко от родины. В старину это называлось отходничеством.

В конце XIX – начале XX века отходничество было традиционно для всей России. Особенностью его в Дагестане было преобладание ремесленников – давали о себе знать ремесленная специализация сел и катастрофическая нехватка плодородной земли. Бедные отходники отправлялись в Дербент копать марену, а элитные мастера добирались даже до Америки. Кубачинцы торговали в Париже и в Иране.

Я начала с исторического отходничества, а потом обнаружила, что жители Цумадинского района Дагестана в наше время занимаются в Ростовской области луковым промыслом. Технике овощеводства их обучили корейцы из Средней Азии. В 1980-е и 1990-е они брали горцев на работу, а через десять лет уже сами цумадинцы арендовали землю и нанимали батраками жителей других селений. Все лето они жили в вагончиках-времянках прямо на поле. И – удивительное дело! – в Ростовской области, с одной стороны, проявлялись элементы культуры, давно забытые в селе, а с другой – спадали некоторые сельские табу. Цумада – район суровых правил, но на равнине даже женщины порой матерились. В горном селении мужчине махать на поле тяпкой зазорно, это женская работа. А на луковых полях это норма. Как говорил один из работников, «там Аллах не видит. Там Магомед не видит… Если я увижу, что в селении Магомед прополку делает, я скажу: Э, Магомед, тебя жена бьет, что ли? А там… как можно издеваться, если и ты должен работать…»

Насколько совпадают мотивы дореволюционных лудильщиков и современных гастарбайтеров?

Экономические причины отходничества дагестанцев сто лет назад и сейчас похожи – малоземелье, бедность, безработица. Культурные предпосылки тоже одинаковые – проблема работы равных людей друг на друга. Потомственные уздени – свободные люди – не желают батрачить на бывших зависимых. Вот и выходят за пределы системы, занимаются на равнине тем, что неприемлемо на родине. А главное – никто в селе не видит, как ты грязным тяжелым трудом деньги зарабатываешь. Возвращается отходник красавчиком, на машине – естественно, «Приоре». Он – молодец и удалец, сумел срубить большой куш. В XIX веке о горцах говорили, что на набег их толкает не столько жажда наживы, сколько молодечество. Вернуться с победой, показать всем, что ты – джигит. Люди в Москве на стройке работают, в Ростове спины в поле не разгибают, а сельчане уже ждут, что они вернутся и будут сорить деньгами – успешные, чистенькие, красивые и с миллионом.

Диссертацию по луководам Цумадинского района я писала неспешно, как все ученые, особенно питерские. Ездила к ним с 2007 года. И не учла, что в Дагестане все быстро меняется. В 2011-м собралась в очередную экспедицию, а они меня огорошили: «Все, больше мы лук не выращиваем, вместо него в Москву на стройки ездим». Я – трах-тибидох! Через год с ними связалась – а они уже опять лук сажают.

После того как в 1852 году голову Хаджи-Мурата – легендарного наиба Шамиля, героя повести Льва Толстого – отделили от тела, ее выставили в анатомическом театре Тифлиса. Затем этот «экспонат» отправили в Санкт-Петербург профессору Пирогову. Так голова героя оказалась в Военно-медицинской академии, откуда перекочевала в Кунсткамеру, где ты работаешь. Слышал, что в вашем музее ее ждали удивительные приключения.

Голова Хаджи-Мурата попала в Кунсткамеру случайно. Собственно, это даже не голова, а череп с нижней челюстью на пружинках. Я его однажды видела. Кое-кто считает пружинки знаком неуважения, но на самом деле они нужны, чтобы сберечь экспонат.

В середине XX века антрополог и скульптор Михаил Герасимов одолжил голову на время, чтобы реконструировать облик Хаджи-Мурата, а ее взяли и зарегистрировали как экспонат. В начале 1990-х в Кунсткамеру посыпались запросы – верните череп! Кто-то предлагал взятку, кто-то угрожал. Директор наш тогда очень нервничал – время было лихое. Ходили слухи, что ему приносили полный чемодан денег. Другой директор боялся, что музей взорвут, и даже подумывал ограничить в него доступ кавказцев. В конце концов Кунсткамера признала череп не представляющим научной ценности и списала. Но злоключения героической головы на этом не кончились. Списанный экспонат можно либо уничтожить – что, к счастью, никто не планировал, либо передать организации, либо по суду вручить родственнику. Последний вариант почти осуществили, но потомки Хаджи-Мурата не договорились друг с другом о том, кто из них главный, и череп остался у нас. В дальнейшем от кого только мы не получали запросы, вплоть до президента Дагестана Муху Алиева. Все документы Кунсткамера отправляла в вышестоящие организации – Академию наук и Министерство культуры. Оттуда нам приходили рескрипты с требованием разобраться. Мы писали, объясняли ситуацию, но указания передать череп как не было, так и нет.

Аварцы до сих пор мечтают его вернуть. Однажды нам позвонили из Артиллерийского музея и предупредили, что к ним только что явился странный кавказец, требующий показать ему голову. Они со страху признались, что она хранится в Кунсткамере, и советовали нам готовиться к скорой встрече. Мы все перепугались, но, к счастью, в музей он так и не проник. То ли заблудился, то ли отважного джигита вахтер не пустил.

Другие дагестанцы умоляли меня сказать, где голова и как ее выкрасть, готовы были сесть в тюрьму, лишь бы она возвратилась на родину. Однажды мне предложили самой похитить злосчастный череп. Обещали, что сидеть я буду на Кавказе, с невероятным комфортом, чуть ли не в пансионате «Дагестан».

В администрации поговаривают, что лучший выход – отдать голову потомкам Хаджи-Мурата. По закону чей-то родственник не может быть музейным экспонатом. Даже его часть. Если бы кто-то провел генную экспертизу и доказал родство…

Твой руководитель Юрий Юрьевич Карпов был, пожалуй, главным экспертом по этнографии Дагестана. Его скоропостижная смерть в сентябре 2015 года огорчила тысячи людей. Как тебе с ним работалось?

Карпов говорил, что для этнографа важно не быть снисходительным и высокомерным. Он критиковал коллег, которые были прекрасными специалистами, но не любили этот регион. А его надо любить.

Поначалу я Юрия Юрьевича во всем его слушалась. Когда надо – молчала, когда надо – говорила, всегда – в платке и длинной юбке, святее Папы Римского. Но однажды мы сидели в местном ДК, ждали машину. Мне очень нравилось играть в бильярд. Когда один юноша предложил мне партию, я согласилась. И продула. Карпов на меня страшно взъелся: «Катя, вы с ума сошли! Играете вечером с молодыми парнями в бильярд, вызывающе себя ведете. Кошмар!» Я оправдываюсь – мол, ничего страшного не случилось и случиться не могло. Рядом были вы, директор музея, надежные люди… А Юрий Юрьевич покачал головой и сказал с укором: «То, что вы в это ввязались, еще полбеды. Но раз уж начали, надо выигрывать!»

Карпов боялся, что меня в горах кто-то обидит. Пару раз он действительно меня спас. Однажды школьный учитель, у которого мы ночевали, в белой горячке принялся бузить. Юрий Юрьевич вытолкал его за дверь. Тогда тот закричал: «Я вас обоих застрелю!» И пошел за ружьем. Потом, видно, жена проснулась и привела его в чувство, но я до утра прикидывала, удастся ли спуститься из окна второго этажа по простыне. На следующий день хозяин протрезвел, обещал вести себя смирно, так что мы остались. Он нам и вправду очень помог. Вечером все уселись за общим столом. Учитель, к тому времени начисто забывший об инциденте, поднял бокал и сказал: «Я хочу выпить за наших гостей. Ведь у нас гость – это посланник Аллаха. Ты для него должен в лепешку разбиться. Оберегать, защищать…» Попал на дискурс гостеприимства и улетел в стратосферу. Здесь уж я не выдержала и рассмеялась.

Однажды над Ругуджой, в Гунибском районе, нам целый день не везло. Проводники подвели, мы устали, заблудились и шли домой со старыми фонариками. Был фиолетово-розовый закат, и горы светились рериховскими цветами. Вдруг они расступились, открывая удивительный вид. Тогда Юрий Юрьевич сказал: «Катя, мне десять лет снился один и тот же сон, словно я летаю над ущельем. Я знал, что оно в Дагестане, но никогда его не видел. До этой самой минуты». Меня поразило, что серьезному, взрослому мужчине снятся такие романтические сны. Он все понимал и совсем не был восторженным. Порой Карпов сам изрядно честил Кавказ. Но что бы он ни делал, это было с любовью.

И Кавказ отвечал ему взаимностью. Кажется, во всех дагестанских селах, где я останавливался, помнят Юрия Юрьевича. Кто знает, может, он и сейчас летает над тем ущельем…

Кьаба

Кьаба, как и Игби, была праздником середины зимы. Ее отмечали, когда под снегом появлялись первые ростки пшеницы, которой издавна славилось селение Тинди Цумадинского района. «Невесту» – бедную женщину, нередко вдову – сажали на украшенного осла или лошадь и везли к «жениху». Нынешний праздник восстановлен местными энтузиастами культуры и, по сути, представляет собой развернутую инсценировку, где «новобрачных» играет супружеская пара. Утром женщины сообща готовят еду. После полудня «сваты» отправляются за «невестой» на соседний хутор и везут избранницу оттуда к ее новому дому. Дорогу им преграждают сельчане, требующие выкуп. Получив его, они присоединяются к процессии. В дороге детям раздают сладости, а саму героиню праздника осыпают монетами. Дома подружки облачают «невесту» в нарядное платье, надевают на нее украшения. Затем процессия медленно доходит до центра села. Там до поздней ночи продолжаются пиршество и особые тиндинские танцы под музыку из автомобильных колонок. Каждый, кто приглашает «невесту» на танец, должен положить ей на голову деньги. Мужчины щеголяют в бурках и папахах, женщины в широких платках кружатся с мерками для зерна на плечах, чтобы урожай был хорошим. «Невесте» вручают подарки – совсем как на настоящей свадьбе. Пускай корни обряда давно забылись, все равно на него, как и в давние времена, собирается все село, и веселье на Кьябе не наигранное, а вполне настоящее. А что еще нужно для праздника?

Паломничество на Шалбуздаг

Синий указатель с эльфийским названием «Эренлар» уткнулся в землю. Однако пейзаж вокруг напоминал не рощи Лориэна, а скорее картинку из вестерна. Рыжая глина, каньон, далекие горы. Только на ветру вместо ободранного знамени южан трепыхалась георгиевская ленточка.

Отсюда, с прямоугольной парковки возле селения Мискинджа, начинается паломничество к древнему святилищу. Большую часть года этот голый кусок земли с навесом в углу пустует. Однако в конце июля, когда в горах тает снег, сюда съезжаются люди со всей республики. Бабушки, кряхтя, вылезают из маршруток, рядом останавливается дорогой внедорожник, с которым соседствует потрепанная «Приора» с разбитой фарой. Здесь все равны. Паломники сгибаются под бременем увесистых сумок с садака – добровольной милостыней. До отправления наверх – считаные минуты, но все спешат, обгоняя друг друга, выложить на столы пирожки и кульки с конфетами. Добрая незнакомка положила рядом с моей чашкой чая пару носков. Это – тоже подарок.

Водители уазиков, обветренные и немногословные, как и подобает героям вестернов, умело утрамбовывают будущих восходителей. Сумки, ужатые в два раза, торчат из-под сидений, последние пассажиры примостились на крохотных табуретках, дети сидят нос к носу в багажнике на самых прочных баулах – пора в путь! Узкая – не разъехаться – дорога вначале петляет по селению, мимо глинобитных домов, загонов для скота, колодцев и загорелых мужчин в ковбойских шляпах. На развилках одинаковые таблички указуют: «Эренлар»! Так называется святилище на горе Шалбуздаг, одной из самых высоких в Дагестане (4142 м). В незапамятные времена там было языческое капище, где поклонялись горным духам – эренам. Теперь оно «обисламилось», обзаведясь мусульманскими святынями, среди которых главная – могила праведника Сулеймана. По легенде, после смерти этого святого белые голуби унесли его тело из родного селения Лгар на вершину горы, и теперь добрый Сулейман исполняет желания паломников, пришедших поклониться его останкам. Вдобавок многие считают, что семикратное восхождение на Шалбуздаг приравнивается к хаджу. Пускай книжники скептично усмехаются и говорят, что все это – предрассудки. Их голос тонет в сотнях историй о волшебных исцелениях. А потому каждый день до середины сентября на гору прибывают в ожидании чудес все новые паломники.

Но вот долгий подъем остался позади. Сиплый мотор умолк. Баулы и детей вытаскивают из багажника, и паломники по сужающейся тропке устремляются вверх, на звук бесконечных молитв и проповедей из динамиков на вершине скалы. Оставив на входе садака в специальном домике, мы вступаем на территорию лагеря. Здесь не нужны ни деньги, ни припасы: с утра до ночи добровольцы готовят в огромных самоварах чай, режут арбузы, разносят по столам конфеты и ароматную шурпу из баранины. Сами бараны кротко стоят неподалеку в крошечных загончиках, ожидая, когда очередной просветленный паломник купит их и пустит на суп. На скале под динамиками самая надежная связь, а потому она облеплена людьми с мобилами. Перекрикивая проповедников, они болтают с далекими друзьями.

Пообедав, паломники малыми группами тянутся в сторону, куда указывает стрелка с надписью «Место пребывания Фатима-Захры, дочери Пророка».

– Если женщина не может забеременеть, ей надо здесь немного прикорнуть. Тогда она обязательно увидит, будут ли у нее дети или нет. И никакой ошибки быть не может! – поясняет мой случайный спутник. – А все потому, что воздух разреженный. Кислороду мало, мозг голодает, отсюда и видения.

Бабушка в цветастом платке, с клюкой и новеньким айпадом догоняет нас и вручает каждому пестрые теплые джурабки, перевязанные малиновой ниткой.

Спать ложимся в большом помещении, примыкающем к мечети. Оно разделено тонкой перегородкой на мужскую и женскую части. Паломников много, места мало. Холодно, все кутаются в одеяла, разбросанные на полу. Женщины до глубокой ночи поют религиозные гимны. К счастью, у мужчин куда тише. Половина зала уже спит, остальные вполголоса беседуют или уткнулись в мобилы. Просыпаясь несколько раз за ночь, я обнаруживал, что лежу на чьих-то ногах, а на моей собственной руке, словно на подушке, примостился ребенок. Но как бы ни было тесно, никто не выказывал ни малейшего раздражения. Ведь скоро нам предстояло важное общее дело – ночное путешествие к святилищу.

Хотя на гору восходят круглые сутки, лучше всего проснуться в три часа утра. Горячий чай, легкая закуска от заботливых поварих – спят ли они хоть иногда? Хватаем посохи, заботливо оставленные предшественниками, и при свете фонариков отправляемся в путь. В лицо дышит холодом ветер, на небе переливаются обильные звезды. Крутая тропинка змеится по склону, под ногами предательски прокручиваются мелкие камушки. В вышине, возле самых звезд, сверкают огоньки тех, кто вышел раньше нас.

Полтора часа пути. Тропинка по крупным валунам обходит прозрачное озеро Замзам, названное в честь знаменитого колодца в Мекке. Его вода считается целебной, поэтому многие паломники несут связки пустых бутылок, а круглую озерную гальку прячут в карманы, словно драгоценные талисманы. Солнце уже осветило скалы. Слышится стук, будто от далекого поезда: где-то прошел камнепад. С высоты хорошо видно, как бредут группы людей – дошкольники и согбенные бабушки, элегантные модницы и бородатые мужики, босиком шагающие по острым камням и не чувствующие боли…

После озера дорога становится пологой. В небольшом, не более метра высотой, углублении посреди скалы поблескивают камушки. Их закинули сотни паломников, уверенных, что там таится шайтан. А потому, чтобы святой Сулейман выполнил заветные желания, нужно швырнуть в эту нишу камень, да так, чтобы тот непременно остался внутри.

Святилище Эренлар совсем рядом. Но паломники не ищут легких путей. Им предстоит последнее испытание – Грехомер, узкая, почти вертикальная трещина высотой метров семь. Говорят, если человек чист душой, то пройдет сквозь нее и очистится от всех грехов, но если он сделал слишком много зла, скалы сами сожмут его, будь он даже худым, как палка. Из уст в уста передаются легенды о двух незадачливых паломниках – любвеобильной девушке и корыстном менте. Парень в толстой куртке наполовину высовывается наружу и застревает. Под общий смех ему помогают выбраться. Интересно, что у лакцев существовал аналогичный обычай – 22 июня они восходили на гору Вацилу, и их путь тоже лежал через узкий каменный коридор между двумя скалами. Но вот и священная поляна – скалистое возвышение, покрытое десятками каменных туров и ленточек. Подобные картины нередко встречаются в Бурятии или Тибете – местах, где живут шаманы и буддистские мистики. Над святилищем сияет в солнечных лучах вершина Шалбуздага – острый опасный гребень, который по силам только альпинистам. Уставшие паломники садятся возле тропы, достают припасы и принимаются обедать, зазывая всех желающих. Впереди – долгая опасная дорога вниз, ведь поскользнуться и упасть на острые камни во время спуска гораздо легче. Но вот и знакомая мечеть. Из трубы огромного самовара валит дым, возле бойни сушатся свежие шкуры, из динамиков звучат нашиды. Лагерь гудит, мелькают самые разные люди. Многих привели на гору страшные беды, но все равно они улыбаются друг другу, садятся за общие столы и обмениваются подарками. Пускай насмешники над суевериями качают головой. Это ощущение братства с незнакомыми людьми и радости, рождающейся из боли, само по себе похоже на чудо. Снизу подходят новые паломники, а мне пора возвращаться. Когда я прохожу мимо пункта сбора садака, мне вручают мешок с печеньем и конфетами – маленький клочок общей радости Шалбуздага, чтобы далеко внизу мой сегодняшний ужин с друзьями был немного похож на вечер среди паломников на священной горе.

Ураза-байрам

Весь месяц Рамадан мусульмане держат пост – не едят и даже не пьют от рассвета до заката. Трудное испытание завершается Ураза-байрамом – грандиозным угощением и раздачей подарков. Неудивительно, что этот праздник – один из самых желанных и веселых. Вот только дата его наступления порой непонятна до самой последней минуты. По правилам, об окончании Рамадана и наступлении месяца Шавваль возвещает появление девятой в году молодой луны. До тех пор пока в небе не показался ее узкий серп, надо поститься, потом – праздновать и пировать. Полагаться на расчеты астрономов нежелательно, луну надо увидеть своими глазами. Хотя в последнее время духовные организации мусульман объявляют о дне Ураза-байрама заранее, путаницы меньше не стало – нередко соседние республики празднуют его в разные дни, а многие общины предпочитают по старинке дожидаться лунного серпа, не полагаясь на чужое, пусть и просвещенное, мнение.

Рассказывают, что однажды в Буйнакске капризный месяц показался на день раньше, чем ожидалось. Горожане оказались не готовы к празднику. Ни подарков, ни конфет для детей, ни столов, ломящихся от угощений! И люди среди ночи, не сговариваясь, пошли на городской рынок. А там их, о чудо, уже ждали продавцы! До утра шла бойкая торговля, в домах гремели половники и кастрюли. Город не спал, но праздник встретил достойно.

Иногда на Ураза-байрам наслаивались другие обряды. Так, в этот день в селении Чох вплоть до середины XIX века представитель тухума Османовых – потомков шейха Абдулмуслима, распространявшего ислам в этих краях, – махал шашкой в сторону Ругуджи. Остальные при этом швыряли камни в кувшин. Разбить его на мелкие кусочки считалось хорошей приметой. До сих пор в селении Урух-Сота в ночь перед праздником дети зажигают торжественный костер.

В дни Ураза-байрама города Дагестана кажутся вымершими, зато маршрутки в горы переполнены: люди едут в родные селения навещать родственников. С раннего утра повсюду шныряют стайки детей с пакетами. Они стучат в двери, заходят в дома, и хозяева вручают им пригоршни шоколадок. Отказать таким гостям – значит покрыть себя позором. Сами же ребята обмениваются сведениями о том, где самые лучшие подарки, и дружно устремляются на охоту за отборными сладостями. В основном этим занимаются до 4–5-го класса, но порой в стайке малышни скрываются и старшеклассники – в особенности мелкие и щуплые. Особо хитрые переодеваются и приходят в один и тот же щедрый дом несколько раз. Нередко за подарками бегают только гости из города, в то время как их деревенские одногодки помогают родителям по хозяйству.

Взрослые в этот день навещают друг друга, особенно ценятся визиты к пожилым родственникам. Гостей усаживают за стол, щедро угощают и обязательно дарят подарки, пусть даже самые простые – носки для мужчин, носовые платки и колготки для женщин. Рассказывают, что некий предусмотрительный дедушка подарил внуку один носок и сказал, чтобы за вторым тот приходил через год. Даже если спешишь посетить дюжину родичей, обязательно надо у каждого сесть за стол и выпить хотя бы стакан чая.

В этот день школьники целыми классами приходят к учителям. Те их щедро угощают хинкалом, пловом и халвой, а заодно обсуждают школьные дела. Нередко серьезные проблемы решаются не тягостными разбирательствами, а дружеской застольной беседой, когда всех примиряет аромат вкусных чуду, собственноручно приготовленных учительницей.

Иногда на праздник устраивают спортивные состязания. Так, жители Терекли-Мектеба соревнуются в ногайской игре «Табан тирес». Двое участников садятся друг напротив друга, уперев ноги в деревянную планку, и перетягивают над ней палку.

Мусульмане на Ураза-байрам раздают обязательную милостыню и совершают праздничную молитву. Но даже люди других религий и неверующие участвуют в общем торжестве, накрывают столы и не жалеют сладостей для детей.

Курбан-байрам

В основе Курбан-байрама лежит одинаковая для трех авраамических религий история о том, как Бог повелел пророку Ибрахиму (Аврааму) принести в жертву сына. Имя мальчика в Коране не называется, но большинство исламских богословов считает, что это Исмаил, тогда как у иудеев и христиан речь идет об Исааке. Ибрахим и его сын подчинились воле Всевышнего. В последний момент Бог заменил жертву бараном, а затем благословил пророка и его потомство за стойкость веры.

Рано утром мусульмане совершают омовение, умащают себя благовониями и облачаются в праздничную одежду. Они отправляются в мечеть для молитвы, произносят такбир – возвеличивание Аллаха – и слушают торжественную проповедь. Некоторые посещают кладбище. Потом приходит черед жертвоприношения – его лучше совершать в первый день праздника.

Жертвенное животное должно быть здоровым, упитанным, без недостатков и не моложе определенного возраста (в разных мазхабах он может различаться). Желательно, чтобы мусульманин принес в жертву барана или козу за себя (иногда – за семью) либо не более семи человек вместе принесли корову или быка. Перед тем как зарезать по халяльным правилам, животное валят на землю головой в сторону Мекки. Можно поручить это мяснику, но расплачиваться с ним мясом запрещается – равно как и пускать это мясо на продажу. Треть его положено использовать для угощения своей семьи, треть – для бедных соседей и родственников, а треть раздать в качестве милостыни.

Курбан-байрам – праздник семейный. Его отмечают дома, в кругу родных. Из общественных мероприятий в эти дни бывают только моления в мечети, собственно жертвоприношения и порой приуроченные к дате скачки. Для тех, кто далеко от дома, накрывают столы в некоторых мечетях. Красочнее всего Курбан-байрам проходит в отдаленных селах. На двухэтажных каменных домах с плоскими крышами рядами растянуты овечьи туши. В котлах готовятся бараньи головы – изумительный деликатес для тех, кто понимает, и ужас для остальных. Бабушка в темной накидке со скоростью швейной машинки режет жир для плова. Варится халва, свистят самовары – гости будут довольны. Благо в дни праздника их особенно много. Путник во время Курбан-байрама может постучаться в любой дом и непременно уйдет из него сытым, а то и с подарком.

Ашура

– Снимать запрещено. Сдавайте фотоаппараты!

Следить за мной и фотографом Сашей начали еще в селении. Мужчина с мобилой в руке всю дорогу шагал рядом, чтобы мы не ускользнули в толпе. Сотни сельчан шли на церемонию мимо старых домов с тонкими колоннами, поющих нищих и детей с темными стягами. Стражи на окрестных холмах защищали святилище со стороны гор. У входа нас обступила толпа крепких ребят. Они знали: чужаки планируют дерзкое преступление – фотосъемку одного из самых интересных и красивых обрядов, которые только можно увидеть в России.

Иногда Ашуру ошибочно называют праздником. И действительно, сунниты 10-го числа месяца Мухаррам постятся в знак благодарности Аллаху за спасение пророка Мусы (Моисея) от фараона. Также они верят, что в этот день Ноев ковчег причалил к суше. Но самые известные ритуалы Ашуры проходят у шиитов. Для них это день траура в память о мученической гибели имама Хусейна, его сводного брата Аббаса и семидесяти их сподвижников. В 680 году умер Муавия, первый халиф Омейядов. В Дамаске воцарился его сын Язид. Внук Пророка имам Хусейн отказался присягать ему – ведь по давнему уговору Муавия не имел права назначать преемника и уж тем более основывать династию. Отовсюду имам получал жалобы недовольных правлением Язида. Весть об этом дошла до халифа. Положение Хусейна стало опасным, и он откликнулся на призыв жителей города Куфы на территории нынешнего Ирака, обещавших ему поддержку.

По пути в Куфу, близ местечка Кербела, войско Язида окружило и отрезало от воды караван Хусейна. Немногочисленный отряд имама погиб, спутницы мучеников попали в плен. Это произошло 10-го числа месяца Мухаррам, и церемония в память о трагедии называется Ашура – «десять» по-арабски.

Такие обряды проходят во всех странах с крупными шиитскими общинами – Иране, Бахрейне, Азербайджане, Афганистане, Ираке… В России шииты живут в основном на крайнем юге Дагестана. Большинство из них – азербайджанцы Дербента и его пригородов. Но в горах, в окружении суннитских соседей, чудом сохранилось лезгинское селение Мискинджа – единственный горный аул страны, населенный представителями этой веры. По легенде, они происходят от персидских воинов, стоявших в горах гарнизоном и впоследствии ассимилировавшихся. Здесь ритуалы самые красочные. Если в Дербент на Ашуру стекаются шииты из Москвы и Баку, в Мискинджу приезжают сами дербентцы. Люди, целый год не заглядывавшие в мечеть, приходят на обряд, а затем нередко обращаются к вере. Вот только о том, как проходит церемония в горах, за пределами Южного Дагестана не знает почти никто. И теперь мы понимали почему.

Наши камеры забрали и сложили в небольшой мечети возле деревянного ковчега, разрисованного портретами мучеников Кербелы и их родных. Спереди властно сжимал меч имам Али – отец Хусейна. Его голову окутывало золотое сияние, напоминающее нимб. Этот ковчег олицетворял палатку юного Касема, племянника имама. По легенде, он отправился навстречу гибели сразу после свадьбы. Неподалеку колыхался транспарант: «Вся земля – Кербела, каждый день – Ашура». Это не просто фигура речи. Каждый день молящиеся шииты преклоняют голову на плитку турба с глиной из Кербелы и вспоминают о трагедии.

Вокруг мечети против часовой стрелки ходят женщины. Они верят, что, если обойти три раза, исполняются желания. Сотни зрителей поднимаются по узким тропкам и занимают места на широком естественном амфитеатре. Мискинджинки в траурных одеждах рассаживаются на крутом склоне. Шелестят зеленые сумки с садака. Дети сжимают треугольные флажки. Дальние ряды заняты мужчинами. Внизу с посохами и четками восседают старейшины. Ветер – холодный, пустынный – ерошит черные облачения. Кажется, он дует прямо из VII века и все еще впереди – кольцо огня вокруг шатров, топот войска и гибель героев. Под удары огромных барабанов, лязганье музыкальных тарелок и пение нашидов из мечети поднимают палатку. Десять часов утра. Шествие начинается.

– Когда их отрезали от воды, Хусейн сказал сподвижникам: «Мы пришли на базар смерти. Кто не покупает – не стойте здесь», – шепчет мне на ухо сосед, усевшийся посреди тропинки. – Но никто не покинул своего имама.

Два мальчика несут белый транспарант с надписью на арабском: «О, Хусейн!» За ними трепещут в детских руках знамена с портретами мученика, его отца имама Али и убитого стрелой сына-младенца Али Асгара. Колонной идут пожилые люди. Сильные парни несут палатку Касема. За ней – другие флаги и «зинжир-дюган». Так называется процессия мужчин в черном, ритмично бьющих себя зинджилями – плетками с цепями – через длинные прорези в рубахах. Иногда они восклицают: «Шах Хусейн! Вах, Хусейн!» Из-за этого церемонию часто называют Шахсей-вахсей. Перед ними пятится бритый человек. Он декламирует по книге нужные слова и задает ритм. Несмотря на брутальность церемонии, удары не так страшны – кожа краснеет, но крови нет. Две шеренги мужчин в белом глядят друг на друга, сходятся и расходятся перпендикулярно общему направлению, при этом двигаясь вперед с остальными. Левой рукой идущие сжимают край рубахи соседа, правой – бьют себя в лоб, показывая готовность умереть за имама Хусейна.

– Раньше интернета не было, историю передавали обрядами, – поясняет всезнающий сосед.

Все громче грохочут кожаные барабаны – по легенде, в войске Язида их рев заглушал воззвания сподвижников внука Пророка, так что воины не знали, на кого поднимают руку. Процессия свивается в кольцо, делает три витка. Вместе с нею скручивается и само время. Каждый момент длится вечно, но не успеешь перевести дыхание – и все закончилось. Ряды смешались, столпились в центре. Дети весело трясут плетками, мужчины достают сигареты. Палатку поднимают над толпой, возвращающейся в селение.

– Держите, фотографируйте! – Охрана отвлеклась, и небритый дед быстро протягивает нам камеры.

Мужчины снимают шапки перед расписным ковчегом, женщины касаются его отрезами материи и деньгами, которые тут же опускают в ящик для садака. Посреди палатки Касема среди окровавленных фигур блестит чистое зеркало. Верующие в простых просторных одеждах проходят снизу, отражаются в нем. Кажется, будто мученики и ныне живущие сливаются воедино, растворяются друг в друге, и сотни ударов в грудь звучат как биение огромного сердца, единого на всех шиитов – и прошлых, и будущих.

У Алипаши яркий румянец и редкие юношеские бакенбарды. У него странная манера говорить, и он неважно учится в школе. Но сегодня – его день. Алипаша ведет ватагу детей на мавлид. Ребятишки в борцовских куртках и повязках с арабскими надписями смеются, горланят речовки о героях Ашуры и проклинают Язида, сравнивая его с террористами. По трубе в центре дороги журчит вода. Над советским памятником погибшим на войне полощется черно-красный транспарант: «Никогда, клянусь Аллахом, мы не забудем Хусейна, и это – наш завет». Дети бегут, приплясывая, во двор, где будут бить себя цепями по обнаженной спине.

Обряды поминовения начинаются задолго до Ашуры. В Дербенте сразу после Курбан-байрама наступает долгий Мешкал (от азербайджанского слова, означающего «факел»). Мальчишки собираются вечерами у огня, бьют себя в грудь и вспоминают погибших при Кербеле. Но важнейшие церемонии происходят в последние десять дней. Вечерами в мечетях проходят собрания – меджлисы. Каждое посвящено отдельному эпизоду трагедии. Верующие молятся, поминают Пророка, двенадцать имамов и знаменитых алимов. Затем ахунд – глава общины – читает проповедь. Иногда он делает паузу, и чтецы исполняют мерсия – стихи о страданиях мучеников.

В дербентских магалах шествуют процессии с алямами – черными знаменами, увенчанными знаком ладони. Женщины привязывают к ним платки – считается, что они обретают силу исцелять недуги и исполнять желания. Следом идут зинжир-дюган с цепями и синя-дюган – ударяющие себя ладонью в грудь. Эти церемонии организуют люди, давшие обет – назир в честь исполнения Аллахом их сокровенного желания. В Мискиндже обряды малолюднее, но они не менее искренны.

Рогатый бараний череп на высоком столбе оглядывает двор пустыми глазницами. На стенах – связки бараньих ножек вперемешку с красным перцем. Из самовара валит дым. Счастливый Алипаша читает по-азербайджански сильным, неожиданно красивым голосом ритмичные мерсия, похожие на госпел. Женщины отставляют поварешки и вслушиваются. Мальчики в такт словам опускают на спины звенящие цепи. Справа – слева, справа – слева…

Но вот уже старшие разливают чай. Ребята заворачивают зинджили в черные налобные повязки и рассаживаются вокруг скатерти с финиками, конфетами и шурвой. К концу пиршества за окном уже кромешная тьма. Дети стайкой бегут в мечеть. Им на смену вершить обряд самобичевания приходят взрослые мужчины.

– Счастье Алипаши, что есть такие церемонии, – вполголоса говорит мне хозяин дома. – Раньше он вел себя странно – ругался, кидался камнями. Теперь чувствует себя нужным. Может, и выйдет из него толк…

Мы идем к мечети. Издалека доносятся обрывки песен Алипаши. Его звонкий голос ведет вперед, не дает нам заблудиться на темных улицах.

В мечети – полумрак и тихий шепот. Мужчины сидят на коврах, прислонившись к столбам. Из-за зеленой занавеси доносятся всхлипы и приглушенные рыдания женщин. В Ашуру плачут не об убитых. Они в раю. Плачут о себе, таком далеком от праведности. В эту ночь верующим нельзя спать – ведь мученикам тоже было не до сна. До утра они будут слушать проповеди и мерсия. Так происходит и в дербентской Джума-мечети. Здешний ахунд, прямой потомок пророка Мухаммеда, восседает над толпой. Умело, как хороший актер, он читает печальные строки, в знак скорби прикрывая рукой глаза. Мальчики разливают из глиняных кувшинов воду, взрослые разносят чай и сладости, а величественные старики поливают руки молящихся розовой водой. Глубокой ночью жительницы магалов приходят на берег Каспия и бросают в море камни с записками, заранее составленными ахундом на арабском. Эти послания адресованы Скрытому имаму Мухаммаду аль-Махди – в 874 году он исчез в пятилетнем возрасте, а в конце времен вновь явится вместе с Иисусом. Тогда имам принесет всеобщий мир, но и сейчас способен исполнять желания. В последнее время вместо записок часто бросают конфеты. Утром прихожанам объявляют, что имам Хусейн убит. Из молельного зала выносят знамена и портреты с сиянием вместо лиц, а в небо выпускают белых голубей, прочитав на ухо каждому бисмиллях. В десять часов утра из мечети Хамшари на улице Ленина огромная процессия медленно идет к Джума-мечети, во дворе которой люди молятся и бьют себя цепями. А после, у источника на кладбище, верующие ставят себе на лоб глиняные точки и всадники в зеленом изображают героев прошлого…

На выходе из мечети в Мискиндже нас уже ждали. Из темной толпы выделилась фигура предводителя.

– Вас же предупреждали, фотографировать нельзя! – гаркнул он.

– Но имам разрешил. Мы вышлем снимки ему на согласование…

– Что он знает, этот имам! – усмехнулся человек в тени. – От таких имамов и попов великий Сталин очищал религию, да так и не отмыл до конца. В Египте они, видите ли, учились. Видел я этот Египет. Он только и годится, чтобы с профурами туда за двести баксов ездить…

Я понял, что спорить бессмысленно. Дело было не в фотографиях, а в демонстрации власти. Всякая уступка подрывала его авторитет, всякая моя ошибка или критика Ашуры пошла бы ему на пользу, давая повод сказать: «Я же вас предупреждал!»

– Выложите ролик в «Ютьюб», а наши враги плохие комментарии оставят, – поддакнул кто-то.

Это было уже слишком.

– Какой ужас, плохой комментарий! – взвился я. – Если их бояться, на Кавказе ничего нельзя делать. Даже дышать. Никто бы не написал про Дагестан ничего хорошего – потому как это злит сотни тупиц, которые никогда здесь не были, но всё знают лучше нас. Но собака лает – а караван идет. И мнение о вашей республике медленно меняется к лучшему только потому, что кто-то не испугался плохого комментария. Думаете, если не давать нам снимать и писать, враги о вас не услышат? Они уже давно знают про Ашуру, только судят о ней по сплетням – потому как вы запрещаете показывать правду. А когда обряды в Мискиндже под давлением извне станут другими, ведь они меняются даже сейчас, ваши потомки не увидят, какие поразительные церемонии были у их отцов.

– Наши традиции всегда были и всегда будут, – ответил предводитель толпы. – Именно потому, что их хранят в тайне. Фотографировать мы вам не дадим.

Он на мгновение задумался и добавил:

– А если проголодались, заходите в гости. Угощу на славу!

И настало новое утро.

– Сдавайте фотоаппараты!

Я оглядываюсь в поисках поддержки, но любители запрещать ночью времени не теряли. Имам виновато качает головой. Дед, вернувший камеры в прошлый раз, прячет глаза.

Фотограф Саша в печали – сегодняшнее шествие гораздо шире вчерашнего. Уже несколько лет в нем участвуют женщины в зеленых бурках и цепях, символизирующие пленниц. Они плачут и бьют себя по голове руками в перчатках. Одна несет окровавленную куклу, другая – затянутое тканью блюдо, означающее отрубленную голову имама-мученика. В первом ряду среди женщин шагает мужчина. Лицо скрыто вуалью, в руке посох, на голове – венец из зеленой ткани. Это – Зейн аль-Абидин, выживший сын Хусейна, ставший впоследствии четвертым шиитским имамом. Мальчишки несут перед ним на палках зеленые шары – насаженные на пики головы героев. Трепещет на розовом знамени вернувшийся без седока Зюльджана, конь имама. Рыдает перед ним сестра Хусейна Зейнаб. Впереди процессии – черный транспарант с арабской вязью.

У многих участников шествия головы покрыты белыми окровавленными тряпицами. Люди с длинными кинжалами бьют несколько раз по темени себя и всех желающих. Этот ритуал, называемый «баш чапан», вызывает самые ожесточенные споры. Его ограничивают даже в Иране, предлагая заменить другим пролитием крови – донорством. В Дербенте обряд проводят полусекретно – глубокой ночью у городской стены, во дворах или на старом кладбище, у источника Дюль-Дюль Али. Некоторые дербентцы приезжают в Мискинджу. Их легко узнать по бритой голове – в магалах перед Ашурой нередко выстригают тонзуры, похожие на монашеские. Местных бьют прямо по волосам. Кровь обагряет рубахи. Но раны неглубокие. Вскоре они исчезнут без следа. А до тех пор участники будут ходить в шапках.

В углу – небольшой переполох: Саше предложили снять на мобилу женщин в зеленых бурках. Те старательно построились, он поднял телефон – и тут подоспели крепкие парни в сопровождении полиции.

– Теперь мы не гарантируем вашу безопасность, – мрачно произнес один из них.

А человек в погонах прибавил:

– Будешь фотографировать – посадим за дебош.

Саша быстро ретировался – он все же успел нажать на кнопку.

Раньше в дагестанских процессиях Ашуры участвовали народные персонажи трагедии. Человек в маске из папье-маше изображал льва, оплакивавшего убитого имама. Он держал в руках отрубленную голову, поил ее водой и посыпал опилками. Следом несли «мертвых» – кукол в человеческий рост. В люльке лежал «младенец», родившийся накануне битвы. Ярко светился танур – хлебная печь, в которой, по преданию, сподвижник Язида спрятал голову Хусейна. До 1948 года в Дербенте на площадь выводили двух подростков в белоснежных одеждах, символизировавших имама и его сводного брата Аббаса, тоже погибшего при Кербеле. Их лица скрывал зеленый бархат, под которым, видимо, прятали кишку с алой жидкостью. Злобный халиф в красных одеждах верхом на сером коне обнажал саблю – и кровь невинно убиенных летела во все стороны. Говорят, что в Мискиндже подобная церемония прекратилась после того, как расчувствовавшиеся сельчане сбросили Язида с лошади и швырнули в кусты.

– А снимок неплохой, – Саша украдкой заглянул в телефон. – Роскошный материал мог получиться!

Но вот палатку Касема накрывают черным полотном. Сотни людей, распевая нашиды и ритмично ударяя себя в грудь, провожают ее до мечети. Имам запирает реликвию в особой комнате до следующего года. Траур продолжится еще сорок дней, вплоть до обряда Арбаин, но церемония Ашуры окончена. Вскоре мы уже спешили в Дербент, где нас ждал вечерний поминальный меджлис, и чай, и розовое масло, и вздохи прихожан: «Жаль, что вы поздно приехали. Такой интересный баш чапан был!»

Возле трассы нас встретил старый мискинджинец.

– Съемка удалась? – спросил он.

– Куда там! – махнул рукой Саша. – У нас же всё отобрали. Шагу не давали ступить.

– Ладно, не хотите говорить, не надо, – дед заговорщицки подмигнул. – Вы же умные ребята, наверняка обвели их вокруг пальца какими-нибудь шпионскими пуговицами. Вернетесь в Мискинджу – привезите фотки. Не терпится посмотреть.

Годекан и родник. Главный позор Дагестана

В самолете Москва – Махачкала творилась задорная суматоха. В нем помирала журналистка Светлана Анохина. Лауреат республиканской Госпремии и обладательница звучного прозвища «Позор Дагестана» пыталась удержать ускользающее сознание и при этом сдержать смех. И то и другое было непростой задачей.

Помирающей закрыли рот кислородной маской, но так увлеклись обсуждением спасательной операции, что забыли открыть вентиль. Ее поглаживали по плечу и убеждали, что все это – и нехватка воздуха, и судороги, и жалко хлюпающее сердце – исключительно психосоматика и она просто боится летать. Прекрасный мужчина, сорвав с нее ботинки и оранжевые носочки, прижал ее ступни к своей груди и ожесточенно их растирал. Прекрасная женщина пристроилась за спиной и тоже массировала непонятно что, но активно. Проучившийся полтора месяца студент-медик с глубокомысленным видом мерил по-заячьи мелкий пульс. Впоследствии он закидает «пациентку» просьбами сообщить о его спасительной роли в ректорат и родителям. Кто-то сказал заветное слово «коньяк»! Помирающая встрепенулась, но в салоне коньяка не оказалось. Бесчисленные руки совали ей в рот таблетки и шоколадки, вливали холодную воду и горячий чай. Казалось, весь Дагестан столпился перед ней и то ли врачует, то ли пытается добить. А она все благодарно принимала и думала: окажись в салоне татуировщик или маникюрша, они бы наверняка решили, что ее спасет новое тату или раскраска ногтей в цвета российского флага. Когда Свете не было страшно, она пыталась сохранять серьезную мину, поскольку боялась обидеть этих прекрасных людей. Их усилия в трудном деле ее спасения, их готовность поучаствовать в любой движухе превращали ее, возможно, последние минуты в головокружительный фарс, о котором можно только мечтать! Она ими восхищалась и знала, что это взаимно.

Через неделю после несостоявшейся кончины мы пьем чай в Светиной квартире. Хозяйка, еще не до конца пришедшая в себя, кажется особенно хрупкой. Вечная сигарета в руках, татушка на предплечье. Такими бывают девочки-подростки. Невозможно представить, что передо мной дама в летах, которые принято называть солидными, с длинным шлейфом заслуг, привычек, воспоминаний, друзей и недоброжелателей. Именно в этих противоречиях и несоразмерности самой себе кроется секрет ее родства с Дагестаном, их злобных ссор и непрекращающегося романа. А значит, в маленькой квартире Светы, где рабочее место оборудовано на балконе-переростке, я ближе всего к разгадке этой удивительной республики. Найти ее невозможно, но пытаться необходимо, и я задаю вопрос за вопросом, пытаясь зайти сразу со всех сторон, разрушить мифы и найти в их осколках частицу правды.

Ты написала десятки статей на разные темы, но тебя и ругают, и выдвигают на общероссийские премии за скандальный материал про женское обрезание. Не обидно, что твои расследования затмевают все остальное?

Женское обрезание – это нависший надо мной кошмар. Похожее было, когда Амина Сапрыкина взорвала шейха Саида-афанди Чиркейского. Я к тому времени написала кучу статей, получила уже какие-то награды, а мне названивали только из-за старой крохотной рецензии на спектакль «Ведьма» по Куприну, где будущая смертница играла главную роль. Все решили, что раз я о ней писала, значит – большой спец по шахидкам, шейхам и Чиркею. Пришлось действительно разбираться, что там и как. Сейчас ситуация повторяется. Для журналиста это страшная участь. Как для писателя – остаться автором единственного эротического рассказика, написанного из озорства и для своих.

А что важнее для тебя самой? Ты скорее занимаешься этнографией, собиранием городского фольклора или социальной критикой?

Я так не разделяю. Просто есть темы, которые мне интересны. Однажды я поняла, что, хотя здесь родилась и прожила большую часть своей дурацкой жизни, не знаю о горном Дагестане ничего. Горцы представлялись мне дикими племенами, которые сидят на уступах, неодобрительно зырят вниз и время от времени сваливаются на наши бедные городские головы. Я отправилась к ним – и немедленно влюбилась, как всегда влюбляюсь в то, о чем пишу. В самобытность, в говор, в образы. Меня даже бежтинские туалеты восхитили – над речкой, с большими щелями, сквозь которые свистел ветер. Скорее храм, чем сортир! Неловко было справлять там нужду.

Страшно захотелось эту культуру пощупать, понять. Я и полезла. Что же касается критики… Конечно, меня многое бесит, да и я сама как шестеренка совсем иного механизма бешу сильнее, чем следует. Я всегда наезжала на наших. Смотри, я машинально, но называю их «нашими». Да и сама я вполне даг. Когда злюсь – точно.

А себя ты критикуешь?

Да постоянно! За лень, недостаточную глубину, торопливость, вспыльчивость… Еще за малодушие, но это случается редко – так боюсь струсить, что лезу в драку раньше чем надо. За идиотский подростковый протест. Часто я делаю не то, что хочу, а то, к чему вынуждает привычка к сопротивлению. Иду по улице, нащупала в кармане пачку сигарет. Сразу мелькнула мысль: «Если достать, будут пялиться. Один скажет о вреде курения, другой поцокает языком». Но как только я поймала себя на ней, сразу решила – теперь уж точно закурю. А это неправильно.

Ты сама стремишься плыть против течения.

Я злюсь, что характер и обстоятельства это навязывают. Мне нравится другое – писать, разглядывать и приставать к людям с вопросами. Когда ты журналист, они вынуждены отвечать, а не посылать тебя к чертовой матери. Ну и провокации, как без них! Нельзя же постоянно гладить по башке и говорить, какие они красавчики. Далеко не красавчики во многих отношениях. А в других – молодцы. Недавно гостья замерзла – рядом было трое мужиков, ее коллег, а куртку с себя снял и протянул ей наш, хотя он вообще никаким боком, он водитель. А сам остался в майке. И для меня это было естественно, привычно – женщина же замерзает. Я бы удивилась, если б дагестанец поступил иначе.

И вот при всем этом внутреннем родстве есть то, что я ненавижу и никогда не приму. В частности, попытки загнать меня в какие-то рамки, приучить к тому, что «у нас в Дагестане так принято». Але, народ, это у вас так принято, не у меня! Приходится что-то вытворять, чтоб показать: я – не из их песочницы. Я татуировку еще и поэтому сделала – чтобы не тратили силы, а сразу понимали, я – конченая. Помогло. Что бы я ни отчебучила, она это объясняла.

У тебя сознательная роль журналиста как шута.

Разве только журналиста? Нет же, я просто так живу, а журналистика – далеко не вся жизнь. Однажды я вымазала лицо белой краской, намалевала брови – страдальческие, пьерошные – и мы с другом прогулялись по городу, по самому центру. Я шла, он снимал. И меня, и реакцию на меня. Это был очень прикольный опыт. Такая маска, она защищает, она предлагает роль, развязывает руки, но со стороны выглядит как повод для осмеяния. На живого человека сложно смотреть. А меня разглядывали, не стыдясь.

Я себе погуляла, а потом уселась на Советской, недалеко от ЦУМа, прямо посреди тротуара. Кто-то бросил копеечку, кто-то дал прикурить. Девицы хихикали и шарахались от камеры, бабки плевались и ускоряли шаг, а один ребенок спросил отца: «Почему тетя так странно себя ведет?» И тот ответил: «Чтобы ты улыбнулся».

Я тут же поняла, что он прав. Что именно за этим я поперлась туда и вымазала себе лицо. Я была ниже всех, была нелепой, безопасной, позволяла над собой смеяться, даже предлагала это сделать. И все для того, чтоб человек пришел домой и рассказал не об авариях, не о драках и унижениях, а о какой-то дебилке с вымазанным лицом. И улыбнулся. Но для этого кто-то должен сидеть на асфальте и выглядеть дураком. Знаешь, мне вообще стало трудно различать, что я делаю, потому что хочу, а что плод, скажем так, общественных ожиданий, на меня направленных. В «Компромиссе» у Довлатова есть такой чувак. Его только что приняли в газету, на это много сил ушло, и вот он впервые на редакционной вечеринке. Сидит, старается лишнего не сказать, а тут открывается дверь и входит жена главреда, в руках у нее поднос, а на нем чашки с кофе. Этот чувак вдруг поднимается и со всей дури фигачит ногой по подносу. Чашки летят, жена главреда в обмороке, все в шоке. Разумеется, чувака тут же из газеты выперли. Спустя пару лет герой Довлатова его встречает и спрашивает: что это было, скажи?! А тот отвечает: ну я же чувствовал, как всем хочется вдарить! Вот я и вдарил. У меня похожая штука. Можно промолчать, пересидеть, похоронить свой порыв, но смотришь в чьи-то глаза и вдруг видишь такое желание вдарить, что берешь и, ругая себя на чем свет стоит, делаешь то, что должен. Потому я и Главный Позор Дагестана.

Ты явно этим гордишься.

Конечно! Это же подарок был, когда обо мне написали: «Еще одна позорит Дагестан!» Я сначала взбесилась, быканула, а потом уловила красоту звучания и сказала: не еще одна, а главная! С тех пор и пошло. Я довольна. Если у Дагестана такой позор, значит, он чего-то стоит. А на гордость республики я бы не претендовала никогда. Противно звучит, фальшиво и претенциозно.

Позор – это звучит гордо, а гордость – позорно. Не проходит и месяца, чтобы ты не подтвердила такой имидж. Недавно в Дагестане разразился очередной скандал – с «экстремалом» Сашей, который ездит по гомофобным регионам с плакатом «Ненавидеть геев – это антинаучное заблуждение». Как водится, без тебя не обошлось.

Мне очень не понравился плакат. Мне не понравился и сам Саша. Он растревожил наш муравейник, и из людей поперло такое, что мне хотелось убить всех, а в первую очередь – его, как причину этой хтони. Но на Сашу началась охота. Мало того, что его избили в центре города люди в масках, а полиция их не задержала, так еще и соцсети оживились, зашевелились, будто Чужие почуяли добычу. Надо было спасать. Я чувствовала – случись что, больше я в этом городе жить не смогу. Хотелось защитить и себя, и этих долбанутых, потому как если они попробуют кровь… А ведь могли поступить красиво. Дать ему сопровождение. Человек пять-шесть, бородатых, мусульманского вида, чтобы ходили с ним всюду: «Да, брат, мы все поняли про науку твою. Эй, отойдите, не трогайте его. Брат, вот тебе шашлык, вот тебе машлык, а вот тебе билет. Проваливай. Проводим, посадим в автобус, никому тебя обидеть не дадим. Погостил – и до свидания».

В морду дать проще.

Расправа с этим парнем, она же не по адатам. И не по шариату. Что ж вы ведете себя как обычная провинциальная гопота, выдавая это за традиции и религиозность, гордясь своим дагестанством, предками и чемпионами! Мне иногда кажется, что у наших нужно отнять все поводы для псевдогордости – и победы борцов, и «славных предков». Почему чужие рекорды, чужая доблесть и достоинство дают тебе право гавкать, вычесывать ногой блох и не подниматься с четверенек?

Я забрала Сашу из РОВД и привела домой. Всю дорогу одна рука моя была в сумке, и в ней ножичек. На всякий случай. Вывозили мы его на машине. Бедный водитель всю дорогу молчал и боялся, что менты на дороге остановят и увидят, кого он везет. Для него это был бы позор. А для меня нет позора. Я так на наших разозлилась, что сама сфоткалась с этим дурацким плакатом и выложила снимок в «Фейсбук».

Что, опять же, никогда бы не сделала по собственной воле. Не ведут ли бесконечные конфликты к участи изгоя?

Мне многого не дал Господь – мозгов, трудолюбия. Мог бы добавить таланта и удачливости. Но с друзьями не подвел. Я получила их много и без усилий. Я вообще не верю, что нечто хорошее может вырасти в результате изнуряющего труда, и мне кажется таким глупым, когда люди говорят: вот это мне досталось очень тяжело, это была страшная работа! И что? Это разве добавляет ценности тому, что ты сделал? Нет. Все лучшее давалось мне просто так. Друзья, любови, сама жизнь. Я ведь очень счастливый человек. Просто потому, что живу.

Так было не всегда. Это пришло через полгода после смерти моего второго мужа. Олежка был, как сейчас говорят, витальный, а я, наоборот, все время помнила, что сердце мудрого в доме печали. И вот шла с работы и думала о нем, как его похоронили и как невозможно представить, что на его живое лицо легла земля. И вдруг меня словно погладили по голове и сказали: «Все хорошо. Ты в той колее, с которой уже нельзя свернуть на неправильную». Я добрела до дома, размышляя, что это вообще было-то? Я ведь к мистическим заморочкам не склонна. А утром проснулась с ощущением переполняющего меня счастья. С тех пор оно со мной. Иногда я злюсь, устала или даже в отчаянии, но это на поверхности. А внизу, в глубине, все равно оно. Счастье.

Я люблю жизнь, люблю кровь. Что еще такое же живое? Сперма? У меня ее нет. Однажды приятель ушел поздно вечером и оставил мне «Сиесту» Майлза Дэвиса. Я сидела и слушала. Одна. И эта волшебная музыка меня уносила непонятно куда. Надо было вернуться, и я резанула по руке. Это так тупо сейчас выглядит. Но в те минуты казалось самым правильным и естественным. Кровь твоя, она же такая яркая, сильная.

В другой раз мы ехали с мужем, уже другим, не с Олежкой, из Каспийска. Он сидел рядом с водителем вполоборота ко мне и все время что-то бубнил. Доставал мелкими придирками. Я машинально вынула из сумки лезвие, распечатала и резанула его по руке. И тут же трусливо замерла. Потому что, ну, дикость же, я сама бы за такое выкинула из тачки на полном ходу. А он вдруг говорит: «Ты какое право имеешь распоряжаться чужим телом?» И тут я поняла: он прав. Не имею. Но у меня есть свое! И так же на автомате несколькими взмахами распорола себе руку. Хлынула кровь. Водитель побледнел от ужаса. Буйнопомешанные в машине! Но достал полотенце, мы мою руку запеленали и поехали дальше. Дома мне стало уже как-то даже нехорошо. А тут пришел мой друг Шама. Увидел все это дело и страшно обрадовался. Он врач и давно не практиковался. Хотел руку мне зашить, но правильных ниток дома не нашлось – зеленые, синенькие. Отправились в больницу. Там меня штопал такой усталый хирург, что мне стало стыдно. И я сказала ему совершенно как в детстве: «Я больше не буду».

Как появилась твоя способность к чеканным формулировкам?

А она есть? Я себе кажусь страшно косноязычной. Особенно когда пытаюсь объясниться с любимыми. Это иллюзия, что легко передать свою точку зрения словами. В детстве я гоняла на велике по задрипанной пыльной улице, носящей высокое имя Циолковского, мимо клуба глухонемых. Однажды увидела их драку. Темнота, в ней двигающиеся тела и абсолютное страшное молчание, прерываемое только звуками ударов и хэканьем. Помню, думала: как же им не повезло! Если б они могли поговорить, разошлись бы мирно. Время показало, что я лох.

В журналистике мне стыдно по второму разу использовать один и тот же ход. И красивые удачные обороты тоже стыдно. Слова же изнашиваются, становятся такими тонкими, просвечивающими и не удерживают смыслов. А еще мне часто кажется, что они не мои. Что я где-то когда-то прочла и стырила, незаметно для самой себя. И я как дурак иногда лезу проверять: точно ли мое? Я ведь с детства читаю запоем.

Раз пять читала «Лолиту». Сделаю что-то правильное и беру с полки. Мол, заслужила. А потом внезапно разлюбила. Зато вот Сашу Соколова с его «Между собакой и волком» и Веничку Ерофеева люблю безмерно до сих пор. Мне у Венички кроме «Петушков» и «Шагов Командора» еще очень нравятся записные книжки. Там было прекрасное: «Писать надо по возможности плохо. Так плохо, чтобы противно было читать». Он выворачивает привычные формулы наизнанку и показывает, где лишнее, дохлое слово. Меня угнетает человеческая речь, в которой много слов без ядрышка. Но стремно и когда пишут слишком хорошо. Был такой волшебный Денис Горелов с сайта «Русская жизнь». Я перестала его читать. Поняла, что из-за красоты речи приму и все его мысли. Даже те, с какими не согласна.

Как-то мне хотели подарить четырехтомник Бродского, а я испугалась, потому как у меня есть тоненькая книжка «Часть речи» полурассыпавшаяся, и в ней красоты ровно столько, сколько я могу осилить, а больше не надо, я потеряюсь. Не вмещает же сердце всего. Ты понимаешь? Я такие вещи не привыкла озвучивать, мне легче матом, а они настолько тонкие, что и слов подходящих не находится, ведь они должны быть нежные-нежные, тихие-тихие… Которые даже не произнесешь.

Твои книги из цикла «Был такой город» документальны, но при этом откровенно творят миф о Махачкале и Дербенте.

Да, но я это делаю вместе с самими жителями. Вытаскиваю из собеседников истории о сумасшедших, хулиганах и красавицах, потому как они – люди улиц. Если этого не делать, меня заваливают восхвалениями своих прекрасных учителей. Я уточняю: чем они прекрасны? Не помнят, представляешь? Ни словечка любимого, ни жеста какого-нибудь своеобразного. Ни во что одевались, ни какой голос был. Фанерный портрет и под ним подпись – любимыйучитель в одно слово. Это фигня, которой нам забивают башку. В Дербенте мы спрашивали людей, какие для них места главные. Почти все назвали крепость. «А когда вы были там в последний раз?» – «В школе, с экскурсией». То есть никогда. Крепость для них – не то, к чему прикипело сердце, а то, что выдается по первому требованию. И я злюсь, устаю от затверженных ответов. «Какая была Махачкала?» – «Ой, такой миролюбивый, добрый многонациональный город! Все дружили!» Да брехня. Расспрашиваешь о соседях – и выясняется, какие были отношения на самом деле. И это намного интереснее, живее, с мясом и кровью.

К примеру, папа моей подруги Джавгарат в молодости мечтал стать хирургом. Но ему пришлось остаться в Махачкале, брата поднимать, вот и проработал всю жизнь терапевтом в санатории. Джа к нему приходит, новая жена отца при ней орет: «Позор! Он опять штопает! Мужское ли дело?» А папа у нее тихий был. Сидит у окна с носком на руке, поворачивается к ней: «Смотри, доча, какой я красивый шов поставил!»

Мы о грубом и возмутительном говорим легко, а нежного, тонкого стыдимся. Ну вот что это такое: милейшая взрослая женщина, умный человек рассказывает, как ее родители – законно женатые, заметим, – любили друг друга, а при сверке интервью вдруг говорит: «Светочка, давайте слово “люблю” заменим на “уважаю”…»

«Страстно уважали друг друга».

Удивляет оттенок неприличия, прилипший к хорошему слову. И не только к слову, между прочим. Я как-то лежала в больнице, и мой тогдашний муж, да-да, тот самый, порезанный, приперся меня навестить. Уходил уже, а в дверях остановился: «Я же забыл поцеловать мою девочку!» Вернулся, чмокнул меня и ушел. Минут пять было тихо. А потом с соседней койки Айшат из Кизилюрта сказала: «Если б мой муж такое сделал, я бы ему губы оторвала!» И еще рукой так дернула у лица. Показывая, как бы она их рвала. Я офигела. Это же Дагестан, тут такие страсти бушуют. Близкая подруга рассказывала мне историю своего прадеда. У него случился роман. Он женат, она замужем, высокогорное село. Весь аул стоял на ушах, потому что они не умели ничего скрыть. Начальник тюрьмы запер его, чтобы чего не вышло. Она упросила выпустить хотя бы ненадолго, и пара пошла к озерцу на краю селения. Тогда ее сестры – ломая все наши представления о Дагестане – выскочили с ножами и его закололи. Она хватала голыми руками эти ножи, а он даже не защищался. Когда потом умерла младшая дочь этой женщины, она взобралась на крышу дома и закричала на всю округу: «Абдурахман, ты теперь совсем ушел!» И с ней ничего не сделали. Это такие прекрасные истории, что у меня горло перехватывает. И они ломают шаблон. Ты понимаешь, что в Дагестане все намного сложнее, ярче, чем тебе представлялось.

Шаблоны – это тоже мифология. Дагестан – арена борьбы разных мифов. Каждый, даже тот, кто видел республику краем глаза, создает себе свой.

Недавно я столкнулась с рассказом знающего, уважаемого человека о совсем ином Дагестане. Выдержала минут сорок, потом сослалась на неотложные дела и побежала за коньяком. Потому что чувствовала себя отравленной страшным, безжалостным, неразмышляющим Дагестаном со стародавними традициями убийств. Этот человек в нем живет и не выходит за его пределы. Он не видел клуба «Данеси», кафе «Пушкин» – всего легкого, смешливого, юморного, а если видел, то не принял как часть Дагестана. Только хтонический кошмар, где родные выкалывают девушке глаза, а она ползет, умирающая, оставляя кровавый след.

И этот Дагестан тоже реален.

Да. Но я допускаю возможность разных Дагестанов, а он обречен только на этот. Не понимаю, как он выживает, у него такое лицо… Человека истерзанного, человека на предпоследнем вздохе, потому что для него мука – знать и чувствовать свое с этим кровное родство.

Просто твой Дагестан шире. Люди с узким восприятием выхватывают из твоих статей то, что укладывается в их рамки, а остальное отбрасывают.

Дагестан не ложится в схемы. Он пестрый. Одна сельская семья убивает уже не первую девушку по подозрению в неприличном поведении, а в соседнем доме – разгульная жизнь, барышни завязывают романы, рожают вне брака. Но люди ухватывают что-то одно – и не видят другого. Вот за что я не люблю федеральных журналистов. Они приезжают, находят треш и делают обобщения, мол, в Дагестане девушку, что «не соблюла себя» (у-у-у, какая мерзкая формулировка!), всегда убивали. А потом местные читают и думают: «Раз уж эти из Москвы, из самого Кремля десантированные сказали, что у нас так принято, мы должны этого держаться». Убийства чести в советское время почти исчезли. Почему сейчас их реанимируют?

Десятки народов по всей России говорят: мы сбросили советское ярмо, возвращаемся к древним традициям и будем жить, как наши вымышленные прекрасные предки. Люди начитались исторических романов…

…которые написали идиоты. Никто не хочет реальных традиций, потому что там спросят и с тебя. А им нужно, чтобы для себя послабления, а другим – по всей строгости. Но за это же надо бить по башке!

Бывают и противоположные случаи, ничуть не лучше. Поклонники национального колорита едут в Дагестан с багажом каких-то смешных и нелепых представлений и фактически навязывают их безмозглым – потому как умные не воспримут. Моя знакомая, взрослый человек, журналист с опытом работы в разных странах, приехала не так давно в высокогорное село. Так у нее платье до пят – она считает, что именно так ходили наши горянки. Спрашиваю: как тебе, легко было приспособиться к быту, к укладу, все же ты москвичка? Да, говорит, я быстро все усвоила. Когда прохожу мимо мужчин – даже если их знаю, голову отворачиваю, не здороваюсь. Я тут прямо в осадок выпала. Почему? – спрашиваю. Так принято. Кто, какая сволочь тебе сказала, что ТАК принято? Ну-у-у-у… – отводит глаза. И я понимаю, что эти несуществующие правила были придуманы ею самой, собраны из дурацких книг или недостоверных рассказов, из поездок в Палестину, Ирак, прочие арабские страны. Или просто взяты из воздуха. Для людей неуверенных, мало читающих журналист из самой Москвы, да еще так ловко вписавшийся в их сельскую жизнь, – авторитет немалый. А тут еще подчеркнутое «уважение» к «традициям». И если такое продолжается достаточно долго, люди просто забывают, что это ни разу не их традиции. Что это где-нибудь в арабских странах нормально, когда, закутавшись в чадру, женщина боязливо скользит мимо группки мужчин и голоса не подает. Но в Дагестане женщины по домам не сидели, они не были разряженными игрушками, которые без мужчины на улицу носа не высовывали. На них была и работа, причем довольно тяжелая, и женские собрания, и даже свой женский язык, я уже не говорю о смелых и даже грубых для нашего сегодняшнего восприятия шутках и песнях. Очень разрушительная штука – такие вот доброхоты.

В Удмуртии я общался с бабушкой, которая еще застала старые языческие обряды. Но в ответ на просьбу рассказать о них она доставала два листочка с текстом от школьной учительницы – и давай читать. Мало ли что она помнит, образованному человеку виднее!

Мне пытаются вместо реального Дагестана – дышащего, опасного, вызывающего восторг сильными страстями – подсунуть благостную кошку-копилку из раскрашенного гипса. Везде у них седобородые аксакалы, благородные джигиты и невинные скромные горянки. Но это – неживое. Я не умею такое любить!

Многие считают, что фальшивые мифы о прошлом полезны, если учат добру.

Я не понимаю, что такое учить добру. Я знаю, что есть честное – и нечестное.

Когда почва уходит из-под ног, люди хотят вернуться к чему-то незыблемому. Вспоминают традиции, чтобы разобраться в себе. Но условия-то изменились! Горцы никогда не жили в мегаполисах. Там деревенские правила абсурдны. Как можно беспрекословно слушаться всех старших в большом городе? Как можно воспитывать детей, упирая на страх осуждения, если в городе их никто не знает, а потому и не осудит?

Распад патриархальных отношений – болезненный и необратимый процесс. Меня волнует только одно: что после него останется от Дагестана? До этой республики с ее невероятной культурой и западная, и исламская глобализация дошли в последнюю очередь. Они захлестывают с двух сторон и, кажется, скоро захлестнут. Но пока еще можно что-то если и не удержать, то хотя бы засвидетельствовать.

И я это чувствую. Меня спасает легкомыслие, пустоголовость. Если задумываться, становится страшно.

Ты говорила, что стыд и страх являют подлинную сущность человека.

Но только истинный страх. Когда ты боишься с девушкой познакомиться, это лишь неуверенность в себе. По-настоящему я пугалась раза три. Причем постфактум, после объяснений друзей.

Я почти всегда вижу себя и ситуацию еще и со стороны. Помню, тяжко ссорилась с любимым человеком и в то же время думала: я гляжу на него снизу вверх, слеза ползет по щеке, как это кинематографично! Надо немножко наклонить голову, довести картинку до правильной. В такие моменты не понимаешь, насколько подлинны твои чувства. А когда боишься, то сжимаешься в дрожащую несчастную точку. Не оцениваешь себя, не работаешь на образ. Если представлять человека как капусту: звания, награды, внешность, пол, – от тебя остается одна кочерыжка. Опасные ситуации я мысленно довожу до самой жути и думаю: что произойдет со мной настоящей, c этой ослепительно белой кочерыжкой, не разлагающейся на составные части? И понимаю, что, пока я жива, ничего с ней не случится. Значит, все не так уж страшно.

Второе такое чувство – стыд. Я считаю, что людей, облеченных властью, обросших регалиями и должностями, переставших понимать, кто они на самом деле, надо лечить стыдом. Пусть ползут на карачках в распоротых по шву штанах, толкая перед собой носом спичечный коробок, а все смеются. Чтобы человек вспомнил, кто он на самом деле и за что ему стоит держаться.

Почему ты не уехала из Дагестана? Тебе же предлагали убежище.

Есть куча ответов. Мама без меня не обойдется, квартира впервые в жизни появилась, возраст, в котором недостает дерзости начинать заново… Но по отдельности они отметаются легко. Значит, есть что-то помимо этого. А от убежища отказалась из гонора. С какой стати я сбегу из своего города? Пускай порой страшно, пусть опереться толком не на что. Так и должно быть.

Много лет назад мы с друзьями сидели у меня и выпивали. Я проснулась рано, часов в пять. За окном утро – серенькое, не вдохновляющее. И вдруг я поняла, как надо жить. Как заяц. Он такой, понимаешь, сидит на рассвете, за спиной только хилая березка. Сквозь уши просвечивает заря, видны розовые жилочки. И совсем близко, вон за теми кустами, лают псы, идут охотники. А у него всей защиты – когти на лапах, которыми можно разве что камзол кому распороть, и тонкий заячий предсмертный крик. В воздухе пахнет опасностью, свежей кровью, и запах такой невыразимо сладкий – именно потому, что страшно, и день только начался, и непонятно, каким он будет, поганым или прекрасным, и удастся ли тебе вообще его прожить. Я бросилась всех будить с криком, что надо жить как заяц, идиоты! А они: хорошо, хорошо, как заяц… Как кто?!

Гастрономическая поэма

«Можно подумать, что юноши здесь не женятся и не играют свадеб. Сколько я ни ходил по улицам этого странного города, ни разу не увидел ни одного барана. Но спрашивается, что же режут москвичи, когда порог переступит гость? Чем же, если не разрезанным бараном, отмечают они приход кунака? Нет, я не завидую этой жизни. Я хочу жить в своем ауле Цада, где можно вволю поесть хинкалов, сказав жене, чтобы она побольше положила в них чесноку…»

Расул Гамзатов, «Мой Дагестан»

Философ Людвиг Фейербах однажды изрек: «Человек есть то, что он ест». Эта по-немецки заумная фраза становится понятней, если взглянуть на нее шире, применив к целым народам. С давних времен мы судим о соседях в первую очередь по еде. Достаточно вспомнить насмешливые прозвища: лягушатники, макаронники, бульбаши… Великий Гоголь создал образ украинца в первую очередь из еды и запахов – и он ожил, подстраивая под себя реальность. Потому как еда – самая могущественная национальная идея. Без нее патриотизм невозможен – недаром в России он зовется квасным. Озабоченные поисками идентичности в первую очередь начинают усиленно гордиться своей едой, ревниво охраняя первенство в изобретении знаменитых блюд от соседей. На этой почве порой случаются гастрономические войны – к примеру, вокруг борща или долмы. Для противоборствующих сторон мучительна сама мысль, что блюдо может быть общим, ведь это бы доказывало близость культур сегодняшних антагонистов. Но человек, на глаза которого не упала кровавая пелена нетерпимости, увидит здесь надежду на недолговечность нынешних распрей. Ведь что наши мелкие дрязги на фоне таких вечных объединяющих ценностей, как правильно пожаренное мясо или свежий тандырный хлеб?

Идеология советской империи с ее демонстративным интернационализмом и склонностью к лубку не могла не выразить себя в кухне. По стране распространились блюда самых разных народов – узбекский плов, рижский хлеб, грузинские хачапури. Увы, все они утрачивали характер, уравненные убогим общепитом. Так же были обречены и попытки выковать из жителей СССР идеального советского человека, сильного не индивидуальностью, а массовостью, поскольку «единица – вздор, единица – ноль». Квинтэссенцией советской гастрономической идеологии стала «Книга о вкусной и здоровой пище», вышедшая через три года после сталинской Конституции. Эти две, как сейчас модно выражаться, скрепы роднит многое. Обе были основой нового советского мировоззрения, обе были прогрессивны и прекрасно написаны, и обе не имели никакого отношения к реальной жизни советских людей. Справедливость и черная икра никогда не бывают для всех.

Распад Союза ознаменовался ренессансом национальных идей и кулинарных книг. Но подлинным могильщиком империи стала короткая и гениальная «Русская кухня в изгнании» Петра Вайля и Александра Гениса. Написанная на самом излете Союза, она пережила его и до сих пор рассказывает новым поколениям о России, которую мы потеряли, без идеализирующего хруста французских булок, но и без бунинской озлобленности. Ведь у Бунина тоска по утраченному тесно связана с невозможностью нормально поесть. Откройте любой его рассказ – и почти наверняка наткнетесь на маленькую кулинарную трагедию. В «Темных аллеях» герой сбегает, не дождавшись еды, в «Кавказе» героиня толком не могла пообедать, а в «Солнечном ударе» поручик отказывается даже от ботвиньи. С такой гастрономической импотенцией белое движение было обречено. А эмигрировавшие герои «Русской кухни» наслаждаются традиционными блюдами своей родины с куда большим смаком, чем голодные соотечественники, и добродушно иронизируют над советским «фальшивым зайцем». Если основу национальной идентичности легче обрести на чужбине, страна обречена. Недаром в то же время поэт Дмитрий Быков сокрушался, что творчество российских литераторов «безвыходно пропахло колбасой», и противопоставлял ему беззаботные верлибры американской студентки, сосущей банановый напиток (оставим фрейдистские аллюзии на совести автора).

Постсоветская Россия быстро вернулась к дореволюционному изобилию, так что любители французских булок вскоре нахрустелись ими до звона в ушах. Эмиграция растеряла кулинарные преимущества, в чем мне довелось убедиться на собственном опыте. Уехав в Аргентину, первый месяц я с наслаждением пожирал местные божественные стейки и не желал ничего другого. Но через полгода поймал себя на том, что исступленно готовлю борщ, на который сбегались толпы бывших россиян. Сметану я делал из трех ингредиентов по алхимическому рецепту виндсерфера, мучившегося кулинарной ностальгией на Бали. Вскоре борщ дал серьезные осложнения – я полюбил русский рок. Стало ясно: или я срочно бегу обратно, или через год буду тренькать на балалайке в ушанке со звездой, выгуливая по окрестным улочкам ручного медведя. Прошло много лет, но полностью излечиться от русского рока мне так и не удалось, он все еще напоминает о себе при плохой погоде.

После присоединения Крыма ссора со странами Запада предсказуемо вылилась в гастрономическую войну. Если вспомнить, что национальная идея начинается с кулинарной, санкции на европейскую еду уже не кажутся такими бессмысленными. Сначала идут попытки запретить чужой и сделать собственный сыр – такой же, как французский, только благоухающий березками и ладаном. Потом за ними следуют закон об иностранных агентах и суверенный интернет.

Но вернемся на Кавказ. Этот регион породил великое множество народов и кухонь. Однако большинству известна только грузинская. Не потому, что она лучшая, – еда соседей не менее изысканна и вкусна. Просто любой народ вместе с его кухней обязательно должен кто-нибудь придумать, как Гоголь – украинцев, а Дюма – французов. Лишь трансформированные силой таланта, нации становятся по-настоящему известны миру – и самим себе. Грузинам здесь особенно повезло. Застолья с чачей и шашлыками сошли с картин Пиросмани и фильмов Данелии и покорили всю Россию. А Расул Гамзатов, главный певец Дагестана, вместо хинкала прославил на весь мир журавлей. Они, конечно, милые птицы, но их не едят.

Этот казус, увы, закономерен. Большинство дагестанцев смотрят на свою еду как на что-то низкое, не стоящее внимания. Молодежь, на словах гордясь родной культурой, предпочитает пиццу и суши, а на восторги иностранцев, отведавших беркала, смотрит с удивлением. Такое пренебрежение приводит к тому, что кухня застывает в развитии и закрывается сама в себе. Корни, растущие из уходящего в прошлое образа жизни, слабеют, новые идеи и технологии не приходят. Стоит ли удивляться, что подобные тревожные процессы грозят и всему обществу? Что древние селения, эти величественные музеи под открытым небом, утрачиваются так же, как старинные рецепты? К счастью, медленно, но верно появляются современные рестораны, не стыдящиеся национальной кухни и готовые к экспериментам. Пускай кто-то видит в черных чудушках с четырьмя сырами влияние чуждой культуры, именно они открывают Дагестан миру и мир – Дагестану. Кулинарная традиция развивается, а значит – живет.

Я пытаюсь рассказать о дагестанской кухне так, как она того заслуживает. Ведь горцы, как и все мы, – то, что они едят. Разница лишь в том, что здесь на небольшом клочке земли помещается масса народов, а значит, и кулинарных течений. Конечно, между ними много общего. Основа почти любой дагестанской кухни – изделия из теста, самая частая комбинация – хлеб и сыр, масло – только сливочное (да простят меня те, кто боится холестерина), главный напиток – чай. Но есть и различия. Народы Дагестана можно условно разделить на три кулинарные группы. Первая – равнинные ногайцы и кумыки. У этих народов особенно сильны традиции тюркских кочевников. Вторая – жители суровых гор запада республики, где главным качеством еды была питательность. Третьи – обитатели плодородного Южного Дагестана, пища которых не менее разнообразна, чем у соседей – грузин и азербайджанцев.

У этих групп зачастую различаются даже названия общих блюд. К примеру, каре ягненка на юге называют антрекотами, а в Махачкале – пистолетами, так что в табличках с перечеркнутым пистолетом на входе в мечети мне порой мерещится гастрономическая дискриминация. Судя по тому, что ягнятину в религиозных учреждениях я пока не пробовал, этот запрет работает. Но вкуснейший айран во всей стране мне довелось отведать в медресе при дербентской Джума-мечети, самой древней в России. Вероятно, ее строители еще в далеком восьмом веке понимали, что с разбодяженным айраном и долмой размером с капустные голубцы на Кавказе можно распространить разве что гастрит, но уж точно не ислам, и передали эту мудрость потомкам.

Нет ничего приятнее, чем сидеть вечером у самовара в тени виноградной лозы с гостеприимными кавказцами и на собственном опыте постигать их кулинарные достижения, а значит, и характер народа. Но любому пониманию есть предел, и всегда, как бы ни стремился ты проникнуть в суть вещей, найдется место для непознаваемого. Для меня в дагестанской кулинарии это творог. Не только я, даже сами дагестанцы месяцами безуспешно пытались сделать в Москве вкусный и подходящий для лепешек творог, который легко получается у любой махачкалинской хозяйки. Ничего не вышло. Наверное, когда секрет этого философского камня современности будет раскрыт, русские и кавказцы окончательно поймут друг друга и проблемы, сотни лет омрачавшие нашу совместную историю, уйдут в прошлое. Тогда лев с медведем возлягут возле агнца, приготовленного по старинному ногайскому рецепту, сдвинут кружки бузы и отныне навсегда будут предпочитать пистолету хороший антрекот.

Философия хинкала

Когда заводишь речь о хинкале, несведущий собеседник радостно кивает: «Да-да, знаю! Это грузинские пельмени!» Что ж, в определенном смысле так и есть. Хинкал – те же хинкали, только без связующего «и». Подобно тому как дагестанские вышивки и керамика предвосхищали современное искусство, хинкал – это хинкали эпохи деконструктивизма. В них те же ингредиенты: мясо, тесто, соус и бульон, только не связанные воедино. Воссоединиться им суждено лишь в желудке едока.

Это блюдо – истинный символ и национальная идея Страны гор, где народы живут обособленно, смешиваются только в городах и все же отлично дополняют друг друга. Порой мне кажется, что орел на гербе республики восторженно воздевает крылья между горой хинкала в глубоком блюде и круглой чудушкой с узорными краями, которые так ловко защипывают местные хозяйки. Будь дагестанка хоть министром, она обязана готовить хинкал. Отсутствие этого навыка – серьезная проблема вроде горба или феминизма. Родственники, особенно потенциальные, такого не прощают. Хуже черствого хинкала с непроваренным мясом разве что ученая степень. Одна знакомая девушка из хорошей, но консервативной агульской семьи долго искала мужа – как велят традиции, из собственного народа. Она была умной и симпатичной, но, увы, отягченной диссертацией. Это портило все. Какой горец захочет жену, которая вместо кухни и детской сидит в библиотеке? Хирурги легко исправляют нос и увеличивают грудь, нередки даже случаи исцеления от рака, но неосторожно подхваченная в юном возрасте диссертация неизлечима. Через пару лет бедняжка была готова на «взрослого» супруга, через три года – на лезгина, а через пять со вздохом сказала: «Что ж, и еврей сойдет». Что лишний раз подтверждает старую истину: чем образованней человек, тем больше он склонен к интернационализму.

В отличие от людей, мудрый хинкал не признает границ и наций. Он шагает всюду, адаптируется к традициям разных народов, но сохраняет свое лицо и четыре неизменных ингредиента. Рассмотрим их подробнее.

Мясо

В хинкал обычно идет говядина, реже – баранина и конина. Здоровенные куски бычьей туши в бурлящих котлах свадебного пира впечатлили бы самого Гаргантюа. Кумыки иногда используют фарш, обжаренный с луком, помидорами и зеленью, кладут сверху мелко нарезанные яйца и заливают всё подливой. Но еще интереснее и вкуснее – сушеное мясо и сушеная колбаса. О том, как их готовят, мы поговорим позже. Если выбрать правильный кусок, кушанье получается нежное, сочное и ароматное – сказывается спортивный образ жизни кавказских буренок, которые все лето скачут по горам и вволю питаются вкусной травой.

Тесто

В нем как нигде проявляются национальные различия кухонь дагестанских народов. У аварцев, самого крупного этноса республики, и куски теста под стать – огромные, чуть ли не с кулак. Такой размер объясняется тем, что пастухам на скудном высокогорье хинкал заменял еще и хлеб. Говорят, старинные эстеты ели это блюдо острыми палочками из барбариса. Правильные аварские хинкалы на удивление воздушны, но своими масштабами вызывают у гостей республики законные опасения. Одна известная ученая и большая любительница Дагестана при словах: «А сейчас мы угостим вас знаменитым аварским…» – немедленно перебивает:

– О, как прекрасно! Обожаю ваш знаменитый аварский чай!

Лишь однажды я видел, как люди, пробующие аварский хинкал впервые, смолотили целую кастрюлю. Простодушные немцы приняли его за десерт и съели с малиновым вареньем. Только неприкосновенный статус гостей в кавказском доме спас их от кары за святотатство!

Готовят аварский хинкал так: пшеничное тесто, замешанное на простокваше или кефире (в старину пшеница была редкостью, так что ревнители традиций могут поэкспериментировать с кукурузной, просяной или бобовой мукой), раскатывают в блин толщиной миллиметров шесть, а затем режут ромбами или квадратами. Их кидают в оставшийся после мяса кипящий бульон и варят минут пять, иногда помешивая. Если ваш глаз еще не наметан, выньте и разрежьте одну хинкалину. Тесто готово? Срочно вынимайте. И проколите каждый кусок вилкой или зубочисткой, иначе они сдуются и станут невкусными! Все надо делать вовремя, иначе получится как у одной аварской невесты.

После свадьбы молодая дагестанская семья традиционно зовет друзей на хинкал. Но можно и не звать – все равно набьются в дом, как хинкалины в кастрюлю, так что порой невеста проводит брачную ночь за плитой. Под оценивающими взглядами десятков новых родственников девушка перенервничала и упустила драгоценные минуты. Синее слипшееся тесто пахло сыростью и скандалом. Но тут муж заслонил жену от осуждающих взглядов и сказал:

– Это я попросил варить дольше. Люблю поплотнее.

Затем он навалил себе полную тарелку и отважно съел, изображая райское блаженство. Надо ли говорить, что после такого любовного подвига сердце девушки принадлежало ему безраздельно?

Дагестан – республика борцов. Сломанные уши чемпионов напоминают куски теста. Неудивительно, что тесто в лакском хинкале, в свою очередь, напоминает борцовские уши. Его раскатывают в тонкие жгутики, которые режут на небольшие клецки. Форму им придают нажатием большого пальца. Говорят, в старину у истинно трудолюбивых девушек в одну деревянную ложку помещалось девяносто девять хинкалин. С трудом представляю скептика, способного их пересчитать и воскликнуть: «Всего девяносто восемь! Свадьба отменяется!» – однако микроскопические хинкалины и вправду котируются высоко. Но златокузнецы в лакских аулах Шара и Хурхи давно переквалифицировались в стоматологов, а потому и хозяйки позволяют себе не столь ювелирную работу. Опытные лачки готовят по-македонски – лепят клецки двумя руками одновременно. Не беда, что эти «ушки» рядом с аварскими глыбами выглядят как лилипуты в компании Гулливера. Малые хинкалины, как и малые народы, тоже достойны восхищения.

Кумыков сейчас почти не отличить от прочих дагестанцев. И нос у них солидный, и глаза широкие, и лезгинку танцуют не хуже, а то и лучше многих. Но чтобы узнать о тюркском происхождении этого народа, не обязательно спрашивать филологов или генетиков. Достаточно взглянуть на кумыкский «тонкий» хинкал с плоскими квадратиками теста. Ибо опытный путешественник мигом признает в нем среднеазиатский бешбармак. Далеко же его занесли кибитки кочевников!

Дотошный читатель спросит: а как же лезгины? Ведь их хинкал неотличим от кумыкского! Что ж, история полна загадок. Уверен, когда-нибудь ученые раскроют самые захватывающие тайны прошлого и узнают, где библиотека Ивана Грозного, как рисовали фигуры пустыни Наска и кто первым освоил тонкий хинкал. А пока оба народа яростно оспаривают пальму хинкального первенства. Хозяйка одного ресторана попыталась их объединить, введя в меню кумыко-лезгинский хинкал. Но это не помогло. Кумыки хоть и с трудом, но смирились, а вот лезгины постоянно требуют переименовать его в лезгино-кумыкский.

Самыми ловкими торговцами в Дагестане считаются даргинцы. Неудивительно, что и хинкал у них самый изысканный – смазанное маслом и щедро посыпанное ореховой травой и прочими специями тонкое тесто (бездрожжевое у пуристов и дрожжевое у реформаторов) скручивается в рулет и разрезается на одинаковые «улитки», которые варят на пару. Иногда его называют немецким за подозрительное сходство с популярными в Германии штрулями – говорят, их рецепт привезли в конце 1960-х жены офицеров, служивших в ГДР, и научили местных хозяек. Такое блюдо, как истинное произведение искусства, не стыдно вкушать и мастерице кайтагской вышивки. Благо тарелка даргинского хинкала, как и знаменитый орнамент, полна солярных символов.

Особняком стоит живучий армейский хинкал – по традиции, его готовит мать на проводы сына в армию. Он делается, о ужас, без воды и мяса, зато с сахаром (немецкие гости бы одобрили). Пшеничное тесто замешивают на молоке, яйцах и сливочном масле, с добавлением черного тмина для бодрости и конопли для хорошего настроения. Когда оно за пару часов поднимется, из него делают колбаски длиной сантиметров семь. Их с силой прокатывают по шумовке, чтобы покрылись характерными пупырышками. Жарят армейский хинкал во фритюре, а потом посыпают сахарной пудрой. Теперь, какие бы испытания ни выпали солдату, материнское угощение останется сладким и свежим. И хотя дагестанцев нынче в армию берут разве что за большие взятки, заботливые мамы все равно готовят это блюдо с ловкостью, которой позавидует военрук, собирающий автомат Калашникова.

И это далеко не всё. Есть еще кукурузный хинкал, хранящий отпечатки пальцев заботливой хозяйки, и вкуснейший ржаной, который я пробовал только в дальних селениях, неожиданно сложный чабанский и космополитичный хинкал с картошкой. Одно их перечисление столь велико, что, если читать его без перерыва, умрешь с голоду. Горе хозяину, обрекшему гостя на такую участь! А потому я затворяю шлюзы красноречия и перехожу к следующему ингредиенту.

Соус

Если мучная часть блюда поражает множеством форм, в соусе разнообразно содержание. Он может быть минималистичен, как музыка Филиппа Гласса, и поражать баховской полифонией. Сметана, помидоры, кислое молоко, соль, перец, толченые орехи, кусочки курдюка, всевозможные пряности чувствуют себя в соусе как дома. В прохладных горах Западного Дагестана его готовят сырым, на жарком юге – обжаривают лук и помидоры. Но первую скрипку в оркестре вкусов и ароматов играет, конечно, чеснок. Это растение – квинтэссенция характера истинного горца: острого на язык, но способного укротить буйный нрав, проявить тактичность и деликатность. Какие бы пряности ни готовились исполнить токкату на вкусовых сосочках едока, чеснок блестяще их объединяет. Неудивительно, что к чесночному запаху на Кавказе относятся терпимо. По легенде, имам Шамиль, другой великий дагестанский объединитель, сказал: «Кто думает о последствиях, тот не герой». Под этими словами охотно подпишутся все любители хинкала с изрядным количеством чеснока.

Бульон

Говорят, что хирург Пирогов – нередкий персонаж кавказских баек – однажды увидел, как горцы едят хинкал. Знаменитый доктор пришел в ужас – ему такой обед показался тяжелым и вредным. И лишь когда на столе появился бульон, Николай Иванович успокоился – понял, что это блюдо благополучно усвоится. Недаром евреи сравнивают бульон с пенициллином – они тоже коренной дагестанский народ и знают, как полезен отвар горного мяса. Обычно бульон прихлебывают из отдельной плошки, но лакцы кладут свои «уши» прямо в него, добавляют томатный соус с чесноком – и хинкал мгновенно превращается в суп с клецками. Смелым экспериментаторам, не боящимся смешивать французское с нижнеказанищевским, я бы посоветовал опускать в бульон букет гарни или добавлять коренья. Но и в Париже не сыскать приправы лучше, чем горный воздух, компания веселых чабанов и усталость после работы.

Это краткое описание – лишь первые шаги в многоликий, как кавказские горы, мир хинкала. Дальше вы пойдете сами, причем вне зависимости от вашего желания. Ведь избежать этого блюда в Дагестане так же сложно, как прогуляться по Махачкале и не увидеть ни одного кавказца. Брутальная и питательная горская пища, которую чабаны едят руками и делят с пастушескими собаками, прочно обосновалась в городах и вломилась в столичные рестораны (хотя любой дагестанец, отведав хинкал haute cuisine, обязательно скажет, что жена или мама готовит лучше). Поэтому я предрекаю появление гламурных хинкалов с киноа и чернилами каракатицы. Но и сейчас пытливому исследователю не приходится сидеть без дела. В Дагестане можно жить годами и каждый раз, открывая для себя очередной народ, знакомиться с новым, оригинальным рецептом этого блюда. А следом – с пирогами-чуду, пельменями-курзе, кашами, напитками… Говорят, когда Бог нес людям языки, над Кавказом мешок прорвался, и сотня наречий упала на крохотный участок земли. Думаю, это были не просто слова, а целый ворох кулинарных книг.

Каша из повелительницы мира

Из всех теорий мирового заговора самой убедительной мне кажется предложенная израильским историком Ювалем Харари. Он считает, что наших далеких предков поработила коварная пшеница. Мускулистые охотники и собиратели кочевали по субтропикам, лакомясь свежим, экологически чистым мясом и размышляя вечерами у костра – благо мозг у них был побольше, чем у нас с вами. Но предательские растения позволили заводить большие семьи, а с ними пришли и большие обязанности. Наши предки завязали с туризмом и осели на одном, в прямом смысле слова злачном месте. И понеслось – кариес, стертые от непривычного труда суставы, ипотека, офисное рабство. А раздавил бы пращур нынешнего клерка росток пшеницы волосатой ножищей – скакал бы довольный потомок по лесам и вместо споров в «Фейсбуке» лепил бы вечерами глиняных баб, следуя заветам великих предков. Вот такую кашу заварили безобидные на вид растения.

Мало где злаковое рабство было очевидно так, как на Северном Кавказе. Горец с риском для жизни взбирался на кручи, чтобы копать террасы для Ее величества пшеницы. Василий Немирович-Данченко, брат театрального классика, писал: «Тут каждую пядень земли, годную для посева, надо отвоевать у камня. <…> Лезгины с торбою, привязанною к поясу, с двулапым крючком, насажденным на длинную палку, ищут трещины, чтобы вонзить туда железные когти. И найдя, они подымаются на полшеста, вбивают гвоздь между камнями над бездной, становятся на него и забрасывают дальше когти, пока не доцарапаются до нескольких шагов земли на уступе, где можно посеять горсточку пшеницы… Пользовались карнизами гор, и, нарочно изрыв их террасами, горцы свозили туда из долин плодоносную землю на ослах. Сколько раз нужно было повторять эту экскурсию, чтобы образовать узкие полоски земли под посев!» Итогом мучений обычно был даже не вкусный пшеничный пирог, а просяная или ячменная полента – густая каша, уваренная так, что она напоминала скорее хлеб. Собирали зерен всего в два-три раза больше, чем сеяли.

Рассказывают, что некий дагестанец месяц трудился, обустраивая на круче новое поле. Закончив работу, он расстелил бурку и прилег вздремнуть, а когда проснулся, обнаружил, что плод долгих трудов исчез. Тщетно оглядывался горец в поисках площадки, которую с великим трудом отвоевывал у горы, пока не понял, что вся она уместилась под буркой.

Но где у природы яд, там и противоядие. Вернувшийся из командировки в Новый свет Христофор Колумб привез помидоры, фасоль, а главное – кукурузу. Она была втрое продуктивней, чем главенствующее на Кавказе просо. Социолог Георгий Дерлугьян считает, что в Европе царица полей в сочетании с распространением ружей укрепила абсолютную монархию. На Кавказе эта парочка возымела противоположный эффект. Горцы, наевшиеся калорийной мамалыги и закусившие ее неплохо заменяющей мясо фасолью, расплодились, окрепли и обзавелись досугом. Недаром кукуруза с адыгских языков переводится как «еда богатырей». А где досуг, там и свободомыслие. Доступные даже крестьянину ружья пробивали самые крутые доспехи зарвавшихся феодалов. Союзы общин защищали свою независимость и были готовы тягаться с могучими врагами, а то и ходить на них в набеги. Так возникла кавказская вольница, которая по сей день вызывает и ненависть, и любовь.

Еще в XIX веке каши были основной едой горцев – как и русских крестьян, приговаривавших: «Щи да каша – пища наша». Собранное зерно семья сушила на солнце, рядом непременно дежурил караульщик – охранять от воробьев. Затем женщины несли тяжелые мешки на мельницу. Дело это было серьезным – желающие выстраивались в длинную очередь, а мельник был вооружен на случай ограбления. Бывало, рядом с дальней мельницей даже воздвигали сторожевую башню. Для мелких нужд хозяйки крушили зерно прямо во дворе. Для очистки от шелухи злаки мочили, раскладывали на деревянном подносе и били сверху камнем. До сих пор в высокогорных лакских селениях накануне Новруза женщины вращают каменные жернова, чтобы приготовить «мокрый суп» – обрядовую похлебку из пшеницы с молоком и сушеным мясом. Получается вкусно и так густо, что ложка стоит. Говорят, если правильный суп плеснуть на стену, он прилипнет и не стечет. Посуду после этой похлебки в праздничный вечер мыть не принято. Южнее подобное блюдо готовили на весенний праздник хидирнеби, добавляя к пшенице сушеные бараньи ноги, горох и клубни дикоросов. Каждая хозяйка вливала в кашу немного молока, после чего кушанье томили в горшке, зарытом в горячую золу.

Мучные каши варили, как правило, из пшеницы или кукурузы. Крупяные готовили из всех видов зерна – пшеницы, ячменя, овса, риса, проса… Сладкие каши иногда делали на горячем свежем или кислом молоке, приправляли медом, фруктами, маслом, урбечем или плотной горской сметаной. Соленые могли варить на слабом бульоне – мяса не хватало. В рисовую кашу добавляли чабрец и пшеничную муку. Лезгины добавляют в кашу пастилу цур. Ее готовят из терна, кизила, айвы и алычи, которые очищают от косточек и варят на медленном огне до загустения 5–6 часов. Полученную массу раскатывают тонким слоем и неделю сушат на солнце.

До сих пор популярно толокно – мука из обжаренного и смолотого зерна. В горах оно часто заменяло хлеб и хранилось в мешках из сыромятной кожи. Толокно варили на молоке или бульоне, добавляя масло и измельченный сыр, – или просто разводили в кипятке. По свидетельству лакского этнографа XIX века Абдуллы Омарова, иногда горянка радовала детей тестом из толокна и только что снятого жира. Этим редким лакомством ребята хвастались как доказательством особой любви матери.

Наибольшим разнообразием каш отличался плодородный Южный Дагестан. Лезгины готовили их, кажется, из всего на свете. По легенде, сам Пифагор не решился вступить на поле конских бобов, был настигнут врагами и убит. Случись это где-нибудь под Ахты, великий философ остался бы жив, ибо местные жители наверняка растащили бы все бобы на каши и похлебки. Агулы готовили кашицы из пшеничной муки с добавлением толокна, а терпеливые цахуры предпочитали холодную солодовую кашу. Мука выдерживалась в воде до двух суток, после чего годилась в пищу. Перед тем как бросить в горячее молоко муку, гурманы-лакцы добавляли немного творога. Горские евреи праздновали первые зубы у ребенка обрядовой кашей «гем-дюм-дюшь» из кукурузы, фасоли, чечевицы, гороха и пшеницы, угощая ею многочисленных родственников. Схожие обычаи существовали и у других народов юга республики. А табасаранские ковровщицы готовили мужьям кашу из полбы, любимую пушкинским Балдой. Тот бы наверняка пощадил алчного попа, если б его лакомство делали по дагестанскому рецепту: полба варится в кастрюле (два стакана воды на один стакан крупы), солится, заправляется жареным луком и сметанной или томатно-чесночной подливкой. Другой вариант той же каши: полбу поджарить и опустить в подсоленный кипяток. Подождать, отбросить на дуршлаг. Жарить до готовности на топленом масле. Залить бульоном и подавать в пиалах, положив сверху мелкие кусочки вареного мяса.

Лезгины готовят тач – нечто среднее между жидкой кашей, киселем и супом. Пророщенные семена ячменя или пшеницы сушат на солнце и перемалывают с поджаренной пшеницей в соотношении три к одному. Получившуюся массу заливают теплой водой и настаивают в течение суток, иногда добавляя для кислинки абрикосовый сок. Также эту кашицу используют как начинку для пирога харха. Ее сверху намазывают на тесто (бездрожжевое на сыворотке или дрожжевое), смешивая с сахаром, маслом (или курдюком), измельченными грецкими орехами и семенами конопли, поднимают края пирога, чтобы начинка не вытекла, и отправляют в печь.

Пока юг шиковал, ногайцы на севере тоже не скучали. Они готовили сладкий сёк, требовавший недюжинного терпения.

Для сёка пшено следует просеять и тщательно промыть. Варить в кипящей воде около десяти минут, пока зерна не разбухнут. Откинуть на дуршлаг, выложить на холщовую ткань, укутать хорошенько, дать подсохнуть и остыть. Затем, постоянно помешивая, обжаривать в сухом, заранее раскаленном казане от одного до полутора часов, пока просо не станет темно-золотистым. Дать остыть и снова просеять. Залить доверху кипятком, опять укутать и оставить на 10 часов. Ровным слоем выложить для просушки на ткань. Такую заготовку можно хранить несколько дней в темном, прохладном, но не слишком холодном месте. Перед употреблением смешать с сахаром и щедрой порцией сметаны, можно добавить молоко. Современные ногайцы кладут в сёк подтаявшее сливочное мороженое.

Каша сопровождала человека от рождения до смерти. Лезгины готовили ее из цельных зерен овса и на свадьбы, и на поминки. А уж рожениц пичкали кашами так, что они мечтали скорее родить и избавиться от столь однообразной пищи. До сих пор им в палату приносят суп ухалай (подсоленную муку, варенную в молоке) и солодовую кашу. Для нее отборные пшеничные зерна увлажняют, накрывают, ждут появления ростков, высушивают и мелют. Полученный солод растворяют в воде (примерно килограмм на пять литров) и варят около четырех часов, постоянно помешивая, чтобы не прилипло к стенкам. Итоговая консистенция должна быть примерно как у блинного теста. Сахар не добавляют – каша и так сладкая. Едят ее и холодной, и горячей.

С куда большим аппетитом новобрачные, роженицы, да и не только они, едят курч – абрикосовую кашу. Кастрюлю с абрикосовым соком (пуристы могут сварить свежие или сушеные абрикосы и протереть их через сито) доводят до кипения. Затем убавляют огонь до минимума и вливают мелкими порциями жидкое пшеничное тесто без комков (из расчета 5–6 столовых ложек муки на литр сока). Смесь кипятят на слабом огне минут двадцать, постоянно помешивая, чтобы она стала однородной. Каша готова, когда исчезает мучной привкус. Можно добавить сахар. Курч едят и холодным, и горячим. Многие поливают его сверху урбечем. Махачкалинская богема любит устраивать вечеринки с курчем, чей яркий цвет гармонирует с картинами местных художников-абстракционистов.

Давно поросли травой террасные поля на склонах кавказских гор. Только старики в отдаленных аулах сажают на них американскую картошку. Сдает позиции и всесильная каша, уступая место пирогам и лепешкам, а то и новомодным хлопьям. Умиляясь, мы глядим на свое прошлое и идем дальше, а злаки, наши давние повелители, движутся вместе с нами в будущее, ведь даже в эпоху виртуальной реальности людям надо что-то есть. Не стоит на них обижаться за утраченное детство человечества. Ведь не так уж и плохо, что они научили нас ответственности, когда у людей еще не было ничего опаснее копий и каменных топоров.

Щедрая овца

Дагестан – лидер России по овечьему поголовью. Сотни тысяч этих кротких существ бредут по горным склонам, покорные воле пастухов. Они не знают, куда направляются, и не принимают решений – для этого есть люди, собаки, а главное – козлы, которые неизменно оказываются во главе любого стада и, важно тряся бородой, ведут его в светлое будущее.

В эпоху интернета человеку доступно почти всякое зрелище. Не выходя из комнаты, можно лицезреть забытых звезд экрана и низверженных королей. Но я не знаю ничего, что было бы таким величественным и одновременно жалким, как дойка овец в горах Кавказа.

Блеющих животных сгоняют в огороженный камнями кораль. В единственном узком выходе стоят покрытые мешковиной стулья, напоминающие постапокалиптические троны. На них восседают пастухи. Дойка овец, в отличие от дойки коров, – дело сугубо мужское, требующее силы и суровости. Поэтому она сохранилась лишь в отдаленных горных районах возле границы с Грузией и Азербайджаном. Это только в книжках овцы дают каждый день от одного до трех литров молока. В реальности упрямые животные не желают давать ни капли. Заветные литры приходится брать силой.

Узкий просвет между стульями открывается – и овца со всех ног устремляется вперед. Вот она пробегает между тронов, еще шаг – и свобода… Увы, в тот самый миг мощная пастушья длань хватает ее за что придется – ногу, хвост, вымя, – грубо подтягивает назад, к ведру, и принимается доить.

Овцы блеют или печально смотрят друг на друга, пастухи давят соски, уткнувшись кепками в шерстяные зады, тонкие струйки бьют, медленно заполняя ведра. Молоко из них переливают в бочку, предварительно процедив сквозь марлю. Через несколько часов оно превратится в сыр, который караван осликов отвезет в ближайшее селение. Говорят, еще недавно в некоторых районах молоко сливали по желобам с высокогорных пастбищ прямо к домам. Себе же пастухи оставляют творог, который едят даже горячим, и сушеное мясо овец, которым не повезло.

Коровы и овцы – основа сельской жизни в горах. Они отдают хозяевам все – молоко, мясо, кости, даже навоз, на котором обжигается знаменитая балхарская керамика. Говорят, однажды в селение зашел иностранный турист, покрутил головой, заметил сушащиеся круглые кизяки и спросил: все я у вас понимаю, но как коровы могут гадить на стены?

Молочный ряд на Втором рынке столицы Дагестана вытянулся на добрую сотню метров. Тут есть и темные овечьи сыры, и светлые коровьи, сыр в травах, в шкурах, в банках с закваской… Правда, любителей сыров европейского типа ждет разочарование: рокфора здесь не встретишь. Однажды я завел разговор с жителем дальнего села о том, что хорошо бы поставить у дороги небольшую сырную фабрику с французской технологией – ведь ценного овечьего молока тут хоть отбавляй. Обидно переводить его на дешевый продукт!

– Не выйдет, – отрезал горец. – Если фабрика не принесет прибыли, мы прогорим. А если принесет, ее отберут чиновники.

По соседству с сырами стоят ведра со сливками – такими плотными, что ложка проворачивается с трудом. Когда-то молоко подолгу отстаивали в кувшине, снимая сливки ложкой. Затем, в советское время, женщины ранним утром собирались у сепараторов. Это был настоящий женский клуб, наподобие мужского годекана. Хозяйка аппарата мерно вращала ручку, горянки, не прерывая беседы, пробовали сливки, зачерпывая указательным пальцем прямо из ведра… Часть сливок потом сбивали и переплавляли в масло. Обрат тоже не пропадал. Его использовали для выпечки или отстаивали не меньше месяца в закрытом глиняном кувшине, периодически снимая пенку. Затем бросали внутрь гость соли и пучок чабреца. Через пару недель жидкость процеживали и добавляли для аромата зеленые яблоки, чеснок, гвоздику и черный перец. Сейчас мало у кого хватает терпения на такую процедуру, но бутылки с молочным уксусом и теперь часто встречаются в кафе, где подают лакские чуду. А ногайцы порой просто умывают обратом лицо. Не пропадает даже рассол, в котором хранят некоторые виды сыров. Его вместе с отвалившимися кусочками сыра издавна ставили на стол, чтобы дети макали туда лепешки и раздавленные луковицы.

Когда овца не делится с хозяевами молоком, она дает им мясо. Его горцы любили всегда, предпочитая вареное и сушеное. К вегетарианцам на Северном Кавказе относятся с добродушным недоумением, а когда один турист заикнулся еще и о том, что ему нужна еда без глютена, мальчишки бежали за ним пару кварталов, как за клоуном из бродячего цирка. Особое место в дагестанской культуре занимает дичь. Голубиное мясо ценилось как лекарственное: предполагали, что оно улучшает зрение. Турецкий путешественник Эвлия Челеби в XVII веке писал, что ногайцы едят лис и волков, но этот же человек утверждал, что борода у дагестанских мальчиков растет с десяти лет, так что доверять ему стоит не больше, чем нынешним тревел-блогерам. Скорее всего, мусульмане избегали столь нехаляльной пищи. Впрочем, и сейчас аварцы в горах порой лакомятся кабанятиной – это мясо так вкусно, что они закрывают глаза на его тесное родство со свининой.

Но такая экзотика встречается редко и серьезного влияния на кухню не оказывает. На дагестанском столе издавна царила баранина, большинство мясных блюд готовили с ней. Однако и ее гегемонии пришел конец. С переселением горцев на равнины говяжий хинкал встречается чаще. А в последние годы львиная доля овечьих тушек и вовсе экспортируется в Иран – там больше платят. И все же, несмотря на тягу к эмиграции, баранину в республике ценят до сих пор – так гордятся соотечественниками, сделавшими блестящую карьеру за рубежом, даже если на родину они приезжают лишь по праздникам. Пожалуй, самое торжественное блюдо в республике – ногайское курлеме. Цельную выпотрошенную тушку ягненка, завернутую в шкуру, томят 12 часов с ароматными травами в засыпанной землей сильно разогретой жаровне из плоских камней.

В горах вдоль дороги попадаются ларьки с надписью: «Горячие головы». И хотя по стилю вождения местных водителей кажется, что уж этого добра в Дагестане точно хватает, покупатели на сей продукт находятся всегда. Ибо свежеприготовленная баранья башка – блюдо, любимое и пастухами, и городской интеллигенцией. В старину с нею был связан целый ритуал. Сперва блюдо подносили самому старшему. Он срезал кусок мяса, вынимал один глаз и передавал голову почетному гостю. Так постепенно она обходила всех присутствующих. Второй глаз традиция велела оставить хозяину.

В популярном махачкалинском ресторане, торгующем шашлыками навынос, их готовят в отдельном помещении, жарком, как преисподняя. На длинных рядах мангалов мясо скворчит с утра до вечера.

– Шашлыки делать легко, – рассказывает молодой шашлычник по имени Кимран. – У нас это все умеют. Когда шампуров нет, жарим на деревянных палочках, и ни одна не пригорает. Самое сложное – рано подняться и к шести утра прийти на рынок за продуктами. Мясо я покупаю только сам – молодое и хорошее. К такому маринады не нужны. Киви, кефир, минералка – это лишнее. Достаточно соли и перца. Для бараньих шашлыков берем только мужской пол. Некоторые рестораторы предпочитают овец: у них ребра тоньше, так что шашлыка при том же весе больше получается. Зато когда жаришь баранчиков, мясо словно распухает, оно сочнее и дольше остается горячим. Поначалу было сложно отличить баранью тушу от овечьей. Теперь уже глаз наметанный. У овцы шея тонкая, у барашка – толстая и жирная. Самая вкусная часть – спинная, вдоль позвоночника. Из говядины мы берем только корейку, филе между ребрами. Другие части жестковаты. Куски нарезаем для сочности такие большие, что, когда их у нас сырыми покупают, иногда потом на части режут. К шашлыку подаем только лук, смоченный уксусом, соус наршараб и виноград. Для люля-кебабов я беру три килограмма говядины на килограмм курдючного жира. Куски должны быть не менее пятисот граммов. Мясорубку использовать нельзя, фарш рубим большими ножами. Добавляю лук, соль, перец, сбиваю – и в холодильник, чтобы затвердел. Главное – поначалу огонь сильнее сделать, чтобы кебаб схватился и не распался на части. Лучшие дрова – виноградные. От них жар сильнее. Когда работаешь, от одного мясного запаха сыт делаешься. А через день мы отдыхаем. Выезжаем с друзьями на природу. На шашлыки…

От лебеды до каперсов

На Втором рынке Махачкалы сразу за сырным рядом начинаются джунгли. Пучки трав свисают, словно лианы, молотые листья и стебли лежат разноцветными горками. Продавщица в черном платке знает их названия только на местных языках, зато всегда готова просветить, от каких болезней они помогают и в какие блюда годятся. Пакеты с чайными смесями из десятков трав соседствуют с высохшими пучками гармалы обыкновенной. В центральной России ее мрачно кличут могильником, а на Кавказе – узерликом. Лезгинские ковровщицы вешают этот оберег на станок или над дверью, окуривают квартиры его дымом, чтобы уберечься от сглаза. Но и к не столь волшебным растениям отношение не менее трепетное. Опытный травник не станет собирать первый попавшийся чабрец. Он знает поляны, где это растение самое вкусное и ароматное.

В центральном Дагестане особенно ценится знакомая всем крапива. Говорят, отдельные кавказские хипстеры готовят даже крапивные смузи. Абдулла Омаров писал: «Единственная зелень, которую носили женщины и дети домой, была крапива да отчасти мята. <…> Чтобы приготовить из крапивы вареники, крошат ее ножом и посыпают солью, мешают в нее куски старого бараньего сала и несколько яиц, и из такой смеси лепят вареники, употребляя для них только пшеничную муку. <…> Из крапивы приготовляют также пироги, которые вкусны тогда только, когда они горячи». В наше время курдюк в начинку курзе и чуду кладут редко. Современные горянки смешивают молодую крапиву с жареным луком, добавляют сметану или яйца. Заготовленное впрок сушеное растение тушат в молоке. Хорошо с крапивой сочетаются и другие травы – садовая лебеда, дикий лук и халта, она же мокрица. К слову, халта украшает вкус многих привычных блюд. Ее можно класть и в салат из моркови с чесноком, и в яичницу. Интересный салат получается из свежей крапивы, садовой лебеды и мяты, если их мелко пошинковать, помять как следует, посолить, добавить нарезанные яйца, зеленый лук и заправить сметаной.

Не меньшее пристрастие горцы питают к кавказскому подснежнику – черемше (она же медвежий лук). Порой ее начинают собирать уже в январе. Охотники за деликатесом забираются в такие дебри, что каждый год их приходится спасать. Или, наоборот, спасать от них растения. Рассказывают, что однажды европейские стражи порядка поймали кавказских беженцев, рвущих черемшу – в тех краях она занесена в Красную книгу. «Сами мы не местные, – зарыдали горцы. – Пособие крошечное, живем впроголодь, решили хоть травки пощипать – и того не дают…» Полицейские сжалились и отпустили хитрецов. В Дагестане охота на черемшу не столь похожа на эпидемию Золотой лихорадки, как в соседней Чечне. И все же из нее готовят немало блюд.

Засолка черемши – дело несложное. Стебли промыть и сложить в широкую емкость. Залить рассолом, положить сверху деревянный круг и придавить гнетом. Выдержать две недели, при необходимости снимая пену. Затем хранить в холодильнике или погребе. На юге республики стебли моют, сушат полотенцем, мелко режут, солят и оставляют в банке на несколько дней. Жидкость они выделяют сами. Если же впрок заготавливать не нужно, можно просто кинуть мытую и порезанную черемшу в просторную кастрюлю с кипящей соленой водой. Менее чем через пять минут она будет готова. Дольше держать не стоит – трава потеряет сочность и аромат. Откидываем на дуршлаг, охлаждаем, заправляем маслом или смешиваем с мацони. В сезон такое нехитрое блюдо порой подают и гламурные кавказские кафе с изысканным меню, переведенным на английский. Клиент всегда прав, а хочет он черемши, да с теплым лавашем и рассыпчатой картошкой. Объедение!

Лесной дикий лук халияр (он же лук странный) отлично дополняет начинку курзе и чуду. Например, в фирменных кубачинских лепешках его смешивают с черемшой, мятой и еще одним популярным на Кавказе растением – конским щавелем. Многие российские хозяйки считают его несъедобным, однако в Закавказье конский щавель, он же авелук, – важнейший компонент кухни. Другой рецепт начинки для чуду из этого растения – смешать его с домашним творогом. Творог лучше предварительно накрыть и подержать в теплом месте.

Равнинные кумыки использовали чуть ли не все съедобные травы. Эти рецепты по большей части ушли в прошлое. Только бабушки до сих пор кладут в чуду отварные листья тысячелистника, а творог ароматизируют шалфеем.

Даргинская кухня немыслима без ореховой травы. Экономные даргинцы знают: запах от нее – как от орехов, а стоит она куда дешевле. Но каждый стаканчик этой травы таит загадку. Под таким названием известны сразу два растения – пажитник голубой и сыть круглая. Искать истину на рынке так же бесполезно, как и в вине. Травницы разводят руками: «Какая разница? Ореховая трава она и есть ореховая трава, дорогой, бери побольше!» Как в античных трагедиях, здесь правы обе стороны. Некоторые горцы собирают сыть, но большинство – пажитник. Чей выбор удачнее, судить не берусь: определение истины волей большинства – это уже современная трагедия.

Дагестанцы лакомились шпинатом и каперсами задолго до того, как эти растения, притворяясь гостями из Европы и скрывая кавказский акцент, обосновались в московских супермаркетах. Каперсы собирают летом на севере республики, в кизлярских степях. Казаки зовут их огурцами, хотя это бутоны или реже крошечные молодые плоды колючего растения, которое в сухом климате дагестанской равнины чувствует себя как дома. Еще в 1808 году в объемистом труде «Статистика Российской империи» о каперсах говорилось: «Нет легчайшего способа к собиранию их в довольном количестве, как сеять сей кустарник на солончаках, лежащих между реками Кумою и Тереком. Кизлярские и астраханские армяне умеют порядочно солить и приготовлять в уксусе сии головки, которые вкусом бывают преизрядны, ежели только собирают их в такое время, когда они еще малы». Если дать плоду каперса созреть, он становится сладким и сочным. Недаром кумыки называют это растение «шайтан гарбуз» – «чертов арбуз». Его едят сырым или делают варенье. Но встретишь такие сладости нечасто: бутоны гораздо ценнее.

Высокая стоимость деликатеса издавна подталкивала российских экономистов к мыслям об импортозамещении. Двести с лишним лет назад Императорское Вольное экономическое общество объявило, что вручит золотую медаль в десять червонцев тому, кто «российского произведения каперсы приготовит в довольном количестве и настоящей доброты, и пустит оные в продажу с успехом». Увы, никто эту премию так и не получил.

В сыром виде каперсы несъедобны, но после маринования или засолки они превращаются в деликатес, пригодный и для французских соусов, и для любого русского салата. Сперва каперсы в Дагестане заливают на пару часов холодной водой, затем – кипятком часа на четыре, чтобы избавиться от горечи. Дальше их погружают в рассол – такой, чтобы в нем всплывало яйцо, и кладут сверху веточки солодки. Трехлитровые банки с лакомством закрывают и еще пару месяцев доливают рассол, чтобы бутоны всегда были полностью в жидкости. Говорят, на кизлярский рынок за каперсами съезжаются оптовики даже из центральной России. Но за десятью червонцами пока никто не обращался.

За шпинатом отправимся в противоположную сторону – на юг Дагестана. Лезгины – главные травники республики. В горах даже сигареты покупают редко – курят самосад. Рядом с базиликом и конским щавелем на грядках порой зеленеют растения, которые не ожидаешь встретить в огороде, – пастушья сумка и мать-и-мачеха. Пастушью сумку так же, как крапиву, кладут в пироги и курзе, добавляют в мясную похлебку. В листья мать-и-мачехи изредка заворачивают долму (перед тем как положить начинку, их надо промыть и на пару минут опустить в кипяток). Чаще с нею готовят камбар – холодный суп, о котором речь пойдет ниже.

Шпинат идет на салаты и в начинку лезгинских пирогов – афаров, где он отлично сочетается с сыром и крупнолистовой разновидностью кресс-салата, которую в Армении называют котемом. Иногда к ним присоединяется одуванчик – только его листья лучше предварительно вымочить, чтобы не горчили. После такой обработки их можно просто растереть и есть с солью. Отличные афары получаются со шпинатом, одуванчиком, сырым яйцом и небольшим количеством творога.

За последние сто лет обильные и дешевые овощи вытеснили травы на периферию кухни. Рынки заполонили бакинские помидоры, а капуста и вовсе стала национальным даргинским продуктом. Салат оливье замещает традиционные рецепты, как русский язык – горные диалекты. Просвирником пренебреженным, чьи листья когда-то резали в салаты, теперь снова пренебрегают. Никто не варит щи из лютика, давно закинуты на дальние полки бабушкины рецепты курзе из листьев амаранта запрокинутого. В этом нет трагедии. Люди стали жить лучше. Когда в магазинах есть манго и папайя, больше не надо цепляться за каждый съедобный корешок. И все же радует, когда сквозь гладкий, всюду одинаковый асфальт глобализации пробиваются зеленые ростки чего-то своего, глубоко укорененного в родной земле. Даже если о них порой можно обжечься, как о крапиву.

Всему голова

Хлеб на Кавказе – не просто основа кухни и непременная часть застолья. Это – сакральная еда, единственный предмет, который можно класть поверх Корана. Хлебом исцеляли и проклинали, на нем гадали и клялись. На большие торжества месить тесто для хлеба должна была непременно добрая женщина. Если хозяйки ссорились у общественной печи, хлеб они просили доделать соседок. Лучшим днем для выпечки хлеба считался четверг: верили, что в этот день его запах доходит до духов предков. Ритуальные хлеба на празднике первой борозды помогали избежать засухи и получить обильный урожай, а затяжной дождь лакцы прекращали, сжигая его капли на хлебной печи. Особый хлеб пекся на свадьбу, но он мог ее и расстроить. Если в Гинухе девушку выдавали за нелюбимого, она шла за водой, на ходу жуя кусок хлеба или другой еды. Подчеркнуто неприличным поведением невеста выражала протест, и сельчане понимали: брак едва ли будет счастливым.

Традиционное хлебопечение в Дагестане поражает разнообразием, но есть и общие принципы. Как и у многих других народов, хлеб не принято резать, его ломают. Корни этого обычая уходят на тысячи лет в языческое прошлое, когда в лепешке воплощались дух или божество. Недаром Иисус раздает хлеб ученикам со словами «Возьмите и ешьте, это тело мое». Второй принцип: хлебопечение – сугубо женское дело. Это роднит его с прочими ремеслами: мужчины традиционно занимались тем, что связано с путешествиями и жесткими материалами – металлом и камнем, а женщины – остальной работой. И, наконец, третий принцип: по всей республике мастерицы выдавливают на хлебе узоры – своеобразные автографы. Это не только «защита от копирования», но и традиция, вероятно, восходящая к родовым знакам. Пока кубачинские ювелиры и оружейники гравировали узоры на металле, их жены оттискивали те же орнаменты на тесте. Увы, сейчас кубачинский хинкал и своеобразный местный плов заедают обычными лепешками, зато «подписанный» хлеб сохранился в других селениях.

Особенно разнообразен хлеб в Южном Дагестане, у народов лезгинской группы. Недаром их традиционное приглашение к столу переводится как «Заходите кушать хлеб», а жених перед свадьбой присылал в дом невесты поднос халвы и 20–30 лавашей, чтобы досталось каждому родственнику возлюбленной.

Лезгинский хлеб бывает пресный и на закваске, обычный и ритуальный, пшеничный, кукурузный и ржаной, из отрубей и проросших зерен… Говорят, в старину готовили даже ореховый и желудевый. На весенний праздник Эр рутульцы бросают в муку щепотку сахара, чтобы год выдался сладким. А на поминки пекут специальный тонкий хлеб. Его складывают в стопки, не забыв промазать каждый слой топленым маслом.

Многие виды хлеба называют по способу выпечки – на углях, на раскаленном камне, в горшке, в тануре (тандыре), в подовой печи. Для региона специфичен садж – выпуклый металлический диск, под которым разводят огонь. Впрочем, сейчас популярны и электрические аналоги. На садже готовят тонкий лаваш из любого пресного теста, тогда как для тандыра годится только пшеничное, на закваске.

Зато лезгинская печь хьар подходит и для пресного, и для дрожжевого хлеба. Устроена она просто, но целесообразно – в форме параллелепипеда, разделенного перегородкой на два уровня. В нижнем разводят огонь из веток или кизяка, в верхнем готовится еда. Перегородка не доходит до задней стенки, поэтому языки пламени скользят по «потолку», нагревая не только снизу, но и сверху. Дым выходит через дырку, иногда к ней приделывают печную трубу. Увы, простые глиняные хьары вытесняются узкими металлическими печами на газе. Не так вкусно, зато быстрее и проще.

Самый популярный лезгинский хлеб – широкий, плоский, с множеством дырочек – готовится легко и быстро. Замешивают тесто средней консистенции – вода, соль, мука. Иногда добавляют соду или другие разрыхлители. Нарушение старинных рецептов? Не совсем. Так, в селении Кака (ударение на последний слог) издавна пользовались водой с отчетливым карбонатным привкусом из источника, который так и назывался – Хлебным. Тесту дают отдохнуть, а затем беспощадно режут на куски. Обычно пекарь точно знает, сколько граммов нужно, чтобы хлеб идеально поместился на круглом саднике с короткой ручкой. Затем лепят аккуратный колобок, присыпают мукой и раскатывают длинной тонкой скалкой. Со стороны это выглядит волшебством – тесто в ловких руках мастерицы то раскрывается, то скатывается в тугую спираль, совершенно не слипаясь, а в итоге получается идеально круглым. Когда тонкий диск готов, его смазывают смесью яйца и творога, проделывают связкой перьев сотни мелких дырочек по всей поверхности и отправляют в печь. Там его аккуратно двигают, чтобы пропекся равномерно. Готовый хлеб, чтобы удалить печную сажу, переворачивают и протирают теми же перьями, смоченными в воде.

Несколько сложнее делают слоеный хлеб. Раскатанное тесто густо смазывают топленым маслом. Затем его сворачивают в плотный рулетик, который закручивают плоской улиткой. Эту спираль снова раскатывают до толщины чуть больше половины сантиметра. На полученном круге пальцем делают глубокие вмятины, а иногда – символические солнечные лучи или «фирменные» узоры. В слоеный хлеб хорошо добавить черный тмин. Главное, чтобы едок попался понимающий, не как в старинной истории, когда гостья, получив в подарок от хозяйки лепешку с этой специей, потом жаловалась: «Вкусно, да только мышиное дерьмо замучилась выбирать».

Впрочем, добавки к лепешкам тмином не исчерпываются. В них кладут чабрец, изюм, щавель, молотые грецкие орехи, а также мак и коноплю (в таких лепешках черпали вдохновение гадальщицы и знахари). В праздничный хлеб для Новруза народы Южного Дагестана и поныне вставляют цельные яйца. Но большинство традиционных рецептов осталось только в книгах. Почти утрачены чуреки со старым курдюком. Редко встретишь и вкусные мятные лепешки. Когда-то их разрешалось есть только женщинам, из-за чего этнограф Абдулла Омаров называл горянок самыми сластолюбивыми созданиями. Сластены не перевелись, но едва ли их теперь можно осчастливить кусочком хлеба.

Гипсовая девушка на въезде в терекеменское селение Берикей держит в руках огромный серебряный каравай. Но хлебное место отыскать непросто.

– Где тут кюрюк, общественная пекарня?

– Нет таких, закрылись давно! – отговариваются сельчане.

Но если смело продолжить поиски, в конце концов набредешь на неприметный домик, где постоянно теплится огонь в огромной глиняной печи. Ее грубые, асимметричные формы и близко посаженные, мерцающие багровым устья наводят на мысли о древнем божестве. К счастью, это странное создание давно приручено и верно служит людям. Не чуждо оно и современности – вместо дров в его зеве полыхает газ.

Печь принадлежит всей улице – сельчане совместно покрывают расходы, зато и пользуются ей неограниченно. Дверь в пекарню всегда распахнута.

Пухленькая и сама какая-то сдобная бабушка Наргиз принесла в тазике настоявшееся дрожжевое тесто. Она лепит колобки, которые затем раскатывает, не забывая присыпать мукой. Хлеб выходит круглым и основательным, как хороший пирог. Серьезно, с сознанием важности ритуала, Наргиз проводит кончиками пальцев бороздки по всей его поверхности, после чего делает дюжину крупных вмятин. Размашистыми движениями художника-экспрессиониста она промазывает тесто сверху молочной сывороткой и отправляет в печь. Благо у садника такая длинная ручка, что это можно сделать, не вставая. Такой хлеб получается пышным и хрустящим, с красивой оранжевой корочкой.

Раньше квартальные печи встречались по всему Южному Дагестану. Их содержали бедные женщины и вдовы. Они поддерживали огонь и следили, чтобы выпечка не подгорала, а взамен получали с каждой партии по одному хлебу или муку, достаточную для одной лепешки.

Пожалуй, самый сложный и вкусный хлеб выпекают в аварском селении Согратль. Делают его в печи под названием кор – напоминающей тандыр, но с отверстиями и сверху, и снизу. Мастерят такие печки на селе всего два специалиста. Глину добывают в особом месте и долго перебирают, чтобы стала однородной, как пластилин. Отбивают, выдерживают 2–3 дня и уже потом лепят кор, оставляя на внутренней поверхности борозды в форме ромбов. Снаружи глину обкладывают саманом. Иногда после первого же испытания печь потрескается, и вся работа окажется напрасной.

В коре разводят костер из кизяков – их здесь любовно называют «кизилами». Пока стенки греются, мастерица Гидаят замешивает тесто. В пшеничную муку она добавляет молочную сыворотку, соль и два вида масла: немного подсолнечного – чтобы готовый хлеб легко снимался – и побольше ярко-желтого топленого – «для вкуснятины». Дрожжи здесь не слишком любят – с ними только свежий хлеб хорош, а с сывороткой он вкусен и через месяц. К тому же сыворотка полезней – ею лечат, а в жару пьют вместо воды.

Движения Гидаят быстрые и точные, как у хирурга.

– Мама работала бригадиром, не успевала готовить. Захотела я ее обрадовать. Взяла муку, пришла к старой бабуле, попросила научить. И такой горелый, такой черный хлеб получился! Во второй раз – чуточку лучше. Потом уж привыкла.

Рыхловатое тесто отдыхает минут двадцать. Затем его делят на куски весом 300–400 граммов. Их разминают нижней частью ладони и раскатывают толстой короткой скалкой, придавая форму овала. Потом укладывают на присыпанный мукой стол, смазывают взбитым яйцом и накрывают, чтобы не попал пепел. Напоследок Гидаят тыкает в них вилкой и оставляет фирменный знак – след от щипка:

– Раньше не ставила. А потом услышала, как на районе ругают мой хлеб. Оказалось, что моими посчитали лепешки из соседнего села. Там на электрической спирали готовят, а я – на чистом кизиле!

«Кизил» тем временем полыхает вовсю. Языки пламени охватывают крышку. Гидаят ловко разделяет горящий навоз на две части. Половину, оставшуюся внизу, прикрывает металлом – ковшами совковых лопат. Затем хозяйка веником очищает стенки кора от пепла и лепит на раскаленную докрасна глину куски теста. Вскоре они покрывают всю поверхность. Прорехи в стройных рядах белых овалов затыкаются маленькими кусочками – такие считаются самыми вкусными. Чтобы тесто легко отделялось, перед каждым «броском» Гидаят обмакивает руку в воду. Затем она закрывает печь большой сковородкой со второй половиной тлеющих кизяков и водружает наверх чайник. Так будущий хлеб оказывается меж двух огней и долго печется при постоянной, равномерной и не слишком высокой температуре.

– Раньше в горах все свое было – печки, колодцы вместо холодильников. А теперь и к нам культура идет. Скоро весь хлеб будет электрический, как у соседей…

Тесто зреет целый час. На последние десять минут верхнюю сковородку убирают, дают ему подышать и подрумяниться. Затем Гидаят аккуратно снимает ножиком пухлые лепешки и тут же снова закрывает печку – она должна остывать медленно, иначе глина испортится.

– Хороший хлеб, – довольно говорит хозяйка. – Но и он детям надоедает. Тогда покупаю в магазине обычную буханку. Для разнообразия.

Обыкновенное чуду

Если спросить на улицах Москвы, какое блюдо в Дагестане главное, девять из десяти ответят: «Шашлык». Ведь общероссийское представление о Кавказе складывалось под влиянием грузинского искусства, в котором жизнь горца – это папахи, кепки-аэродромы, лезгинка и бесконечный пир с друзьями за длинным столом, усыпанным шампурами. Тамада произносит цветистый тост, серебряные рога с вином опрокидываются в глотки, и все хором затягивают песню про Сулико. Картинка такая устойчивая, что на нее купился даже бывший министр туризма Дагестана Магомед Исаев, заявивший в интервью ТАСС: «Если вы приедете в горный аул, там сразу прознают, что приехал гость. И соберется все селение, придут старики, начнутся песни, танцы, будут накрывать на стол».

Действительность не столь лубочная, зато более интересная. Тамадой на Северном Кавказе называют главу общины суфиев – исламских мистиков, чьи зикры пьянят и без харамного вина. Все селение накрывает столы и выходит навстречу гостю, только если это министр, зато общение вечером в кругу семьи куда приятнее официальной встречи. Знаменитое селение ювелиров Гоцатль зарабатывает на производстве рогов для вина, но продажа алкоголя там давно запрещена. А главное – шанс наткнуться в Дагестане на шашлыки немногим больше, чем в Подмосковье. Готовят их хорошо, но едят редко. Сердце горской кухни – всевозможные мучные изделия. И если хинкал отпугивает многих своей брутальностью, кавказские пироги и лепешки – международный хит, чья популярность растет и в Москве, и в Стамбуле. Недаром в старину дагестанцы платили ими за обучение Корану, а осетины до сих пор используют их в священных обрядах – кухня эта воистину божественная.

Дагестанские лепешки с начинкой называются чуду. Под этим коротким именем скрывается чудесное разнообразие. Иные чудушки похожи друг на друга не больше, чем болонка – на волкодава. Объединяет их немногое: все они выпекаются на сухой сковороде и маслом смазываются уже в готовом виде. Почти каждое чуду выигрывает, если в начинку добавить жареный лук и тмин. Также идут на пользу чабрец, мята, ореховая трава или тертые орехи. В сладкие лепешки добавляют немного сахара, в несладкие – перец и соль. А еще традиция велит класть в чуду измельченный курдюк. Впрочем, нынешние хозяйки часто заменяют его топленым маслом, сметаной, парой ложек бульона, а то и вовсе игнорируют – следят за фигурой. В качестве соуса нередко употребляют сладкий льняной урбеч – даже если речь о лепешках с потрохами.

Классификация чуду – задача, достойная Карла Линнея. Я группирую их по способу запечатывать оболочку. Пожалуй, чаще всего это делают так: начинка выкладывается на половину тонкого круга теста – как правило, пшеничного – и накрывается второй половиной. Затем края защипываются косичкой (если чуду толстое) или сплющиваются и обрезаются ножом для пиццы. По такому принципу готовят и лепешки западной части республики, и лезгинские афары. Основное различие – в том, что аварские чуду небольшие, их удобно обжаривать на сковороде, тогда как афары достигают порой метра в диаметре и выпекаются в особых печах под названием хьар или в духовке. Только самые тонкие иногда готовят на саджах – выпуклых металлических дисках, укрепляемых над костром. Это разделение типично для дагестанской кухни, где лаконизм скалистых гор запада контрастирует с пестрой избыточностью плодородных долин юга, которые вдобавок испытали сильное влияние сибаритской Персии.

Начинка для тонких лепешек универсальная и встречается как у чуду иных типов, так и в кухне других кавказских республик: рубленое свежее или сушеное мясо с тмином, тертая пассерованная тыква (горцы добавляют грецкие орехи или мяту, а жители Дербента – барбарис), потроха (порой с молочной сывороткой), зелень (иногда с яйцом), сыр или творог.

Начинка афаров куда разнообразней. Творог с яйцами, тушеная капуста, редька, рубленое мясо с картошкой, щавель с кефиром, смесь шпината, одуванчика, лука и сырого яйца со щепоткой тертого сыра, творог с конским щавелем, тушеная крапива с вареной полбой, луком и маслом, жареное просо с тмином, чабрецом и кусками курдюка, волокна из куриной грудки с пшеничной кашей, варенной на подсоленном бульоне от той же курицы…

Но эти полукруглые афары – карлики в сравнении с могучими собратьями – представителями семейства пирогов, в которых из теста делают два неравных слоя: на большой кладется начинка, которая закрывается меньшим, а затем оба они смыкаются наверху и защипываются красивой косичкой. В центре проделывается отверстие для выхода пара, а если пирог особенно велик, еще и десятки крошечных дырочек. Для этого используется связка птичьих перьев. С их же помощью на поверхность пирога наносят смесь яйца и измельченного творога – так он лучше подрумянится. Как правило, такие афары – круглые или овальные, но бывают квадратные и даже треугольные.

Подобные пироги распространены по всему Южному Дагестану, и у каждого народа обрастают определенными традициями. К примеру, в табасаранском селении Дюбек бабушка каждый вечер готовила на семерых сыновей и несчетных внуков пирог-богатырь, едва помещавшийся на стол. Съесть его сразу было невозможно: он источал жар, как маленькое солнце. Каждый родственник, начиная со старших, выбирал понравившийся кусок и загибал верхний слой теста, обнажая начинку. Такие «забронированные» куски больше никто не трогал, и веселое семейство ждало, пока они остынут, развлекаясь неторопливой беседой.

Даргинцы, как и положено самым предприимчивым жителям республики, соседям не уступают, порой сооружая гигантские чуду, которыми впору накормить целый дом. И хотя в махачкалинских кафе готовят в основном классику – мясо с пластинками картофеля, тмином и сырым яйцом, в горах водятся истинные мастодонты от кулинарии. Так, в селении Уркарах пирог высотой сантиметров шесть, по сути, представляет собой съедобную кастрюлю, где тушатся крупные куски курицы, переложенные луком и залитые бульоном, который периодически добавляется через центральную дырку. Верхний слой теста снимают с готового пирога, разламывают и макают в «суп».

Лакцы, не склонные к кулинарной гигантомании, и здесь берут не размером, а умением. Их фирменные пироги называются кьячи. Им обычно придают форму овала высотой в пару и длиной в двадцать сантиметров. Начинка – стандартная для мясного чуду: рубленая баранина или говядина с луком и тмином. Главное отличие – в том, что мясо предварительно маринуют в кислой молочной сыворотке. Эта жидкость порой стоит и на столе, чтобы едоки могли полить пирог.

Единственный дагестанский представитель семейства многослойных пирогов – лезгинский цкан. Его чаще готовят из рубленого мяса (лучше всего – жирная баранина), с которым смешивают картофельные пластинки, жареный лук, измельченный грецкий орех и тимьян. Тесто замешивают как для слоеного хлеба. Готовят четыре колобка – два побольше, для внешних слоев, и два поменьше. Из них на промасленном столе делают скалкой блины толщиной 3–4 миллиметра, затем сверху смазывают маслом, сворачивают в рулет и скручивают в улитку. Прикрывают материей и оставляют на 20 минут отдохнуть, а затем раскатывают для пирога. Начинка выкладывается слоями – обычно тремя, между которыми помещают тонкие круги теста. Края защипывают. Цкан смазывают сверху маслом и протыкают в нескольких местах вилкой вплоть до нижнего слоя. Печется пирог около часа в традиционной печи или в обычной духовке при температуре 200 градусов. Через 20 минут огонь надо слегка убавить, а верх снова смазать маслом. Еще через двадцать минут – смазать яичным желтком (можно добавить кусочки творога). Чтобы проверить готовность картошки, пирог можно проткнуть зубочисткой. Если начинка сыровата, а час уже прошел, рекомендуется до конца выпекания прикрыть верх пирога фольгой. Готовый цкан обернуть материей и дать отстояться около получаса.

Следующая категория лепешек – с начинкой из теста. Они популярны среди кумыков, которые называют их чий-чуду. Готовят это блюдо двумя способами. В первом кефир, простоквашу или густой айран (1 литр) и 5–8 яиц хорошенько взбивают, добавляют кукурузную муку (500 граммов), репчатый и зеленый лук (кладите побольше), щепотку соды, соли и специй (перец, тмин, тимьян). Эту начинку заворачивают в тонкий диск из пшеничного теста (300 граммов) и пекут как обычные полукруглые чуду. Второй вариант – пшеничное тесто смешивается с начинкой, и лепешка печется без оболочки. Если вы вдруг топите сливочное масло, добавьте в емкость кукурузную муку. Масло получится чище, а с выпавшей в осадок мукой лепешка куда вкуснее обычной – и источает аромат забытых традиций.

Наконец, последняя категория чуду – открытые. Они – ближайшие родственники итальянской пиццы и хачапури по-аджарски. Лезгины называют это блюдо шакукой или алыгой. Готовится оно просто: густое тесто, замешанное на яйце и молочной сыворотке, выкладывается на противне в форме круга с высокими бортами. Аккуратно прокалываем его по всей площади связкой перьев или вилкой. Отправляем в печь или разогретую духовку на 5 минут, затем вынимаем и ровным слоем, до бортиков, кладем начинку – творог или тертый твердый сыр, смешанный с яйцами и зеленым луком. Выпекаем еще около 15 минут при температуре 180 градусов. Когда края подрумянились, шакука готова.

В том же стиле готовятся и другие открытые чуду. К примеру, со смесью толокна, сахара, измельченного курдюка и небольшого количества воды. Перед выпеканием полученную кашицу рекомендуют настаивать несколько дней в прохладном месте.

Увы, пока дагестанские лепешки завоевывают Москву, итальянская пицца выживает их из собственного дома. Надменную родственницу шакуки готовят везде, даже в маленьких ларьках, на которых порой символ «МакДональдса» соседствует с эмблемой KFC.

– Сейчас изобилие, вот вкусы и меняются, – жалуется повариха Патимат, готовя для заезжих гостей очередную чудушку. – Раньше были пироги – и всё. Теперь люди капризничают. Ворчат, что в детстве было вкуснее. Но разве в том, что они выросли, повар виноват? Молодые дагестанцы еще любят мучное, но предпочитают не чуду, а пиццу. Даже мои дети ее дома просят.

Чуду, впрочем, в долгу не остается и наносит ответный удар. Скромная сельская шакука обрастает украшениями из нарезанных кружками помидоров, разноцветных перцев, других овощей и трав. В столичном ресторане лепешки начиняют европейскими сырами. Поборники традиций вздыхают, но, по мне, такие эксперименты – только к лучшему. Картошка пришла в регион по историческим меркам недавно, а теперь его сложно представить без картофельных чуду и супов. Как и живой человек, живая кухня не может навечно застыть на месте, предаваясь самолюбованию. А значит – пока стоит Кавказ, пока его жители упорно не вмещаются ни в какие рамки и стереотипы, нас будут ждать все новые гастрономические открытия.

На втором рынке Махачкалы сразу за сырным рядом начинаются джунгли. Пучки трав свисают, словно лианы, молотые листья и стебли лежат разноцветными горками. Продавщица в черном платке знает их названия только на местных языках, зато всегда готова просветить, от каких болезней они помогают и в какие блюда годятся.

Дагестанские лепешки с начинкой называются чуду. Под этим коротким именем скрывается чудесное разнообразие. Иные чудушки похожи друг на друга не больше, чем болонка – на волкодава.

Палочка, закрепленная на стальном штыре, подскакивает на особых царапинах жернова и сообщает вибрацию желобу, выходящему из нижней части бункера с сырьем, так что он осыплется вниз равномерной струйкой. Из перевернутой пластиковой бутылки капает масло, а из-под жерновов медленно стекает густая жижа всевозможных оттенков, от черного до зеленого.

Дойка овец, в отличие от дойки коров – дело сугубо мужское, требующее силы и суровости.

Сердце горской кухни – всевозможные мучные изделия. И если хинкал отпугивает многих своей брутальностью, кавказские пироги и лепешки – международный хит, чья популярность растет и в Москве, и в Стамбуле.

Красочнее всего курбан-байрам проходит в отдаленных селах. На двухэтажных каменных домах с плоскими крышами рядами растянуты овечьи туши. В котлах готовятся бараньи головы – изумительный деликатес для тех, кто понимает, и ужас для остальных. бабушка в темной накидке со скоростью швейной машинки режет жир для плова.

Мельничное дело переживает в республике настоящий бум. Особенно часто мельницы возникают при автосервисах – потому, что их работники разбираются в технике. В Ботлихском районе агрегаты местных кулибиных нередко стоят возле трассы, и автомобилисты покупают урбеч прямо из – под жернова.

Молочный ряд на втором рынке в столице Дагестана вытянулся на добрую сотню метров. Тут есть и темные овечьи сыры, и светлые коровьи, сыр в травах, в шкурах, в банках с закваской…

Чай для дагестанцев – дело серьезное, чуждое легкомыслию и спешке. Недаром на двери одной дербентской чайханы висит табличка, запрещающая вход несовершеннолетним.

Баллада о двух лепешках

Есть в Гунибском районе Дагестана два знаменитых селения, Чох и Согратль. Одно высится на скалистой круче, другое – на неприступной горе. Одно славится учеными, другое – докторами наук. В одном готовят круглый румяный беркал, в другом – похожий на солнышко ботищал. Оба этих чуду необычайно вкусные и нежные, так что любят их далеко за пределами родных аулов. Но есть между ними и важные отличия. Начинка для ботищала готовится из творога и картошки, а для беркала – из картошки и творога. Когда вынимаешь кусочек из горячего, только со сковородки, чуду, в ботищале сырные нити тянутся на целый метр, а в беркале – пока не поднесешь ко рту. Попробовав ботищал, житель Согратля кривит губу: «Хорош, но до нашего беркала ему – как ишаку до арабского скакуна!» А если обедать с чохцем в кафе и ненароком похвалить беркал (упаси вас Аллах от такого легкомыслия!), он непременно заявит, что на самом деле это ботищал, переименованный в угоду коварным согратлинцам.

Так между дружными селениями полыхает кулинарная война. Куда бы ни попал путешественник, в Чох или в Согратль, горцы непременно примутся переманивать его на свою сторону фирменными пирогами. Вот только, о ужас, гости не видят между ними ни малейшей разницы. Попробуем же вместе приготовить этот вкуснейший чуду. А как его называть, решайте сами.

Пироги похожи на человека: главное – не привлекательная оболочка, а чтобы начинка была настоящей. Поэтому нам потребуется домашний творог. Брать для горской кухни магазинную смесь из пальмового масла и нефтепродуктов – все равно что судить о Дагестане по телевизионной хронике происшествий. Кавказцы недаром бережно хранят столетние семейные предания. Вспомните и вы, как бабушка сквашивала свежевыдоенное коровье молоко, осторожно нагревала простоквашу и отжимала сыворотку из творога через марлю. Только тогда чуду получится волшебным, как мечты вашего детства. Чтобы творог тянулся, его выдерживают несколько дней в сухом теплом месте. А чтобы не было комков, его тщательно разминают или пропускают через мясорубку. А вот картошку лучше брать прошлогоднюю. Молодость порой грубовата, и если при сольном выходе это придает ей особый шарм, в дуэте важнее зрелость – тогда союз с творогом получится прочным и цельным. Клубни варят и натирают на терке. Чем больше картофеля, тем вкуснее, но переборщишь – и чуду станет ломким. Если взять немного смеси ингредиентов и нагреть на сковороде или на пламени зажигалки, она должна плавиться и тянуться. Сырная нить рвется слишком легко? Поможет крохотная щепотка соды. Некоторые хозяйки для остроты впечатлений добавляют соленый горский сыр или травы, растущие в горах возле дома: мяту, дикий тмин, щавель… Из этой начинки лепятся колобки размером с кулак. В кавказских кафе их нередко делают впрок и хранят в холодильнике, чтобы потом за считаные минуты превратить в чуду.

Внутри горец может клокотать, как кипящий сыр, но внешне он должен быть скромным и сдержанным. В тесте для этого чуду тоже нет излишеств. Только вода, мука и соль. Из него делают колбаску, которую разрезают на заготовки – в два-три раза меньше, чем колобки, и примерно той же консистенции. Обваляв в муке, их раскатывают в блинчики и надевают, как чехол, на начинку, аккуратно защипывая края и срезая лишнее. Затем будущий пирог сплющивают в форме шайбы. Лучше таких заготовок сделать несколько, чтобы первые успели отдохнуть перед финальным испытанием. Потом их присыпают мукой и раскатывают скалкой, особенно налегая на края. Тогда чуду выйдет идеально круглым и очень тонким.

Беркал – это маленькое солнце, поэтому он должен быть горячим и не остывать, пока не очутится во рту. Чуду обжаривают с двух сторон на горячей сковороде без масла. В Дагестане для этого продаются специальные плоские сковородки без бортов – так легче переворачивать капризные лепешки, не повреждая оболочку. За пределами республики сойдет и блинница. Если повернувшееся другим боком чуду вздувается, слегка надрежьте его ножом – да осторожней, не то обожжетесь паром!

Готовый чуду сверху посыпают толокном. Затем его смазывают большим куском тающего домашнего масла. Блестящие сочные «блины» кладут один на другой в тарелку с высокими бортиками, так что они превращаются в один большой пирог. «У нас масло свое, поэтому мы пухленькие, не то что худосочные горожанки!» – гордятся хозяйки в обоих селениях.

Стопку разрезают на шесть секторов и едят, пока не остыла, – наматывая тонкие куски на вилку, обжигаясь, запивая их чаем и непременно ведя беседу о красоте и загадочности этого мира. Но самые утонченные аварские гурманы поступают иначе. Если не складывать чуду вместе, а обмазать каждый с обеих сторон плотной – чтобы ложка стояла – горской сметаной и разорвать на шесть частей двумя вилками без помощи ножа, волшебный аромат наверняка унесет вас в горние выси, прямо к сияющему солнцу. Оно ведь тоже, как и наш чуду, всюду называется по-разному, но хватает его на всех.

Пельмень любви

Курзе – пожалуй, самое эротичное кавказское блюдо. Зрелище изящных пальчиков, запечатывающих начинку в узкой лодочке из теста, способно вогнать в краску даже Тинто Брасса. И если дагестанцы не шибко вглядываются в кухонное колдовство, на гостей оно действует безотказно.

Один живущий в Москве швейцарский журналист познакомился на Тиндере с изящной темноволосой девушкой, носящей простое русское имя. Лучшие европейские повара – как известно, мужчины. А потому швейцарец готовил подруге на свиданиях филе-миньон и горячий глинтвейн, салаты и фондю. Она благодарно ела, но сама к плите не подходила. Шли месяцы. Журналист ездил по России от Владивостока до Владикавказа, но всегда, вернувшись в столицу, встречался с загадочной незнакомкой. Она явно была успешной – это сквозило и в общении, и в манере одеваться, но в детали не вдавалась, а он не настаивал. Только готовил прихотливые буйабесы, обманчиво простые ризотто и морковные пироги цвета счастья, вкладывая в них всю свою страсть. И однажды девушка не устояла. Краснея от смущения, она достала муку и замесила тесто. Вскоре потрясенный швейцарец понял, что русская красавица Маша готовит курзе.

Раскладывая фарш и залепляя края курзешек характерными косичками, она сбивчиво рассказала, что родители рано выдали ее замуж за нелюбимого. В новой семье бедняжке пришлось нелегко. Ей не давали ни учиться, ни работать, а над стряпней потешались. «Бестолочь! Сперва готовить научись, а потом уже лезь в свои институты!» – фыркала свекровь, невзлюбившая «шибко умную» невестку с первого взгляда.

О возвращении в родную семью и думать было нечего: ее бы обругали и тут же привели обратно. Так бедняжка решилась на побег в Москву. В столице она сперва делила «резиновую» квартиру с десятком других «понаехавших». Но вскоре труд и природная сметливость принесли плоды. Отдельное жилье она сняла под русским именем – так проще и дешевле, да и родственники не найдут. Перестав быть «лицом кавказской национальности», девушка за несколько лет добралась до директорского кресла в небольшой, но процветающей фирме. От прошлого остался только стыд за то, что она – дурная хозяйка, неспособная вылепить даже блюдо пристойных курзешек. Поэтому «Маша» так долго не решалась отблагодарить швейцарца за европейские разносолы.

Когда история подошла к концу, курзе уже кувыркались в бурлящей воде, как веселые дельфины. Красавица выловила их шумовкой и поставила блюдо на стол. Ее руки дрожали. Швейцарец втянул живительный аромат, попробовал и обомлел. Еще не дожевав первую курзешку, он понял, что любит эту женщину, проведет с ней остаток жизни, и на их столе рядом с рукколой и оладьями рёшти всегда найдется место для блюд солнечного Дагестана. Ибо готовила она божественно.

Курзе иногда делают из ржаной или кукурузной муки (в последнем случае их готовят на пару), однако популярней всего пшеничная мука, которую замешивают с водой и солью, порой добавляя яйцо. Главное – стараться от души, чтобы тесто получилось прочным и упругим. Впрок такое готовить нельзя. После «массажа» ему полагается отдых – в широком пакете или хотя бы под салфеткой, чтобы не заветрилось. Повару же расслабляться не стоит. Пора заняться начинкой!

И любителя кавказских застолий, и тайного славянофила порадуют пельменеподобные курзе с мясом, солью, черным перцем и специями. Для них годятся говядина, баранина или их смесь. Готовить фарш лучше не бездушной мясорубкой, а вручную. Чеченки для сочности иногда добавляют свежее молоко, дагестанки – кислую молочную сыворотку или тертые помидоры, а азербайджанки – виноградный уксус и рубленый лук (такую начинку хорошо подержать 20 минут, а затем слить выступившую жидкость, не отжимая).

Помимо мясных, курзе бывают картофельными, творожными, тыквенными… Самая брутальная начинка встречалась в селении Чох. Приглашая друзей на пир, в одну курзешку клали монету. Кому она попадется, у того компания собирается в следующий раз. Когда возник этот любопытный обычай, сложно сказать, но придумали его, должно быть, зубодеры, с которыми он и распространился по многим народам. Оставим же эти курзе дантистам, а сами вернемся к теме любви.

Любовь к хорошей кухне, как и к прекрасной женщине, требует букетов. Благо на горных лугах растет немало вкусных трав. Особенно в Дагестане ценят халту, она же мокрица или, говоря по-научному, звездчатка средняя. Любительниц селфи легко порадовать диким луком, он же халияр, лошадников – конским щавелем (хорош с творогом и жареным луком), а падких на заграничное – шпинатом. Но весной, когда страсть особенно жгучая, самое время собирать крапиву. В перчатках, ибо любовь зла. Срезанные побеги моют в проточной воде, просушивают на полотенце и мелко режут. Ревнители традиций великих предков могут смешать их с кусочками старого курдюка. Теперь посолим, добавим по вкусу другие травы, яйцо или сметану с жареным луком – и начинка готова. Разложим ее по кружочкам теста на присыпанном мукой столе и приготовимся к самому трудному. Загибаем краешек теста. Затем от него и до противоположного края запечатываем начинку: поочередно то большим, то указательным пальцем стягиваем тесто слева и справа от будущего шва в центр, слегка защипывая, чтобы возникла характерная «змейка» (недаром говорят, что курзе и гюрза – однокоренные слова). Поначалу получится плохо, однако вскоре действия отшлифовываются до автоматизма. Умелые поварихи работают с пулеметной быстротой, которая, впрочем, свойственна дагестанцам не только на кухне. Моя знакомая однажды гостила в сельском доме. Дочь хозяйки была разведенной, под тридцать лет – солидный, по горским меркам, возраст. Ее шансы на новую семью были невелики. Через неделю они созвонились.

– Слушай, я в шоке! – сквозь счастливый смех поведала девушка.

Два дня назад ее засватали, а назавтра собирались играть свадьбу. Осталось только налепить курзе к праздничному столу, но это были приятные хлопоты.

Как свадьба – это лишь начало семейной жизни, так и узкие курзе – лишь первый шаг в познании дагестанских родственниц пельмешек и равиоли. Куда оригинальнее курзе с жидкой начинкой. Для них в присыпанных мукой небольших брусочках теста проделывают углубление. Оно расширяется, пока не останется тонкая оболочка, аккурат налезающая на сложенные вместе указательный и средний пальцы. Но высший пилотаж – это стянуть кружок змейкой, как в узких курзе, всунув вместо начинки большой палец левой руки. В обоих случаях получатся пустые мешочки. Их складывают на обсыпанную мукой поверхность. Затем берут по одному и наполняют жидкой начинкой. Сырые яйца для нее могут быть цельными (используйте для переливания большую ложку) или же взболтанными с солью и специями, а иногда и с травами вроде упомянутой крапивы или жареного лука. Порой добавляют топленое масло или молоко. Совсем редкий вариант – жидкая начинка из молозива, яиц, жареного лука и тмина. Дырочки запечатывают, и курзешки немедленно отправляются минут на десять в кипящую подсоленную воду – пока не всплывут. Помешивать аккуратно, обратной стороной шумовки. Тонущим протяните ложку помощи, не дайте прикипеть ко дну кастрюли. Они щедро отблагодарят, украсив вашу жизнь даже в самые трудные моменты.

Однажды жена принесла мужу в больницу полную кастрюлю ароматных, пышущих жаром курзе. Тот позвал к столу всю палату, включая двух бедолаг, которым предстояла операция.

– Угощайтесь, друзья! Не могу есть, когда рядом голодные! – сказал он, развертывая первое полотенце, которым было укутано гастрономическое сокровище.

– Врач запретил, – угрюмо буркнули постники поневоле.

– Они невесомые, сразу растворятся! – искуситель похотливо сорвал с кастрюли второе полотенце. Голодающие жадно втягивали носами воздух, но держались из последних сил:

– Нам уже промывание сделали!

– Хотя бы по одной курзешке! – третье полотенце с шелестом легло на пол, крышка выпустила облако пара, и слова были больше не нужны.

Наутро участников кулинарной оргии застали с надутыми, как барабаны, животами рядом с пустой кастрюлей. Операции пришлось отменять. Рассвирепевший хирург едва не выгнал обжор. Но вскоре очередная кастрюля перекочевала прямиком в его кабинет, и он на собственном отнюдь не горьком опыте осознал, что противиться магии курзе бесполезно. Осилив разом три тарелки, врач простил ослушников, но все же перевел их в другую палату, подальше от мужа щедрой поварихи.

Впрочем, лопать курзе из кастрюли уместно разве что в больнице. Куда красивей выложить их кругом на большую плоскую тарелку и поставить в центре чесночный соус, аналогичный хинкальному. Азербайджанки заменяют его катыком, а готовые курзешки окунают в топленое сливочное масло. Подавать с нежностью, есть – восторженно причмокивая и вознося хвалы хозяйке. Можно в стихах. Ведь правильные курзе – это больше чем тесто с начинкой. Думаю, родичи красавицы Маши были отчасти правы, и ее дагестанская стряпня в подметки не годились тому, чем она порадовала возлюбленного. Ибо готовка курзе в этом тоже похожа на секс. Можно механически освоить движения и ритмично лепить одну курзешку за другой, но по-настоящему вкусное блюдо получается только по любви.

Сушеная колбаса из селения Кусур

Баран лежал на боку, постепенно затихая. Вокруг головы расплывалась лужица крови. Его хозяин Шахмат, быстрым и точным движением перерезавший горло животного, теперь ослабил путы на ногах и вливал в раскрытый рот воду из пластикового кувшина. Этот последний акт милосердия – старая дагестанская традиция. Кто-то объясняет ее сунной, правда, не уточняя какой. Другие просто говорят: «Перед смертью все живое хочет пить».

Хрипы умирающих животных разносились по селению. Сегодня был Курбан-байрам, праздник жертвоприношения. В этот день мусульмане всего мира вспоминают пророка Ибрахима. Он увидел во сне, что должен отправить на заклание родного сына. Но когда старец поверг мальчика лицом вниз, Бог удержал его. Вместо ребенка в жертву принесли агнца.

Баран дернулся в последний раз и замер. Шахмат, серьезный и сосредоточенный, за считаные минуты разделал тушу. Живое существо, еще недавно часто дышавшее от испуга, превратилось в аккуратно сложенные куски мяса, кости и кишки, которые жена Шахмата, сидя на корточках, бойко мыла в тазике. Только отрубленная лохматая башка лежала в стороне, до странного напоминая красного бородатого Карла Маркса на советских транспарантах, порой еще встречающихся на Кавказе. Шкуру распяли на тонких ветках – после сушки ее вывернут наизнанку и будут хранить в ней сыр. Живущие на шерсти бактерии придают ему особый вкус. Ребенок подобрал таранные косточки – ими дети играют в бабки, как это делали по всей Европе сотни лет назад. Да и само селение Кусур кажется пришельцем из глубины столетий.

Когда-то здесь стояли сотни домов. Пастухи гнали овечьи стада через перевал в азербайджанский город Загаталу, до которого всего четыре часа пути верхом. Там и теперь живет немало аварцев – народа, к которому принадлежат обитатели Кусура. Широкая дорога по горным склонам видна до сих пор, но заросла травой – после распада СССР старинный путь закрылся. Теперь овец приходится гнать в сторону Дербента, что занимает на много дней больше. Нелегко приходится и людям: это селение – пожалуй, самое труднодоступное в Дагестане. До ближайшего аварского аула – двое суток пути через горы. А чтобы попасть сюда из столицы республики, надо ехать около семи часов через земли кумыков, даргинцев, лезгин, рутульцев и цахуров. За последним цахурским селением Мухах дорога заканчивается. Впереди – пятнадцать километров горной тропы. После сильных дождей река Самур поднимается, размывая дороги и перекрывая тропинку. Тогда селение на долгие недели оказывается в изоляции. Зимой же горные тропы скрывает снег, и кусурцы ходят до ближайшего магазина километров тридцать на лыжах, по замерзшей реке. Однажды высокий чиновник прилетел на День села на вертолете и торжественно обещал приехать через год на джипе. С тех пор здесь не видели ни чиновника, ни дорожных строителей. Разве что дети возводят мосты над ручейками. Пробуют сверху сапогом – стоят надежно.

Изоляция обрекла Кусур на вымирание – зимой тут остается только шесть семей. Но она же превратила его в живой музей под открытым небом, похожий на дагестанские села с пожелтевших фотографий столетней давности – с плоскими крышами, которые нужно пропалывать, как огород, бортями вместо ульев и высокими сеновалами, куда женщины несут огромные стога сухой травы, сжатой серпом.

По старинному рецепту готовится и сушеная колбаса. Сушка мяса столетиями помогала горцам обходиться без холодильников – осенью скот приходил с пастбищ, мухи исчезали. В это время животных массово забивали, и запасов хватало до следующего лета. Сейчас даже в таком отдаленном селении, как Кусур, есть электричество, но традиционный способ выжил – ведь сушка делает мясо не только сохраннее, но и вкуснее.

Мясо готовится просто: тушу разрубают на куски одинаковой толщины, где-то 3–4 сантиметра, пересыпают солью (гурманы предпочитают воздушную соль из селения Кванхидатль) и оставляют на три дня. Затем их подвешивают или надевают на палки и оставляют сушиться в тени, на сквозняке. В Кусуре ими уставлены все чердаки – и разноцветные птицы совершенно вегетарианского вида охотно отщипывают кусочки, не прекращая радостно насвистывать. Мясо получается устрашающе темное, в желтоватых прожилках, но удивительно вкусное. Оно похоже на бастурму, но готовятся эти деликатесы по-разному. Не до конца вяленная баранина и вовсе подозрительно напоминает запрещенный хамон.

Сушеная колбаса готовится сложнее – зато и к творчеству располагает больше. У каждого села – свои секреты. Большинство кладет в фарш классическую дагестанскую триаду – соль, лук и тмин, но есть у хозяек и фирменные добавки – например, протертая тыква, перец или барбарис. Сам фарш прокручивают на мясорубках. Если по старинке рубить ножами, получится вкуснее, но гораздо медленнее.

Седой дед в одной руке сжимает нож, в другой – ладошку внучки. Он ведет ее в крошечный сарай, где разделывают мясо. Жир летит в отдельный тазик, готовые к засолке куски – в старое, потрескавшееся деревянное корыто. Пока мужчина воюет с суставами и сухожилиями, женщины заправляют в промытые, протертые солью кишки фарш со специями. В больших селениях, где колбасу производят на продажу в промышленных масштабах, для этого используют специальный раструб. Здесь же все делается вручную. Синхронные движения женщин напоминают таинственный обряд, белые кишки извиваются, как змеи перед дудочкой факира. Редкие прорехи перевязывают тряпочками или бинтом, готовую колбасу протирают полотенцем и выкладывают в таз. Завтра ее вывесят на чердаке, через две недели она будет готова, а полностью высохнет примерно через месяц. Заходи, внучка, в круг, попытайся сама. Пусть поначалу не получится укротить змею, именно тебе суждено продолжить древнюю традицию и в свой срок передать умение собственным детям и внукам.

Детей в селении мало. Все они помещаются в одну комнатушку, где работает местная школа. В крохотном коридоре висит красный таксофон – единственная надежная связь с внешним миром. Вот только карточки для него ни у кого нет. Зато бывшие сельчане могут звонить на малую родину когда угодно. Любой, кто окажется рядом, возьмет трубку и отыщет того, кому адресован звонок. Самому связаться с внешним миром сложнее. Надо повесить мобильник вниз динамиком на специальную металлическую пластину с крючками, закрепленную на каменной стене. Если повезет, минуты через три на экране появится одна палочка. Тогда надо осторожно, не снимая телефон с крючка, набрать номер и говорить, надеясь, что случайные прохожие не оборвут чахлую радиоволну.

К счастью, гостям здесь заранее сообщать о приезде не надо: первый встречный без лишних слов отведет к себе в дом и покажет место для ночлега. О праздниках тоже напоминать не стоит. Особенно о таком значительном, как Курбан-байрам. В эти дни селение делится на две половины. Сегодня принимает гостей одна, завтра – другая, каждая семья – по очереди. Два дня подряд у кусурцев нескончаемый марафон сытных обедов. На столах дымится хинкал, а с ним – сушеное мясо и колбаса. Их можно строгать ножом на тонкие ломтики, но лучше кипятить около часа в нескольких водах, сливая первый отвар, чтобы избавиться от избытка соли.

Вечером довольные и усталые сельчане идут на кладбище. В руках – пакеты с садака: вареной халвой, тандырным хлебом, конфетами. Они делят это богатство на равные части и угощают друг друга. На холме возле старых надгробий – несколько пустых могил, аккуратно прикрытых досками. Сельчане их выкапывают заранее, в теплые летние дни. Зимой земля мерзлая, долбить ее сложно. Разумней позаботиться о последнем прибежище заранее. Кто знает, может, тебе самому суждено туда лечь, так зачем осложнять жизнь близким? Пусть лучше помянут тебя напоследок добрым словом.

Дети едят сладости на фоне могильных камней. На чердаках сушится мясо. Нет больше ни крови, ни грязи – только вкусная, сытная еда, которая позволит пережить новую зиму. В некоторых селениях Дагестана родственникам дарят на память об умершем тарелку с ложкой. Самое жизнерадостное из искусств – кулинария – неразрывно связано со смертью. И это не случайно. Чтобы продолжился род Авраама, должен погибнуть ягненок. Чтобы жила внучка, дед должен был постареть в тяжелом, изматывающем труде. Да и само селение Кусур медленно умирает, чтобы потомки горцев разъехались по миру и видели больше счастья, чем их предки. Жизнь питается смертью и потому торжествует над ней. Это вечный праздник жертвоприношения, и она не бывает напрасной, если хоть один человек готов поднести тебе в последние минуты пресловутый стакан воды. Потому что все живое перед смертью хочет пить.

Мокрое дело

Сейчас в Дагестане к супу относятся без пиетета. Как и в центральной России, он низведен до полезной прелюдии к основному блюду. Кафе наводнили славянофильские борщи, бесхарактерные супы из курицы с лапшой и мелко нарезанным картофелем, пюре из овощей или бобовых, среди которых главенствует чечевица.

Некоторое разнообразие вносит шурпа. Готовится этот суп несложно. Нарезанное среднего размера кубиками мясо, лук и морковь обжаривают до золотистой корочки и варят до полуготовности, после чего в суп кладут нарезанную (подчас очень крупно) картошку и тушенные в масле овощи (обычно помидоры, но болгарский перец тоже хорош). Другие варианты добавки к мясу – чечевица с рисом или фасоль с лапшой. За 5–10 минут до снятия с плиты добавляют чеснок, лавровый лист и прочие специи. Интеллигенты, размышляющие о противоречиях Хайдеггера и Фуко, могут заменить мясо фрикадельками. Если же на вашей стене висит фото Хабиба Нурмагомедова, душащего Конора Макгрегора, смело кидайте в похлебку брутальные куски говядины прямо с костями (копыта бросать не стоит, они пригодятся для хаша). А если вы сторонник изысканности Южного Дагестана, раздобудьте мясо поароматней и незадолго до окончания варки добавьте кислого терна, сухих слив или в крайнем случае кураги. Готовый суп щедро приправьте рубленой зеленью и молотым барбарисом. Тогда у вас получится уже не шурпа, а лезгинская шурва. Приготовьте еще и шах-плов – и смело зовите в гости друзей. Будьте готовы к тому, что половина из них следующий отпуск решит провести в Дагестане. Вторая половина купит билет в Махачкалу, если вы вместо картошки, прижившейся на Кавказе не так давно, употребите более традиционные для региона каштаны.

Увы, на самом Северном Кавказе каштаны сейчас не сыщешь и днем с огнем, из которого их полагается таскать. Но горевать не стоит. В докартофельные времена в Дагестане роскошествовали немногие. Большинство горцев радовались простому бульону, который ели вечером всей семьей или готовили специально ради гостя. А уж со щепоткой вареного риса мясной отвар и вовсе считался лакомством. Баранину или сушеную колбасу выуживали из котла и откладывали на поднос вместе с хлебом – мясо съедали отдельно, порой на следующий день, чтобы растянуть удовольствие. Плошку такого бульона дарили хорошим соседям, получая в ответ стопку чуду или порцию чечевичной похлебки. По возможности супы заправляли кусочками жареного курдюка, добавляли крупу, бобовые, клецки или поджаренную муку.

В похлебку нередко вливали молоко. Так, среди горских евреев был популярен суп путрук из разбавленного молока, горстки муки, нарезанных луковиц и небольшого количества сливочного масла. Лезгины всыпали в подобное блюдо мучные шарики размером с вишневую косточку. На равнине же в молочные супы клали кубики тыквы. Или же просто варили нарезанную кусками тыкву вместе с луком, после чего добавляли лапшу и приправы.

Опираясь на эти принципы, несложно превратить даже привычные супы в нечто более традиционное и при этом вкусное. К примеру, положить вместо курицы в суп с картофелем и лапшой мелко порезанную сушеную колбасу с ее неизменным спутником тмином и забелить его молоком.

В Южном Дагестане был распространен суп, прозванный «ленивым хинкалом». Тесто густо замешивали на холодной воде. В него добавляли мелко нарезанное сушеное мясо, курдюк, лук, а в поздние времена и картошку, приправляли перцем и тмином. Эту массу тщательно размешивали и кидали ложкой в кипящую подсоленную воду. Подавали, как и положено хинкалу, с чесночным соусом.

Но квинтэссенция горских супов – конечно, легендарный хаххари, похлебка из семи видов семян, которую лакцы готовят на Новруз и прочие праздники. Благо этот народ живет аккурат на границе Южного и Западного Дагестана, а потому его кухня вобрала в себя и брутальность одних соседей, и тягу к изысканному разнообразию других. Лучше всего иллюстрировало единство и борьбу этих противоположностей празднование Новруза в Лакском театре Махачкалы лет пятнадцать назад, когда прямо в храме муз священный суп за нехваткой тарелок наливали желающим в протянутые ладони.

Но вернемся в горы. Пока дети палят из пугачей, а мужчины взрывают пороховые заряды, отпугивая шумом злых духов, женщины сперва замачивают зерна семи видов растений – к примеру, пшеницы, ячменя, черных бобов, фасоли, кукурузы, чечевицы и риса, – а затем варят их долго, часов по шесть, на медленном огне вместе с сушеным мясом, бараньим языком и кусочками жареного курдюка, заправляя ближе к готовности жареным луком, а в некоторых семьях – доливая молоко. Семь – число сакральное, которое должно было обеспечить в новом году, начинавшемся по солнечному календарю с Новруза, хороший урожай.

Злые языки (не бараньи) утверждают, что такая пища действует на неподготовленный желудок примерно как созвучная японская традиция харакири, но я регулярно ем это лакомство и не только жив, но даже доволен. Ибо, как говорят те же японцы, клецки лучше цветов. А уж они знают толк в прекрасном!

Если хаххари для вас слишком тяжел, всегда можно освежиться южнодагестанским камбаром. Этот холодный суп, родственник турецкого джаджика и индийской райтхи, готовится за считаные минуты из простокваши, разбавленной холодной водой, с мелко нарезанными травами и овощами. По одному рецепту это ошпаренные халияр и лебеда. По другому – кинза, укроп, зеленый лук, свежие огурцы, немного чеснока и соленая черемша. Можно добавить рубленое вареное яйцо. Наконец, третий вариант готовится из ошпаренных резаных стеблей и листьев мать-и-мачехи. Местные гурманы полагают, что кислинка становится изысканнее, если готовый камбар оставить в теплом месте на пару дней. Печально, что сейчас это блюдо часто называют окрошкой и вечно спорят, как правильнее готовить ее – на квасе или на кефире. Тогда как все просто. С квасом – окрошка, с кисломолочными продуктами – камбар. А с картофелем – невкусное наследие эпохи строительства коммунизма, когда легкие блюда не ценились и всюду для сытности пихали бульбу, докторскую колбасу и майонез. Я бы его так и назвал – суп советский, холодный и голодный. Если уж вы привыкли к сочетанию холодных супов и картошки, поступайте как мудрые латыши, которые подают к свекольнику горячую картофелину на отдельном блюде.

Но не будем заканчивать живописание дагестанских супов на печальной ноте. Добавим сладости. В селении Леваши даргинцы готовят удивительный абрикосовый суп, который в остальных районах республики почти неизвестен. Два вида кураги – сладкую и кислую – промывают, варят и вместе с жидкостью закидывают в блендер. Результат протирают через сито. Если суп слишком густой, разбавьте его водой. Осталось досыпать немного изюма и мелко порезанной кураги, одну-полторы столовые ложки солодовой муки на литр отвара и сахар по вкусу, после чего варить минут пять. Некоторые хозяйки вместе с курагой добавляют сушеные яблоки и груши, а порой и лапшу. Это лакомство годится и на первое, и на десерт. А любителям поворчать, что предки блендером не пользовались, возразим, что только глупец слепо отказывается от достижений современности ради традиций прошлого. Мудрый человек объединяет их на пользу себе и другим и во всем знает меру. Такой грамотный едок способен разом и хаххари съесть, и на диету сесть.

Ошибка Надир-шаха

Из всех злодеев, когда-либо топтавших землю Дагестана, молва выделяет Надир-шаха. Равнину возле моря завоевывали многие, но повелитель Персии пошел дальше. Он дерзнул вторгнуться с огромной армией в горы, за что и поплатился. Объединенные силы горцев разбили его в Андалальском сражении 1741 года. Вплоть до бесславной гибели от рук заговорщиков шесть лет спустя шах тщетно мечтал о реванше. Выходец из бедной семьи пастуха, он предпочитал делать историю, а не читать исторические книги. Только этим я объясняю повторение владыкой Востока ошибки, допущенной другим персидским завоевателем – Ксерксом, чьи амбиции разбились об упорство спартанцев. Главную причину обоих поражений я вижу в еде. Во все времена персы были отъявленными гурманами. Когда питаешься изысканными яствами, жизнь прекрасна. Хочется подольше наслаждаться ее радостями в окружении друзей и прекрасных женщин, а не карабкаться по узким тропам, рискуя в любой момент свернуть шею или получить камнем по макушке. Спартанцы мыслили иначе. Их воины питались омерзительной черной похлебкой из свиных ног, крови и чечевицы. Сидя на такой диете, любой захочет поскорее ринуться в бой и геройски умереть, чтобы больше никогда не есть подобной дряни. Немудрено, что они разбили превосходящие силы персов. Две с лишним тысячи лет спустя недальновидный Надир-шах наступил на те же грабли. Захватив равнину и плодородный юг – то есть все регионы Дагестана с развитой кулинарией, – он сунулся к аскетичным горцам и был предсказуемо разбит. Вот если бы завоеватель запасся терпением и сперва накормил голодных, осчастливил угнетенных, а хмурых научил радоваться каждому дню, у него бы не было в Дагестане никаких проблем. Но почему-то и по сей день редкие правители пользуются этим нехитрым рецептом.

Давно закончилась борьба между Россией и Персией за земли Дагестана. Но кулинарные баталии за сердца и желудки гурманов длятся до сих пор. Фельдмаршал Борщ и генерал Оливье теснят соперника на супном и салатном фронтах, затяжные позиционные бои идут между кашами. Но один рубеж пока безусловно остается за персами. Это – плов. Недаром, хотя название блюда происходит из санскрита, его первое детальное описание составил великий персидский врач Авиценна, который считал рис не только едой, но и лекарством. Верный союзник России, классический среднеазиатский плов, дошел до Северного Кавказа в примитивном общепитовском варианте. И если в соседней Чечне положение отчасти спасают узбеки, выкатывающие по праздникам огромные котлы на центральные площади городов, в Дагестане их пока немного. Некому делать зирвак – любовно обжаривать в кипящем масле или на топленом курдюке мясо, лук и овощи – по очереди, чтобы каждый ингредиент покрылся золотистой корочкой, но ни один не был пережарен. Потом уже среднеазиаты закладывают сверху рис и бережно, чтобы не размыть структуру, заливают его водой. Впрочем, царящий в республике персидский тип плова не менее изыскан и требует даже большей ответственности. В нем рис готовится отдельно и зачастую не смешивается с прочими ингредиентами даже при подаче на стол. Поэтому качество блюда определяется прежде всего качеством риса. В основном импортного, хотя есть и местный – республика занимает второе место в России по рисоводству после Краснодарского края.

Великое искусство приготовления плова заключается в том, чтобы каждое зернышко было целым, не клейким, не разварившимся и отделенным от других. Поэтому если театр начинается с вешалки, плов начинается с покупки правильного риса. Больше всего подходит длинный – например басмати. Короткий приберегите для итальянского ризотто. Покупать лучше сразу много. Вкусная еда исполнена гармонии чувств, а для нее нужно хорошенько узнать друг друга. Не с первой попытки вы поймете, сколько воды рис поглощает при варке, чтобы и не засушить его, и не утопить.

Зернышки тщательно моют. В соседнем Азербайджане мастера плова порой выдерживают их в теплой соленой воде, причем продолжительность зависит от конкретного сорта. Рис варят до полуготовности, посолив и при необходимости снимая пену, затем откидывают на дуршлаг и снова промывают кипятком.

Большая кастрюля или казан смазывается маслом и выстилается обжаренными кружками картофеля толщиной около 8 миллиметров. Нарезать крупнее – не прожарится, тоньше – подгорит. Выкладываем сверху полтора стакана риса, перемешанного с маслом, разравниваем, аккуратно добавляем остальной рис и заливаем таким же количеством масла – всего его уходит больше стакана на килограмм риса. Плотно укрываем крышкой, обернутой салфеткой или полотенцем, и пропариваем на слабом огне около получаса, пока рис не станет белоснежным.

Другой, более сложный способ – выложить весь рис разом и добавить ровно столько воды, чтобы к моменту готовности она полностью впиталась. В конце полить маслом.

Иранские и азербайджанские сибариты добавляют в готовый рис настой шафрана. Дагестанская кухня более лаконична, но почему бы не воспользоваться роскошью соседских рецептов?

На юге республики популярны сладкие пловы. Пока кубачинские ювелиры превращают металл в произведение искусства, их жены готовят персидский плов и подают его на стол красивой горкой, обложенной со всех сторон жареным картофелем из того же казана, а на вершину водружают смесь кураги и сушеного кишмиша, ненадолго замоченных в кипятке, порезанных и тушенных в масле. И если кубачинские браслеты, как правило, делаются из серебра, такой плов – чистое золото! Жаль, что его нельзя выставить в Эрмитаже, где селению посвящен целый зал. Не менее распространен в Кубачи и соленый плов – с чечевицей и крупной красной фасолью.

Сочетание кураги и кишмиша – пожалуй, самое каноническое на юге. Но богатство сладких заправок им не исчерпывается. В ход идут сливы, финики, айва, а главное – тыква, которая хороша и с мясом, и сама по себе. Иногда в тыквенную заправку отдельно добавляют сахар. Для сладкой мясной заправки говядина или баранина с морковью и луком готовится как обычный зирвак, затем минут семь тушится в масле с замоченными в кипятке и нарезанными изюмом и курагой. В последний момент добавляются измельченный чеснок и специи.

Но вернемся к противостоянию кулинарных традиций. «Так ли все просто?» – усомнится въедливый читатель и будет прав. Любое якобы универсальное правило в Дагестане обязательно обрастает множеством исключений. Пускай персидские пловы царят, в республике есть и блюда среднеазиатского типа, и даже любопытные гибриды двух школ. Например, къуруаш, или сухой плов. Рис варят до полуготовности и откидывают на дуршлаг. На дно котла или толстой кастрюли кладут творог (не магазинный!), взбитый вместе с яйцами и изюмом без косточек. Можно добавить вяленые фрукты. Все это покрывается рисом и долго тушится на слабом огне. Те же, кому нет жизни без мяса, могут вместо такого зирвака использовать смесь бараньего фарша, яиц, пассерованного лука, изюма, кинзы, тмина, перца и кислой пастилы цур. Есть и приближенный к персидскому вариант того же плова – баранина с фруктами и специями тушится отдельно и выкладывается сверху на готовый рис. Такое блюдо хорошо полить топленым маслом и посыпать корицей.

Вместо картофеля смазанные маслом стенки казана можно выстлать омлетом или более традиционным казмагом – тонкой пресной лепешкой, обжаренной с одной стороны. Ею в конце хорошо покрыть готовый рис. Если же завернуть в полоски казмага шириной 4–5 сантиметров весь рис с маслом и выложенной слоями сладкой мясной или вегетарианской начинкой (на дно казана можно положить круглый лаваш), смазать сверху маслом и час запекать в духовке при температуре 180 градусов (на первые 40 минут можно накрыть фольгой), получится знаменитый азербайджанский шах-плов – своеобразный пирог из плова с хрустящей корочкой, который нередко готовят в Дербенте. Для подачи на стол его аккуратно переворачивают и нарезают кусками.

В традиционных рецептах горцев перед тем, как попасть в человечий желудок, начинка частенько оказывается в коровьем или в бараньем. Таковы почти неотличимые шотландский хаггис и чеченский баарш. Дагестанский аналог хоть и менее популярен, но по вкусу конкурентам как минимум не уступает. Мелко порезанные и посоленные баранина, сердце и печень, а также рис, фундук, изюм, чернослив и курага со щепоткой перца зашиваются в хорошо очищенный овечий желудок и варятся до готовности.

Но зачем ограничивать фантазию только рисом? Его дагестанцы часто сочетают с вермишелью или злаками или даже просто готовят по рецепту персидского плова, блюда из прокаленной пшеничной или ржаной крупы. В Кубачи вкуснейший плов делают по среднеазиатской технологии, но смешивают рис в равных пропорциях с гречкой. Зирвак составляют из мяса (или сушеной колбасы), лука и моркови. После обжарки в котел добавляют воды. Когда мясо почти сварилось, кладут рис с гречкой и снова заливают подсоленной водой, чтобы она покрыла их на 4–5 сантиметров. Плов томят с открытой крышкой на слабом огне, пока жидкость не опустится до уровня риса. Остается перемешать содержимое котла, закрыть и оставить до готовности. Скептик, конечно, скажет, что это скорее каша, чем плов, – но только после того, как опустошит тарелку и попросит добавки.

Другой распространенный вариант – плов с чечевицей. Рис и горная мелкая чечевица в пропорции три к одному варятся до полуготовности раздельно (рис – минут 10, чечевица – минут 20). Ингредиенты откидывают на дуршлаг. Затем их выкладывают слоями в казан на заранее подготовленные ломтики картошки или лаваш, поливают маслом и пропаривают, как обычный персидский плов. Мясо к такому блюду хорошо подавать в виде фарша, тушенного с помидорами и в последний момент посыпанного кинзой и укропом.

Как видим, хотя бы один гость из Персии – иранский плов – захватил Дагестан всерьез и надолго, причем без ненужных жертв и ко всеобщему удовольствию. За столетия владычества завоеватель изрядно обогатился, вобрав в себя местные кулинарные традиции, и продолжает процветать. Потому как даже зернышко, выращенное с любовью, в конце концов оказывается могущественнее любого полководца.

Сладкое чувство патриотизма

Классику был сладок и приятен дым Отечества. Кавказцы читают эти строки с неприкрытым сочувствием: им ясно, что в Петербурге времен Державина и Грибоедова сложно было достать дагестанскую халву. Быть ее патриотом куда приятнее, чем ловить сладость дыма. И защищают родное лакомство горцы не менее ревностно. Каждый убежден, что именно его селение готовит халву наилучшим образом. Особенно это касается горделивых чохцев. Однажды на сватовстве случилось неописуемое кощунство. Чохской невесте по традиции поднесли подарки. Среди них была ореховая халва – непременный участник подобных церемоний, символ достатка рода жениха. О ужас, деликатес приготовили в другом селении. Гостей едва не выгнали взашей. Женщины обсуждали только злополучную сладость. «Попробовала чародинскую халву, завтра надо к стоматологу», – ворчала одна. «Предки в гробу перевернулись, чародинцы для чохцев халву приготовили», – сокрушалась другая. А маленькая сестра невесты сочинила частушку: «Вы не кушайте меня, зубки поломаете. Я не с вашего села, вы меня не знаете». К счастью, мужчины, не столь падкие на сладкое, сумели договориться. Свадьба состоялась. Но чародинскую халву оскорбленные чохцы вспоминают до сих пор.

«Халва» в переводе с арабского означает «сладость». Поэтому она объединяет немало сладких блюд, изобретенных в разных странах. В VII веке арабы называли так пасту из фиников, смешанных с молоком. Но через пару столетий, благодаря персам, халва из пшеницы или манки уже почти неотличима от современной. В нее нередко добавляли шафран, розовую воду и морковное пюре, а готовым изделиям придавали формы рыб и животных. Говорят, такую халву жаловал князь Владимир. Если бы любовь к восточным лакомствам перевесила тягу к алкоголю, кто знает – может, он стал бы не крестителем Руси, а султаном. С тех пор каждый народ добавлял к халве что-то новое: турки готовили ее с вареными яйцами и фруктами, Южная Азия украсила великолепными фисташками, а славяне поделились семечками подсолнуха. Но вернемся к халве, вызвавшей справедливое негодование чохских квасных, а точнее, халвовых патриотов, – благо она распространена всюду в горах Дагестана и внушительна, как неприступные кручи. Даже ее аварское название звучит сурово – бахух.

Топленое масло довести до кипения в кастрюле или сковороде с толстым дном. Добавлять маленькими порциями просеянную пшеничную муку до загустения, постоянно переворачивая смесь деревянной ложкой. На свадьбах, когда халва готовилась в промышленных масштабах, женщины сменяли друг друга у котла, дабы помешивать непрерывно и усердно. Это продолжалось, пока масса не становилась желтой и пахнущей орехами, а мука не переставала ощущаться на вкус. Если до того смесь размягчалась, хозяйки добавляли еще муки. Передержать халву опасно – она утратит рассыпчатость и потемнеет. Если сомневаетесь, готово или нет, возьмите щепотку, смешайте с сахаром и попробуйте. Не липнет к небу – значит, пора снимать с огня. Дальше в советское время добавляли отдельно сваренный густой сахарный сироп – такой, чтобы капля, попавшая в холодную воду, застывала. Говорят, еще раньше вместо него была медовая патока. Теперь же хозяйки обходятся сахарной пудрой. Быстро размешать. Чохцы добавляют цельные грецкие орехи – но только если халва не для поминок. Пока масса горячая, положить в плоскую форму, разровнять, разрезать ножом на ромбы, украсить орехами. На килограмм муки уходит 300–400 граммов масла и 600 граммов сахара.

Южный Дагестан в вопросах халвы идет своим путем. Ему помогает бекмес, он же душаб – густой сироп из виноградного или тутового, реже – других соков. Равнинные кумыки готовят его из арбуза и добавляют в халву по вышеописанному рецепту из расчета 200 граммов на килограмм муки. Приготовление правильного душаба – непростая церемония. Перфекционистки из селения Берикей добавляют в свежевыжатый сок особую глину, добываемую в Табасаранском районе. Через пару часов процеживают – и этот естественный фильтр забирает всю муть, делая жидкость прозрачной. Затем ее уваривают часов десять. От сиропов душаб отличается отсутствием сахара – сладости ягод достаточно. Если же у вас случайно закончилась табасаранская глина и нет лишних двенадцати часов на готовку, не беда – бекмес продают на Втором рынке Махачкалы в неприметных пластиковых бутылках. Эту густую жидкость добавляют в каши и чай, разводят водой и используют для киселя, а главное – из нее получается отличная халва.

Второй, не менее важный ингредиент – грецкие орехи. В Дербенте к ним относятся, как к роковым красоткам, – любят, но с опаской. Поверье гласит, что это дерево греховное: оно выпивает всю воду вокруг себя, и рядом с орехом ничто не растет. Поэтому сажать его должны не люди, а вороны. Судя по изобилию грецких орехов на любом дагестанском рынке, пернатые с обязанностями справляются отлично. Выбирать лучше крупные орехи со светлой скорлупой. Очистить, обжарить на сухой сковороде или просто выдержать около десяти минут в духовке при температуре 170 градусов. Снять шелуху.

Мед нагреть для большей клейкости. Залить им орехи, добавить яичный белок и душаб. Можно положить обжаренную лапшу или зерна конопли. Осторожно перемешать руками. Смесь выложить в смазанную маслом посуду, оставить до полного пропитывания. Кондитеры оформляют халву в виде круга, осыпанного орехами и сухофруктами, тогда как в обычных домах ее порой ломают большими кусками, отчего она не становится менее вкусной. На килограмм орехов уходит примерно полкило остальных ингредиентов.

Аксакалы рассказывают легенды о невероятной халве из горьких косточек дикого горного абрикоса. Одни говорят, что их три недели замачивали, каждый день меняя воду. Другие – что мешки с чищеными ядрышками оставляли в горной реке на три дня, придавив тяжелыми валунами. Третьи, самые оптимистичные, верят, что и поныне седой старик торгует ими на рынке в Цудахаре, но когда он спускается туда с горных круч, ведает лишь Аллах. Так или иначе, подобную халву в современном Дагестане встретить не легче, чем вересковый мед – на шотландских пустошах.

Киплинг утверждал, что Запад есть Запад и Восток есть Восток. В его балладе представители двух культур помирились и принесли друг другу клятву на соли и кислых хлебах. Неудивительно, что союз оказался непрочным и белого человека с его бременем индусы отправили восвояси. В Дагестане союз горного Запада, раздольного Юга и далекого Востока скрепляет куда более вкусное блюдо – натух, объединяющий оба типа халвы. Недаром его любят лакцы, занимающие в республике срединное положение. Вдобавок он весьма напоминает среднеазиатский чак-чак. Тесто для натуха круто замешивают на пшеничной муке, яйце, топленом масле и сахаре, с добавлением щепоток соды и соли. Тонко раскатать, нарезать квадратиками или полосками, опустить минут на 15 в кипящее масло. Затем смешать с разогретым медом и орехами. Пока не остыло, придайте кускам любую форму в меру своей фантазии. На стакан орехов уходит примерно 200 граммов муки, яйцо, стакан меда, стакан топленого масла и чайная ложка сахара. Есть это блюдо следует за праздничным столом, запивая горячим чаем, не думая о диете и восхищаясь всеми народами, внесшими вклад в такое, казалось бы, простое лакомство. Потому как кулинария доказывает: нельзя любить и знать свою культуру – и отрицать чужие. Корни каждого блюда тянутся на тысячи километров, и порой в разные стороны. Без маленьких гастрономических открытий других народов, без радости гостей за общим столом от самой сладкой халвы останется только дым.

Наш ответ арахисовой пасте

В большом доме на окраине Кизилюрта гудят мельницы. Воют электромоторы, вращаются огромные жернова. Худой парень приносит в синем пластиковом ведре семена, взбирается на высокий, как у памятника, постамент и высыпает их в раструб. Палочка, закрепленная на стальном штыре, подскакивает на особых царапинах жернова и сообщает вибрацию желобу, выходящему из нижней части бункера с сырьем, так что оно сыплется вниз равномерной струйкой. Из перевернутой пластиковой бутылки капает масло, а из-под жерновов медленно стекает густая жижа всевозможных оттенков, от черного до зеленого. В соседнем цеху она превращается в сотни банок с алой надписью «Урбеч» и эмблемой фирмы – орлом, синей вершиной, восходящим солнцем и буквами «Дидо». Ведь фабрика принадлежит одному из лидеров общины дидойцев – народа, живущего на границе с Грузией, в Цунтинском районе, и такого малочисленного, что для дидойского языка даже не создали письменности, а в статистике их причисляют к аварцам. Но Джамал себя аварцем не считает и при знакомстве вместо фамилии говорит коротко – Дидо. Даже беглого взгляда на этого крепкого седеющего мужчину в расстегнутой на груди клетчатой рубахе достаточно, чтобы понять: чужие решения для него не указ.

– Один человек, большая шишка, начал выпускать товары, в точности копируя нашу упаковку. Я пришел к нему, говорю: «Как тебе не стыдно!» А он: «Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?» Думал напугать. Я же ему ответил: «Кто ты – мне дела нет, а я – дидоец. И за мной – вся армия дидойцев». Он подумал-подумал и стал мириться. Деньги предлагал, немалые. Но я сказал, что мне ничего не нужно. Главное – уважительное отношение, чтобы со мной договорились по-человечески. Расстались друзьями. А спустя полгода мой племянник женился на его племяннице. Так и породнились.

Урбеч, который производит фирма Джамала, – густая масса из перетертых семян множества растений: от грецкого ореха и тмина до экзотических амаранта и чиа. На дагестанских рынках издали видны высокие башни разноцветных банок с урбечем из миндальных и абрикосовых косточек. Самые дорогие – с белым, из чищеного миндаля, однако популярнее всего на Кавказе, безусловно, черный льняной урбеч. Но не спешите набивать рот этим лакомством. В чистом виде он непривычен на вкус и сильно вяжет, так что способен надолго отвадить неосторожного от дагестанской кухни. Сперва его нужно правильно приготовить – нагреть в ковшике на водяной бане, добавить топленое масло, а затем мед или сахар. Получится отличный десерт, который заменяет горцам и шоколад, и популярную на Западе арахисовую пасту. А если сделать пожиже и не подмешивать сладкого, вы приготовите отличный соус для чуду и курзе.

– Сам я люблю чистый льняной урбеч. Без меда и масла, – говорит бородатый Шамо, партнер Джамала по бизнесу. – Мои дети предпочитают миндальный и арахисовый, трехлетняя дочка сама его на хлеб мажет. Но когда я льна не чувствую, организм бьет тревогу. Чего-то ему не хватает. Когда работал в Москве, есть некогда было. Утром выпивал чай с урбечем – и целый день ходил бодрый. Мне говорили: кому твой урбеч нужен? Магазины завалены продуктами! Но люди, которые заботятся о здоровье, знают в нем толк.

Шамо – мастер из Унцукуля. Когда-то он трудился на местной фабрике деревянных изделий с металлической насечкой, теперь – делает мельницы. Благо между двумя производствами оказалось неожиданно много общего: и металл, и дерево, и токарные станки – правда, их приходится переделывать для работы с камнем. Даже заготовки для жерновов Джамал и Шамо привозят в Кизилюрт из родных районов, хотя это далеко и дорого. Они уверены: чем дальше глушь и чем меньше в ней асфальтированных трасс, тем лучше камни – от взрывов при дорожных работах в скалах возникают мелкие трещины, которые потом могут некстати проявиться.

– Одна глыба у нас заняла целый КамАЗ. Привезли, расслоили алмазным канатом – семь жерновов вышло. Тяжелая работа, но она того стоит. Если пробуешь продукт прямо из мельницы и знаешь, что это – свое, прошедшее через камень и дерево, ты его по-другому ощущаешь.

Когда-то горцы искали подходящий камень для мельницы в речках и оврагах. Месяцами вытесывали из него жернов. А потом сообща, с родственниками и соседями, тащили в деревню каменный круг весом в несколько центнеров. Говорят, иногда он срывался и увечил людей. Сейчас камни везут грузовиками и режут алмазами, а затем долго обтачивают и шлифуют. Это непросто – плохо сбалансированный жернов будет прыгать и быстро поломается. А потому крохотная фабрика выпускает не больше одной-двух мельниц в месяц. Электромоторы позволяют получать муку и урбеч в промышленных масштабах – и все равно некоторые клиенты хотят делать всё по старинке. Они заказывают на фабрике ручную мельницу, чтобы молоть на даче пшеницу и тут же печь хлеб, либо водяную – для отдаленных районов, где перебои с электричеством. Правда, прогресс докатился и сюда – водяные турбины с лопастями умельцы изготавливают из старых колес грузовиков.

– Под конец на мельницу смотришь как на живую, – улыбается Шамо. – Жалко ее отдавать. Недавно продал одну в Махачкалу – так каждую неделю нынешнему хозяину звоню. Спрашиваю, как дела. Если я не сделаю мельницу искренне, она не заработает. Вместе с ней частицу себя отдаешь.

Мельницами в Дагестане пользовались всем миром для самых разных целей. Благо на таком универсальном агрегате можно было молоть и разные виды урбеча, и муку, и толокно – еще недавно популярное по всей России, а ныне почти забытое. В пору сбора абрикосов сельчане выстраивались в длинные очереди, чтобы смолоть ядра косточек вперемешку с колотым сахаром. Сейчас мельничное дело переживает в республике настоящий бум. Особенно часто мельницы возникают при автосервисах – потому что их работники разбираются в технике. В Ботлихском районе агрегаты местных Кулибиных нередко стоят возле трассы, и автомобилисты покупают урбеч прямо из-под жернова. Иногда там же бесплатно раздают самодельные сладости – просто чтобы порадовать людей и заслужить благосклонность Аллаха.

– Братишка, обязательно попробуй мой миндальный урбеч! – зазывает радушный мельник, сияя шеренгой золотых зубов. – Страшно полезный, с синильной кислотой. Пара ложек – и все бактерии в желудке сдохнут!

Укрепившись в селениях и на дорогах, урбеч берет штурмом столицу республики. С раннего утра возле неприметного одноэтажного дома выстраивается очередь из бабушек в платках. Внутри – одинаковые электрические мельницы. Управляющий взвешивает орехи и принимает деньги – 80 рублей за кило. Остальное делают сами бабульки, отлично знающие всю технологию.

В начале 2010-х дагестанское лакомство пришло и в Москву – не без помощи все тех же вездесущих Джамала и Шамо. Первых партнеров по бизнесу они нашли прямо на Арбате, где торговали с рук.

– Люди подходили, брали ложку и говорили: «Фу, гадость!», – вспоминает Шамо. – А я объяснял: «Берите разные виды урбеча, пробуйте осторожно. Главное – не бойтесь».

Прорыв наступил, когда Шамо познакомился с Надеждой Семеновой, основательницей первого московского магазина для сыроедов. В один день Надежда и ее муж, торгующий подарочными статуэтками, получили по письму. Надежда – с рассказом об урбече, Павел – с предложением унцукульских деревянных изделий с насечкой. Каково же было их удивление, когда они поняли, что автор посланий – один и тот же человек.

Надежде урбеч понравился, но она поставила условие – продукт должен быть ориентирован на сыроедов. При температуре выше 43 градусов разлагаются полезные белки и аминокислоты, так что никакой термической обработки! Предприниматели пожали плечами: ведь урбеч из обжаренных семян вкуснее. Но воля клиента – закон. Чтобы продукт не нагревался от трения, мельницы пришлось запускать на медленных оборотах, но прибыль от продаж в Москве это более чем оправдывала. Так появился новый, сыроедческий урбеч, сейчас с успехом продающийся по всей стране.

– Урбеч – это российский суперфуд, – уверен эксперт по Кавказу Дмитрий Лемешев, торгующий «дагестанским шоколадом». – Он полезный и питательный – идеальная еда для ходьбы по горам. Среди моих московских клиентов никто не покупает урбеч только потому, что вкусно. Особенно это касается сыроедческого продукта: обычным людям он кажется слишком пресным. Правда, у сыроедов меняется восприятие вкуса. Что ощущают они, сказать не берусь. Но главное для них – не гурманство, а изобилие белков, жиров и углеводов, множество ценных аминокислот. Особенно полезен урбеч из конопли. Сегодня в городах люди живут в экстремальных условиях. Плохая экология, нездоровый образ жизни – вот и получается, что блюдо, придуманное охотниками и пастухами, спасительно для горожанина.

Каждый год сейчас производятся несколько сотен тонн урбеча. Характерные круглые баночки я встречал даже на Чукотке. И хотя большую часть «российского суперфуда» делают дагестанцы, у них появились высокотехнологичные конкуренты. Так, основатель сыроедческой компании «Зелено» придумал специальный охлаждающий кожух для китайской электрической мельницы, позволяющий получать урбеч холодного отжима гораздо быстрее. Китайцы были бы удивлены, узнав, что с тех пор мельницы из Поднебесной многие россияне величают урбечеделками. Но волноваться Джамалу и Шамо пока рано. Рынок быстро растет, и места на нем хватает всем.

Запретные радости

Отношение дагестанцев к алкоголю парадоксально, как кот Шредингера: вроде бы по исламу пить нельзя, но если очень хочется, то можно. Древние кавказские традиции (регион недаром считается родиной вина!) и пришедший из Аравии запрет борются с переменным успехом. Во многих селениях – преимущественно в Западном Дагестане – продавать спиртное запрещено, тогда как на равнине и на юге республики вино и коньяк льются рекой. Благо дагестанцы редко напиваются до угрюмой агрессии, о которой лермонтовский Максим Максимыч говорил: «Натянулись бузы, и пошла резня!» Обычно винопитие сводится к веселому застолью, почти как у соседей по ту сторону Кавказского хребта. Лишь порой кто-то демонстративно выльет из рюмки немного водки, поскольку шайтан вселяется в человека с первой каплей спиртного, и, если ту самую каплю выплеснуть, вреда якобы не будет. В предгорьях селения с сухим законом и с винно-водочными ларьками чередуются непредсказуемым образом, так что в обитель порока со всех сторон бредут страждущие соседи. В родные пенаты они возвращаются с непрозрачными пластиковыми пакетами, из которых доносится характерное бульканье.

Знакомый рассказывал, как однажды попал на попойку дагестанских братков. Водки они предусмотрительно взяли много, а вот закуска кончилась. Самый младший скрылся в ночи и вскоре вернулся с увесистым шматком свиного сала.

– Ты что, с дуба рухнул? – вскричал старший. – Мы же мусульмане!

В праведном гневе он чуть не расплескал стакан на платье девицы, примостившейся у него на коленях.

Запретный плод сладок, но неторопливому наслаждению изысканным напитком такие правила не способствуют. Поэтому, хотя дагестанский коньяк хорош и, на мой вкус, не уступает армянскому, вино на полках местных магазинов посредственное и дешевое – такое пьют не чтобы смаковать, а чтобы напиться. Исключение составляет разве что продукция молодой и амбициозной Дербентской винодельческой компании. По соотношению цена/качество она, пожалуй, одна из лучших в России. Знакомый ресторатор говорил с сожалением: «В Дагестане никогда не было культа вина. Оно было рассчитано на женщин и слабых мужчин, которые не могут совладать с водкой». Есть, впрочем, отважные ребята, снабжающие махачкалинские рестораны небольшими партиями достойного красного сухого. Вот только узок круг этих борцов, страшно далеки они от народа, и официальная лицензия окупилась бы у них лет через пятьсот. Поэтому они делают вино нелегально и гордо называют себя бутлегерами.

Но один алкогольный напиток встречается даже в «трезвых» селениях. Это – раскритикованная Максимом Максимычем буза, неизменная спутница старинных обрядов, особенно популярная у лакцев. По вкусу она – нечто среднее между квасом и толокняной кашей. Характерные глиняные кувшинчики радуют глаз и на свадьбах, и на обмывании рождения сына, и на весеннем празднике первой борозды, который неизменно переходит в веселую гулянку. Ведь это, в сущности, тоже свадьба – символическое бракосочетание быка и матушки-земли, которую надо правильно оплодотворить для хорошего урожая.

Знаток лакской культуры Абдулла Омаров писал: «Без бузы горец не может работать. Корми его чем угодно, только чтобы был кувшинчик бузы». Этот напиток любили даже кадии, а известный алим конца XVIII – начала XIX века Саид Араканский вынес фетву, позволяющую мусульманину пить бузу и вино.

В 1820-х традиционная буза (ее еще называли плоскостной) лилась рекой и в шариатских селах, где самогонка была под запретом. Благо крепость у нее не более шести градусов, и считалось, что напиться ею нельзя. Хитрые горцы пользовались этим послаблением как лазейкой в законе и либо подливали в бузу спирт, либо сбраживали ее до 20 градусов, добавляя солод, сахар и цветки рододендрона. В итоге из густой бузы получался прозрачный напиток, сбивавший с ног не хуже местных борцов. К слову, брагу в Дагестане делали еще из изюма и меда. Местная версия медовухи готовилась так: мед разбавляли водой, кипятили, охлаждали, бросали в жидкость лепешку кислого теста, оставляли бродить на две недели и процеживали. Конец этим экспериментам среди своих последователей положил оппонент Саида Араканского, первый имам Дагестана Газимагомед. Он запретил от греха подальше даже плоскостную бузу. Так что детали использования цветков рододендрона до нас, увы, не дошли. А вот рецепт классической бузы, к счастью, сохранился вместе с веселой традицией пить ее по праздникам.

Готовить бузу просто, но долго. Лучше этот делать в просторном сельском доме – в городской квартире о вашей стряпне гости узнают еще на лестничной клетке, а люди с чувствительным носом – и на улице. Начинается она с той самой кислой лепешки. Замешиваем жидкое тесто (на литр некипяченой воды – 100 граммов муки грубого помола. Все последующие пропорции даны, исходя из такого количества исходных ингредиентов). Оставляем на полдня в теплом месте, чтобы оно скисло и поднялось. Выпекаем в духовке на слабом огне около часа. Другой вариант – сварить в большом котле. Даем остыть. Разламываем на куски, складываем в чашу и заливаем водой – так, чтобы хлеб плавал. Добавляем полную столовую ложку солода и две ложки толокна. Оставляем в тепле на 4–6 дней, ежедневно помешивая. В селениях будущую бузу заботливо укрывают шерстяным паласом. Добавляем еще пол-литра воды и процеживаем. Любители старины могут делать это через волосяное сито. Жидкость наливается в кадушку. На каждые два литра кладем пять ложек толокна и полторы ложки сахара. Через пару дней в тепле напиток готов. Пить его лучше поскорее – хотя еще за несколько дней он станет крепче, но затем испортится. В закрытой посуде бузу лучше не хранить – может разорвать, особенно при перевозке. Но кто же ее хранит? Даже если у вас в ближайшие дни не намечается свадьбы или рождения сына, полная кадка бузы – сама по себе праздничный повод, который просто необходимо обмыть с друзьями.

Великое чайное сражение

Чай в Дагестане любят всюду. На улицах Махачкалы и в зеленых двориках селений дымят старинные самовары с медалями на латунных боках. Все знают, что кипяток из них – самый вкусный, не сравнить с приготовленным на электричестве и газе. Каждый район рассказывает о чае свои небылицы и молчит о своих тайнах правильной заварки. Но согратлинцы уверены, что ценят этот напиток немного больше, чем остальные жители республики.

– Заходишь домой – автоматически чай наливаешь, – говорит директор сельского музея Гамзат Омаров. – И пить мы его умеем. Правильный чай должен быть пенистым, как пиво.

Где мастерство, там и состязания в нем. Однажды согратлинцы решили сделать фестиваль горного чая с подлинным размахом – палатками, играми, призами и журналистами. Звали даже чайных экспертов из Москвы, но они до гор не добрались. «Струхнули! – усмехнулись согратлинцы. – Куда этим москвичам супротив наших чемпионов! Налей им тридцать чашек – они просто лопнут. А все туда же, о чае судить…»

Чай для дагестанцев – дело серьезное, чуждое легкомыслию и спешке. Недаром на двери одной дербентской чайханы висит табличка, запрещающая вход несовершеннолетним. Женщины не упоминаются, поскольку и так не ходят в эти своеобразные мужские клубы. И дело не только в негласном запрете. Дагестанка постоянно трудится, что с посещением чайханы несовместимо. Бывает, идет человек утром по делам, заглянет на стаканчик чая. Выпил один, другой, перекинулся парой слов с друзьями, глядь – а на дворе уже вечер, спешить больше некуда. Остается вздохнуть, достать с полки нарды и играть до глубокой ночи.

Конечно, простому чаю такое волшебство не по силам. Правильный напиток рождается в сложной алхимической церемонии. Вода берется из особого родника, название которого обыкновенно указано на стене чайханы, и кипятится в самоваре на углях. Верхний слой безжалостно сливается – чайханщики уверены, что в нем сосредоточена вся накипь. Заварной чайник ополаскивают кипятком или ставят ненадолго пустым на огонь. Заполняют его водой и черным байховым чаем только наполовину. Напиток нагревают около пяти минут. Он должен почти вскипать, но ни в коем случае не бурлить – «борьба не должна переходить в открытую войну». Упустишь момент – придется выкидывать испорченную заварку и все начинать сначала. Другой вариант – не рисковать и просто накрыть чайник плотной салфеткой, не нагревая. Потом взболтать и долить до верха почти кипящей водой. Готовый чай пьют из крохотных армуд, стеклянных стаканчиков в форме тюльпана. Причем до верхней грани должно оставаться около сантиметра – это пространство поэтично называют местом для губ. Колотый сахар подается отдельно вместе с самодельными конфетами – из того же сахара, варенного с молоком и орехами. Не меньше чем чай, важен и другой компонент магии – атмосфера. Однажды два друга открыли совместную чайхану. Оба прекрасно разбирались и в чае, и в людях, но делали это по-разному. Ведь каждый из нас живет в собственном мире, и не всегда такие миры можно совместить. Кончилось тем, что чайхану поделили. Открыли второй вход, посередине поставили перегородку. Так из одного нервного клуба для джентльменов получилось два достойных и успешных.

Высоко в горах над Согратлем пастух Хамзат варит у крошечной синей палатки хинкал и, конечно же, греет на костре закопченный по самую крышку чайник.

– Когда смотришь с дальних гор на море, воды не видно. Она светлая, с небом сливается. Но под верхним солнцем горит второе, морское, – говорит Хамзат. На нем щегольская, хотя и мятая синяя рубашка и надвинутая на лоб кепка с эмблемой Adidas.

Он тщательно моет руки под умывальником из воткнутой в землю палки и пластиковой бутылки. В таких полторашках здесь носят воду и хранят еду, из них мастерят десятки полезных вещей. Пастух говорит, что в прежние времена с радостью бы отдал за нее целого барана.

Один хинкал Хамзат отправляет в рот, другой кидает собаке. Она жадно ловит его на лету.

Овцы на склоне похожи на перья из разорванной подушки. Крышка чайника дребезжит, и согратлинец достает из палатки заварку.

– Мы ерунды не пьем! – пастух гордо взмахивает двумя подарочными жестянками. – Не смотри, что гнутые. Ишаки подрались, помяли. Главное, лист внутри отборный. Но даже если он закончится, плакать не станем. Чай здесь повсюду. Тмин, мята, чабрец, зверобой, шиповник…

В горной части республики чай появился только во второй половине XIX века. Изысканным напитком наслаждалась в основном знать. Остальные пили сладкую воду и отвары растений – подорожника, мать-и- мачехи, иван-чая, тысячелистника, душицы, репейника, смородиновых листьев… Травяные чаи до сих пор популярны и в горных селениях, и в городских молодежных кафе, где в них добавляют еще и гвоздику. Иногда травы заваривают вместе с обычным чаем, причем российский и азербайджанский для этой цели подходят лучше, чем дорогие цейлонские или китайские сорта. Недаром первая статья с предложением выращивать чай на территории Российской империи, вышедшая еще в 1792 году, рекомендовала делать это в окрестностях Кизляра. Разгадка неожиданного преимущества в том, что травы надо варить. Изнеженные восточные чаинки от крутого кипятка портятся, а российский чай, как и российский народ, терпит до последнего.

Но помните – нет коварней ловушки, чем приглашение на чай в кавказских горах! Под этими невинными словами скрывается немаленький обед, и лишь в конце вас ждет вожделенный напиток. Если вы в гостях, ловушка захлопнется иначе:

– Мой дом – твой дом, – воскликнет хозяин, едва странник переступит порог. – Тут всё – для тебя, делай что хочешь. Но сперва – чаю со мной попей.

И вновь – долгие часы застолья и разговоров обо все на свете. Горы вечны, а значит куда спешить? Лишь одно в неизменной церемонии напоминает о том, что на дворе XXI век: порой женщины носят из родника воду для чая не в кувшинах, а в пластиковых канистрах.

В кафе «Андалал» с четырех утра пятницы готовятся к приему гостей. Тихо жужжит невиданная мельница с кучей рычагов для настройки. В ведро брызжет темно-коричневый урбеч из фундука.

– Каждая струйка – пятьдесят рублей! – гордо восклицает Гаджимурад, хозяин кафе.

Он восседает на ржавом тракторном сиденье с загадочной надписью «Классенъ & Нейфельдъ». Капитанская фуражка сдвинута на затылок, в руках – регулятор медицинской капельницы с маслом, трубка которой уходит за жернов.

– Каждые пять секунд – ровно одна капля. Хирургия! Если ты в Дагестане увидишь такую же белую чистую мельницу, я тебе эту подарю. За час сорок литров урбеча делает! Четыре таких в Италию отправил, и больше продавать не собираюсь. Каждую деталь сам придумал. И систему обжарки изобрел. Не вздумай фотографировать, тайна! Я могу пятнадцать семей одной этой мельницей прокормить! Как ведро наполнится, попьем чаю. Но сперва – сто грамм за наше здоровье. Только за жену не пей, все равно она меня переживет.

Звякают стаканы, руки тянутся к тарелке с закусью.

– Мое кафе – независимое государство! – Гаджимурад воинственно хрустит огурцом. – Сюда и президент без разрешения не зайдет. Один лишь старший брат Абдулла имеет право что угодно делать, хоть спалить все дотла. Только жену ему трогать не позволяю, у него своя ведьма есть.

«Ведьмы» тем временем накрыли на стол. Всемогущий брат Абдулла – тихий, спокойный, полная противоположность буйному Гаджимураду – глядит сквозь чай на солнце, прихлебывает мелкими глотками и вспоминает:

– Лет сорок назад наша родственница стала слишком стара, чтобы ходить за коровой. Тогда она ее продала, а на вырученные деньги купила сахарную голову – колотый сахар намного вкуснее – и мешок чая. Раньше это дефицит был, а она за один присест семь-восемь чашек выпивала. Отсюда пошла присказка, что согратлинцы корову продали и чай купили. Здесь он вкуснее всего. Почему? Да просто в других селениях заварку ложкой кладут, а мы сыплем из пачки. Не жалеем, значит. Вот и весь секрет.

Мельница расправляется с остатками орехов и стихает. Рабочее утро окончено. Теперь по распорядку дня Гаджимурада полагаются только песни и шутки.

– Первый анекдот бесплатный, остальные за деньги, – ревет хозяин кафе. – Да не записывай, а то сопрут!

– Нет ли у вас свободной женщины на примете? – тихонько спрашивает «ведьма». – Умаялась я с Гаджимурадом. Хочу ему вторую жену найти и отдохнуть немного.

Степные ногайцы севера республики живут иначе. Неудивительно, что и чай у них другой – солоноватый, с молоком и жиром. Подобные чаи пьют буддисты Бурятии, Калмыкии и Тибета. Вкус у него специфический. Но не следует вслед за Пушкиным причитать: «Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже». Стоит привыкнуть к его необычному вкусу, и этот чай, больше похожий на суп, будет вас согревать в зимних поездках, как согревал когда-то воинов Великой степи, мигрирующих с востока на запад.

На территорию современной России такие чаи попали с монгольскими кочевниками. Готовили его на молоке кобылиц и верблюдиц. Это блюдо (язык не поворачивается назвать его напитком) было популярно в Золотой Орде, а к XIX веку стало излюбленным питьем ногайцев, сдабривавших его маслом, сметаной или курдючным жиром. Иногда его и вовсе готовили не на воде, а на мясном бульоне. От калмыцкого чая, распространенного в соседней республике, ногайский отличается тем, что молоко не кипятится вместе с заваркой, а смешивается с настоем после снятия с огня и процеживания. Впрочем, обо всем по порядку.

Для готовки используется плиточный чай. Этот недорогой продукт обычно спрессовывают из остатков после сбора сортового листа, куда попадают даже чайные ветки. Вкус у него грубее, но многие считают его более полезным. Верхний слой плитки должен быть зеленым – значит, чай не слишком старый. Чай размельчают и заваривают небольшими порциями на слабом огне, помешивая деревянной ложкой. Когда жидкость почти закипела и стала светло-коричневой, ее снимают и оставляют настаиваться – до одного часа, но не допуская, чтобы чай остыл. Так напиток становится ароматней.

Кипятим молоко, даем ему повариться минуты три и медленно, постоянно помешивая, вливаем в него тщательно процеженный чай. Чем молоко жирнее, тем лучше, можно также добавить топленое масло. Но главное – соль и специи: черный, красный и душистый перец, мускатный орех. Некоторые хозяйки добавляют мяту и зиру.

Хотя такой чай и отличается от травяного горского и байхового дербентского, их объединяет одно – чайная магия. Чтобы блюдо получилось, нужен правильный обряд. Для ногайского чая он называется «сапырув». Сорок раз подряд жидкость зачерпывается деревянным ковшиком и выливается обратно в котелок. Только тогда ее можно пить из пиалы с традиционными баурсаками и домашним сыром. И пусть ученые говорят, что так чай лучше насыщается кислородом. Скучные истины ищут в совсем другом напитке. Да и кому они приносят радость? Иное дело – толика волшебства на дне чайной чашки.

Как ни планируй, день праздника всегда настает неожиданно. До глубокой ночи школьники под руководством директора музея сколачивают шатры и развешивают плакаты. С утра на вахту у чайников и сковородок заступают женщины. Наконец ближе к полудню происходит страшное – на праздник съезжаются гости. Их много, они захлестывают холм с мемориальным комплексом «Ватан», выстраиваются в очереди за беркалами, требуют чая и зрелищ. На волнах людского моря колышется капитанская фуражка Гаджимурада. Чуть в стороне держится за бумажную кружку, точно за спасательный круг, тощий долговязый студент-историк из Гонконга Ка Вин Чан. Иностранца привез молчаливый представитель комитета по туризму. Его то и дело сносит течением, а потому китаец бродит сам по себе, с любопытством оглядывая толпу.

– Мне здесь нравится куда больше, чем в горах Грузии, – восторгается он. – Там отели, горнолыжные трассы, неискренний капитализм. А здесь только реальная жизнь без прикрас.

Людской прибой накатывает и уносится прочь, оставляя на камнях журналистку в кепке поверх хиджаба, пару пустых тарелок и сопровождающего из комитета. Он хватает Ка Вин Чана сзади и буксирует его, как утопающего, за стол чемпионата по спортивному чаепитию.

– Чай – напиток непростой, с элементами риска. Дети до восемнадцати не допускаются! – гремит судья. – Напиток может быть горячим, теплым или холодным. Главное – не мухлевать! У вас есть час. Кто больше выпьет, тот и выиграл.

В уголке трое участников поставили перед собой стопку беркалов. Слышится крик: «А чуду, небось, с допингом!» и судья недрогнувшей рукой убирает их со стола. Остаются только разрешенные правилами сыр, сахар, конфеты и мед. Пока наполняют многочисленные армуды, азербайджанский спортсмен разминается газировкой.

Но вот судья дает старт. Чай потоком льется в глотки. Бывалый согратлинец дядя Гирай по-македонски пьет с двух рук. Один стакан, другой, третий…

И тут кончается кипяток.

Чуть выше, на поляне, две американки участвуют в соревнованиях по стрельбе из лука. Но они свободно говорят по-русски, а потому их не замечают. Дюжий горец бесконечно поднимает здоровенный тюк сена. Непонятно, дойдет ли очередь до следующего участника или он так и будет упражняться до конца праздника. Веселые бородачи кидают на дальность пятикилограммовый камень.

– Это наше, национальное, – гордо говорит судья. – Камень у горца всегда под рукой! Швырнуть руки всегда чешутся!

Вокруг холма весело, словно щенок вокруг хозяина, гоняет машина скорой помощи. Из ее окон валит табачный дым.

Во всеобщем хаосе я опять натыкаюсь на счастливого китайца.

– Какой восторг! – кричит он через людские головы.

– Но почему? – вопрошаю я. – На празднике чая почти нет чая, и даже чайный конкурс провалился.

– Напряги воображение, – советует будущий историк. – У этих гор великое прошлое. Здесь гремели такие битвы! С каждой минутой праздника я все лучше их понимаю.

Я закрываю глаза, напрягаю воображение, и все становится на свои места. Двести семьдесят пять лет назад на этом самом месте произошло Андалальское сражение. Полчища персидского завоевателя Надир-шаха штурмовали укрепления согратлинцев и их союзников со всего Дагестана. Сейчас история повторялась, только вместо воинов напор пришельцев сдерживала горстка женщин. Они стояли плечом к плечу с утра до вечера. Куда там спартанцам с царем Леонидом! Их было триста, а горянок – лишь пара десятков, но ни одна не дрогнула. Словно щиты, звенели плоские сковородки. Раскаленной смолой лилось масло. Подобно ядрам летали колобки творожной начинки. Хаос праздника был хаосом поля боя, когда от командующего нет вестей, соседний фланг скрыт за скалой, подкреплений не прислали и каждый солдат должен просто сражаться до последнего. И они выстоят, эти отважные женщины, для которых каждый праздник – как Фермопилы. Вынесут всё и поразят чужеземных гостей в самое сердце. Словно российский чай, горные «ведьмы» привычно выживают в невозможных условиях, отдают себя до последней капли и творят волшебство. А потому огрехи скоро забудутся. Через неделю гости вспомнят только эликсир любви в бумажном стаканчике и кусок домашнего масла, скользящий по лепешке и плачущий напоследок счастливыми слезами…

Когда жюри присудило мудрому китайцу Гран-при, никто не удивился. Судья вручил герою дня огромный электрический самовар.

– Как ты поступишь с подарком? – спросил я Ка Вин Чана.

Студент отер со лба пот, выступивший во время призовой лезгинки, и сказал:

– Я сделаю чай.

Оглядел самовар и задумчиво прибавил:

– Много. Очень много чая.

Солнце дербентской кухни

Для горца еда – прежде всего инструмент выживания. Блюда, изобретенные среди скал и снегов, зачастую красивы, но это – функциональная красота оружия. В аварском хинкале, как в шашке или ракете, нет ничего лишнего. Другое дело – застолье жителей плодородных равнин. Ему свойственны барочная изысканность и азиатская нега. Подобно исламским орнаментам, оно напоминает о грядущем рае, где никто не боится растолстеть и не смотрит на часы. Такое пиршество – не банальное поглощение калорий, а мистический обряд, в котором жрец обретает гармонию с близкими, самим собой и целой Вселенной. Благо взгляды местных кулинаров на устройство мира понравились бы и Копернику, доведись тому оказаться за кавказским столом. Если у европейцев Луна была из зеленого сыра (до которого в свете санкций и вправду как до Луны), азербайджанцы разместили на небе выпечку. Неполную Луну символизирует ореховый пирожок шекербура (или шекер-тыхма, как говорят в Дербенте), а солнце олицетворяют круглые гогалы. Такая Вселенная куда добрее к человеку. Уверен, вы в жизни не видели мрачного, жестокого пекаря. Злоба и сдоба несовместимы. Хитрый тиран способен одурачить миллионы простаков, но пышное, воздушное тесто у него не получится никогда.

Истинные ценности объединяют. Адептам разных религий сложно договориться, но блюдо гогалов примиряет всех. Слоеный символ зороастрийского Новруза легко перекочевал в мусульманские обряды. Его пекут на радостный праздник имянаречения, им заедают горе на поминках. Когда у дербентца сбывается сокровенное желание, он раздает людям сотни гогалов. Однако больше всего их печется в пост Рамадан. Ведь пары питательных лепешек достаточно, чтобы ранним утром наесться на целый день.

Гогалами лакомятся в Шемахе и в Баку, похожей выпечкой шуре наслаждаются ахтынцы. Но недаром жители Дербента считают себя особым народом. Блюда у них тоже особые. В долму кладут горох и гвоздику, плоские кутабы превратились в пухлые вареники. А вот гогалы, напротив, из румяных конусов стали приземистыми крепышами. Подобные встречаются на западе Азербайджана, но и там готовятся по-другому. В Дербенте даже их название произносят иначе – «гугал». Бывают они двух видов – сладкие и соленые, по-азербайджански – ширин-гогалы и шор-гогалы. И те и другие вкусны, но символом города, наряду с крепостью и магалами, стали именно соленые. О них и пойдет речь.

В четыре часа утра говорливые женщины приходят в пекарню «Туран», что у дербентских ворот Кырхляр-капы. Скоро утренний намаз, прихожане Джума-мечети будут пить чай. Как тут обойтись без свежих, только из печки, гогалов!

Тесто берут простое, средней консистенции – пшеничная мука, дрожжи, вода, немного соли. Из него делают большие колобки весом около 1250 граммов. Чтобы не прилипали, стол обсыпают мукой. Запачкаться немудрено, однако пекари только смеются: «Берекет! Благословение!» Каждый колобок раскатывают длинной тонкой скалкой в прямоугольный блин. Их число зависит от размера стола и количества выпечки. Так, для сотни гогалов в «Туране» лепят 16, а для полутора сотен – целых 23 колобка. Старые женщины хранят предания, что число слоев для праздников должно быть нечетным, а для поминок – четным, но это правило почти забыто. Зато все сходятся на том, что слоев нужно много, не меньше восьми.

Стол поливают растительным маслом – и это единственный момент, когда оно используется. Затем работницы поочередно растягивают «блины» на всю поверхность столешницы. Тесто тонкое, почти прозрачное. Если порвется – не беда. Главное, чтобы оно доходило ровно до краев и не свешивалось вниз. Каждый слой тщательно промазывается топленым сливочным маслом. В этом – главное отличие хорошей выпечки от дешевой халтуры, отдающей маргарином. Как и в любом мистическом действе, компромиссы здесь губительны. Когда работа закончена, слоеное тесто режут на длинные ленты шириной примерно в четыре пальца. Их сворачивают в цилиндры. Начинку готовят отдельно – в большом тазике смешивают соль, гвоздику, корицу, куркуму… У каждой хозяйки свои секреты. Одна кладет фенхель и зиру, подогрев их перед тем, как молоть, другая – анис и шафран, третья – перец и тмин… В конце добавляют топленое масло и муку. Полученное тесто надо тщательно растереть и покрошить, чтобы не было комков. Будущие гогалы продавливают в центре большими пальцами обеих рук. Выемку расширяют, желтая начинка кладется внутрь и запечатывается сверху. Цилиндры переворачивают и аккуратно сплющивают. После такой сложной операции и пекарям, и самому тесту полезно отдохнуть минут двадцать. Затем гогалы смазывают яйцом, посыпают по желанию кунжутом, маком или семечками и отправляют в духовку, разогретую до 180 градусов.

Лязгает металлическая крышка. Увы, старинные дровяные печи редко встретишь и в селениях, не говоря о городе. Но как в древней Джума-мечети молитвы после реставрации не стали менее искренними, так и гогалы в духовках не теряют особого вкуса. Культура неизменна лишь в музеях. В пекарнях она живет и развивается.

Полчаса пролетают незаметно. Тесто подрумянилось – верный признак готовности. Пора вынимать. Веселая азербайджанка хватает крошечный чайник с заваркой, неизменно греющийся на крышке духовки, и разливает по кружкам густой, ароматный чай. Пунцовые блики пляшут по свежей выпечке, отчего гогалы кажутся живыми.

– Гляди, они на себя смеются!

Сияют на витринах пухлые кутабы, блестит глазурь пасхальных куличей – здесь пекут не только для мечети, но и для церкви. А на столе уже новые колобки. Запах выпечки, благоухание приправ и пар от сладкого чая сливаются в единый пьянящий аромат. Женщины вдыхают, улыбаются и затягивают песню. Солнце поднимается из моря, его слоеный символ послушно разламывается, обнажает жаркую золотую сердцевину. Первые лучи, первая проба воздушного теста, хрустящего снаружи и нежного внутри, – и тебя переполняют предчувствие рая, доброта этой Вселенной и любовь, что движет солнце и светила.

Приложение

Правила поведения в Дагестане

– Какую паранджу надо брать в Дагестан? Обязательно черную или можно посветлее? – спросила меня однажды туристка.

До сих пор многие судят о Кавказе по книгам полуторавековой давности и газетным страшилкам. Боятся мифических угроз – и наступают на реальные грабли. Надеюсь, мои советы помогут вам избежать близкого знакомства с этим садовым инвентарем.

Путешествие по горным районам лучше начинать с аулов мастеров, где привыкли к гостям и с пониманием относятся к их ошибкам. На подробное знакомство с этими селениями не хватит и целого отпуска. Хорошо, если вы заранее связались с главой администрации. Если нет, тоже не беда. Найдите оживленную площадь с магазинами или годекан – центр селения, где собираются мужчины. Вскоре к вам обязательно подойдут, предложат еду и ночлег. Не пытайтесь отблагодарить радушного хозяина деньгами – он обидится (если, конечно, речь не о гостевом доме). Лучше вручить заранее припасенный подарок или купить местные изделия. Впрочем, иногда и это оборачивается непредсказуемым соревнованием в щедрости. Есть в Унцукуле замечательный мастер. Я пытался водить к нему иностранцев. Он всех кормил до отвала, но денег принципиально не брал. Все попытки объяснить разницу между гостем и группой из полутора десятков туристов оканчивались неудачей. Тогда вместо денег я привез подарки. От них-то отказаться нельзя! Но мастер тоже оказался не лыком шит и вручил мне в ответ две роскошные вазы.

В гостях не хвалите ничего ценного – если хозяин чтит старые традиции, он будет вынужден вам это подарить. Когда приглашают на обед или дарят дорогие вещи, не соглашайтесь сразу: возможно, это просто дань вежливости. Если дагестанец искренне хочет сделать вам приятное, он будет настаивать.

Здесь, как и по всему Кавказу, опасно оскорблять собеседников и ругаться матом, особенно при женщинах. Впрочем, лучше этого избегать и в других частях России. Не фотографируйте людей без их согласия. Публичный физический контакт между мужчиной и женщиной (кроме пожилых) многие считают предосудительным, так что парочкам не стоит обниматься и целоваться на людях.

Не бойтесь заходить в мечети. Главное – разувайтесь при входе, не наступая на ковер, спрашивайте разрешения перед фотосъемкой, ведите себя тихо и уважительно. Женщинам следует покрыть голову и надеть подобающую одежду, которую иногда выдают у входа.

Не удивляйтесь, если малознакомый человек внезапно сунет вам в руку или в карман деньги. Садака (добровольная милостыня) здесь разнообразна, религиозные люди могут при встрече подарить вам все что угодно – от куска пирога или мешка конфет до плетеных носков – джурабок. Отказываться невежливо. Лучше продолжите цепочку добра, сделав подарок другому незнакомцу.

В месяц Рамадан алкогольные отделы магазинов закрыты, а крупные кафе открываются только после заката. Даже на некоторых аппаратах по продаже напитков появляется надпись: «До 19:00 автомат не работает. Деньги не возвращает». Однако горожане всегда покажут вам неприметную, но хорошую действующую кафешку, да и в селениях путник без обеда не останется. Случалось, что меня угощали в Рамадан отличной самогонкой в ауле, где продажа спиртного запрещена круглый год. Главное правило для женщин – если вам предлагают выпить, трижды подумайте. Многие кавказцы считают, что к выпивающей девушке можно приставать. Большинство известных мне попыток изнасилования приезжих случались после совместных возлияний.

Дагестан – одна из самых курящих республик России. Дымят здесь, несмотря на формальный запрет, во многих кафе. При этом курящая женщина вызывает возмущение. Так что девушке, которая хочет закурить в гостях, лучше спросить разрешения у хозяина дома.

Границы дозволенного для женщин везде разные. Где-то горянка не показывается на людях с непокрытой головой, где-то барышни гуляют с откровенным макияжем и в коротких юбках. К туристкам относятся терпимее, чем к своим. При этом девушки, путешествующие без мужчин, рискуют столкнуться с назойливыми ухаживаниями. Но если поздно вечером хрупкая блондинка попросит незнакомого горца самого бандитского вида проводить ее до дома, тот почти наверняка с гордостью выполнит поручение и будет вести себя корректно.

В республике проблемы с утилизацией отходов. Обертки мороженого и пустые бутылки бросают прямо на дорогу. Избавиться от мусора цивилизованным образом непросто даже в Махачкале, не говоря уж о селениях. Ситуация улучшается, но, увы, медленно.

На памятнике в центре Махачкалы выбиты имена погибших полицейских. Некоторых убивают на посту, других заманивают ложными вызовами в ловушку, третьи гибнут в контртеррористических операциях. В свою очередь, простые люди жалуются на произвол силовиков. С приезжими стражи порядка стараются быть корректными, но зачастую превышают полномочия – обыскивают багаж без оснований и понятых или запрещают фотографировать общественные места (тогда как в действительности нельзя снимать без разрешения только таможни, тюрьмы и т. п.). Можете оспорить их решение или согласиться, но в любом случае всегда первым делом проверяйте документы самого полицейского. Он их обязан предъявить. Часто на этом требовании проблемы и заканчиваются: стражи порядка не любят связываться с теми, кто знает свои права.

В отдаленных районах, граничащих с Грузией и Азербайджаном, чужака могут доставить в отделение полиции или ФСБ для выяснения личности и продержать там пару часов. Погранзона состоит из двух частей. В более широкую без пропуска не пускают иностранцев, во вторую, которая начинается примерно в пяти километрах от границы, – вообще никого. Официальное разрешение для граждан России оформляется за 15 рабочих дней, документы можно подавать по электронной почте.

Туристические районы гораздо спокойнее. Хотя перепись на блокпостах и раздражает, однако при случае страж порядка охотно вас выручит – подвезет или укажет дорогу. Но это – добрые поступки конкретных людей. Ожидать помощи от госорганов как таковых, как правило, бесполезно.

Главная дагестанская страшилка – ваххабитское подполье – вас едва ли коснется. Вероятность угодить в теракт пренебрежимо мала. Реальная опасность таится в другом – сочетании двух извечных российских проблем, дорог и дураков. Юные джигиты с купленными правами игнорируют знаки и светофоры. Их лозунг – приписываемая Шамилю цитата «Кто думает о последствиях, тот не герой», которая красуется на зеленых плакатах по бокам трассы из Махачкалы в горы. Поэтому опытные водители, завидев потрепанную «Ладу-Приору» – их излюбленный транспорт, – сразу уступают дорогу. В республике легко путешествовать автостопом, но не удивляйтесь, если замки для ремней безопасности отсутствуют или закрыты изящными затычками, в изобилии производящимися местными умельцами. Еще недавно дагестанские гаишники останавливали именно машины, где водители пользуются ремнями, – проверить, что это за подозрительные чужаки. Улицы переходите с осторожностью. Пусть светофор призывно светит зеленым – не поленитесь лишний раз оглянуться по сторонам. Это может спасти вам жизнь.

На свадьбе или другом празднестве вас наверняка пригласят на лезгинку. Отказываться невежливо. А вот без разрешения выходить на площадку не стоит – порядок танцев зачастую расписан в особом листке. Советую еще до приезда в Дагестан выучить дюжину простых движений, дабы не попасть впросак. Впрочем, даже самый неумелый танец встретят одобрительно. Главное – парню во время лезгинки нельзя касаться девушки. Правда, во многих селениях наряду с консервативными старыми танцами отплясывают и современные. Надо лишь наблюдать за поведением остальных гостей и поступать как они. Будьте готовы к тому, что вас постараются напоить. Чтобы этого избежать, полезно продумать легенду о тяжелом недуге, превратившем вас в трезвенника поневоле. Но выпьете хотя бы рюмку водки, и уже ничто не спасет от похмелья. Иногда вечером на пьяных свадьбах случается мордобой. Особенно вы рискуете в славящемся безумствами ауле Дуакар. Дуакарцы запросто выпрыгивают – и выкидывают гостей – со второго этажа или разбивают бутылки друг другу о головы, так что посещать вечеринки в этом селении я советую только отъявленным экстремальщикам, которым наскучили менее рискованные развлечения – такие как восхождения на гималайские вершины или бег в Памплоне от разъяренных быков.

Наконец, главное правило – не бойтесь без причины и улыбайтесь почаще. Большинство дагестанцев – приятные гостеприимные люди. Относитесь к ним без предубеждений, с интересом и уважением – и они ответят взаимностью. Тогда поездка принесет вам только радость, а телефонная книжка пополнится номерами бесчисленных друзей из далекой южной республики.

Туристическая инфраструктура

Еще несколько лет назад туристы на Северном Кавказе были в диковинку. Теперь их количество растет с каждым годом, и дагестанцы с присущей им инициативностью вкладываются в инфраструктуру. В Махачкале и Дербенте каждую пару лет корона лучшего в городе переходит к новому отелю. В такие не зазорно поселить и самого требовательного иностранца. Не менее стремительно хорошие гостиницы строятся в горах. Они уже есть в селениях Гуниб и Ахты, в Кубачи открылся неплохой хостел, а Балхар и Гоцатль обзавелись гостевыми домами. Где их нет, всегда можно по старинке поселиться у сельчан.

С хорошими пляжами в республике негусто. Относительно пристойные есть в Избербаше либо в Дербенте у пары частных отелей. Впрочем, купаться в республике СЭС все равно стабильно запрещает из-за кишечной палочки.

В Дагестане превосходные музеи. Причем не только в городах, но и в селах. Особенно рекомендую сельские музеи в Гунибе, Ахты, Согратле и Гимры. В последнее селение прорваться бывает непросто – хотя официального запрета на посещение нет, блокпост на въезде пытается не пущать. Зато внутри кинжалы времен Кавказской войны гармонично соседствуют с гранатометами XXI века – великолепная иллюстрация преемственности имперской политики в регионе.

Почти все горные селения соединены с магистралью Ростов – Баку дорогами разной степени надежности. В горах их порой перекрывают камнепады и сели, но восстанавливаются они оперативно – если речь не идет об очень серьезном катаклизме или, того хуже, праздниках. Однажды из-за оползня, случившегося в канун Курбан-байрама, весь Тляратинский район остался не только без связи с большой землей, но и без электричества.

В городах удобно передвигаться на многочисленных маршрутках и недорогих такси. Горные районы соединяют с городами микроавтобусы. Вот только определить, откуда они отправляются, не всегда просто. Большинство стартует в Махачкале и Дербенте с Северного и Южного автовокзалов: Южный – для Южного Дагестана, Северный – для остальных районов республики. Однако для самых отдаленных районов и небольших сел это правило не действует. К примеру, маршрутка к цахурам в Мишлеш стартует глубокой ночью с ничем не выдающегося перекрестка. Если вы собираетесь в такую даль, позвоните заранее в сельскую администрацию, вам наверняка дадут совет.

В горах не редкость блокпосты, на которых проверяют документы. С каждым годом их все меньше. Давно уже не случалось со мной таких историй, как в 2013 году. Тогда глава полиции Гуниба взглянул на мой паспорт и, не сверяясь с какими-либо базами данных, сразу сказал:

– Так ты, оказывается, политически активный! На партию «Яблоко» работаешь!

В партиях я никогда не состоял, но недели за три до нашей беседы работал наблюдателем на московских выборах от партии «Яблоко».

Коротко о сложном – религиозные течения

В Дагестане есть православные и староверы (в основном потомки русских переселенцев и армян), общины религиозных иудеев. Но преобладающей религией является ислам, причем молодое поколение значительно более религиозно, чем старшее, воспитанное в советские времена.

Официальный орган мусульман республики – ДУМД, Духовное управление мусульман Дагестана. Оно активно сотрудничает с государственными органами, получая взамен их поддержку, чем напоминает московскую патриархию. Но, в отличие от православия, строгая иерархия в исламе отсутствует, так что и сам ДУМД не подчиняется Совету муфтиев России, и для мусульман его установления не обязательны – хотя к ним и прислушиваются. Если вас озадачило оригинальное высказывание главы какой-либо региональной исламской организации, помните: это частное мнение одного, пусть и авторитетного, человека, а не единая позиция мусульман региона.

К запрету на алкоголь мусульмане относятся по-разному. Во многих аварских селах продажа спиртного и табака запрещена, тогда как у лакцев и ногайцев трезвые застолья – редкость. К счастью, на дагестанский коньяк (довольно качественный) не посягают даже радикалы.

К иноверцам, не ведущим религиозной пропаганды, отношение хорошее. Гостеприимство, равно одобряемое и исламом, и местными обычаями, распространяется на всех. Однако многие дагестанцы принимают участие в организованной травле тех, чье поведение противоречит «традиционным нормам». В первую очередь это касается гомосексуалистов, ненависть к которым в обществе столь велика, что ее используют как универсальный инструмент для разжигания агрессии. Если в интернете возникает движение против чего-либо неформального (обычно это происходит на популярных инстаграм-каналах), все непременно сведется к аргументу, что дети послушают готическую музыку или посетят фестиваль неформальной культуры – и из-за этого сменят ориентацию. Характерно, что известные алимы такие инициативы поддерживают крайне редко. Зачастую религиозная риторика используется для легитимизации агрессии обычной шпаной – как, впрочем, и в других регионах России.

Хотя формально все мусульмане являются членами единой общины – уммы, ислам в Дагестане почти так же разнообразен, как и народы, населяющие республику. Граница между его видами размыта. Четким является лишь деление на суннитов и шиитов. Большая часть республики – сунниты, шиитские общины живут на юге. Главное отличие между ними – в том, что, по мнению шиитов, мусульманской общиной должны руководить прямые потомки дочери пророка Мухаммеда Фатимы и Али ибн Абу Талиба. Многие сунниты и шииты недолюбливают друг друга, имея о религиозных традициях соседей смутное и зачастую ложное представление. Однажды я оказался в автомобиле с водителем – набожным суннитом в Дербенте во время Ашуры. Когда он сказал, что шииты не считают Мухаммеда пророком, я предложил ему выйти и попросить первого встречного произнести шахаду – которая у шиитов отличается от суннитской только добавлением фразы про Али. Он отказался и все равно настаивал на своей правоте.

Среди дагестанских суннитов распространен суфизм – исламский мистицизм. Он настолько загадочен, что даже его название вызывает споры. Некоторые утверждают, что корни этого слова – в названии навеса суффа, под которым во времена Пророка собирались бедняки. Другие выводят его от арабского «суф» – «шерсть», так как древние аскеты и мистики надевали колючую шерстяную одежду. Третьи – от слова «ас-сафа», означающего прозрачность и чистоту.

Путем молитв и ритуалов суфий совершенствуется, приближаясь к Аллаху. Как и в учении йоги, навыки передаются не по книгам, а от сердца к сердцу, от учителя – устаза к ученику – мюриду. Устаз дает мюридам вирд – совокупность религиозных практик, зачастую называемую по имени ее создателя. При этом он опирается на метод духовного возвышения – тарикат, что в переводе с арабского означает «путь» (любопытно, что так же переводится и китайское понятие «дао»). Таких тарикатов много. Как говорят сами суфии, путей к Всевышнему столько же, сколько дыханий всех творений. В Дагестане распространены три тариката – Накшбандия, к которой принадлежал имам Шамиль, Кадирия, главенствующая в Чечне и популярная в граничащих с ней районах, и североафриканская Шазилия, адептом которой был французский философ Рене Генон. Последнему не стоит удивляться – суфийские практики еще во времена Средневековья вдохновляли многих людей искусства и науки. В Дагестане к суфиям себя относит примерно треть мусульман.

Еще недавно самым авторитетным религиозным деятелем республики был суфийский устаз Саид-афанди Чиркейский. Двадцать восьмого августа 2012 года его взорвала смертница Алла Сапрыкина, бывшая актриса Русского драматического театра Махачкалы. Ненависть идеологических противников к шейху была столь сильна, что в ночь на 9 мая 2018 года взорвали даже его могилу. Так в очередной раз проявился, пожалуй, главный кавказский религиозный конфликт – между суфиями и салафитами.

У салафитов (от арабского слова, означающего «предки» или «предшественники»), которых недоброжелатели зовут ваххабитами, дела с имиджем обстоят неважно. В общественном сознании теракты и лесное подполье – исключительно их заслуга. Реальность, как водится, сложнее.

После падения «железного занавеса» молодые сунниты отправлялись учиться богословию в Египет и другие страны Востока. Там они с удивлением узнали, что ислам, который преподают арабы, сильно отличается от того, к которому они привыкли дома. Вернувшись, эти люди вместе с приехавшими на Кавказ арабскими проповедниками рьяно принялись наставлять соотечественников на путь истинный, призывая очистить религию от поздних наслоений и вернуться к истокам – непосредственно Корану и достоверным хадисам. Так христианский фундаменталист Мартин Лютер в XVI веке обличал Папу Римского цитатами из Священного Писания, которое он читал на языках оригинала. Как и в случае Лютера, кавказские муфтии и тесно сотрудничавшая с ним светская власть были не в восторге от самозваных реформаторов. Конфликт обострился, пролилась кровь.

В этом противостоянии никто не выглядел ангелами. Салафитские радикалы убивали полицейских и духовных лидеров, взрывали винные магазины и блокпосты. Силовики в ответ выходили далеко за рамки закона. Мирные салафиты исчезали среди бела дня, а потом появлялся отчет о спецоперации – разумеется, без единого выжившего террориста, который мог бы дать показания. Подозреваемых пытали, людей, не совершивших ни единого преступления, ставили на незаконный профилактический учет вместе с рецидивистами, салафитские мечети закрывали – и никто не брал на себя ответственность за этот приказ. Нередко в ваххабиты записывали просто горячих парней, поднявших руку на участкового, или наоборот – за ваххабитов себя выдавали банальные рэкетиры, присылавшие богачам флешки с требованиями заплатить «воинам веры». Бывали случаи, когда салафиты селились в горном ауле и активно вербовали молодежь, а сельчане в ответ их убивали. Салафиты винили суфиев в отклонении от истинного ислама, получая взамен упреки в попирании традиций отцов и дедов.

Положение, как ни странно, улучшилось с началом войны в Сирии. Многие радикалы присягнули ИГИЛ и отправились на Ближний Восток. В последнее время теракты в республике редки. Десятки тысяч салафитов пытаются жить мирно. Узнать их просто – буквально соблюдая старинные правила, носят бороду, но подстригают усы. Когда я приехал в Дагестан со шкиперской бородкой, первый же торговец на рынке шепотом посоветовал ее сбрить – иначе беды не оберешься. И точно, полиция меня останавливала раз пять за день. Сейчас стало куда проще, но все равно «неправильная» борода порой вызывает подозрения.

Несмотря на все проблемы, не следует бояться без причины ни суфиев, ни салафитов – среди адептов всех исламских течений республики есть умные и достойные люди, даже если они не всегда ладят между собой и испытывают острую аллергию к теории эволюции. Есть надежда, что их противостояние в итоге приведет к обновлению общества. В конце концов, фундаментализм Лютера способствовал процветанию Европы, пусть даже некоторые его последствия и шокировали бы мрачного монаха. Дагестан – арена противоборства самых разных сил, и это радует. Куда скучнее, если пришел человек с ружьем, разогнал всех неправильных и заставил правильных ходить строем, скандируя благодарственные речовки.

Краткий дагестанско-русский словарь

Как и в любом крупном регионе, в Дагестане русский язык оброс диалектизмами, придающими ему особый характер. В основном они взяты из арабского языка (через религию), но также есть немало тюркизмов и заимствований из аварского. Иногда и русские слова видоизменяются или приобретают особый смысл, а порой жаргонизмы из центральной России получают на Кавказе вторую жизнь. Ниже представлены «дагестанские» слова и выражения, которые чаще всего можно услышать в республике. Правда, на этом сленге говорят в основном люди среднего и старшего возраста. У молодежи появляются новые словечки, зачастую неожиданные. К примеру, юные махачкалинцы слово «лех» почти не употребляют, а деревенщин называют хачами.

Ай саул! – междометие одобрения. То, что нужно (тюрк.).

Ахи, ахишка – брат, братишка (в том числе по вере) (араб.).

Ахир заман – конец света (араб., перс.).

Ахча – деньги (тюрк.).

Баркала – спасибо (араб.). Универсальное слово благодарности для всех горных народов Дагестана. Сленговое: баркалики.

Бахч – вонь.

Бомбита – гламурная девушка, обычно со следами пластической хирургии на лице и прочих частях тела.

Бомбово – отлично.

Вабабай, также Вабабай-вададай – ой, мамочки! Выражение крайнего удивления (авар.)

Вац, вацок – друг (авар.).

Воре-воре – тише, осторожнее (авар.).

Гай-гуй – суета, беспорядок (лезг.).

Да – связующая частица («Оставь, да, эти хабары»).

Далалай – звукоподражание в песнях. Также иносказательное обозначение бессмыслицы, суеты, ненужного трепа.

Движения – активность, обычно связанная с зарабатыванием денег.

На движениях – заниматься предпринимательством, не обязательно законным.

Делай сабур – успокойся (рус., араб.).

Джигалить, джигалбасить – жульничать (дерб., от азер.).

Жи есть – междометие, усиливающее сказанное. За пределами дворовой среды встречается редко, однако прочно вошло в фольклор и стало своеобразной визитной карточкой республики. Именно так владельцы назвали первый дагестанский ресторан в Москве.

Иншалла – авось. Буквально – «Если на то есть воля Божья» (араб.).

Как она должна быть – «Это правильно».

Кахба – девушка с пониженной социальной ответственностью (араб.)

Красавчик / Красотка – молодец.

Ле / Йо – обращение к мужчине / женщине (авар.).

Лех / Лешка – деревенщина.

Машалла! – выражение радости от позитивного события. Буквально – «То, что пожелал Аллах» (араб.).

Не пускать – не разрешать.

От души – бескорыстно, хорошо.

Пакъыр – неряха, бедняк (кумык.).

Саул! – благодарю (тюрк.).

Так же не бывает! – «Это неправильно».

Тоже – усиливающее междометие («Особо денег тоже нету»).

Ухти, ухтишка – сестра, сестренка (в том числе по вере) (араб.).

Хабар – разговор (тюрк.). Часто употребляется во множественном числе – хабары.

Хапур-чапур – всякая всячина, путаница, неразбериха (авар.).

Хайван – скотина, животное (тюрк.).

Чанда – чушь (авар.).

Чапалах – пощечина.

Четкий – правильный («четкий пацанчик»).

– кась – употребляется вместо – ка («Сюда иди-кась»).

– ха – слог, нередко служащий для словообразования: селуха, борцуха, движуха.

Глоссарий

Абрек – человек вне закона, ведущий партизанско-разбойничий образ жизни. Абреками часто становились горцы, вынужденные покинуть родной аул после тяжелого преступления (вероятно, восходит к среднеперсидскому āpārak – грабитель).

Адаты – традиционные, обычно доисламские обычаи (араб.).

Азан – призыв муэдзина к молитве (араб.).

Баракат – божественное благословение, достаток (араб.).

Бида – недозволенное новшество (араб.).

Бисмиллях – «во имя Аллаха», (араб.) исламский термин, с которого начинаются все суры Корана, кроме девятой. Также произносится перед началом большого важного дела.

Годекан – место общинного схода в селе, где частенько сидят и общаются мужчины.

Джума-мечеть – мечеть для пятничной молитвы (араб.).

Зикр – обряд поминания Богу у суфиев (араб.).

Кадий – исламский судья (араб.).

Мазхаб – религиозно-правовая школа в исламе (араб.).

Намаз – мусульманская молитва (араб.).

Сабур – сдержанность, спокойствие (араб.).

Сунна – слова, поступки, душевные качества, невысказанные одобрения пророка Мухаммада, являющиеся нравственным ориентиром для мусульман. Второй после Корана источник мусульманского вероучения и права (араб.).

Суфизм – исламский мистицизм (араб.).

Тухум – группа людей, связанных кровным родством, у дагестанцев, этнотерриториальное объединение у чеченцев (перс.).

Хадис – рассказ о словах или поступках пророка Мухаммада с указанием на источник сведений. Совокупность хадисов образует сунну (араб.).

Халяль – дозволенное (араб.).

Харам – запретное (араб.).

Шариат – религиозные предписания мусульман, закрепленные в Коране и сунне (араб.).

Шахада – свидетельство единобожия, важнейшая часть исламского символа веры (араб.).

Ях намус – честь, совесть и благородство, свойственные горцам. Часто оба слова употребляются вместе. Они почти синонимичны, но намус больше предполагает следование адатам, а ях – активность и эмоциональность (авар., араб.).

Список рекомендованной литературы

Этнография

Ю. Карпов. Джигит и волк; Женское пространство в культуре народов Кавказа.

Ю. Карпов, Е. Капустина. Горцы после гор.

С. Лугуев. Культура поведения и этикет дагестанцев: XIX – начало XX века.

Социология

Е. Варшавер, Е. Круглова. Коалиционный клинч против исламского порядка: динамика рынка институтов разрешения споров в Дагестане.

И. Костерина. Жизнь и положение женщин на Северном Кавказе.

И. Костерина. Жизнь мужчин на Северном Кавказе.

И. Стародубровская. Дагестан: динамика внутриконфессиональных отношений в исламе.

История

Аль-Карахи М.-Т. Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах.

В. Потто. Кавказская война.

П. Тахнаева. Гуниб, август 1859. Последние дни джихада в Дагестане…

П. Тахнаева. Хаджи-Мурат. Хаджимурад из Хунзаха.

Документальные проекты

С. Анохина, П. Санаева. Был такой город. Махачкала

С. Анохина, А. Гаджиева. Был такой город. Дербент

Художественная литература

А. Ахмед-хан. Ожерелье для моей Серминаз.

Г. Галбацов. Три солнца.

Р. Гамзатов. Мой Дагестан.

А. Ганиева. Салам тебе, Далгат!

Content

Владимир Севриновский
Живой Дагестан

Предисловие

Непослушные рассказы

Бисмиллях

Кавказская Маха

Махачкалинцы

Кошки и собаки

Махачкалинские рынки

Рестораны

Клубы и закрытые вечеринки

Море

Площадь Ленина

Город наш

Бывшая главная улица

Дербентский народ

Цитадель

Магалы

Джума-мечеть

Церковь

Синагога

Берег

Многоликая лезгинка

Степной преферанс

Кавказский блюз

Три селения

Куколки. монолог водителя

Счастье после конца света

Промыслы и ремесла

Канатоходцы

Дитя пожара

Аварский цвет

Ниточка, чтобы уйти в себя

Бокс

Солнышко в углу

Яблоко счастья

Утиная охота

Дом на плечах

О коврах и людях

Лабиринт из шелка и золота

Женские капризы, кинжалы и рога

Сотворенные из глины

Спецоперация по дереву

Соль земли

Новые аулы мастеров

Аул обувщиков

Аулы стоматологов

Аул железнодорожников

Аул дальнобойщиков

Кубачинские облака

Гибель богатырей

Глава селения

Хранитель и тайна падишаха

Хромой Расул

Меч Зульфикар и Камаз с боевиками

Манаба

Перформанс!

Возвращение

Праздники и обряды

Дагестанский карнавал

Шахские игры

Переодевания

Ряженые «козлы»

Ахвахские индейцы

Праздник первой борозды

Новруз

Эр

Урхобай

Игби

Кьаба

Паломничество на Шалбуздаг

Ураза-байрам

Курбан-байрам

Ашура

Гастрономическая поэма

Философия хинкала

Мясо

Тесто

Соус

Бульон

Каша из повелительницы мира

Щедрая овца

От лебеды до каперсов

Всему голова

Обыкновенное чуду

Баллада о двух лепешках

Пельмень любви

Сушеная колбаса из селения Кусур

Мокрое дело

Ошибка Надир-шаха

Сладкое чувство патриотизма

Наш ответ арахисовой пасте

Запретные радости

Великое чайное сражение

Солнце дербентской кухни

Приложение

Правила поведения в Дагестане

Туристическая инфраструктура

Коротко о сложном – религиозные течения

Краткий дагестанско-русский словарь

Глоссарий

Список рекомендованной литературы

Этнография

Документальные проекты