Евгений Барабанов

Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Фрагмент фасада Дмитриевского собора во Владимире

На обложке: фрагмент картины Винченцо Катена

«Портрет Джан Джорджо Триссино» (1525-15272.)

© Е. В. Барабанов, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.),2025

Том I

Русская философия как литература

Философия, эстетика, публицистика

Автор и редактор-составитель с помощниками благодарят давнего друга Галину Маневич за помощь в издании двухтомника; она взяла на себя труд по систематизации публикуемых во второй части издания материалов, провела глубокий анализ текстов, неутомимо и самоотверженно поддерживала каждый этап сбора работ.

Предисловие

О творчестве Евгения Барабанова

Вступительное слово

Цель нашего издания – вернуть памяти русской культуры имя не только выдающегося, но и необходимого ей сегодня мыслителя, которое давно заслуживает того, чтобы в ней надолго остаться. Не то, чтобы это имя было совсем поглощено беспамятством; где-то, вероятно, хранятся публикации, рассеянные по журналам, кем-то не забыты слова, наделавшие в свое время немало шума, художественные выставки помнят своего куратора, ценителя и участника, но память наша прежде всего откликается не столько на текст, сколько на встречу с человеком, которая благодаря ему происходит. Книга сохраняет его лицо, не только то, что было им высказано. Тем более, что под натиском плотных текущих дней с их обилием информации, часто агрессивной, задыхающейся от своей полноты и густоты, подвалы нашей памяти уже забиты до отказа. Но одно устаревает в один день, другое подлежит бережному, внимательному хранению. Не все написанное обнаруживает свою ценность на момент публикации, часто голос, кажущийся поначалу негромким, теряющимся в толпе, потом, через годы, доносит свою очень нужную нам весть, и тот, кто окажется способным ее услышать, понимает, что она обращена именно к нему.

Корпус собранных здесь работ делится на две части: философско-публицистическую и искусствоведческую. Они тесно примыкают друг к другу, но существовать надлежит им порознь, как близким родственникам, живущим по соседству. Возможно, они найдут для себя и разных читателей. Но тот, кто будет заинтересован Барабановым-философом и публицистом, возможно, потянется и к Барабанову-художественному критику. И наоборот. Дары различны, но человек всегда тот же. Но для того и сложилось все это вместе, чтобы ты, читатель, мог с ним познакомиться. Пусть эта встреча будет даром и для тебя.

Книга открывается «скандальным» Заявлением более, чем полувековой давности, оно сразу погружает нас в специфическую атмосферу эпохи, как будто близкую нашей, но с другим, уже полузабытым идеологическим климатом. Знакомство начинается с ситуации, в которую мы входим: вот человек, он уличен и «разоблачен», пойман на передаче криминальных в ту пору текстов на Запад, загнан в угол, приперт к стене, бежать ему некуда. Но там в углу, в ожидании неминуемого удара, он не съеживается, не трепещет, не мямлит, мол, бес попутал, не буду больше и вообще все это не я, совсем не я, на меня наговорили и прочее. Нет, это был именно я, чуть ли не кричит он перед разинутой пастью Левиафана, я все это делал, ибо в том была моя правда, моя свобода, моя вера в Россию и ее культуру. И в ответ ему неожиданно подымается невиданная волна поддержки. От академика Сахарова в Москве до самого папы Павла VI в Риме, не считая сотен, если не тысяч, неравнодушных соседей по планете откликаются на этот призыв к солидарности, опубликованный во многих западных, газетах, и неудивительно. Когда человек открыто исповедует свое кредо перед нависшей над ним угрозой, выносит припрятанную свою «вину» на площадь, он, словно ударяет в хранящийся где-то в нас «колокол братства» (Мандельштам), будит и нас, как свидетелей, взывает к некой заложенной в нас солидарности. В то время на политической поверхности нашего мира витало слово «разрядка», оно висело как облако, особо не защищая, но в редких случаях проливаясь летним дождем, заставляя с ним считаться. Судьба Барабанова оказалась как раз тем самым редким случаем, автор этих слов не был арестован.

Заявление 1973-го года стало вехой, разделившей его путь на две неравные части. Первая, совсем небольшая, это творческое брожение или кипение московского интеллигента и самиздатчика, который на свой страх и риск связывается с парижским журналом Вестник РСХД (сегодня РХД), прорывает ход между далеким, в ту пору почти экзотическим «тамошним» изданием и своим частным, никому неведомым, уединенным подпольем, создавая как бы общее культурное пространство. Именно в этот анонимный период 26-летним выпускником искусствоведческого факультета МГУ пишется и публикуется под псевдонимом В. Горский одна из важнейших работ Евгения Барабанова: Русский мессианизм и новое национальное сознание. Более, чем через полувека, перечитав ее заново для настоящего издания, я бы назвал ее классической. Горский входит здесь в неиссякающую уже почти два века тему ожесточенных русских споров, ту самую, которая именно в наши дни обрела неожиданно новый, актуальнейший смысл. Статья вошла в 97-й номер парижского Вестника вместе с близкими ей по духу и по-своему замечательными текстами М. Челнова (псевдоним будущего священника Михаила Меерсона-Аксенова) Как быть? и О. Алтаева (псевдоним писателя Владимира Кормера, 1939–1986) Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура.

Русский мессианизм и новое национальное сознание у Горского-Барабанова – эти понятия скорее полемизируют, чем поют осанну друг другу. Полемика заложена уже в самом названии; автор вступает в спор со сложившимся коллективным образом русского религиозного мессианизма, обращенного к образу славной, мощной, вечной Руси, мессианизма, возродившегося как реакция на уже угасший в то время мессианизм коммунистический, но со многими его родовыми чертами. Как определить его? Мессианизм возникает при слиянии исповедания веры с исповеданием державной мощи, притязающим стать имперско-религиозным единством, олицетворенных в союзе царя и первосвященника вместе с заранее вписанным в этот союз населением. Как известно, первая программа мессианизма на Руси была сформулирована в давнишнем письме старца Филофея к Ивану III-му в XV веке; именно в нем впервые сформулирована идея Москвы – Третьего Рима, как последнего и потому несокрушимого оплота истинного христианства. Идея, обусловленная исторической катастрофой той эпохи, прежде всего падением Константинополя, временным отпадением греков от православия на Флорентийско-Феррарском соборе, оказалась столь живучей, что стала символом или парадигмой, а для кого-то и карикатурой русской веры в ее проекции на прошлое, на Святую Русь, так и на эсхатологическое будущее в чаемом Царстве. При этом миссия настоящего – возвращение к первому и в подготовке ко второму, которые почти сливаются, становясь неразличимыми.

Следуя по стопам мессианской идеи автор отмечает ее в видоизмененном виде в реформах Никона и последовавшим за ним расколе, она по-своему оживает в славянофильстве, вспыхивает и по-своему даже покоряет в Достоевском с его верой в народ-богоносец, призванный нести спасительное слово миру. Но вопреки чисто религиозному, почти мистическому настрою, идея Третьего Рима уходит затем в народничество, а далее опрокидывается – в русский марксизм, действительно ставший донельзя искаженным, неузнаваемым, но все же тем, кто принял «эстафету» мессианства, мессианства совершенно иного с его освободительной, спасительной эсхатологией, несущей, несмотря на весь ее рационализм, свет с Востока для всей планеты. Ибо и в русский марксизм – здесь проступает знакомая интуиция Бердяева – врывается идея Третьего Рима как средоточия самой верной веры, абсолютной антихристианской, но утверждающей себя в видении грядущего счастья и истины, чья идеология охватывает собой всю подвластную ей территорию, заполняя все ее уголки. Государство здесь – воплощенная идея правильной веры, оно несет в себе ту главную весть народам, которая во что бы то ни стало хочет быть для всех обязательной, единственной и неоспоримой. Это держава-церковь, к которой тяготеет всякое мессианство, ее чисто культовый проект трудно игнорировать, оглядываясь и на наши дни. У Горского: «Большевизм – это особый образ мысли и жизни, своеобразная псевдо-религия и псевдо-культура, сознательно и жестоко утверждающая себя помимо и против христианской культуры и религиозного смысла жизни».

Революция стала гибелью для России, не только из-за разрушения всех ее традиций, институтов, ценностей, но вследствие соединения отравленного национал-мессианского духа с человеческой массой, вознамерившейся в разгуле «мирового пожара» и насилия родить вселенскую правду, охватывающую собой шар земной. И здесь немало и далеко не льстивых слов говорится о народе, зараженном этим духом, и в спокойном тоне Барабанова можно расслышать жесткие пророческие нотки почти в библейском смысле. Его наблюдения несут в себе обличения, высказанные как бы беспристрастным критиком, не скрывающим горького тона, однако сама горечь их целительна. Ибо жесткий тон автора, недавно обратившегося к вере Христовой, служит здесь очищению ее от смешения с новым мессианизмом как некой сладкой на вкус языческой отравы, и вместе с тем, новому служению этой веры, раскрывшейся в национальном сознании. «Преодоление национал-мессианско-го соблазна – первоочередная задача России. Россия не сможет избавиться от деспотизма до тех пор, пока не откажется от идеи национального величия. Поэтому не «национальное возрождение», а борьба за Свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего».

Эту фразу изобличительно цитирует и А.И. Солженицын в сборнике Из-под глыб. Вот, мол, «под видом покаянщиков слетятся и корыстные печень твою клевать». Те три статьи 97-го номера Вестника были встречены сокрушительной критикой, которая в иных формах, под иными именами продолжается до сих пор. Автора Архипелага, а вместе с ним и всю «белую идею», нельзя было уколоть болезненней, разглядев в русском мессианизме и вовлеченность в него народа, тем самым перепутав мучителя с его жертвой. Солженицын услышал в этих статьях и прежде всего той, что подписана была Горским, голос нелюбви и образованской надменности. Если перевести это столкновение в спор архетипов, то, думаю, можно будет сказать, что ревность о народе-страдальце-богоносце вступила в пререкание с любовью к истине, той, которая, по слову Чаадаева, прекрасней любви к родине. Истина для Барабанова не сводится ни к одному из образов родины, она прежде всего – во Христе, оставившего всем народам и родинам Свой вопрос: «Сын человеческий пришед, найдет ли веру на земле?». И вот по такому следу идет автор статьи, задумываясь: какую же веру? Будет ли она замешана на том слове, которое принес Христос, или в веру иную, облеченную в похожие слова, но с иным, «национальным», сокровищем в сердце? Будет ли эта вера вселенской, которую могут разделить все народы, или верой одного народа в себя, в свою святость, избранность, богоносность, верой, растворенной в религиозных мифах и смешавшейся с ними до такой степени, что подлинно Христово нельзя будет уже отличить оттого, что по сути уже вместохристово,т. е. антихристово. Смысл или, скажем, послание статьи Горского в том, чтобы указать на эту разделительную грань, которая часто сдвигается, колеблется, но когда ее нет, нередко происходит смешение того и другого, и подобие веры выдает себя за служение Богу.

Удивителен, однако, итог того давнего идейного спора. В тех же Глыбах, где изобличается Горский)Барабанов, Барабанов Евгений выступает уже открыто без псевдонима со статьей Раскол Церкви и мира. Псевдонимы теперь не нужны, после Заявления он уже прошел диссидентскую инициацию, поставив себя под удар, и не должен больше прятаться. В глыбовской статье он не отрекается от Горского, скорее идет по его следам, хотя и несколько иначе. Здесь речь идет о противоречии между храмом как местом «отправления культа в религиозной общине» и «человеческой реальностью» Церкви,т. е. «миром» не за церковными стенами, но в ней самой. Речь идет о взаимной чужедальности Церкви и общества, их взаимонезнании. Оно выражается в отсеченности сакраментальной, духовной жизни от социально-исторического ее измерения. Этот раскол, нигде не утвержденный догматически, заявляет о себе прежде всего в тотальной подчиненности православной Церкви в России, под каким бы её режимом Церковь не находилась. Духовная удача Православия («прорыв к нетварному Свету…») неизменно сопутствует ее «неудаче исторической», ее вписанности в жесткий, античеловеческий, антиевангельский порядок мира. Заповеди блаженства за литургией, как путь к духовному раскрепощению человека и практика повиновения миру в любой его ипостаси, означающая прежде всего как благословение рабства человека.

«На всех стихиях человек тиран, предатель или узник», – такова формула существования человека «здесь и теперь», если вспомнить о строке Пушкина. Церкви словно нечего сказать об этих социальных ролях, кроме призыва не к терпению только, но и к радости своего повиновения. Она надмирна и в силу самой надмирности сгибается перед миром, служит ему потаканием, в лучшем случае – молчанием. И это разделение на прозябание мирское и высокое бытие духовное, ставшее неоспариваемой и необсуждаемой нормой жизни Церкви, трагично для самого мира, который требует от нее покорности. Мир уходит от Церкви, отворачивается оттого, что она может принести, чем обогатить и, в конце концов, сваливается в утопию суда над миром, который перенимает на себя марксизм, или хуже того, в утопию национального единства под эгидой бога языческого, под сенью креста.

Можно спросить: а разве должно, разве могло быть иначе? Мир сей падший, во зле лежит, и все его здешнее падшее время во власти тьмы. И свет миру, это свет уединенной молитвы, и свобода человеческая обретается лишь на глубинах соприкосновения с Богом, преображения в Нем, а всего этого не бывает за пределами этих высот. Отсюда следует примирение с падшестью мира, таким, каким он нам дан, что реально означает бегство от повседневно окружающего нас зла, и в этом как бы примирительном разделении на две, не соприкасающиеся друг с другом сферы существования христианина, сокрыт трагизм не только Церкви, но и мира, в котором он живет. На этот вызов откликается другая статья Барабанова Правда гуманизма, помещенная в сборнике «Самосознание», по отношению ко Глыбам в известной мере полемическом. И в данном случае название ее полемично: какая у гуманизма может быть правда, если в православии он гласно и негласно почитается ересью, а правда лежит совсем в другой области. От гуманизма к Христу (есть такая книга Д. Кончаловского) наша вера знает лишь одно направление духовного пути к истине, суть которого – отречение. Либо ты готов принять посулы сатаны, который, условно говоря, обещает камень превратить в хлеб, чтобы якобы накормить голодных (хотя никогда обещаний не выполняет), либо ты идешь за дарами Христа, и этот путь означает прежде всего отвержение нашей греховной природы. Барабанов выбирает иной маршрут – от

Христа к гуманизму, от Бога к человеку, сотворенному по Его образу. «Гуманизм принял на себя жертвенный подвиг поиска Подлинности, и в этом смысле он может быть истолкован как трагический, но необходимый опыт внутри христианства». Отказываясь от традиционного противопоставления гуманизма и Церкви, Барабанов ищет свою Подлинность в «новом опыте и в новой правде», которые автор, вслед за о. Сергием Желудковым, находит в «христианстве воли», обретения Христа за пределом сакрального пространства Церкви. Как и за порогом тайной внутренней клети, куда оно уходит от мира, исходя из принципа неделимости добра, живущего в людях, как отражения Света, просвещающего всякого человека, входящего в мир.

В то время эта проблема была обусловлена специфическим контекстом полувековой давности, спорам о диссидентах, поддержкой их интеллигенцией, неприятием их православной Церковью и редкой попыткой их оправдания, которую мы находим в настоящем сборнике. Но обсуждавшаяся в то время проблема «анонимных христиан» (выражение Карла Ранера, от которого он потом отказался) далеко выступает за эти рамки; оглянувшись вокруг, разве не услышим отголосок этих споров в самой кипучей современности? Оглянувшись назад, как не вспомнить о дальних корнях этого разногласия, восходящих к Владимиру Соловьеву и его Забытому спору об упадке средневекового миросозерцания и еще дальше к спорам стяжателей с нестяжателями, о чем напоминает посвященная ему обширная статья настоящего сборника? Вглядевшись в будущее, как не узнать в давних и нынешних противостояниях отзвук неминуемого пророчества, которому суждено будет сбыться – не будем называть времена и сроки – в том новом возрасте Церкви, которая по слову Иоанна Златоуста – на него ссылается и наш автор – «вечно юнеет»? У этой юности – богатая традиция, столько святых явило ее своей жизнью или мыслью. Не касаясь старины она, помимо Владимира Соловьева, могла бы опереться в недавнем прошлом на Бердяева, на Георгия Федотова, на почти современника о. Александра Шмемана (если называть самые видные имена), да и не забыть о. Сергия Желудкова, как и самого Евгения Барабанова, так и на десятки голосов, спорящих ныне на дорогах интернета.

«Но почему же мы так глухи к этому великому «общему делу» воцерковления мира? Почему мы так молчаливы и бесстрастны перед натисками лжи и бесчеловечности? Неужели наша церковность – это только чувство немощи и жажда духовных утешений? Неужели слова о христианской ответственности за судьбы мира – пустая и ничего не значащая болтовня?» Эхо, если не буквально тех же, но подобных, созвучных вопросов сегодня можно слышать повсюду. На них есть свои традиционные ответы, которые принимают вид старых обличений в неправомыслии, но просыпаются вновь и вновь. При всей кажущейся их наивности они свидетельствуют о той юности, которая не позади, а впереди нас.

В чем же может заключаться эта возможная юность Православия? Ее можно описать одним словом, безмерно глубоким, как и бесконечно растяжимым, этим словом будет «человечность». Человечность питается соками, наполняющими человеческую природу Христа, Который во веки Тот же, стоящий вне истории, но пребывающий в ней, спасающий человека для жизни вечной, но и не оставляющий его в этой, временной, являющий Себя в Священном Предании, но и в новых гранях, новых преданиях, новых встречах. В человечности и заключена «правда гуманизма», как называется одна из статей, вошедшая в наш сборник. Разумеется, в гуманизме есть и неправда, столько раз изобличенная русской религиозной мыслью от Флоренского до Бердяева (далеко не только русской, есть на эту тему фундаментальное исследование Анри де Любака Драма атеистического гуманизма). В гуманизме есть соблазн человекобожия, разговор о котором стал уже в какой-то мере идеологическим штампом, служащим для вековой борьбы с Западом, заведомо это человекобожие как бы в себе осуществившем. Однако с этой мутной водой греховного гуманизма в канаву сливается и живое дитя, т. е суть христианского благовестия о человеке, его богопросветленности (см. Ин.1,2), его достоинстве, его свободе, отношении к ближнему, его сострадании, вослед Христу исцеляющему. Соучастие человеку в его болезни, нужде, рабстве, унижении – одно из проявлений совести, той, что отвечает на вопрос: а кто есть мой ближний? Оно открывает себя и в ощущении неправды этого падшего мира, его потребности в Спасителе. Об этом ряд текстов можно найти в третьем разделе книги, особенно в замечательном предисловии к письмам и заметкам из тюрьмы Бонхеффера, размышлении об Освенциме и, наконец, самом опыте противостояния бесчеловечному режиму, в какую бы идеологию он не прятался. Вечная проблема, которой не миновать: как случилось, что в нашей Церкви любое, даже и мысленное, противостояние внешней бесчеловечности с презрением отвергается как «политика», а примирение с ней служит признаком ортодоксии?

По примеру известной книги Джона А. Т. Робинсона Честен перед Богом, Барабанов в молодости хотел написать книгу Честен перед Церковью. Книга осталась ненаписанной, но ее, условно говоря, можно собрать, почувствовать во многих собранных здесь текстах. Отголосок ее ощущается особенно в предисловии к Письмам и заметкам из тюрьмы Дитриха Бонхеффера, вышедшим по-русски под названием Сопротивление и покорность. Его «безрелигиозное христианство», которому автор здесь явно сочувствует, было и остается вызовом даже для протестантского богословия, в православие же со всей его тысячелетней разветвленной догматически-уставно-обрядово-бытовой структурой не помещается никаким боком. Но все же оно постоянно просачивается в него, то здесь, то там глухо ропща в тесноте ее уклада, остающегося при этом для православных людей единственным и родным. Разве не слышим мы этот мотив в прочитанных всеми Дневниках о. Александра Шмемана, да и во многих других, чаще всего не сформулированных подходах к той же проблеме религии и веры? Так и наш православный автор, оставаясь в Церкви, хочет открыть его во всех подлинных проявлениях совести, в нравственной позиции в безнравственном обществе, наконец в самом противостоянии ему, точнее стоянии вопреки, во всей сфере человеческой деятельности, которая охватывается словом «культура».

В статье Судьба христианской культуры Барабанов рассматривает культуру, которая по слову византийского историка Прокопия Кесарийского, созидается «Божиим соизволением… когда «разум, устремляясь к Богу, витает в небесах, полагая, что Он находится недалеко»… И здесь автор выступает против разделения человеческой деятельности, в данном случае в культуре на «благодатную» и «естественную». Культура, храмовое строительство, поэзия, музыка, наконец сама философия и даже мысль, именуемая отвлеченной, способна выразить Божественный замысел о мире, выразить это, – здесь легко услышать перекличку со Смыслом творчества Бердяева – в назначении человека, однако Барабанов ссылается и на свт. Григория Паламу. При всех возможных подменах и искажениях на пути ко спасению человек остается свободным, и эта свобода не только в том, чтобы грешить, но и в том, чтобы творить, повинуясь не одним данным ему талантам, но и замыслу Божию, вложенным в саму нашу человечность.

Этот дар творения осмысливается в замечательной статье Образ Софии Премудрости в древнерусской живописи, где автор обращается к одной из самых радостных «тайн» православия и, возможно, к одной из тех «священных тем», которые некогда завораживали русскую религиозную мысль-теме Софии как Премудрости. Здесь поневоле вспоминаются слова блаженного Августина о том, что к каждому народу при крещении Христос приходит с новыми дарами. Для России, для всего последующего русского богомыслия, новым был дар Премудрости. Премудрость заговорила прежде всего в безмолвной красоте, красоте храмостроительства, церковной живописи, как и в молитвенном труде первых отшельников, уходивших спасаться в киевские пещеры. Родословная Софии начинается уже с выбора веры св. князем Владимиром, откликнувшимся на свидетельство посланных им мужей, побывавших на торжественной службе в храме св. Софии в Константинополе. Они, как пишет Повесть временных лет, не знали, где пребывали – на небе или на земле, не знали даже, как рассказать об этом. Но в эту весть о красоте богослужения, донесенной будущему крестителю Руси, они вложили и другую – весть о Премудрости как явленной иконы Бога. В богословском ее осмыслении Премудрость раскрывается нам в трех ликах. Прежде всего – это лик христологический, это образ Слова Божия, Которое было в начале у Бога, и все чрез Него начало быть. «Творческое Слово Божие созидает вселенную, соединяя земное с небесным посредством Божьей Силы и Божьей Премудрости (Софии); Воплощенное Слово спасает своей крестной смертью человечество, собранное в Церковь – Тело Христово; в конце времен это же Слово Божие произносит свой Последний Суд над миром».

Христологический лик Премудрости, Логос творения мира, оставляет, согласно преп. Максиму Исповеднику, свою печать на каждом из творений Божиих; любое из них хранит в себе то Слово, посылаемое людям, Которое было в начале у Бога. Другой лик Премудрости – богородичный. Лоно вместившее Христа – утроба Богоматери, «Звезда, являющая Солнце», как называет Ее один из акафистов, и в этой Звезде по-особому преломляется сияние Солнца. Мария – целостный образ творения (Т. Шипфлингер), Мария – проступающий в нас образ материнства Бога (о. С. Булгаков). Здесь Премудрость раскрывается излучением любви, которое особым образом передается в древнерусской иконописи. Богородичные иконы на своем языке говорят нам, что любовь-милосердие окутывает собой все созданное Словом, Сыном Божиим и Марией. Но есть еще и экклезиологический образ Премудрости, являющий себя в Церкви, собирающую в себе Премудрость, как весть о спасении, как упование Царства Божия, как чаяние жизни будущего века. Эта весть отражает в себе замысел Бога о человеке, который ищет воплотить его в устроении храма, в видении неба на земле, открывающегося в богослужении, церковной живописи, преображения жизни, любви, «невидимой брани», совести, памяти. Премудрость – растущий символ, родившись в Библии, он может бесконечно отражаться во все новых образах Христа, Богоматери, Церкви, они не повторяют друг друга, ибо отвечают непреходящей человеческой потребности во встрече с Господом повсюду, к распознаванию Его следов, которые открываются в дарах Духа Святого. Премудрость постоянно входит в новую реальность, точнее – узнается в ней от глубокой древности до сего дня.

Дары Духа персональны, они лежат в основе самой нашей способности мыслить о Боге, описать Его догматически, нужными, ответственными словами выразить нашу веру, коснуться нашей молитвы, запечатлевать их в «умозрении в красках», но в Церкви все это собирается вместе. В литургическом смысле Премудрость соборна, то есть, социальна, коллективна и коммуникативна: будь то формы организации общежительного монастыря, хозяйства, храмового или книжного знания. Премудрость есть и человеческая способность восприятия устроения мира, творения мира Богом и одновременно само это устроение, встреча с Ним «под грубою корою вещества» (Вл. Соловьев). Она – «не свойство отдельного человека, не результат его собственной интеллектуальной, практической жизнедеятельности, его усилий, но – свойство Бога, которым он одаривает человека». «Узнай себя», по слову св. Василия Великого, и в глубине, в тайне своего творения и призвания найдешь ту Премудрость, которую вложил в тебя Господь.

Но за иконой следует и антиикона, перед которой автор-созерцатель возвращается к своему призванию строгого критика. В блестящем эссе Философия снизу Барабанов анализирует процесс умирания советской философии и того, что рождается ей на смену. Он ставит перед ней и нами ряд вопросов, следующих из другого: «Ну как было не спросить себя: могу ли я именоваться философом, находясь на содержании репрессивного партийно-государственного аппарата? Могу ли я называть философским мышлением те обязательные процедуры соизмерения свободы мысли – не в печати, не в рукописи, не в диалоге, лишь в собственной голове! – с требованиями цензуры? Как это возможно: говорить о критической функции марксистской философии и – ни разу этой функцией не воспользоваться по отношению к повседневной бесчеловечности господствующей системы?». Ответ достаточно очевиден: советская философия, какая она была, выполняла заданную ей идеологическую программу, была частью всеобщего государственного плана, состоящего из марксистско-ленинского предвидения, сконструированного этой философией будущего и оценки ею настоящего, уже предрешенного. И в этой схеме советская философия была частью действующей власти и выполняла ряд ее функций. Но это лишь первоначальная социологическая ступень его критики, далее следует интереснейший анализ внутренних мотивов советских философов, когда сам их предмет вошел в стадию перестройки. Происходит то, что никаким планом не предусматривалось: исчезает идеологическое государство с его миражом будущего, но потом приходит другое, с его, условно говоря, воображаемым прошлым. Увлекаемая им мысль или, по крайней мере, то, что ею официально называется, вновь сливается с властью, даже перенимая какую-то часть ее идеологических функций. Программа меняется, лежащие под ней матрицы нет. «Снова – стремление вернуть философии партийность и массовость, соединить ее с идейной непримиримостью, с эстетикой монументальности и долгом служения народу. Снова – потребность очистить ортодоксию от ересей…».

Образы иные, образцы те же. Барабанов – человек, впитавший советский опыт, но не оставшийся его пленником, последовательно отказывается от смешения мысли с мифом, будь это предустановленный порядок советской философии или лозунге нации, с изображением русской идеи подобной купчихе на картине Кустодиева, словом, любая любезная нам идеологическая предзаданность, в скрепах которой тонет трезвый, иногда суровый взгляд на то, что автором было продумано и пережито. Впрочем, это лишь один из многих сюжетов этого великолепного текста, который на наш взгляд, должен остаться в нашей памяти как отпечаток чаадаевского наследия.

Автора никак не назовешь человеком, непомнящим родства, за всеми барабановскими работами слышен неслышный диалог с его предшественниками и учителями, диалог не ученический, но активный и творческий: с тем же Петром Чаадаевым, Виктором Несмеловым, Семеном Франком и просто любимыми авторами, З.Н. Гиппиус, В.В. Вейдле… Им в нашей книге посвящен ряд отлично выписанных, талантливых философских портретов, составляющих второй раздел этих избранных работ. Конечно, само это деление достаточно условно, все разделы перекликаются между собой. Так авторское предисловие к Письмом и заметкам из тюрьмы Бонхеффера или интервью После Освенцима вливаются в тему сопротивления злу, или скажем бердяевскими словами, трагической судьбы человека в современном: этой теме посвящен третий, публицистический пласт нашего издания, но сама тема пронизывает собой весь этот том.

Книга завершается обширным очерком о раннехристианской эстетике – в таких терминах можно было в советском университете говорить о патристике, не произнося такого слова. Здесь студенческая работа, написанная независимо от фундаментальных трудов А.Ф. Лосева, С.С. Аверинцева и других, обнаруживает, помимо прекрасной эрудиции, богатство и самобытность мышления ее автора в области, далекой от основных тем этой книги. Это своего рода академический background в самом начале его творческого пути, которому предстоят другие маршруты, но за спиной которого остается добрая, плотная святоотеческая почва. Давняя эта работа и сегодня отнюдь не утратила своего значения и вполне может послужить отличным введением для тех, кто в свете христианства хотел бы открыть для себя и его видение красоты.

Книга, как было сказано, открывается Заявлением, которое вводит нас в пограничную ситуацию человека, вставшего перед жестким бесповоротным выбором и в каком-то смысле обретающим себя в нем, становящимся собой в риске, мужестве, вызове, и завершается очерком святоотеческой эстетики, где мы оказываемся, если сказать словами Мандельштама, «под сводами седыя тишины» и дышим воздухом богопознания. При всей непохожести эти тексты создают, я бы сказал, «неявную гармонию» этой книги, которая по словам Гераклита, лучше явной.

Это небольшое, ничуть не исчерпывающее введение к первому тому работ Евгения Барабанова я хотел бы завершить личным признанием. Собирая тексты для этого сборника, я намеревался прежде всего отдать дань давней дружбе, но, перечитывая его работы, знакомые с молодости и уже полузабытые, я неожиданно открыл для себя оригинального и сильного мыслителя, оказавшегося для наших дней поразительно актуальным.

Свящ. Владимир Зелинский

«Мне нечего скрывать»

Заявление для прессы[1]

В ночь с 24-го на 25-ое августа Орловское управление КГБ произвело в моей квартире обыск. Искали антисоветскую литературу – ее не нашли. Вместо нее унесли мешок богословских книг, изданных за границей. С 27-го августа начались допросы у следователя О. Ф. Ильина. «Предварительным следствием убедительно доказано, что вы переправляли на Запад антисоветские материалы. Откуда у вас столько эмигрантских книг? Нам известно, что вы регулярно пополняли редакционный портфель журнала «Вестник РСХД»… Не улыбайтесь, дело серьезное…»

В ходе допросов вдруг всплывают слова, сказанные при закрытых дверях, называются имена друзей. Становилось ясным, что на протяжении нескольких месяцев каждый день мой был просвечен, просмотрен, выслежен. Я почувствовал азарт облавы: «Вы окружены, капитулируйте!» На один из допросов была вызвана моя жена. «Вина вашего мужа доказана, – сказали ей, – чистосердечное признание облегчило бы его участь». Я подумал: а в чем собственно моя вина? Почему то, что я делаю, превращает меня в преступника? Ведь речь идет о самом первичном, о самом существенном: о свободе читать и писать, о свободе мысли, о праве на самовыражение, без которых человек теряет себя и свою духовную сущность. Эта возможность неразрывно связана с возможностью передавать и получать любую информацию, если она не содержит военной тайны.

Речь идет о суверенности человеческой мысли и слова, утвержденной в Декларации прав Человека. Наше правительство подписало ее в числе других членов ООН. Советское законодательство также не запрещает те действия, которые мне пытаются вменить в вину. Наоборот, изъятие рукописи и преследование авторов, произвольные запреты на публикацию, воспрепятствование печатанию определенных произведений не только здесь, но и за рубежом, – это явно незаконные действия, которым должен быть положен конец. Травля свободной мысли, усекновение слова, превратившиеся у нас в порочную привычку, не могут быть оправданы ничем. Ссылка на идеологическую борьбу лишена смысла, если встать на правовую почву. Она действительна лишь для тех, кто хочет принимать участие в этой борьбе. Но я не давал идеологической присяги и не обязан обладать непременно официальными убеждениями.

Если государство не хочет публиковать то, что не входит в сферу его интересов, или не соответствует официальным концепциям – все издательское дело у нас национализировано – то по какому праву запрещает оно своим гражданам думать иначе, творить не как предписывается или читать то, к чему лежит душа. В условиях жесткой цензуры известная часть произведений всегда публиковалась за рубежом. В России, в царствование Николая I основные богословские труды Хомякова были напечатаны за границей. Такой же окольный путь к своему читателю порой вынуждены были находить Лев Николаевич Толстой, Владимир Сергеевич Соловьев. Тот факт, что произведения отечественных литераторов стали в наше время публиковаться за границей, сам по себе свидетельствуете рождении творчества, не укладывающегося в рамки дозволенного. Духовная энергия моего народа не подконтрольна официальным идеологическим инстанциям. Она неизбежно находит выход, и с этой исторической неизбежностью бессмысленно и преступно бороться. Вот почему, не имея возможности запретить людям писать, государственные органы направили свои репрессивные усилия на передачу рукописей.

Вот уже 8 лет, начиная с печальной памяти процесса над Синявским и Даниэлем, ведется борьба против вольного русского слова. Как и можно было предвидеть, эта борьба не увенчалась успехом. От попыток гашения дух разгорается только ярче и остается только поражаться неспособности гасителей усвоить эту истину, многократно подтвержденную историей. Сегодня мы уже вправе говорить о целой литературе, выражающей умонастроение так называемых «инакомыслящих». Но тяжела судьба авторов, еще тяжелей тем, кто посвящает себя тому, чтобы эта литература жила, публиковалась, распространялась, читалась. Большинство произведений, совершенно не защищенных авторским правом, попадают в пользующиеся дурной славой издательства, которые намеренно используют их в своих узко-политических интересах, а это, в свою очередь, оказывается удобным мотивом для возбуждения политических преследований и уголовных дел. Именно поэтому одна из задач, которую я перед собой ставил – оградить рукописи и документы от корыстных и спекулятивных манипуляций. Русский журнал «Вестник русского студенческого христианского движения», издательство ИМКА-пресс, к которым я обращался, не ставят перед собой никаких политических целей. С этим не может не согласиться любой непредубежденный читатель.

Мне нечего скрывать. О своих действиях я могу открыто сказать перед своим народом и перед миром. Пусть скрываются те, кто боится света гласности и преследует вольное слово. Я действительно передавал на Запад рукописи и документы, и делал это совершенно бескорыстно. Повторяю: мне нет дела до каких-то мифических, идеологических врагов, которым я, якобы, подыгрываю. До сих пор Запад предоставлял единственную возможность сохранить эти документы, спасти их от физического уничтожения или забвения. Я исходил при этом не только из своего права на свободную духовную ориентацию, но также из требования христианского долга и совести, ибо убежден, что подлинные духовные ценности не могут создаваться в атмосфере закрытости и дезинформации. Поэтому я считал и продолжаю считать переданные много материалы серьезным вкладом в сокровищницу русской культуры, русской мысли и самосознания. Вот почему я передавал рукописный журнал «Хроника текущих событий», свидетельствовавший о преследовании людей, которые отстаивали право на свою свободу и свое человеческое достоинство. Да, я передал не напечатанные здесь произведения великих русских поэтов: Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака. Да, я передавал материалы по истории русской культуры, церкви, религиозной философии и неофициального богословия. В публикации неизданных трудов Николая Бердяева и мученически погибших отца Павла Флоренского и Льва Карсавина есть доля и моего участия. Да, я передал стихи Даниила Андреева и Анатолия Радыгина, запечатлевших трагический образ тюрем и лагерей нашего времени. Да, я передал тюремные дневники Эдуарда Кузнецова – человека поразительного мужества, принесшего себя в жертву ради права евреев эмигрировать в Израиль. Да, я передал фотографии современных преследуемых общественных деятелей и писателей, людей доброй воли.

Цель моего заявления – не самооправдание. Свой арест я буду считать актом грубого произвола. Но вопрос не обо мне только, но и о том, должна ли существовать русская культура вне зависимости оттого, одобрена ли она официальной идеологией и цензурой. Должны ли погибнуть рукописи, если их не хотят печатать здесь? Должны ли быть забыты люди, уже ставшие жертвами произвола? Допустить это – значит допустить оскорбление не только русской, но и мировой культуры. Мир не знал бы всей правды о нашей стране, всей сложности ее жизни, проблем ее духа, трагизма ее исторического опыта. Наше столетие лишилось бы какого-то своего смысла и глубины, если бы оно не вобрало в себя этот опыт. Я обращаюсь за поддержкой ко всем людям, независимо от их политических и религиозных убеждений. Я хотел, чтобы поняли смысл моей деятельности. Одна из серьезных угроз, нависших над миром, это постоянная тенденция к изоляции, к ложной секретности, к упрятыванию зла. Зла и насилия в мире было бы меньше, если бы все о них знали[2].

15-го сентября 1973 года

О заявлении евгения барабанова

15-го сентября 1973 года Евгений Барабанов сделал заявление, которое должно привлечь внимание всех честных людей, дорожащих свободой мысли. Привлечь своей смелостью и принципиальностью. Многие годы следствие и политические процессы вращались вокруг установления самого факта передачи материалов, и хотя фактическая сторона редко отрицалась подсудимыми, в болоте следственной фактологии вязла принципиальная сторона дела. И вот Барабанов задает простой вопрос: «А в чем, собственно, моя вина?.. Да, я передавал рукописи за границу… но весь вопрос в том, должна ли существовать русская культура вне зависимости оттого, одобрена ли она официальной идеологией… Зла и насилия в мире было бы меньше, если бы все о них знали». Мы полностью присоединяемся к мыслям, высказанным Барабановым. Со своей стороны мы заявляем, что мы тоже неоднократно поступали так же, и считаем это своим долгом.

19 сентября 1973 года

Григорий Подъяпольский

Андрей Сахаров

Раздел первый

Вокруг «русской идеи»

Pro et Contra

Отклик на издание сборника «Из глубины» в издательстве YMCA-PRESS

От того, как переживет свой теперешний кризис интеллигенция, от исхода борьбы происходящей в ее сердце, зависят во многом и будущие судьбы России.

С. Н. Булгаков – «На пиру богов» (стр. 148)

Редчайшие экземпляры недавно переизданного сборника «Из глубины» уже достигли советской России. Книга, которая должна была появиться в России 50 лет тому назад, все же нашла пути к своей родине, своему читателю… Современное бытие подсоветского человека проходит под знаком катастрофы, разразившейся над Россией в 1917 году. Невозможно найти свое место в действительности, излечиться от болезней и изжить заблуждения, не разрешив прежде главнейших и мучительнейших вопросов, вопросов о смысле, духовной сущности и истинной причине русской революции. В том неумолимом процессе становления нового сознания и его кристаллизации сборнику «Из глубины» принадлежит роль, которую трудно переоценить. Сборник ценен не только как свидетельство очевидцев, переживших «минуты роковые», но и как опыт духовных вождей интеллигенции, собственной жизнью и творчеством преодолевших соблазны «князя мира сего».

Сейчас, так же как и пятьдесят лет тому назад, а может и с еще большей силой, звучат слова о. Сергия Булгакова, отражающие главную проблему интеллигенции: «Теперь интеллигенция наша поставлена перед дилеммой: или духовно возродиться, предприняв радикальнейший пересмотр всего своего духовного багажа, всего своего гуманистического мировоззрения, или же просто сгнить заживо» (стр. 147).

Интеллигенция сделала свой выбор. В течение пятидесяти лет безмерных страданий и унижений из глубины раскованного хаоса, сквозь леденящие ветры злобы и ненависти звучал голос покаяния: «Господи воззвах к Тебе, услыши мя, вонми гласу моления моего!»

Достаточно прочесть книги Пастернака и Солженицына, Гинзбург и Ахматовой, внимательно присмотреться к советской литературе, не давшей, может быть, высоких художественных произведений, чтобы услышать этот голос, голос блудного сына, стремящегося вернуться в Дом Отчий.

Следует согласиться с о. С. Булгаковым, что «идеалы революции провалились, кумиры гуманизма и социализма низвергнуты». Но означает ли это, что окончательный ответ найден, а путь ясен до конца? Сейчас об этом трудно сказать – интеллигенция В ПУТИ. Еще много искушений и соблазнов предстоит преодолеть, «но на небосклоне духовном уже взошла “звезда светлая и утренняя” и из храма Света Незаходимого доносится благовест».

Хочется сердечно поблагодарить всех тех, на чьи плечи легли трудности и заботы по изданию этой замечательной книги.

Вестник РСХД. 1967 № 4 (86), с. 52–53

Без подписи.

Открытое письмо в редакцию вестника русского студенческого христианского движения

Дорогие друзья,

Последнее время нам удается через Ваш Вестник, доходящий до нас самыми различными путями, более или менее регулярно следить за Вашей жизнью и работой. Огромным источником вдохновения и надежды делается для нас сам факт Вашего существования, тот факт, что свободная русская мысль и религиозное слово, задушенные у себя на родине, не умерли в изгнании и, благодаря Вам, свидетельствуют о себе пред всем миром и пред Россией, свидетельствуют о жизненности и будущности русской культуры и Православия.

Сейчас всякое слово, доходящее сюда из русского зарубежья, сохранившего и приумножившего достояния русской культуры и религиозной мысли, для нас особенно драгоценно: в России начинается пробуждение от глухой и кошмарной полувековой спячки. Сегодня снова перед русским сознанием, уставшим от идолопоклонства, встают вечные проблемы жизни: Бога, Добра и зла, смерти, устроения справедливого общества и т. д. то есть, встает проблема нового сознания, которое должно быть христианским не только отчасти или в какой-либо своей сфере, но христианским в своей цельности.

Между тем, сегодня главная трагедия русской жизни – ее бессловесность: куда бы ни обратилась ищущая душа, она находит везде ложь. Все окутано непроницаемым слоем неправды, общеобязательной официальной мифологии, боящейся всякого свободного слова и, пуще огня, боящейся света Правды Христовой.

Русское религиозное возрождение, заметное прежде всего на настроении молодой интеллигенции, есть движение стихийное. У нас нет ни органа печати, ни свободы собраний, ни свободной религиозной проповеди, нет пастырского руководства, нет, наконец, книг, вплоть до Священного Писания и молитвенников. Но у нас есть иное – все растущий приток новых, кипучих сил в Православие.

Однако, для того чтобы религиозное сознание, приходящее на смену господствующей идеологии, смогло заявить о себе, из тайного сделаться явным, стать достоянием всех, нужна трибуна, печатный орган. Таковым мог бы явиться Ваш журнал… И вот здесь наши надежды, увы, не всегда сбываются. К сожалению, порою те идеи, которые мы находим на его страницах, слишком мало связаны с проблемами сегодняшней России, и это вопреки Вашей же собственной программе ориентации на русские проблемы, служения Вашей Родине, лишенной всего, без чего не мыслите Вы своего существования. Порою создается впечатление, что Вы не верите, что Вам придется жить в завтрашней России, что Вы есть то же самое русское тело, провиденциально отторгнутое от России, чтобы сохранить, приумножить и вернуть приумноженными данные Вам от Господа таланты. Вы сделали первое и второе – мы ждем от Вас третьего и последнего. Перед единством всех тех, кто верен лучшим духовным идеалам России окажутся бессильны все преграды.

Одним словом, мы желали бы, чтобы Ваш журнал был в большей степени ориентирован на Россию: русский читатель сегодня более любого другого нуждается в правдивой информации.

Что бы нам хотелось чаще встречать в Вестнике Р.С.Х.Д.? Это прежде всего статьи по религиозной философии, богословию, историософии, истории культуры и церкви, статьи высокого уровня, но не узко специального, а общетеоретического характера, способные привлечь широкие круги образованных читателей. Необходимо помещать статьи о внутри– и внешне-политическом положении России, о проблемах мировой политики и культуры, однако, отличающиеся от обычных обзоров своим принципиальным подходом: журнал должен представлять ту или иную политическую или культурную ситуацию не только как дело рук человеческих, но как связь нашей конкретной, эмпирически ощутимой действительности с метафизической реальностью, чувство которой утрачено современным человеком, к сожалению, не только в России.

Показать метаисторию в истории, высшее духовное начало в культуре, вскрыть подлинно христианское отношение к политике, творчески продолжить опыт отцов русского религиозного Ренессанса, Булгакова, Бердяева, Франка, Федотова и др. – Вот задача, выше и труднее которой не найти; и если Ваш журнал примет столь высокие обязательства, то, мы знаем, это случится не в чаду самоуверенности, а в трезвой убежденности в насущной потребности этого дела.

Нам хотелось бы также, чтобы журнал вел более широкий библиографический отдел, давая обзоры интереснейшей с его точки зрения литературы, выходящей на иностранных и русском языках, как на Западе, так и в России. Журналу равно необходим отдел церковной жизни, в котором рассматривались бы проблемы международного церковного движения, Православия, русской Церкви у себя на Родине и в Рассеянии, проблемы духовного и идейного сближения исторически раздробленных частей церковного тела.

Дорогие друзья. Примите нашу искреннюю благодарность, примите уверения в любви, примите наши пожелания, помните, что и Вы и мы трудимся на общей ниве Христовой, над общим делом – делом христианского возрождения России.

Да поможет Вам Бог!

Вестник РСХД. 1968 № 3–4 (с. 89–90).

Открытое письмо без подписи.

Metanoia

Покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши, да придут времена отрады от лица Господа…

(Деян. 5,19).

Что наиболее характерно сегодня во внутренней жизни России? Нам думается, начавшееся пробуждение самосознания. Если еще недавно можно было говорить только о брожении умов, об инстинктивной неудовлетворенности человека собственной нравственной позицией, самое большее, о нескольких организованных правовых протестах, то теперь картина меняется. Подспудное недовольство, бессознательное отвращение и неприятие коммунистического режима перерастает в сознательную оппозицию. Не нужно обольщаться: эта оппозиция – не партия и не орден, у нее нет ни газет, ни клубов, ее возможности самовыражения крайне невелики. И тем не менее, движение занялось и растет по всей России, от столиц до отдаленнейших национальных окраин. Общую черту, создающую это движение как что-то качественно однородное, мы назовем стремлением к «проявленности». Имеется в виду повсеместное тяготение к выраженности прежних неосознанных или полуосознанных интенций на языке более глубокого и правдивого миропонимания. Все вышесказанное относится лишь к интеллигенции, к немногочисленному ее слою, в котором нравственное пробуждение вызывает потребность к осмыслению действительности и своего назначения в ней. Этот слой тонок и почти незаметен над огромным морем обманутого населения. Интеллигенция как на наковальне: вверху аппарат насилия и лжи, внизу – агрессивная по отношению к культуре и свободе «масса», состоящая из мелких служащих, отнюдь не связанных с землею крестьян, рабочих (отнюдь не пролетариев), низших офицерских чинов и прочих категорий полуобразованных или малообразованных мещан, представляющих собой по своим взглядам, привычкам и рефлексам классический тип homo sovieticus’a. Однако, это положение не безнадежно, и в этой массе заметно брожение, и ей передалась неуверенность и усталость от неизвестности и неопределенности – она хочет чего-то устойчивого и положительного, она хочет верить в своих вождей и в их идеалы. Масса живет не своим умом, но теми идеями, которые выделяет культурная элита. От ее самосознания и ее ценностей зависит будущее России. До последнего времени интеллигенция, отказывая в доверии коммунистическому режиму, переходила обычно на позиции отрицания, злобствования втихомолку. Ее бессилие, кажущаяся невозможность сказать свое слово, неизжитый страх побуждали ненавидеть весь мир и саму себя, все глубже погружаться в уныние и бездеятельность.

Это длительное состояние разрешилось для немногих выходом к гражданской жизни, к осознанию своей миссии и обязанности выработать положительные идеалы. Но пока лишь для немногих и к очень медленному и малопроизводительному творчеству, а ведь известные сроки могут быть снова (как и в 1917 г.) упущены, снова стихийное возмущение, спровоцированное какими-либо экстремистами, может опередить вызревание идей и нравственного самосознания. Новая резня, если таковая начнется, может оказаться страшнее прежней, ибо русский народ совсем отвык от добра и забыл о Высшей Правде. Тогда Россия перестанет существовать окончательно, потому что есть предел беззакония. Пока еще отпущено время, пока еще это в нашей воле, мы должны сделать все возможное, чтобы исполнить свой долг перед Богом и перед Россией.

Итак, к творческой работе призывается русская интеллигенция. Однако, в чем же смысл этого творчества? Индивидуально ли оно – ведь сейчас в России многие «пишут», пишут мемуары, пишут стихи, прозу, даже статьи, но все это лишь для себя, для узкого круга друзей или для самиздата? Говорим ли мы о таком творчестве, надеясь, что творческое озарение таинственно, через неведомые механизмы воздействует затем на нашу эпоху и облагородит ее? В каком-то смысле речь идет об этом, но не только об этом. Говорим ли мы далее о более полном творческом освоении русского и мирового культурного наследия, о возвращении к религиозным истокам русской культуры, к христианской философской интуиции, ставшей на рубеже XIX и XX веков источником культурного и церковного возрождения? Да, мы зовем и к этому, но не только.

Призываем ли мы, наконец, к широкому христианскому воцерковлению, к движению интеллигенции в настоящую Церковь; призываем ли лучшие силы православия воспрянуть духом и отдаться церковному творчеству, восстанавливая все утраченное за полвека, активно привлекая к Церкви свежие молодые силы, проповедуя и пророчествуя. Да мы зовем к этому, но не только.

Главная цель героического творческого усилия интеллигенции может заключаться только в целостном Возрождении России. Не в реставрации старого порядка, не в простом свержении коммунистического режима, но в истинном освобождении от поработившего нас до самых глубин душ наших зла, в восстановлении духовных начал нации, в воссоздании для нее возможностей быть подлинно христианским народом.

В глубине русского духа совершилось отпадение от Бога, грех порабощения ложному кумиру. Из глубины духа и возвращения к истинной Божией любви и свободе произойдет освобождение. Невозможна реставрация России прежней; ведь революция и большевизм явились в какой-то мере наказанием за былые грехи, Божьей карой за прежние беззакония. Но и большевизм – не татарское иго, не варяжское нашествие: революцию делали не одни евреи. Потому коммунистическая власть есть не внешняя сила, но органическое порождение русской жизни, средоточие всей скверны русской души, всего греховного нароста русской истории, который нельзя механически отрезать и бросить. От него можно только внутренне отказаться, в нем нужно раскаяться. Но и возврат к дореволюционному православию, как бы он ни казался желателен для некоторых, также невозможен. Не за чистоту православия был наказан русский народ атеизмом, поразившим весь мир сатанинской ненавистью к Богу, закону Его любви и человечности. Вековой смрад запустения на месте святом, рядившийся в мессианское «избранничество», многовековая гордыня «русской идеи», которая спасет Запад и «разлагающуюся» католическую Церковь, весь грех многовекового разделения, вражды, вся мерзость великодержавной спеси, в которой русская интеллигенция упорствовала, – все это лежит тяжелым камнем на душе России, не пуская ее к освобождению. Только на основе этой вселенской русской спеси стал возможен соблазн революции и государственного тоталитарного атеизма. Россией принесено в мир Зла больше, чем любой другой страной и вернуться к догреховному состоянию (которого в русской истории не было) нельзя. Можно лишь возродиться через покаяние. Это единственный путь. Духовный соблазн лежит в основе коммунизма, мессианский соблазн – в идее религиозной чистоты и предизбранности исторических форм православия перед другими церквами, соблазн великодержавной мощи очевиден и в нынешней политике. И каждый из них имеет пристанище в нашей душе, ослепляет ее, усыпляет ее нравственное самосознание, ослабляет ее религиозную волю.

Если покаяние русской интеллигенции станет подлинно огненным мистическим очищением, если она вновь не истратит и не погубит себя в подлых раздорах, но объединится в едином порыве к этому покаянию, то пламя его, без сомнения, займется в самых глухих уголках России, религиозным подъемом отзовется во всем христианском мире. Тогда и создадутся, наконец, возможности рафинированному русскому религиозному Ренессансу перерасти в могучее возрождение в Духе и Истине.

Но пока еще не изжит грех России. Это сделает лишь осознанная и добровольно принесенная жертва. Муки отцов и дедов, смерть и страдание миллионов и миллионов замученных русских людей – не были до конца жертвой искупления, потому что в них не всегда было свободное приятие, в них была и бездумная покорность необходимости. Болезнь и смерть есть следствие всякого греха – личного и общественного, они не могут его искупить. Только в огне добровольной жертвы рождается дух свободы, и вольное принятие Креста Господня ознаменует рождение новой России.

В рабстве же и медленном вырождении будем прозябать, доколе не воскликнем: «Сознаем, Господи, нечестие наше, беззаконие отцов наших, ибо согрешили мы пред Тобою». (Иерем. 14,20).

Вестник РСХД. 1970 № 3 (97), с. 4–7.

(под псевдонимом N. N.)

Русский мессианизм и новое национальное сознание

И все твердят льстецы России:

Ты – третий Рим, ты – третий Рим.

Вл. Соловьев.

Духовный и экономический кризис, в котором находится сегодня советская Россия, а также нравственное и политическое банкротство коммунистической системы в целом, заставляют многих все чаще и чаще задумываться над выработкой иного идеала государственной и общественной жизни, нежели идеал коммунистический. Несомненно, что систематическая и детальная разработка этого идеала есть дело будущего, но и сегодня, тем не менее, уже можно говорить о тех общих принципах, которые должны быть положены в его основание. В этом нет ничего искусственного и преждевременного: процесс напряженных поисков более совершенных форм государственной и общественной жизни есть объективный факт, который можно по разному истолковывать, но который нельзя не принимать в расчет.

Эти поиски независимо от мировоззрения и политических взглядов окрашиваются в традиционные для русской мысли славянофильские или западнические тона, которые означают сегодня не столько связь с общественным движением сороковых годов прошлого века, сколько психологическую ориентацию в решении принципиальных вопросов. Не вдаваясь в их подробную характеристику, следует заметить, что противопоставление двух начал – России и Европы, Востока и Запада, – происходящее почти на всех уровнях сознания и культуры, лишь косвенным образом задеваетту основную проблему, от решения которой зависят многие остальные вопросы (вопросы идеологии и тактики будущего движения освобождения или вопросы государственного устройства и культурного возрождения). Эта проблема – проблема русского национального самосознания и в первую очередь той формы его проявления, которая получила название «московского империализма». Это специфически русская проблема: в странах коммунистического лагеря и «союзных республиках» она принципиально разрешима посредством идеи национальной независимости и автономии, идеи, которая легко объединяет как нео-коммунистические, так и антикоммунистические силы. В России же, первой создавшей режим коммунистической диктатуры и с помощью оружия поддерживающей его в других странах, такого рода решение принципиально невозможно.

Сознание русского человека, будь то сознание ортодоксального коммуниста или оппозиционера, до сих пор очаровано гордой проповедью старца Филофея об особом призвании России. Русский человек, если он только способен самостоятельно мыслить, до сих пор мучается вопросом: что такое Россия? в чем смысл ее существования? каково ее назначение и место во Всемирной истории? Не политические и правовые симпатии, а неизжитый еще в русском сознании максимализм и сегодня заставляет ставить дилемму: или все – или ничего, или Россия окончательно погибла – или ее ждет величайшее будущее. Никакой середины.

Предполагаемая исключительность миссии России вот уже четыре столетия опьяняет сознание русского человека. Даже П. Я. Чаадаев, отрицавший самобытность духовной жизни в русской истории, считал тем не менее, что «России суждена великая духовная будущность: она должна разрешить все те вопросы, о которых спорит Европа». У славянофилов и почвенников эта мысль принимает категорические формы: «Европу и ее назначение окончит Россия, ибо только ей принадлежит будущее», – писал Ф. М. Достоевский. Подобные высказывания можно найти у Хомякова и Герцена, у К. Аксакова и Н.Данилевского, у Вл. Соловьева и Н. Бердяева.

Но что особенно важно: вера в исключительное призвание России есть достояние не только художественной, философской и религиозной мысли, но и основание социальной, политической и религиозной жизни как России московской и императорской, так и России советской. В последнем случае эта вера принимает предельно уродливую и агрессивную форму советского империализма.

Сегодня перед всеми нами стоит задача глубокого и радикального пересмотра всех тех основ, на которых выросло наше национальное самосознание, а также всех тех упований и соблазнов, в атмосфере которых оно пребывало до сих пор.

1

Не следует думать, что мысль об особой миссии России есть обычная гипертрофия национального чувства, в большей или меньшей степени свойственная почти всем народам. Идея национального призвания в России имеет более глубокие корни, нежели натуралистический или эстетический национализм. Для русского национализма характерны религиозно-историософские, а не природно-исторические истоки. Истинная почва русского национализма – религиозный мессианизм, имеющий яркий аналог с мессианизмом древнееврейским^1. Как и в древнем Израиле, в основе русского национального самосознания лежит идея богоизбранности и религиозного призвания народа, утверждение особого завета между ним и Богом. Сущность этого воззрения выражается в убеждении, что среди других народов только данный народ способен осуществить царство Мессии, явить окончательный смысл истории.

В России средневековой мессианизм выступал в форме исповедания русского царства как единственного православного царства во всем мире, призванного до конца истории сохранить чистоту Христовой веры, чтобы вернуть ее Богу в пору наступления конца мира. В России послепетровской эта концепция трансформировалась в идею «Великой России», постепенно теряя в официальной идеологии свою религиозную окраску, она нередко выступала в грубых формах агрессивного империализма или разнузданного шовинизма. Однако, в народных низах, вплоть до XX века, пути России мыслились по-прежнему в категориях московского царства. Славянофилы и Достоевский мессианское назначение России соединяли с особым назначением русского народа – «единственного во всей земле народа-богоносца, грядущего обновить и спасти мир». Вл. Соловьев (в его утопический период) мессианское назначение России видел в идее соединения Церквей и теократическом устройстве русского государства, состоявшем «в точном восстановлении образа Божественной Троицы на земле». В России советской мессианизм связан с верой во вселенское торжество коммунизма, к которому Россия должна привести остальное человечество…

Но какова бы ни была разница между названными формами мессианского сознания, общим для всех остается телеологическое понимание истории и исторического процесса, как движения к конечному торжеству Смысла и Добра. В России средневековой историософское сознание по преимуществу эсхатологично: конец мира есть конец истории, переход в новый эон, наступление Царства Божия. В России послепетровской, получившей прививку западно-европейского просвещения, религиозная концепция «священной истории» секуляризируется, трансформируется в рационалистическую теорию прогресса, согласно которой история неминуемо должна кончиться торжеством всеобщего Счастья, Добра и Справедливости. В русском коммунизме эти обе идеи слились воедино. Эсхатологическое начало предстает в учении о все ухудшающемся положении пролетариата, которое, совпадая с неотвратимыми катастрофами в экономике, оканчивается Мировой Революцией – «скачком из царства необходимости в царство свободы». Что же касается теории прогресса, то она выражается в недоказуемом убеждении, что повсеместное торжество коммунизма будет, в свою очередь, бесконечным торжеством всеобщего счастья и благоденствия.

Однако, при всех различиях религиозно-эсхатологического, прогрессистского или коммунистического миропониманий, тем не менее, нечто постоянное в них сохраняется. Это – устремленность в будущее, ожидание, что в грядущем будетявление окончательного смысла в жизни народов. Такое миропонимание для России особенно характерно. Ведь Россия, согласно меткой характеристике Г. Шпета, «не просто в будущем, но в Будущем вселенском. Задачи ее – всемирные, и она сама для себя – мировая задача. Тут и специфическая национальная психология: самоедство, ответственность перед призраком будущих поколений, иллюзионизм, вызываемый видением нерожденных судий, неумение и нелюбовь жить в настоящем, суетливое беспокойство о вечном, мечта о покое и счастье, непременно всеобщем, а отсюда – самовлюбленность, безответственность перед культурой, кичливое уничижение учителей и разнузданно-добродушная уверенность в превосходной широте, размахе, полноте, доброте «души» и «сердца» русского человека»2.

Этому особому бытию России во времени соответствует и ее положение в пространстве. Неспособность жить в настоящем, хроническая беспомощность перед задачами организации и оформления, предстают в пространственном измерении как безграничное движение в сторону экстенсивности и внешней колонизации. Россию невозможно помыслить локально-географически. Трудно провести четкую границу, обозначающую Россию как таковую, Россию саму в себе: Петербург… Москва… Средняя полоса… Урал… может быть Сибирь… дальше все становится зыбким и расплывчатым. Такую мысленную операцию можно произвести над Римской империей, над империями европейскими, но не над империей Российской. Но еще труднее представить себе эту «Россию саму в себе», живущей по законам интенсивной, а не экстенсивной жизни. Картина невообразимая. Но не свидетельствует ли это о том, что слово Россия обозначает не субстанцию империи, раскинувшейся «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», а лишь определенный модус бытия некоторых народов Евразийского материка?..

С географической необъятностью Русского государства связаны и особенности русского империализма и империалистического сознания. В русском империализме, в отличие, например, от английского колониализма XIX века, почти отсутствуетэкономическая заинтересованность и активность. Неспособность к организации пространства делает завоевания мнимыми и призрачными. В этом легко убедиться на примере «освоения» богатой природными ценностями Сибири или проданной за ненужностью Аляски. Действительным оказывается лишь принцип власти, принцип центра. И русская душа не только во власти необъятных пространств, но и во власти централистских заданий государства. Именно в этом ключ к тайне империалистического сознания русского человека. Империалистическая идеология есть компенсация неизжитой покорности и рабской зависимости от власти, подсознательное замещение непреодоленной пассивности и формобоязни. Это равно характерно как для дореволюционной, так и для советской России.

В означенных здесь измерениях и раскрывается идея мессианского призвания России: динамической обращенности к будущему соответствует экстенсивная обращенность к пространству. Однако, при равной важности этих двух аспектов в процессе становления русского мессианизма и империализма, основными все же необходимо считать религиозные и историософские, а не государственно-территориальные устремления.

2

Первые наиболее яркие вспышки русского мессианизма, как было сказано выше, обнаруживаются уже в XV веке. С падением Византии Московское царство осознает себя как единственное в мире царство, сумевшее сохранить чистоту православия. Флорентийская уния (1439 г.) и падение Константинополя (1453 г.) были как бы внешним подтверждением этого убеждения. По словам знатока русской церковной истории А. В. Карташева, «случившуюся унию русские стали рассматривать не как наносное, поверхностное явление греческой церкви, а как действительную порчу всего греческого православия. Вызванные фактом греческой унии к религиозной самооценке русские нашли, что они не только сохранили чистоту православия, утраченную греками, но что русское православие‘’вообще” выше греческого, что русские более благочестивый православный народ, чем кто-либо. Это самопревозношение русских, так же как и обвинение греков в отступлении, скорее искусственным образом привязалось к флорентийскому собору, на самом же деле вытекало из своеобразно сложившихся воззрений их на значение церковных обрядов: находя себя по справедливости более усердными, чем греки, в делах наружной набожности, русские в этом-то и видели высшую пробу своего православия»3. Что же касается падения Константинополя, то «русские сразу же взглянули на этот факт как на явное наказание Божие священному городу за его вероотступничество и как на знамение нового высшего призвания их собственной земли»4.

Убежденность во вселенском характере русского православия и благочестия – основа религиозно-историософской формулы нашего мессианизма – учения о Москве как о третьем Риме. В знаменитом письме старца псковского Елеазарова монастыря Филофея к царю Ивану III эта убежденность достигает предельной идеологической оформленности: «И да ведает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в твое царство: один ты во всей поднебесной христианский царь. Блюди же, внемли, благочестивый царь, что два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть, твое христианское царство уже иным не достанется». Письма инока Филофея крайне интересны тем, что судьба Церкви в них тесно связывается с судьбой христианского государства, мистика Церкви сплетается с мистикой царства и царской власти… Таким образом, мессианская доктрина о Москве как о мистическом центре всего мира становится почвой для великодержавного сознания русского народа. И московская власть делает все усилия, чтобы ее внешнее положение соответствовало этому сознанию: Великий князь Иван III добивается титула царя, идет процесс бурного «собирания земель вокруг Москвы», покорение Казани, Астрахани, Сибири, централистские реформы Ивана Грозного и митрополита Макария и, наконец, установление русского патриаршества, как окончательное преодоление зависимости от восточной Церкви. Но роковое несоответствие великих претензий и замыслов с эмпирической скудостью культурной и религиозной жизни привело в XVII веке к расколу – трагической катастрофе, во многом определившей дальнейшие судьбы России.

Мечты царя Алексея Михайловича освободить Царьград от турок и войти в него главой всего православия нашли отклик у патриарха Никона. Одним из первых предприятий на этом поприще стало насильственное исправление книг и обрядов по греческим образцам, вызвавшее бурный протест народной религиозности. Реформы окончились церковным расколом: народные массы отказались принять за образец «греческую веру». Но было бы «ошибочно думать, что религиозный раскол был вызван исключительно обрядоверием русского народа, что в нем борьба шла по поводу двуперстного и трехперстного знамения креста и мелочей богослужебного обряда. В расколе была и более глубокая историософская тема. Вопрос шел о том, есть ли русское царство истинно православное царство, т. е. исполняет ли русский народ свое мессианское призвание. Конечно, большую роль тут играла тьма, невежество и суеверие, низкий культурный уровень духовенства и т. п. Но не этим только объясняется такое крупное по своим последствиям событие как раскол. В народе проснулось подозрение что православное царство, третий Рим, повредилось, произошла измена истинной вере. Государственной властью и высшей церковной иерархией завладел антихрист. Народное православие разрывает с церковной иерархией и с государственной властью. Истинное православное царство уходит под землю»5.

Раскол оказался роковым событием для русской истории. Реформы Петра Великого, однако, еще более углубили его. Теперь, говоря словами Г. П. Федотова, Россия перестала быть понятной русскому народу. Он не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были явны и конкретны для него в Московском царстве. Реформы Никона, процесс распада структуры средневекового государства и насильническое дело Петра нанесли серьезный удар по мессианской доктрине. Обмирщенное понимание государственной власти оказалось способным усвоить лишь самую грубую сторону идеи Третьего Рима – империализм. Только в конце XVIII века в светской историософии («Записки о древней и новой России» Карамзина, а позже у М. Сперанского) возникает идея священности царской власти. В александровскую эпоху государство вновь переживает религиозный подъем и сознает себя священным и сакральным. Но этот кратковременный «теократический утопизм» определяется влиянием мистических, масонских и интерконфессиональных объединений, а не влиянием церковного сознания, отказавшегося после петровских реформ от теократических соблазнов. Только в XIX веке, вместе с романтизмом и славянофильством мессианские идеи стали вновь проникать в образованные классы…

Русский мессианизм XIX и XX веков – явление двойственное и противоречивое. Активным носителем мессианского сознания в эту эпоху является не государство и не народ, а русская интеллигенция. Однако, лишенная какой-либо «органической почвы» она мучительно переживает свое отщепенство и оторванность от полнокровной жизни. Ей чужд государственный национализм в форме правовых и территориальных притязаний русской империи. Да и чаемое будущее России, на алтарь которому она приносит свою жизнь и свободу, мыслится не в государственных и правовых категориях, а в категориях нравственных и религиозных. Будущее России – это явление Правды, победа над человеческими страданиями, преодоление дисгармонии бытия, осуществление идеала целостной жизни. Однако, эти идеалы интеллигенция связывала не с культурой, не с жизнью духа, а с внеположным ей народом, в котором она видела носителя русской правды и нравственности: таинственные недра народной жизни противополагались культуре и образованности. Именно здесь пролегала основная черта, разделяющая народ и интеллигенцию. Не социальное положением отношение к традициям веры и быта – вот основной нерв психологии «кающегося дворянина», а затем и «кающегося интеллигента». «Верхи очень рано заразились и отравились неверием или вольнодумством. Веру сохраняли на низах, чаще в суеверно-бытовом обрамлении. Православие осталось верою только «простого народа», купцов, мещан и крестьян. И многим стало казаться, что вновь войти в Церковь можно только через опрощение, через слияние с народом, через национально-историческую оседлость, через возвращение к земле. Возвращение в Церковь слишком часто смешивалось с хождением в народ. Этот опасный предрассудок одинаково распространяли и несмысленные ревнители, и кающиеся интеллигенты, простецы и снобы. Уже славянофилы были в этом повинны, ибо в славянофильском истолковании самая народная жизнь есть некая естественная соборность, и община или «мир» есть точно зародышевая Церковь. Поэтому именно через народ только и возможно вернуться в Церковь»6. Психология религиозного преклонения перед народом характерна не только для славянофилов и интеллигенции, возвращающейся к Церкви, но и для интеллигенции, исповедовавшей позитивизм и религию атеизма. И главное здесь не различия, а общая вера в мессианское назначение русского народа, вера, о которой впервые заговорили славянофилы.

Славянофильство – одно из важнейших течений в становлении русского общественного и философского сознания. «Славянофильство, – говоря словами Н. Бердяева, – первая попытка нашего самосознания, первая самостоятельная у нас идеология. Тысячелетие продолжалось русское бытие, но русское самосознание начинается с того лишь времени, когда Иван Киреевский и Алексей Хомяков с дерзновением поставили вопрос о том, что такое Россия, в чем ее сущность, ее призвание и место в мире».7 Действительно, темой России определяется как религиозно-историософская, так и общественно-политическая проблематика славянофильского учения. Славянофилы принимали официальную концепцию русской государственности, основанную на принципах православия, самодержавия и народности, хотя и придавали ей иное истолкование. Ударение ставилось прежде всего на православии и народности, а не на самодержавии, которое, по мысли славянофилов, было не столько благом, сколько «необходимым злом». Именно православие, которое равно удалено как от «доведенного до абсурда авторитета римского первосвященника, уничтожающего всякую нравственную свободу христианина, так и от протестантской атомизации Церкви, уничтожающей всякий авторитет», является наиболее дорогим идеалом русского народа. Славянофилы верили, что русский человек есть прежде христианин и сын православной церкви, нежели гражданин и сын русского государства. Эта точка зрения обосновывалась учением о народности, как о живом общественном организме, воплотившем в себе христианское начало. Общественный организм понимался по типу семьи или патриархальной сельской общины, причем последняя служила как бы прообразом христианской общественности – Церкви. Из той же родовой и натуралистической стихии крестьянской жизни выводилось и учение о соборности.

Народничество, окрашенное в религиозные тона – вот подлинная основа славянофильского учения об обществе, как о патриархальном и органическом единстве православной веры, царя и христианского народа. На вере в религиозный характер русского народа было основано и убеждение, что русский народ не примет безбожной власти и нехристианской государственности. При всем различии отдельных славянофилов в оттенках мысли, в одном они сходятся между собой: христианство есть изначальное свойство русского народа. Это «природное» свойство становится основной почвой для новой вспышки мессианизма: история нашего народа, по мысли славянофилов, есть единственная во всем мире история народа христианского не только по исповеданию, но и по своей жизни. «Русская история, – писал Константин Аксаков, – имеет значение Всемирной Исповеди. Она может читаться, как жития святых… Со стороны христианского смирения надо смотреть на Русский народ и его историю. В таком народе не прославляется человек с его делами, прославляется один Бог». Здесь славянофильский мессианизм лишается религиозной глубины, ибо религиозные начала смешиваются с началами природными, натурализуются, связываются сбытовыми и относительными формами, так что в конце концов мессианизм обнаруживает себя как разнузданный национализм и империализм, а богоизбранность предстает в форме внешнего грубо-материалистического могущества. В награду за чистоту веры и смирение избирает Бог Россию, поставив ее народ превыше всех «кичливых своею суетною мудростию народов Запада». Тот же Константин Аксаков так писал о «наградах» России: «И Господь возвеличил смиренную Русь. Вынуждаемая своими драчливыми соседями и пришельцами к отчаянной борьбе, она повалила их всех одного за другим. Ей дался простор на земле. В трех частях света ее владения, седьмая часть земного шара принадлежит ей одной. В ее пределах невыносимое знойное лето и невыносимая вечная зима; в ее пределах солнце восходит на одном конце и заходит на другом в одно и то же время. И вот гордая Европа, всегда презиравшая Русь, презиравшая и не понимавшая ее духовной силы, увидела страшное могущество силы материальной, и для нее понятной, – и снедаемая ненавистью, в каком-то тайном ужасе, смотрит она на это страшное, полное жизни тело, души которого понять не может».8

У поздних славянофилов мессианизм натурализуется окончательно. Даже у такого самобытного мыслителя как Н. Я. Данилевского, автора книги «Россия и Европа», религиозный мессианизм принимает облик грубого национализма. Славянофильское учение о богоизбранности русского народа оказывается у него в зависимости от этнографии и лингвистики^9, приобретает черты позитивизма и плоского морализирования. Почти то же самое можно сказать о построениях М. Каткова и А. Киреева. Лишь у Достоевского славянофильские концепции приобретают новую религиозную глубину.

От веры в русский народ, как высший тип христианской культуры, Достоевский делает шаг к идее о его исключительной способности раскрыть вселенскую правду и спасти мир. Достоевский близок к подлинному универсализму, но в его утверждении, что русский народ «должен верить, что в нем-то и только в нем одном заключается спасение мира, что он живет на то, чтобы стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их в согласном хоре к окончательной цели, всем им предназначенной», уже таится опасность грубого и внешнего его истолкования. Достоевский сам положил этому начало: его статьи в «Дневнике писателя» – пример узко-националистического и шовинистического понимания русской идеи. С этим же связана и одна из центральных тем Достоевского – тема «народа-богоносца», которому «единому даны ключи жизни и нового слова». Достоевский, так же как и ранние славянофилы, своеобразный религиозный народник, оказавшийся в плену интеллигентской традиции народопоклонства и народобожества.

Думается, что сегодня нет нужды опровергать основные положения славянофильских концепций – религиозная и научно-историческая несостоятельность их более чем очевидна. Вера в «русского Христа» как и вера в богоизбранность русского народа есть возвращение к ветхозаветному сознанию и не имеет оправдания перед универсализмом сознания новозаветного. В утверждении религиозно-национальной исключительности России слышится голос не христианства, а неизжитого ветхозаветного натурализма, голос матери сыновей Зеведеевых, осужденный Спасителем. Христианство обращено ко всем народам, и Евангельскому духу совершенно чужды как мессианские притязания отдельных народов, так и идеи национального усвоения истины. Где есть истинный Мессия, там нет места спорам о первенстве. Перед Христом «нет различия между иудеем и эллином», потому, что «один Господь у всех, богатый для всех, призывающих Его» (Рим. 10,12), ибо «как иудеи, так и эллины, все под грехом» (Рим. 3,10), спасется же «всякий, кто призовет имя Господне», кто примет Евангелие и последует за Христом. «Самое существование национального мессианизма возможно лишь благодаря забвению Пятидесятницы. Она не имела бы места, если бы апостолы через сошествие Св. Духа не отрешились от особой близости к национальному еврейскому мессианству. Апостолам подлинного мессианства на земле были одинаково близки все народы; и оттого-то их высшее религиозное вдохновение заговорило всеми языками в мире. Два великих чуда совершилось в Пятидесятнице: во-первых, она собрала все народы земли во едином исповедании; во-вторых, она утвердила положительное призвание каждого народа через упразднение естественных границ между национальностями. Основное отличие между национальностями – язык – тут не только не упразднился, но получил высшее утверждение и освящение. Каждый народ нашел в этом откровении всенародного Мессии свой собственный огненный язык. Но в Пятидесятницу эти основные языки перестали быть границами для всенародного общения. Для продолжателей и преемников Мессии все языки земли стали одинаково прозрачны и понятны… Те же, кто утверждает, что языки должны не соединять людей во Христе, а разделять Христа на множество отдельных явлений по национальностям, явно заменяют Пятидесятницу вавилонским столпотворением…»10.

В своем религиозном обосновании национального мессианизма славянофилы опирались на старую традицию исключительности русского православия, не замечая того, что православие национализировалось в России, что вселенское сознание подменилось сознанием национальным. Это отождествление русской поместной церкви с Церковью вселенской, несмотря на всю его неправомерность и ошибочность, не могло не льстить русскому религиозному самосознанию, хотя и уводило его в тупики провинциализма и партикуляризма. Отсюда – враждебное отношение к Риму и католичеству, отношение, в котором богословская беспомощность обличений компенсировалась мистическим переживанием национального избранничества. Свой «русский Христос», своя Церковь заслонили подлинно вселенское значение христианства. Осознание себя как хранителя веры, ее чистоты и «православности», давно лишенное оснований, но тем не менее питающее национальную гордыню, узурпация высшего церковного авторитета привели к самоослеплению церкви, отрыву ее от вселенского христианства и, в конце концов, к полному бессилию противостоять тем волнам безбожия, которые затопили Россию и связали саму Церковь.

Еще в большей степени очевидна несостоятельность общественногосударственных построений славянофильства. Вера в патриархальную общину как и вера в теократию – одна из трагических утопий русского сознания XIX–XX вв. Тяготение к сакрализации государственной власти, желание распространить абсолютные категории на природно-исторические образования свидетельствует о пребывании сознания на стадии религиозного натурализма и внешнего истолкования христианства. Смешение двух царств – царства Духа и царства кесаря, – есть соблазнительная утопия, страшная в своих последствиях не меньше, чем идея коммунистического «рая на земле». Западноевропейская средневековая теократия, а еще более теократия византийская, стремившаяся дать непреходящее религиозное значение текущим государственным и экономическим явлениям, служит, в данном случае, примером искажениям не осуществления подлинного христианства. Христос разделил «Божие» и «кесарево», подчеркнув иноприродность и относительность царства кесаря Царству свободы и благодати – Церкви. Смешение же их есть соблазнительная ошибка, свидетельствующая не только о трудности понимания религиозного смысла истории. Вера в возможность окончательного воплощения абсолютных форм в рамках истории есть один из глубочайших соблазнов историософского и общественного утопизма.

Вера в имманентность абсолютных начал природному миру, будь-то вера в осуществимость Царства Божия на земле или в конечную достижимость идеала, неминуемо стирает грань между природой и историей, превращая последнюю в некое «продолжение» природы. Здесь утопизм роковым образом упирается в антиперсонализм: человеку нет места в этом мире, ибо в этом мире нет и не может быть свободы, так как субъектом развития в природе является род, нация, общество, но не личность. Человек таким образом становится «камнем преткновения» в проектах идеального общественно-государственного устройства. В России это ярко проявилось в революционном народничестве и большевизме, пришедших на смену религиозному народничеству славянофилов.

3

Национализм и народничество – два центральных понятия в идейной жизни русской общественности и в то же время – два различных состояния сознания. Наверное ни в одном языке нет столь близких и столь различных слов, как нация и народ. Слово «народ» в терминологии русского мышления второй половины XIX века отражает не национальное начало, а классовое и социальное. Народ – это по преимуществу социальные низы: крестьяне, рабочие, обездоленные; им противоположен дворянин, интеллигент, писатель, художник, которые не есть народ. Это ощущение культурным слоем своей оторванности от народных низов и легло в основу народнической идеологии.

Выше уже говорилось, что при всем нравственном и социальном максимализме русской интеллигенции подлинной чертой, разделявшей эти два мира, была, однако, не столько разница социального положения, сколько отношение к традициям веры и быта, о которых впервые заговорили славянофилы. Но народниками были не только славянофилы, но и западники и материалисты и революционеры, ибо народничество – это определенное умонастроение, а не только социально-политическое течение. Вера народничества, повторяем, есть вера в то, что в глубинных пластах народной жизни скрыта та последняя правда, явлением которой будет спасена не только русская интеллигенция и Россия, но и весь мир. Славянофилы видели ее в древнерусской народной жизни или патриархальной общине; Герцен и западники веру в ту же общину связывали с утверждением, что русский народ – «социалист по инстинкту»; народники искали ее в крестьянстве и земледельческом труде; марксисты – в «угнетенном пролетариате». Все эти концепции явились результатом общей зачарованности интеллигентского сознания стихией народной жизни. Интеллигенция не верила в себя и испытывала чувство вины перед народом. Право, культура, государство казались ей чем-то сомнительным и нравственно недолжным. Потрясенная фактом общественного неравенства, она проглядела вечную ценность культуры и свободного творчества и противопоставила нравственное стремление к равенству, стремлению к истине и красоте. П. Л. Лавров сформулировал это чувство в «идею неоплатного долга интеллигенции перед народом»11. Почти теми же чувствами пронизаны и искания Л. Н. Толстого.

Народничество мало интересовалось государственными притязаниями и раскрывало себя не в государственном, а в социальном максимализме. Это была хроническая борьба с государственной властью, приведшая в конце концов к болезни антинационализма, ибо объектом ненависти стало не только русское государство, но и русская нация. Российская империя в глазах революционной интеллигенции превращалась лишь в «агломерат накраденных провинций», или, как гласила другая формула, в «совокупность тех стран, которые русское правительство захватило в свои руки и в которых оно теперь хозяйничает». Однако, как это ни парадоксально, но антинациональная и пораженческая позиция революционной интеллигенции вполне уживалась с традиционным русским мессианизмом: интеллигенция жила мечтами об особой судьбе России и русского народа, хотя дальше хрустальных дворцов из «Сна Веры Павловны» так и не пошла.

Русский марксизм, пришедший на смену народничеству в 80-90-е годы прошлого века и разложивший понятие «народа» на классы, следует рассматривать так же, как одну из форм народническо-мессианского сознания. Несмотря на то, что в марксизме мессианская роль переходит от народа к отдельному классу – пролетариату, несмотря на то, что пролетариат, а не крестьянство есть «избранный народ Божий», призванный спасти и преобразить мир, главная предпосылка народнического сознания – вера в природно-социальный источник истины по-прежнему остается. Уже Маркс, при всем своем атеизме, оказывается целиком на почве традиционного ветхозаветного мессианизма: он не только верит в смысл истории и в возможность окончательного явления его в мире, но и убежден, что явление это должно быть апофеозом посюсторонности – Царством Божиим на земле. Эта вера – яркий пример того, как настойчиво вытесняемая религиозная идея, сначала уйдя в подсознание, затем прорастает в сознании дневном, хотя и принимает при этом форму уродливой пародии. В связи с этим справедливо рассматривать марксизм не столько как научную теорию, сколько как теологию, как одну из форм извращенного религиозного сознания. Экономическая теория Маркса была окончательно опровергнута еще в конце XIX – начале XX вв., не говоря уже о современной критике марксизма, но это почти не отразилось на коммунистическом движении. Этот факт объясняется тем, что марксизм есть религиозная, а не научная теория, и потому непреодолим на почве науки.

Ошибочно считать марксизм лишь теорией организации экономической жизни человечества; марксизм – целостное вероучение, охватывающее все сферы бытия от политики и философии до искусства и морали. Здесь марксизм пародирует христианство. Но христианство не есть только вероучение и тем более не есть тоталитарная идеология. Центр христианства – живая личность Спасителя Богочеловека Иисуса Христа, постоянно являющая Себя в тайне Божественной Любви и Евхаристической Жертвы. Христианство – это высшая правда о человеке, об особом, божественном его призвании и предназначении. Марксизм же, паразитируя на христианском откровении о человеке и подменяя его учением о природной самодостаточности человеческого бытия, неминуемо приходит к отрицанию человека. Вопреки модной ныне проблематике «отчуждения», марксизм, тем не менее, не есть персонализм и никогда им не станет. Если нет Бога и человек не укоренен в мире духовном, то его оправдание становится возможным только на путях гипертрофии социальности. Но это – мнимое оправдание, ибо не человеческая личность, а социальное общество оказывается первичной и основной реальностью, в которой человек занимает место лишь низшего его элемента. Именно поэтому для Маркса личность есть только продукт природы и социальной среды, обусловленной законами экономической жизни. Отсюда лишь классовая борьба и перемены в экономике могут привести к изменению сознания и культуры. Но в этих изменениях не совершается освобождения: профанация высших ценностей, т. е. сведение их к ценностям низшим еще более закабаляет человека, легко делает его средством по отношению к «высшим» целям вроде социализма, коммунизма или будущего счастья пролетариата. Но эти цели, ради достижения которых позволены любые средства, кажутся высокими лишь постольку, поскольку низко мыслится сам человек. Точно так же к выражению интересов определенных классов и их идеологов сведены культура, религия и творчество.

Учение Маркса оказалось губительным для русской интеллигенции. Немногие увидели опасность подмены человека мифическим пролетариатом, как и немногие поняли, что для достижения добра нельзя культивировать инстинкты зла и ненависти: зло не рождает Добро, а бесчеловечность не может вывести на пути нормальной социально-экономической жизни. Пример русской революции 1917 г, свидетельствует об этом со всей очевидностью. Маркс отрицал нравственные начала, не любил этического социализма и считал реакционным его моральное обоснование. Что же касается гневных обличений буржуазии и морализирования по поводу эксплуатации пролетариата, то все это имело тактический, а не принципиальный характер: обличения звучат нелепостью, если в миросозерцании «пророка» нет места для идеи свободы и абсолютных ценностей.

От марксизма классического следует отличать одно из особых его проявлений – русский большевизм, сыгравший роковую роль в истории России.

Русский большевизм или русский коммунизм более самобытное явление, нежели русский марксизм. Рожденный в атмосфере перманентной борьбы русской интеллигенции с самодержавием и русской государственностью, большевизм есть предельная революционизация русского мессианизма. Он, хотя и опирается во многом на марксизм, все же есть нечто иное, нежели только социально-экономическая теория или политическая партия. Большевизм – это особый образ мысли и жизни, своеобразная псевдо-религия и псевдо-культура, сознательно и жестоко утверждающая себя помимо и против христианской культуры и религиозного смысла жизни. До 1917 г, он был одной из сектантских групп в социал-демократическом движении, восходящей в своей идеологии через революционное народничество к нигилизму шестидесятых годов.

На идеологию большевизма немалое влияние оказали также и Бакунин, и Ткачев, и Нечаев, и Желябов, хотя все эти влияния почти ничего не объясняют вне главного основателя партии – Ленина. Ленин был центром притяжения людей нового типа и в каждом истом подпольщике и большевике можно разглядеть его черты: культурную и умственную узость, целенаправленность, тактическую гибкость, имморализм и экзальтированную жажду власти. Большевизм, в отличие от марксизма, есть утверждение примата политики и тактики над экономикой и социальным детерминизмом. Ленин был очень слабым теоретиком марксизма и еще более слабым философом: его пленила мессианская историософия Маркса, в которой пролетариату выпадает активная роль в переустройстве мира. Но из этой идеи он сделал свои выводы. В противоположность русским марксистам он не верил в самостоятельность пролетариата и слепо ненавидел Россию. По его мнению, только хорошо организованная партия, разжигая и используя для своих нужд классовую ненависть пролетариата и крестьянства, может захватить власть. Что же касается самого пролетариата, то он, по мысли Ленина, неспособен подняться выше тредъюнионистского сознания и потому постоянно нуждается в партийной узде. Теория марксизма превращалась, таким образом, в теорию революции и сводилась к поискам возможных способов захвата власти. И здесь Ленин не останавливался ни перед какими средствами. Его цинизм и аморализм многих отталкивал, но это была одна из форм революционной аскезы, состоявшая в умерщвлении в себе «человеческого слишком человеческого» во имя будущей революции и любви к абстрактному человечеству.

Деспотический централизм большевистской организации и аморализм революционных стихий, питавшихся злобой, как по отношению к царскому строю, так и ко всем партиям и группам, не исповедывавшим мораль и идеологию большевизма, оказался роковым для России, ибо в большевизме русский мессианизм принял предельно агрессивные формы. И хотя революционная борьба и революция проходили под знаменем интернационализма, тем не менее, главным ее содержанием была «русская идея» – идея «нового слова», которое должна была сказать Россия всему миру и которое она, к его и своему несчастью, сказала…

Если теперь попытаться коротко выразить существо всех тех идей и настроений, которыми жила революционная интеллигенция, то самым точным словом будет утопизм. Утопической установке сознания подчинены все теории и упования русской интеллигенции. Но эта вера в имманентность абсолютных начал нашему миру и в возможность окончательной победы над трагизмом человеческого бытия, вера, равно присутствующая в наукообразных теориях прогресса и проектах социальных революций, неотделима от национально-мессианских чаяний, которые жили почти в каждом русском человеке. И несмотря на все различия религиозных, политических и социальных концепций славянофилов, народников или большевиков, корень у всех у них общий – вселенская будущность России, которая станет кульминацией Всемирной истории, ее завершением и исполнением.

4

Октябрьский переворот, при всем его антинародном и заговорщическом характере, тем не менее связан с самыми глубокими пластами народной души, ибо революция оказалась невиданным еще в истории свободным отречением народа от всех тех ценностей и идеалов, которым он исстари поклонялся.12 Более того, это было и отречением от бремени свободы в пользу рабства, принятием искушений, отвергнутых Христом в пустыне. Это тема Достоевского, тема «Великого инквизитора», которая воплотилась вопреки Достоевскому в России, а не на Западе. Русский народ не выдержал испытаний на путях свободы. Осуществление социалистической религии «всеобщего благополучия и сытости» возможно лишь через порабощение человека, через деспотизм и истребление свободы. Русский народ знал об этом, когда начал бунт против Бога, окончившийся братоубийственной войной и полувековым рабством. Здесь центральный момент в метафизике русской революции и гражданской войны, ибо этим отречением было обусловлено как прельщение большевизмом, так и восстание русского народа против быта, культуры, Церкви, себя самого. Отречение от Бога и христианства было также отречением от России и идеала Святой Руси. И это было предательство не только

России старой, эмпирической, «кондовой и избяной», но и предательство России вечной, измена последней ее святыне. Ключ к пониманию революции и ее последствий в том, что она была не столько социально-политическим явлением, сколько феноменом духовного и религиозного порядка.

Революция убила старую Россию. Прежняя Россия напоминает сегодня вымершую цивилизацию, подобную древнему Египту или древней Элладе. Недавность ее призрачная, кажущаяся^13. Пятьдесят лет оказались равны нескольким столетиям, целой эпохе. Забыть об этом и реставрировать прежнюю Россию все равно что воскресить на основе археологии Византию и вдохнуть в нее дух жизни. В революции произошел не только распад старой государственности, но и окончился распад всех тех «органических» начал, о которых говорили славянофилы и народники, С этим связано и перерождение традиционного национал-мессианизма в мессианизм советский. Для традиционного мессианизма уже не осталось никакой реальной почвы в советской России. Это прежде всего касается понятия народа.

Революция раскрыла архаический характер славянофильских и народнических категорий. «Народ» оказался мнимой величиной, пригодной сегодня лишь для мифотворческой стряпни официальной пропаганды. Мужик, лишенный земли и веры, потерял свою притягательную таинственность. Сегодня он больший нигилист и атеист, нежели интеллигент или человек культуры. Пресловутый «народ-богоносец», показавший в революции свое звериное лицо, тем самым окончательно доказал «кающемуся интеллигенту», что путь к высшим ценностям, путь к Богу и Церкви лежит в стороне от идеи опрощения и слияния с народом. Народ не есть величина абсолютная и неразложимая. Социальный и идеологический процессы, произошедшие в России – рост городов, промышленности, давление тоталитарного режима и абсолютная монополия власти на средства массовой пропаганды – требуют окончательного пересмотра всякого рода народнических предрассудков, еще живущих в интеллигентском сознании. К этому необходимо добавить так же, что старое противоречие между «беспочвенной» интеллигенцией и народом предстает сегодня, как противоречие между творческой элитой и оболваненными и развращенными массами, агрессивными по отношению к свободе и высшим культурным ценностям.

Понятие русского народа в системе традиционного национал-мессианизма неразрывно связано с понятием «русского человека». Однако, в нем, как и во всем остальном, налицо выветривание национального своеобразия. Пытаясь определить национальный тип русского человека последних десятилетий, мы решительно теряемся перед невозможностью уловить в нем черты, известные нам хотя бы по русской классической литературе. Это совсем новый, почти биологически новый тип, рожденный революцией и коммунистическим режимом – homosovieticus. За полвека, прошедших со времени Октябрьского переворота, он окончательно выкристаллизовался и приобрел ту особую устойчивость, которая позволяет говорить о нем, как об особом типе. Об этом очень тонко писал в свое время Г. П. Федотов, пораженный необычайной резкостью происшедшей перемены^14. Действительно, перебирая все те характерные черты, которые принято было выделять в русском человеке, мы невольно теряемся перед их метаморфозой. К чему бы мы ни прикасались – будь то «доброта и кенотическая жалость», «тонкая духовная организация» или «чуткость народной души к фальши» – всюду мы наталкиваемся на черты, если не прямо противоположные прежним, то, по крайней мере, сильно искаженные. И это не случайно. Рождение homosovieticus’a есть явление не социального, а метафизического, духовного порядка. Внешне, особенно в отношении к своим ближним, советский человек может быть вполне и добрым и нравственным, но он не перестает от этого быть советским человеком, ибо тайна его рождения есть тайна свободы, тайна отказа от ее бремени и личной ответственности. Отречение от свободы не проходит для человека безнаказанно, превращая его в раба необходимости; вся разница лишь в том, в каком обличии эта необходимость ему предстает и как усыпляет его совесть. Вот почему, будучи даже убежденным оппозиционером, он почти всегда остается все тем же советским человеком. Это не противоречит тому, что обязательное изучение марксизма в школе, институте, на работе, лекции по радио и телевидению вызывают у многих чувство, близкое к тошноте. Здесь не нужно поддаваться иллюзии: человек, воспитанный советским режимом и вскормленный диалектическим материализмом, при всей своей ненависти к нему, в большинстве своем все же не способен окончательно преодолеть навязанную ему мифологию. Он заражен, отравлен ею. Она остается в его сознании, голове и сердце в форме целого набора пошловатых «истин» – пошловатых, но все-таки истин. И когда у него недостает собственного мнения, он с необычайной легкостью использует имеющийся у него запас идейных и моральных аксиом. Это наблюдается почти на всех уровнях культуры и образованности, ибо советский человек тысячами тончайших и невидимых нитей связан с господствующей идеологией и порожденным ею бытом.

Разложение понятия народа и необычайная метаморфоза психического и духовного мира его этнических элементов подводит в свою очередь и к критическому анализу реального содержания таких понятий, как культура, язык, вера и нация. Но сколько бы мы ни вглядывались в реальности, стоящие за этими понятиями, всюду перед нами одно и то же явление – необратимый процесс распада тех «органических начал», которые столь недавно еще казались вечными и незыблемыми. Этот процесс необъясним словами о секуляризации духовных ценностей, или констатацией насилия партийно-государственного аппарата над культурой. Государство действительно уничтожило культуру, подменив ее идеологией, но, как уже отмечалось выше, акт насилия совершился не без согласия народной души. Уже в первые годы революции стало очевидно, что собственная национальная культура совершенно чужда русскому народу, что даже храмы и иконы, созданные гениальными предками и занимавшие, казалось бы, главное место в духовной жизни русского человека, оказались пригодными лишь на кирпичи и дрова. Перманентное разрушение культурных памятников, утилитарное и нигилистическое отношение к культуре в целом, свидетельствует о том, что подлинная культура потеряла для теперешнего жителя России свою проницаемость и жизненность, что она онемела, умолкла, превратилась в нечто застывшее и чуждое. Последние экспедиции на русский север доказывают это с еще большей силой. Легкость, с которой отдаются крестьянами старинные костюмы или наследственные предметы быта, а также сараи и загоны для свиней, сооруженные ими из икон, перед которыми многие из них еще недавно молились, свидетельствует о том, что эти процессы не сводимы к одному лишь антирелигиозному террору, который, кстати сказать, не имел в этих областях столь буйных проявлений, как в центральных районах России. Дело здесь не в терроре: семья, добровольно отдающая икону столичным проходимцам, сама уже смотрит на себя и на свою культуру как на некий музейный экспонат,? е. как на нечто отжившее, ненужное, чужеродное жизни. О каких же «вечно живших органических началах» русской культуры можно говорить сегодня, когда умер главный источник всякой культуры – религиозная вера? Культура – всегда производное от культа, ибо культ и есть то зерно, из которого развивается древо культуры: язык, быт, искусство, философская мысль, общественные и экономические отношения. И таковой была не только русская культура, но и культура египетская, античная, средневековая. Культура – всегда язык религии, но язык особый, символизирующий глубину духовного постижения и осмысления бытия. Рожденный религиозным опытом и духовной традицией он обязательно национален, а потому и своеобразен, что, конечно, не отменяет его универсальности и всечеловечности, к которым призвана всякая истинная культура.

Однако, как бы мы ни определяли культуру, принципиально важным остается одно: понимание культуры неотделимо от понимания глубины задачи, которой культура определяется и которой она свободно служит. Это означает, что непроницаемость и чужеродность русской культуры есть результат внутреннего, духовного несоответствия культуры и современного человека, а не мнимой архаичности и условности ее форм. Именно из-за ничтожности и скудости духовного мира подсоветского человека культура оказывается для него не живым символом, а знаком, немым иероглифом, перед которым он если и склоняет иногда голову, то лишь потому, что это «достояние великого прошлого»…

Истребление ителлигенции и культуры не прошло безнаказанно. Рационализация массового сознания через приобщение его к цивилизации не спасла страну от всеобщего одичания. Под тонкой коркой рационально-технического разума обнаруживается тот инфантильно-упрощенный мир, зеркальным отражением которого является советское искусство и философия. Ведь только из нигилизма и пафоса профанации, которым коммунистическая идеология растлила человеческие души, мог возникнуть такой феномен как «советская культура» или «советский быт». Значение этих уродливых форм многими недооценивается: кажется, что это нечто внешнее, искусственное, а потому легко преодолимое. Но в действительности все происходит наоборот, ибо рабство и лакейская психология начало не только внешнее, но и внутреннее. Снижение высшего и возвышенного к низшим ценностям и мотивам характерно не только для партийных пропагандистов и полуинтеллигенции, но и для интеллигенции, ориентированной на культуру. При всем своем критицизме и эрудиции даже лучшая часть сегодняшней интеллигенции в глубине души до сих пор еще убеждена, что экономический базис есть основа культуры и духовных ценностей, что свобода – это осознанная необходимость, что религия – компенсация социального угнетения, а человек произошел от обезьяны. В это трудно поверить, потому, что в этом трудно признаться, но это обнаруживается всякий раз, когда раскрываются какие-либо возможности для свободного положительного творчества.

Тот же закон профанации обнаруживается и в процессе перерождения языка. В начале тридцатых годов Л. Каменев отмечал: «Мы говорим и пишем не так, как говорила и писала пишущая Россия тридцать-сорок лет назад. Наши писатели создают новый литературный язык, и скоро язык “Анны Карениной” будет звучать для нас, как сейчас звучит язык “Капитанской дочки”»15. Тогда для многих еще процесс ломки языка связывался с исканиями футуристов, с языковыми теориями А. Белого или В. Хлебникова. Но процесс пошел по иному пути. Языка почти не коснулись резкие внешние изменения – он изменился внутренне, в семантическом своем строе, и изменился так, что кажется действительно несопоставимым с языком «Капитанской дочки» или «Анны Карениной». Язык, так же как и человек и культура, не выдержал натиска тоталитарной идеологии, не устоял перед мощным процессом профанации и опошления жизни. Г. П. Федотов был глубоко прав, когда за хамским стилем прессы, за грубостью и разнузданностью речи сумел разглядеть не просто одичание народа, но появление особого типа культуры как знака возможного коренного перерождения нации^16.

Подводя итог этим общим характеристикам, следует сказать, что распад и метаморфоза таких «органических начал» как национальный характер, культура, язык и т. п., еще недавно составлявших единство и своеобразие национальной жизни и являвшихся основой для ее определения, свидетельствует о том, что национальная жизнь не исчерпывается природными и натуралистическими категориями. Нация не только совокупность территориальных и этнографических обнаружений, но и борьба пронизывающих и формирующих ее потоков творческой воли, духовной традиции. Национальную жизнь нельзя трактовать монистически, ибо она вся соткана из противоречий и антиномий. В самом деле, что более характеризует Россию – Иван Грозный или митрополит Филипп? царь Алексей Михайлович или Петр Первый? Достоевский или Писарев? Вл. Соловьев или Ленин? Ответить однозначно на этот вопрос невозможно, потому что жизнь каждого народа есть разворачивающаяся в истории драматическая борьба между воплощением замысла Божьего о нем и отпадения, отказа от своего высшего призвания и назначения. В этом смысле к истории каждого народа применимы слова Достоевского: «здесь дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Пример России свидетельствует об этом с предельной яркостью. Ведь еще задолго до 1917 года в России уже существовали те две установки сознания и воли, те две исторические традиции, которые столкнулись в революционной буре и гражданской войне. И в столкновении этом большевизм обнаружил себя не как внешняя сила, но как предельная концентрация того традиционного русского безбожия и нигилизма, что всегда существовал в русской душе. Лишь потом, благодаря «массовидному террору» (выражение Ленина), мощному идеологическому давлению и культивированию нездоровых инстинктов масс были созданы те новые формы общественного бытия, которые и породили свою собственную культуру, религию и этику.

Ошибочно рассматривать уродливые формы новой общественной жизни лишь как насильственные механические объединения, в противовес органической целостности и устойчивости «естественно» развивающихся общественных образований. Идее солидарности, как началу «сплочения в свободном служении высшим духовным ценностям», может быть противоположна не только борьба враждующих элементов и групп, но и солидарность в грехе, круговая порука общего преступления.

«Узаконенный» историей аморализм революции и коммунистической диктатуры узаконил и аморализм новой, «советской» системы ценностей, а также порожденный ею общепринятый и обязательный для всех образ жизни. Революция, выдвинув универсальный (как это многим тогда казалось) принцип совершенного социального строя, опрокинула и старую иерархию ценностей. Главными оказались не человек, не свобода, не истина, а средства, очень скоро заменившие собой цели. Теперь кажется чудовищным, что для уяснения простой истины, что совершенный социальный строй, так же как и экономика и техника, относится к средствам, а не целям человеческой жизни, понадобилось столько крови и страданий. Коммунизм не может быть целью – целью, как и высшей ценностью является сам человек, его жизнь, его свобода и творчество, а не социальные преобразования. Разумеется, подменять цель средствами и оправдывать дурные средства высокими целями начали первые не большевики, однако лишь они сумели убедить в правоте своего дела почти полмира и санкционировать тем самым дальнейшие социальные преступления.

Уже для Ленина проблема революции была прежде всего проблемой завоевания и организации власти, которую он осуществлял в атмосфере политиканской лжи и утилитарного расчета. Примат тактики и пользы над принципами истины и правды в дальнейшем был окончательно узаконен: хорошо и полезно лишь то, что служит сохранению власти и ее укреплению. Поэтому нет ничего случайного в том, что произошло сразу после Октябрьского переворота, когда за несколько дней были перечеркнуты все завоевания русского либерализма и демократии: закрыты газеты и издательства, подавлена свобода слова, разогнано Учредительное собрание, начато невиданное еще в новейшей истории гонение на Церковь.

Столь же последовательно была разрешена и национальная проблема. Ленин, еще в феврале поддерживавший идею сепаратизма и поощрявший национальное движение малых народов, после Октября приложил все усилия для подавления сепаратистских стремлений таких «малых» народов и областей, как казачество, Украина, Кавказ, Туркестан и т. п. Национальные движения за независимость были объявлены «реакционными» и «буржуазными», хотя знаменитая формула «о самоопределении народов вплоть до отделения» была впоследствии даже введена в «самую демократическую в мире» конституцию…

Двойственный характер национальной политики коммунистической власти обнаружил себя не только во внутренней жизни страны, но и в мировом масштабе. Мировая политика советской России – причудливое сочетание двух основных тем: темы мировой революции (или иначе, интернационализма) и темы московского империализма. В различные периоды одна из этих тем становилась центральной, определяющей, но никогда не единственной. Даже в самые первые годы революции, когда пафос «мирового пожара» приобретал вселенские размеры и массы, зараженные верой во всеохватывающий огонь Мировой Революции, легко мирились с распадением империи, в голове у «последовательного интернационалиста» Ленина рождались империалистические планы походов в Польшу и Персию… Впрочем, то же самое можно отнести и к последующему времени лишь с той оговоркой, что с темой мировой революции все больше и больше сливается тема советского империализма. Ведь и до сих пор Москва не только родина и финансовый покровитель международного коммунистического авантюризма, но и могущественная империя, которая держит у себя под сапогом больше дюжины порабощенных стран и народов.

С приходом Сталина к власти и до настоящего времени империалистическая политика стала доминирующей политикой Советского Союза, тогда как идея интернационализма оказалась лишь прикрытием военной и экономической экспансии. Первой жертвой империалистических вожделений Советской России в Европе стали союзники СССР – прибалтийские государства. Затем, уже после Второй Мировой войны к ним прибавились и восточно-европейские страны. В связи с этой военно-империалистической политикой следует рассматривать также и роспуск Сталиным Коминтерна и создание взамен него Коминформа, выполнявшего роль кнута для наказания недостаточно покорных правительств «братских» стран. Лишь после смерти Сталина и роспуска Коминформа был выдвинут тезис о «разных путях построения социализма». Это было некоторое отступление, ибо в признании прав на существование отдельных «ересей», сказалась прежде всего слабость советского империализма, столкнувшегося с сильными национальными стремлениями стран-сателлитов к экономической и политической независимости. Но это отступление, эта слабость была отказом лишь от монополии на идеологическое главенство: что же касается политической и военно-экономической стороны, то венгерские события 1956 года и события в Чехословакии 1968 года показали, что московский империализм отнюдь не отказывается от своей великодержавной политики. То же самое можно сказать и о «бескорыстной помощи» странам Азии и Ближнего Востока. Все это общеизвестно и не требует детального рассмотрения. Важно лишь одно: ни в прошлом, ни в настоящем трагическое противостояние двух начал – России и империи не было еще осознано с достаточной ясностью и глубиной. Сделать это сегодня – первоочередная задача нашего национального сознания.

В этой связи особо важное место должно быть уделено вопросу о характере империалистического сознания советского человека. Не следует думать, что «московский империализм» есть только порождение властолюбивых инстинктов партийной олигархии. Такая точка зрения будет односторонней: отношение между правительством и народом в нашей стране не есть л ишь отношение угнетающего верха к порабощенному и обманутому низу. Отношения эти более сложны и отражают общую зависимость как верхов, так и низов от поработившей их души лжи. Не только низы, но и верхи парализованы страхом и несут на себе печать рабской психологии. Равнодушие и молчание широких слоев населения после каждого нового преступления своей власти свидетельствует о том, что не коммунисты, а страх и ложь управляют Россией в последние пять десятилетий. Здесь один из роковых парадоксов революции, где побежденные и победители делаются рабами. Ведь не только верхи, но и низы подчинены демонам ненависти, злобы и корысти: террору, порожденному страхом верхов, соответствуют инстинкты страха и мести низов; злобе, идущей сверху, отвечает злоба снизу; лжи пропагандистов – трусливый самообман или нигилизм снизу. И так всюду и так во всем. Неудивительно поэтому, что народ с психологией раба желает рабства другому народу. К этому следует прибавить и «дурную наследственность», ибо советский империализм есть порождение не только коммунистического режима, но и традиционного мессианского сознания, уходящего корнями в глубокое прошлое. Русский коммунистический империализм – трансформация этого сознания. Революция, а затем отечественная война с Германией, самим фактом своей победы развили мощное национальное чувство. Создалось некое подобие исторической перспективы, в которой новое объединилось с прошлым, Россия дореволюционная с Россией советской. Освобождение от татарского ига, возвышение Москвы, государственное дело Петра и колониальная политика царской России – все приобрело новый смысл в свете революционных завоеваний, стало утверждением непрерывности исторического пути России. Прошлое нашло свое оправдание в настоящем, настоящее – в прошлом. Национал-мессианское сознание обрело новое русло: православный крест над Царьградом предстал как несовершенный прообраз будущей пятиконечной звезды над всем миром.

5

Преодоление национал-мессианского соблазна – первоочередная задача России. Россия не сможет избавиться от деспотизма до тех пор, пока не откажется от идеи национального величия. Поэтому не «национальное возрождение», а борьба за Свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего. Новое национальное сознание должно исходить не из безотчетной зависимости от природно-исторических образований или традиций, не из концепций национально-экономического возрождения, но из духовной жажды свободы, которая коренится в универсализме христианского мирочувствия. Вот задача, стоящая перед нашей новой оппозиционной интеллигенцией.

Новая оппозиционная интеллигенция, которая рождается в процессе пересмотра идеалов прошлого десятилетия, исчерпывая свои недавние надежды на медленное перерождение коммунистического режима в сторону большей его гуманизации, в отличие от интеллигенции партийной, технической или интеллигенции, ориентированной на культуру, еще не представляет из себя единой социальной группы или касты. Ее составляют самые различные люди, принадлежащие к различным социальным слоям и группам: студенты, служащие, инженеры, рабочие, деятели культуры и искусства. Они различны как по возрасту, так и по своим убеждениям: здесь неокоммунисты и христиане, националисты и демократы, которых объединяет неприятие режима и лживой пропаганды.

Необходимо отметить также, что новая оппозиционная интеллигенция, при всем ее отрыве от народных масс, представляет, тем не менее, именно породившие ее массы, является как бы органом их самосознания.17 Это многое объясняет как в ее характере, так и в ее мировоззрении. Впрочем, нужно сразу же оговориться: целостным мировоззрением новая интеллигенция пока еще не обладает. В отличие от интеллигенции, обуржуазившейся и почти парализованной страхом, она обладает волей и стремлением к действию, хотя, может быть, толком еще не представляет, как и куда направить эту волю. Правда, она уже осознала свою искусственную оторванность от прошлого и пытается восстановить насильственно прерванную нить подлинной культурной и правовой традиции: приток новых людей к Церкви, увлечение древнерусской культурой, а также увлечение философией и литературой русского ренессанса XX века, свидетельствуют о том, что необходимое сегодня воссоединение с украденным прошлым уже началось. Но прошлое, вместе с массой ценного, таит в себе и немало соблазнов. Одному из них – национал-мессианизму и его религиозно-нравственному обоснованию посвящена эта статья. Сегодня, в момент напряженных поисков и кристаллизации нового мировоззрения, способного действительно противостоять диктатуре и общему нигилизму, более чем когда-либо необходима осторожность и трезвость в отношении к нашему прошлому. Прежде всего должно быть отброшено традиционное истолкование назначения России, как средство для будущего вселенского счастья человечества. Эстетическая привлекательность такой идеи не покрывает ее религиозной несостоятельности и нравственной порочности. Это не означает, конечно, отказа от решения проблемы. Наоборот, она должна быть решена, но прежде – осознана и осознана по-новому. Прежде всего необходим новый подход к этой проблеме, подход, который должен начинаться и с новой точки отсчета. Теперь такая точка отсчета – не никоновская или петровские реформы, а большевистская революция, положившая начало невиданному еще доселе порабощению человечества. Необходимо осознать всемирный грех этого преступления и свою ответственность за него. Подлинная задача России состоит не в том, чтобы «спасать» другие народы или удивлять мир своими бывшими культурными достижениями, но в том, чтобы глубоко и окончательно изжить совершенное преступление – вот что должно стать центральным пунктом нового сознания, как и отказ от всякого рода надежд на «неминуемую эрозию коммунизма», «постепенную демократизацию» или «либерализацию» режима. Демократизация еще не есть демократия. Демократизация таких устойчивых форм, как диктатура, свидетельствует не столько об оздоровлении страны, сколько о процессе дальнейшего ее разложения. Исаак Дейчер, один из авторов теории «эрозии коммунизма», отразил в своей концепции характерное для широких кругов Запада непонимание специфики коммунистического режима. Популярность его оптимистической теории связана с подсознательной боязнью задерживаться на мысли, что процесс гниения может продолжаться еще столетия, захватывая как все новые и новые страны, так и все новые и души…

Точно так же необходимо отказаться от надежд на возможный военный катаклизм или на «варягов» с Запада. Коммунизм сделает все возможное, чтобы избежать войны, ибо война вызывает к жизни те стихийные, иррациональные, а потому и неуправляемые силы, перед которыми бессильна тоталитарная система. Если же ядерная война или столкновение с Китаем и произойдет, то это окажется роковым не только для коммунистического режима, но и для страны в целом. Что же касается Запада, то не он, а мы, мы сами должны явить миру свое глубокое и искреннее раскаяние в содеянных преступлениях. Покаяние – единственный путь к рождению нового сознания, на основе которого должна строиться наша жизнь и национальное самосознание. Подлинное покаяние не есть интеллектуальная рефлексия или морализирование над прошлым, но глубинный переворот, радикальный пересмотр всего внутреннего содержания, активный отказ от греха и деятельное вступление на путь новой жизни. Таково первое и основное условие будущего выздоровления.

Очевидно также, что подобный пересмотр должен быть начат не с внеположного бытия, а с правдивого анализа личного сознания, краеугольного камня сознания общественного. Нужно изжить бессознательную зависимость от официальной идеологии, неверие в реальность духа и духовных ценностей, очарованность поверхностными, псевдофилософскими «истинами» диамата и истмата. Сегодня более, чем когда-либо, стало ясно, что неудача социализма в России не есть неудача случайная, происшедшая, как думают некоторые, в результате неверного истолкования учения Маркса, «нарушения ленинских норм партийной демократии», «культа личности» Сталина, войны и т. п., но неудача коренная и принципиальная, ибо, как невозможно построить здание на песке, так и невозможно построить здоровое общество, исходя из утопической направленности сознания. Кризис коммунистической идеи, как и кризис национал-мессианизма есть кризис утопизма,т. е. того самого источника веры, которым долгое время жила Россия. Речь здесь идет не столько о социальном утопизме, сколько о том целостном мировоззрении, симптомом которого является утопизм общественно-политический и национальный. Утопизм вовсе не равнозначен пустой мечтательности или фантазированию о несбыточном: утопии не только могут быть осуществлены, но и не раз уже осуществлялись в истории. Столь же ошибочно противопоставление утопизма научности и науке. Технократическая утопия, замещающая сегодня веру в социализм, при всей своей научности не менее утопична чем «Государство» Платона или «Город Солнца» Кампанеллы, так как утопизм определяется не степенью научности своих идей, но теми метафизическими предпосылками, приняв которые, сознание роковым образом оказывается вовлеченным в процесс созидания проектов вечно распадающегося здания человеческого счастья.

Оставляя в стороне анализ природы утопического сознания, необходимо еще раз оговорить его основную метафизическую направленность, – принципиальный имманентизм. Пафос утопизма есть пафос имманентности, посюсторонности, пафос отказа от трансцендентности Абсолютного Бытия. Но отказ от запредельности Абсолютного Бытия не означает отказа от присущих сознанию категорий абсолютности – происходит лишь перенесение их на бытие относительное, приписывание ему характера абсолютности. Абсолютизация относительного, извращающая иерархическую структуру бытия и подменяющая высшие ценности ценностями низшего порядка, неминуемо приводит к трагическому обвалу: абсолютизация человека оборачивается идеей казарменного государства или всеобщим каннибализмом, абсолютизация экономики – духовным рабством, абсолютизация нации – национальным вырождением и т. д.18

Осознание скрытых опасностей утопизма должно стать основой не только для понимания процессов произошедших в России за последние пятьдесят лет, но и для решения всех тех проблем, перед которыми стоим мы сегодня. Любой вопрос, будь то вопрос о свободе политических и общественных движений или вопрос об экономической реформе, может найти истинное решение только на основе тех абсолютных предпосылок, утрата которых привела к искажению или смерти все относительные формы. Лишь с этих позиций возможно преодоление утопизма в различных его вариантах: утопизма историософского, национального или социально-политического.

Необходимо окончательно осознать, что ни абстрактные категории, ни общество, ни нация, ни народ не представляют собой тех высших ценностей, ради которых можно пожертвовать человеческой личностью. В противном случае весь пафос свободы и демократии не имеет ни малейшего смысла. Если в человеке нет абсолютной ценности, если он – лишь средство для будущего, то деспотизм непреодолим. Но увидеть и признать в человеке безотносительную ценность можно только с позиции иного миросозерцания, нежели миросозерцания марксистского или атеистического. Выработка и обоснование этого нового мировоззрения и является сейчас первоочередной задачей русской интеллигенции.

Сейчас нужны не политические программы, не отвлеченные идеологии, не слепая ненависть к большевизму, но целостное сознание, основанное на утверждении абсолютных духовных ценностей. Только такая ориентация является наиболее плодотворной в процессе зарождения здорового общественного движения и разработки основ будущего государственного устройства.

Путь к становлению нового сознания, долженствующего стать духовно-нравственной силой в борьбе за Россию и свободу, проходит не только через отказ от большевистской психологии, но и через отказ от идей национальной исключительности и мессианизма.

Новое национальное сознание должно строиться не на бессознательном патриотизме, но на глубоком осознании тех задач, которые стоят перед Россией. Истинная любовь к родине есть осмысленный творческий акт духовного самоопределения, а не инстинктивная зависимость от природных и родовых стихий. Человек как существо духовное и душевно-телесное принадлежит в своей жизни и творчестве не только к животному миру, роду или нации, но и к миру духовному. Благодаря своей духовности, являющейся основой и содержанием личности, человек поднимается над натуральными стихиями бытия, оказывается их властелином и творцом. Но эта укорененность человека в мире божественном не упраздняет ни истории, ни национальности, ибо человек призван не к отрицанию Богом созданного, но падшего мира, а к его просветлению и обожению. Вот почему религия и культура, универсальные и сверхнациональные по своему существу, раскрываются в этом мире через его стихии и формы, хотя и преодолевают их: такие национальные гении как Шекспир или Гете, не говоря уже о святых, принадлежат не только своему времени и народу, но и всему человечеству. Именно поэтому, нация есть не только этническая территориальная и государственная общность, но – и это прежде всего – общность религиозная и культурная. Об этом хорошо знали уже в классической древности, где эллинство было широкой национальной идеей, не умещавшейся в территориальные и государственные рамки. «Эллинами называются скорее те, кто участвует в нашей культуре, чем те, кто имеет общее с нами происхождение», – писал Исократ. Отсюда нация предстает не только как данность или факт, но как творческая задача и долг, как заданность. Вот почему духовная работа и культурное творчество, направленное на возрождение христианства и подлинной культуры в России, есть наша первоочередная национальная задача. В дореволюционной России эта идея не была осознана с достаточной ясностью и глубиной. Русифицированные православие и культура, отождествлявшиеся нередко с государственностью и националистическими интересами (особенно в период Московского царства и вторую половину XIX в.), были бессильны внутренне организовать и одушевить тело империи. Коммунистический режим, добившийся внешнего объединения посредством военно-государственного вмешательства и террора, лишь усугубил старые грехи, предопределив тем самым неминуемость национальной катастрофы для России, ибо процессы национального самосознания и национальные движения за независимость, сдавленные тисками советского империализма и загнанные в подполье, являются теми активными центробежными силами, которые при своем высвобождении неминуемо приведут к обвалу советской империи. Не только страны-сателлиты, но и Прибалтика, Украина, Кавказ, народы Средней Азии обязательно потребуют своего права на отделение и выход из пресловутого «нерушимого союза»…

Сегодня трудно очертить границы будущей России, как и трудно представить себе ее взаимоотношение с отделившимися от нее народами. Возможно, что в основе окажется федерация или какая-либо другая форма мирного и дружественного сосуществования. Но возможно также, что многовековое притеснение этих стран, а также рост национального самосознания приведут и к более сложным отношениям. Одно несомненно: распад советской империи не является ни унизительным, ни противоестественным для России. Лишенная своих колоний, Россия не обеднеет экономически, как и не потеряет своего политического значения. Освобожденная от оккупационных и насильственных стремлений, она окажется перед истинными своими проблемами: построением свободного демократического общества, религиозным возрождением и созиданием национальной культуры.

Такая перспектива у многих русских патриотов может вызвать чувство горькой обиды и негодования. Неужели вся русская история – крещение дикого народа князем Владимиром, Киевская Русь, татарское иго, мучительное возвышение Москвы, дело Петра, расцвет культуры XIX и начала XX веков, пророчества Хомякова и Достоевского, кошмар революции, кровь и невероятные страдания народа – должна окончиться взрывом сепаратистских страстей или «демократией западного типа» с парламентом и борьбой профсоюзов…

Горечь и негодование вполне понятны. Но не эти чувства должны владеть нами. Вопиющий к небу грех преступления наших отцов и дедов не изжит; сросшись с нашими сердцами, он парализовал волю и стремление к нравственному очищению. Почти все мы пытаемся не думать об этом, закрыть глаза, уйти от ответственности. Но есть ведь и пределы падению и бесчестью. Поэтому не упразднился, но с еще большей силой звучит сегодня призыв Хомякова:

За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края, —

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Примечания

1. Два «понятия мессианизма и миссионизма часто смешиваются и подменяют одно другое, хотя между ними существует принципиальное различие. Мессианизм происходит от Мессии, миссионизм – от миссии. Мессианизм гораздо притязательнее миссионизма. Легко допустить, что каждая нация имеет свою особую миссию, свое призвание в мире, соответствующее своеобразию ее индивидуальности. Но мессианское сознание претендует на исключительное призвание, на призвание религиозное и вселенское по своему значению, видит в данном народе носителя мессианского духа. Данный народ – избранный народ Божий, в нем живет Мессия». Н. А. Бердяев, «Алексей Степанович Хомяков», М., 1912, стр. 209.

2. Г. Шпет. «Очерк развития русской философии». Пг., 1922, стр. 37.

3. А. В. Карташев. «Очерки по истории русской Церкви», т. I, II. YMCA-Press, 1959, стр. 368–369.

4. Там же, стр. 374.

5. Н. А. Бердяев. «Истоки и смысл русского коммунизма». П., 1957, стр. 10–11. См. также соответствующие главы в трудах о. Г. Флоровского. «Пути русского богословия», П., 1937, и А. В. Карташева. «Очерки по Истории русской Церкви». П., 1959.Там же библиография.

6. Г. В. Флоровский, цит. соч., стр. 503–504.

7. Н. А. Бердяев, «А. С. Хомяков», стр. 2.

8. Цит. по книге С. А. Венгерова, «Передовой боец славянофильства». Константин Аксаков. СПб., 1912, стр. 187.

9. Это можно встретить и у А. Хомякова, хотя его попытки вывести англичан из угличан и признать их славянами и т. п. не являются, тем не менее, основными в его построениях.

10. Е. Н.Трубецкой, «Старый и новый национальный мессианизм». «Русская мысль», М.,1912,№ 3, стр. 97.

11. В своих «Исторических письмах» он писал; «Дорого заплатило человечество за то, чтобы несколько мыслителей в своем кабинете могли говорить о прогрессе. Если бы… вычислить сколько потерянных жизней… приходится на каждую личность, ныне живущую человеческой жизнью, наши современники ужаснулись бы при мысли, какой капитал крови и труда израсходован на их развитие… Я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и будущем». Н. К. Михайловский это чувство выразил с еще большей силой, сформулировав крайности своего поколения: «Пусть нас секут. Мужика секут же!».

12. Неверно считать, что «революцию сделали масоны, евреи и инородцы». Это крайне упрощенная точка зрения. Масонство имело влияние на Февральскую революцию, но не на Октябрь. Евреи же, активно участвовавшие в революционном движении, были вызваны к революции не мифическим «сионистским заговором», а злобным шовинизмом русского государства. Что же касается так наз. «инородцев», то следует заметить, что большевизм почти без труда утвердился в Петербурге и Москве, но встретил отчаянное сопротивление окраин. Великороссия почти не знала гражданской войны, которая происходила за ее границами. Это очень важный момент, так как границы советской России сразу же после прихода большевиков к власти почти совпадают с границами Московского царства. То же самое можно наблюдать и в отношении к 1942–1943 гг. Как бы ни объяснять этот факт, несомненно одно: Великороссия питала большевизм больше, нежели какая-либо другая почва.

13. У В. В. Розанова, одного из самых чутких русских писателей XX века, в «Апокалипсисе нашего времени», написанном в дни революции, есть такие строки: «Былая Русь»… Как это выговорить? А уже выговаривается»… Русь слиняла в два дня. Самое большее – три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась, вся до подробностей, до частностей. И, собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была эпоха, «два или три века». Здесь – три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Страшным образом – буквально ничего»…

14. См. его статью «Русский человек» в сб. «Новый Град». Нью-Йорк, 1952.

15. Предисловие к книге А. Белого «Мастерство Гоголя». М.-Л., 1934, с. 5.

16. «У нас видят в языке и государстве чуть ли не исчерпывающую характеристику нации. Ну, так есть или был народ, который сохранил и язык и государство, перестав быть самим собой. Я говорю о греках. Кто серьезно признает в современных греках соотечественников Перикла и Сократа? А между тем литературный язык их чрезвычайно близок к классическому. В Византии писали почти чистым греческим языком, конечно с легкими переменами в словаре, но не большими, чем это обычно в многовековой истории единого народа. Римская империя, в составе которой жили классические греки со второго века до Р. X., не была разрушена. Государство, которое мы называем условно Византией, само себя называло Римской Империей. А между тем духовный тип византийского грека настолько далек от классического, что их можно просто считать антиподами. Как же, в какой момент времени совершилось перерождение классического типа? Для этого не надо было тысячелетия, процесс совершился гораздо более быстро, хотя и незаметно для современников. В третьем веке по Р. X. греческая литература (Плотин) еще бесспорно принадлежит классической древности. В пятом веке столь же бесспорно – Византии. Перерождение произошло за одно столетие. IV век был временем принятия христианства и острой ориентализации Империи. Этих двух чисто духовных факторов было достаточно, чтобы породить новый народ из элементов старого, при полном сохранении государства и языковой традиции. Явление поразительное и угрожающее для современной России». Г. П. Федотов, «Новый Град», Нью-Йорк, 1952, стр. 68–69.

17. Это совсем не снимает противоречия между массами и интеллигенцией. Режим в любую минуту может натравить сравнительно широкие слои народных масс на интеллигенцию, как это сделал в Польше Гомулка: стихийное черносотенное движение становится таким образом переключением накопившегося озлобления с подлинного виновника на виновника мнимого. В связи с этим возникает одна из самых серьезных проблем для интеллигенции – проблема формирования общественного мировоззрения и общественного сознания посредством широкого ознакомления со своими воззрениями как русского населения, так и мировой общественности в целом.

18. Но утопизм, как это ни парадоксально, есть не только ослепленность сознания, но и свидетельство о высшем предназначении человека. В убеждении, что абсолютное бытие имманентно тварному миру, а потому и осуществимо в нем, убеждении, объединяющем строителей Вавилонской башни с идеологами средневековой теократии и основоположниками «научного» социализма, горит неумирающее ожидание Царствия Божия – замутненная память о потерянном рае. Но рай невозвратим только человеческими средствами, без помощи Божией и помимо искупительной жертвы Христа. Несовершенство мира есть несовершенство более коренное и глубокое, нежели это представляется утопическому сознанию.

Вестник русского студенческого христианского движения.

1970, № 97, с. 33–68. (под псевдонимом В. Горский)

Заметки о национальном возрождении

Нет, не может Провидение одарить великий народ столькими талантами, чтобы затем он коснел и погибал в рабстве. Русские оставят в наследство истории другую славу, чем слава народа захватчика и разрушителя.

В. К. Кюхельбекер.

В. В. Розанов как-то заметил, что филологические ошибки бывают часто источником ошибок политических. Разумеется, для политики и для того целостного мировоззрения, которым необходимо обусловлено всякое осмысленное социально-политическое действие, верховным критерием является сама жизнь, а не филология, однако более строгое, более вдумчивое отношение к словам и понятиям, думается, всегда будет не бесполезным. Во всяком случае, это безусловно относится к понятию нации – понятию расплывчатому и многосмысленному, ошибочное, а подчас сознательное неверное истолкование которого до сего дня порождает не только множество споров, но и политических ошибок, за которые всем нам приходится жестоко расплачиваться.

Латинское слово natio, в начале XVIII века вошедшее в русский язык через посредство польского nacya и немецкого Nation, буквально означает «народ» и само по себе ни на что специфически «национальное» не указывает. Этимологически «нация» есть суффиксальное производное от natus – «рожденный», деривата от nascor – «рождаюсь». Этот же первоначальный смысл просвечивает и в таких словах, как «родина», «отечество», «патриотизм».

Однако не только этимологически, но и по существу нация – воспользуемся здесь терминологией Спинозы и средневековых схоластов – относится к народно-родовой, изначально рождающей стихии так же, как модус относится к субстанции. Как модус нация обладает особым своеобразным бытием, но, в то же время, она неотделима от субстанции и в этом бытии своем выражает её сущность. Иными словами, природа нации сущностна, поскольку определена субстанцией, но не субстанциональна, поскольку есть конкретная модификация субстанции, ее инобытие, обусловленное определенным временем и пространством.

Различение модуса как некоего конкретного состояния предмета от его основы – субстанции помогает избежать распространенного смешения понятия нации с понятием расы, которое относится лишь к биологическим свойствам человека и потому представляет собой не более как «этническую материю» или «этническую почву», из которой могут возникать и на основе которой могут формироваться нации. Это же различение дает возможность отграничить понятие нации и от понятий племени и народности, означающих первичные, природно-органические образования в структуре сложного процесса становления человеческой общности. В последнем случае ни коим образом не должно смущать частичное совпадение общих для них формальных признаков, таких как единство территории, языковая и экономическая общность. Все это опять-таки есть лишь почва, на которой нация возрастает, в то время как совокупность признаков – не более чем необходимое условие для возможного ее возникновения.

Но что же в действительности отличает нацию от первичных форм человеческой общности? В определениях, которые многие из нас зубрили еще на школьной скамье, прежде всего подчеркивался экономический фактор и, более того, указывалось, что нации возникают именно в тот момент, когда «развитие капитализма создает общественно-территориальное разделение труда». Но эти абстрактно-социологические определения, необходимые для оправдания политической практики, бессильны объяснить конкретное своеобразие нации, ибо не вмещают в себе самого главного – национального самосознания: свободного, творческого, волевого импульса, утверждающего и формирующего собственную историческую судьбу посредством культурно-религиозной и социально-политической деятельности. Догматическому учению исторического материализма принципиально чужды идеи свободы, творчества и духовной преемственности. Они чужды всей метафизике марксизма в целом, его мнимому, ущербному, одноплановому «историзму», который в корне не способен преодолеть исторического натурализма и потому навсегда обречен насиловать и искажать реальность. Но история не есть только «продолжение» природы: она включает в себя и горний мир – мир вечных ценностей и высших идеалов, властно врывающихся в нашу жизнь то в жертвенном подвиге отдельных личностей, то в веленьях оценивающего сознания, которым мы мерим прошлое и настоящее, ставим требования и задачи будущему. Жизнь народа также не может быть сведена только к причинно-следственному процессу раскрытия «предобразованных возможностей» – в ней есть и прорыв в мир запредельных, сверхприродных начал, обуславливающих и питающих живую традицию религиозного, культурного и социально-политического творчества.

Таким образом нация, как один из модусов народного бытия, живет от корней духовных и физических и потому должна пониматься прежде всего как динамическое, нераздельное двуединство природно-исторической данности и идеальной заданности, воплощаемое национальным самосознанием посредством творческих и волевых актов. Ошибочно было бы обособлять какое-либо одно из этих начал и тем самым сводить жизнь нации или только к природно-племенной жизни или только к духовно-мессианским упованиям. Это хорошо понимал Константин Леонтьев, который полемизируя с крайностями славянофильства, писал: «Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что любить его? За кровь? И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации очень смешанной крови. Язык?.. Язык дорог особенно как выражение родственных и дорогих нам идей и чувств. Любить племя за племя – натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами…». Действительно, отличие нации от первичных структур человеческой общности лежит не столько в сложившихся природно-органических формах жизнедеятельности и быта, которые могут быть весьма устойчивыми и эстетически привлекательными, сколько в том, как эти формы преображаются, пройдя сквозь призму общих интересов, задач и идеалов. Именно так создается национальный язык, – через преодоление замкнутости и ограниченности местных говоров и наречий через заимствования и ассимиляцию чужого – к интегрированному и пресуществленному творческим опытом духовного и исторического самопознания их единству. В этом смысле язык – это не только «система знаков», служащая средством общения, но и объективированная форма национального самопознания, символ, заключающий в себе живую душу народа. Точно так же и национальная территория, которая не тождественна историко-географическому понятию «месторазвития народов». Поистине национальной территория становится лишь в зависимости оттого, каким образом она осознается и осваивается. То же самое можно сказать об экономике – формы развития и ведения хозяйства несут на себе печать не только исторического, но и национального своеобразия. Однако нигде не проявляется так ярко общность исторической судьбы народа, ее исключительность, как в культуре.

Культура – это основное русло творческого потока становления нации. В ней с наибольшей полнотой раскрываются творческие возможности этноса, через нее природная действительность переходит в действительность историческую. Слово «культура» первоначально означало «возделывание», «обрабатывание» (в классической латыни cultura agri – обработка земли, cultura animi – воспитание души). И в этом упорядочивающем, формообразующем начале человеческого бытия состоит главная функция всякой, в том числе и современной культуры.

Но смысл культуры глубже её функции: культура – это символическое воплощение средствами предметного мира истины, добра и красоты жизни, осуществление высших, божественных ценностей в культе, нравах, быте и общественных установлениях. Культура, в отличие от механистической и секулярной, по своей природе, цивилизации, религиозного происхождения; она – органична, ибо питается от источников Высшей Правды и Жизни, их воплощает и к ним устремлена. Даже материальная культура есть культура духа и имеет духовную основу. Культура, словно растение из зерна, развивается из религиозного культа, она – результат дифференциации культа, разворачивания его содержания во вне. Архитектура рождается из храмо-строительства: музыка, поэзия, живопись, скульптура, философская мысль – всё берёт своё начало из храма и даже в моменты тотальной секуляризации удерживает в себе признаки первоначального назначения. Культура – живая память о прошлом, неразрывная творческая преемственность духовной жизни народа, и в этом аспекте – она самая «историческая» категория, ибо является ядром, тканью истории. История вне культуры – абстракция, не содержащая ничего, кроме указания на дурную бесконечность космического времени.

Как организующая форма сознания и жизни, культура всегда самобытна и неповторима, но неповторимая индивидуальность её рождена универсальностью устремлений: поиском смысла, истины, справедливости, правды, глубиной религиозных постижений и напряженностью духовной жизни, преломленных в природно-исторической среде. Разумеется, культуру нельзя мыслить строго монистически: её природа иерархична, многопланова, неоднородна, подчас противоречива. Такова, например, русская культура, социально неоднородная, прерывная в своем историческом течении, сочетающая вместе с подлинно духовной и творческой традицией тенденции консервативные, охранительные (раскол, старообрядчество), антикультурные и нигилистические (радикальная интеллигенция, сектантство). Однако именно культура, вместе с религией, которая является её жизнеобразующим центром, вместе с языком, который культуру выражает, должна рассматриваться в качестве главного критерия при разграничении этнических общностей.

Культура вносит структурный, качественный принцип и с этим связан ярко аристократический характер понятия нации. Вот почему, вопреки всеобщему словоупотреблению, необходимо различать и разграничивать понятия «нация» и «народ». В русском языке, не выработавшем своего эквивалента для слова «нация», понятия эти спутаны и нередко равнозначны. Если учесть, что русское слово «народ», сочетающее в себе значения «этноса» и «демоса», крайне расплывчато и чаще всего понимается как «простонародное» или «общенародное», то остается небольшой шаг, чтобы прийти к народническим и большевистским злоупотреблениям. Этим соблазном народопоклонства (не смешивать с чувством ответственности за судьбу своего народа!) грешат как национал-патриотическое, так и либерально-демократическое движения.

Явному или скрытому для сознания принципу количества противостоит другая крайность, которую лучше всего выразил немецкий мыслитель Пауль Лагард, утверждавший, что «нации состоят не из миллионов, а из отдельных людей, сознающих национальные задачи и именно поэтому способных, встав впереди нулей, обратить их в действительную величину». В России подобные идеи высказывали наши государственники, идеализировавшие деятельность Петра Великого. «Он сотворил Россию, он привел ее из небытия в бытие…», «он бог твой, бог твой был, Россия…» – подобные сентенции вот уже два столетия кочуют по страницам отечественной печати. Однако теперь мы знаем, что все революционные реформы Петра были подготовлены предшествующим периодом русской истории и органически связаны с общим ходом русской жизни. Новым было лишь то, что внёс в реформы личный характер, личный гений Петра. Аналогичные соображения можно противопоставить и тезе Лагарда, хотя его упор на личностный характер творчества, в том числе и творчества общенационального, безусловно должен быть поддержан.

Таким образом, мы должны признать, что ни «племенное», ни «простонародное», ни «общенародное» сами по себе ещё не составляют нации. Нация не создаётся и не живёт исключительно этническими и общенародными началами. Её формирует национальное самосознание – те духовно-волевые импульсы, которые возводят эти начала к сверхнародным и универсальным задачам и идеалам, которыми, в действительности и утверждается собственно национальное бытие. При этом этнос и демос не пустые «нули», но тот неисследимый в своих последних глубинах источник, из которого постоянно черпает свои творческие силы нация. Нация не отменяет ни народной самобытности, ни всенародного участия; она возводит их лишь к новым более сложным формам и возрастам.

Всё здесь сказанное не должно истолковываться, будто нация является последней и наивысшей ценностью. Нет, высшая ценность – это духовная Реальность, и вне её народ, нация и родина легко превращаются в фетишей и идолов. Отказ от универсальных идеалов, племенная натурализация религиозного откровения есть начало того извращенного самосознания, которое принято называть национализмом. Опасность национализма не только в том, что это биологический, политический или эстетический эгоизм, но и в том, что это духовно-религиозный тупик, в который неминуемо заводит обособление и отчуждение. Сегодня об этом следует помнить более, чем когда-либо…

Итак, если территория, этническая, языковая и экономическая общность есть лишь необходимая субстанциальная материя, из которой нация создается посредством формообразующего и упорядочивающего начала культуры, то что же такое государство? Или иначе: каково соотношение национальности и государственности?

Долгое время считалось, что нация и государство органически слиты, что государство есть непосредственное политическое воплощение национальной жизни. Подобное истолкование исходило из метафизической (хотя и не всегда философски осознанной) предпосылки, что в основе исторической жизни народов в качестве главной движущей пружины лежит единая субстанция, воплощающая себя посредством культурных, политических и государственных форм. Наиболее отчетливо эта мысль была выражена Гегелем, для которого всемирная история была изображением божественного, абсолютного процесса поступательного развития Духа в его высших образах, процессам результате которого Дух достигает своей истины и самосознания. Образы этих ступеней представляют собой дух всемирно-исторических народов, определенность их нравственной жизни, государственного устройства, искусства, религии и науки… В марксизме место Абсолютного Духа заступила Историческая Необходимость, сведенная к экономике и классовой борьбе, однако метафизическая предпосылка осталась: общества, их культура и государственное устройство рассматриваются не сами по себе, а сточки зрения их экономической основы («базиса») и соотношения классов. Как и государство («политическая организация экономически господствующего класса для подавления его классовых противников»), нация трактуется не в качестве одного из самостоятельных начал общественного бытия, а в качестве «надстроечной» формы, которая облекает соответствующее социальное содержание. К чему привела эта теория на практике в России всем известно: неудачное экономическое переустройство и безграничное государственное вмешательство подорвали здоровые национальные основы народной жизни и углубили национальную рознь. Коммунистический режим не только не разрешил национального вопроса, но еще более обострил его. Что же касается учения о национальном характере государственности – воззрения, существующего у нас и по сей день, – то опыт советской империи показывает, что определенные формы государственности могут быть не только рождены нацией, но и ей извне навязаны. Именно такова государственность многих «союзных» и «демократических» республик социалистического лагеря.

Опыт советского империализма, а также опыт нацистской Германии убедительно свидетельствуют, что подлинная жизнь нации и государственное устройство могут не только не совпадать, но и вступать между собою в резкие, порой смертельно резкие противоречия. Подмена нации как духовно-культурной категории категориями расовыми и политическими, обожествление нации, ее политизация и отождествление с государственным могуществом не снимают этих противоречий, но лишь углубляют их. Рано или поздно становится очевидным, что необходимая жизненная связь между душой и телом народа нарушена, что государство, пусть даже национальное, вместо того чтобы служить очеловечиванию – господствует над человеком и толкает его к озверению. В этом случае остается единственный путь: возвращение к творческим истокам национальной традиции, к новому ее переосмыслению и продолжению в свете трагического опыта прельщений и отпадений. Путь мужества, смирения и духовной трезвости, путь веры и терпеливого труда.

Смешение государственного начала с началом национальным – один из опаснейших и неизжитых до сего дня соблазнов. В сотом номере «Нового Журнала» Роман Гуль опубликовал любопытный документ о беседе нескольких русских эмигрантов в 1945 году с советским послом в Париже Богомоловым, документ, который может служить прекрасной моделью того, как сознание, пленённое внешней государственной мощью, с роковой неизбежностью приходит к отказу от идеи свободы, культуры и, в конечном итоге, нации. Вот выдержка из речи адмирала М. А. Кедрова:

«Мы боролись с советской властью, особенно офицеры, отстаивая дорогую для нас государственность, которая тогда разрушалась, мы защищали от разложения нашу армию, которая была плоть от плоти, кровь от крови наша. Все обращалось в хаос, в порядке революции и мы встали на защиту разрушаемого. Русский же народ то был с нами, то с вами, но мы проиграли борьбу и ушли за границу, рассчитывая, что русский народ рано или поздно поймет нас и присоединится к нам… Но годы шли и уже в 1936-37 годах я и другие начали сознавать, что в России народилось новое поколение, которое не с нами, а с вами, создается новая государственность, крепнет новая армия – процесс из разрушительного сделался созидательным. В войне с Германией Советский Союз победил – Россия спасена и спасен весь мир. Новая государственность и новая армия оказались необычайно стойкими и сильными и я с благодарностью приветствую и их вождей».

Так же, либо почти так же, думали не только в эмигрантском зарубежье, но и в России. Некоторые думают так и сейчас. Вот, к примеру, исповедь редактора и издателя «русского патриотического журнала «ВЕЧЕ» В. Осипова:

«В прошлом я был материалистом, социалистом и утопистом. Лагерь сделал меня человеком, верующим в Бога, в Россию, в наследство прадедов… В лагере пришлось по-новому взглянуть на роль Джугашвили. Он прекратил антипатриотический и антицерковный шабаш троцкистов, загасил русофобию Покровского, не жалевшего в своей ненависти ничего святого». («Площадь Маяковского»).

Подобные сентенции, порой дословно повторяющие верноподданические восхваления на страницах послевоенной печати, вот уже несколько лет перестали быть редкостью в Самиздате. На наших глазах рождается новая националистическая мифология, косвенно и преломление отражающая глубочайший кризис национального самосознания. Ведь всякому, знакомому с отечественной историей, ясно, что построение «верующего в наследие прадедов» автора ничего общего с действительными историческими фактами не имеют.

В самом деле, нужно ли напоминать, что именно Сталиным на рубеже 1929–1930 годов самым коренным образом уничтожалась основа национального сознания – историческая память. В результате предпринятых им гонений на историю были закрыты все научные учреждения и институты, занимавшиеся историческими исследованиями (Археографическая комиссия Академии наук, Институт Ранион и др.), прекращены издания таких журналов как «Красный архив», «Историк-марксист», «Пролетарская революция», началась невиданная по масштабу вакханалия по изъятию книг. Уничтожались не только история, но и историки. В конце 1929 года была арестована и осуждена большая группа видных историков России таких как академики Е. В. Тарле, С. Ф. Платонов, Б. Д. Греков, С. Лихачев, профессор С. Д. Приселков и др. Все они обвинялись в создании мифической тайной организации, якобы преследовавшей цель свержения советского правительства. При этом никто иной, как «историк-марксист, друг Ленина, М. Н. Покровский выступил как инструмент в руках Сталина по ликвидации истории и историков в СССР, создавая совершенно невозможные условия для работы и ликвидируя одно за другим сохранявшиеся еще исторические учреждения и архивы»… Только в 1934 году были восстановлены исторические факультеты и преподавание истории в школах; тогда же началась и «борьба с ошибками школы Покровского». При этом «русофобия Покровского» «гасилась» крайне своеобразным

образом – с помощью насквозь фальшивого и не менее примитивного чем «труды» Покровского сталинско-ждановского «Краткого курса истории ВКП(б)». Что и говорить, вместе с так называемыми «Замечаниями» Сталина, Кирова и Жданова по поводу нового учебника истории это была достойная замена историческим опытам русофоба-марксиста!

Что же касается «антипатриотического и антицерковного шабаша», то в действительности его прекратил не Джугашвили, а вторая Мировая Война. Только после провала надежд на немецкое «освобождение России от большевизма», когда война стала пониматься большинством населения как национально-освободительная, когда на оккупированной территории стали открываться храмы, а всеобщий религиозный подъем народа достиг невиданного размаха, именно в этот момент для примирения народа с армией и властью стало использоваться наследие русской национальной культуры и истории: Александр Невский и Дмитрий Донской, Суворов и Кутузов были провозглашены «нашими великими предками», учреждались гвардейские части, погоны, георгиевская лента для медалей, ордена Суворова, Кутузова и Нахимова, а с другой стороны, под давлением религиозного подъема населения, открывались храмы и пересматривалось отношение к антирелигиозной пропаганде… Сама же по себе антирелигиозная кампания, начатая еще Лениным и Троцким, продолжалась и после расправы с троцкистами. Эта же, традиционная по задачам и методам, антицерковная борьба велась Сталиным и в странах восточной Европы, оказавшейся после войны в зоне прямого влияния Москвы…

Но вернемся к существу дела: что же заставляет наших патриотствующих авторов, сознательно или бессознательно, фальсифицировать историю? Каким образом трагическая прерывность национального и культурного бытия России превращается в единую линию органического национального развития? Как случилось, что совесть оправдывает то, что не имеет никаких нравственных оправданий?

Ответ на все эти вопросы только в одном – в преклонении перед внешним государственным могуществом, в антихристианском утверждении «первенства государственного интереса над личным».

Как и в любом националистическом движении (вспомним нацистскую Германию или Италию Муссолини), так и в отечественном национал-патриотизме это идолопоклонство перед силой и мощью государства является первичным, изначальным. Именно здесь следует искать корень обид за свое племя и пафос самоутверждения, выпячивание мистики крови и преобладание чувства ущербности, которые вместе со страхами перед идеями широкой политической либерализации и демократизации, вместе с ненавистью к евреям и инородцам, вместе с параноической завороженностью «масонским и католическим проникновением» пронизывают сочинения и декларации национал-патриотов. При такой установке сознания Православие и русская национальная культура понимаются уже не как высшие и безусловные духовные ценности, но лишь как необходимые атрибуты национальной государственности. Отсюда и консервативно-охранительные тенденции, упор на бытовых и этнографических традициях, которые должны, по мысли идеологов, сохранить целостность государственно-племенной жизни.

Думается, нет нужды доказывать, что философия обиды, ксенофобия, натуралистическая и, по существу, антихристианская идеология «чистой расы», господство государственного и племенного целого над личностью, а также сопутствующий всем построениям и декларациям сепаратистский психологический «комплекс малой народности» – все это симптомы кризиса нашего национального самосознания, но отнюдь не начало будущего национального возрождения. Только потеряв всякую связь с духовной и творческой традицией нации, которая дала миру сонм святых и праведников, великолепную архитектуру и икону, глубочайшую литературу и самобытную философскую мысль, можно осознавать себя в качестве «угнетенного меньшинства» и звать к преодоленному всей отечественной историей племенному национализму. Нет, если и суждено России будущее – а мы верим в это, – то начнется оно не в угаре однобокого самоутверждения и обособленности, а в углубленной работе по восстановлению религиозных, культурных и правовых основ национальной жизни, неотторжимых от идей подлинной свободы, правды и справедливости.

Сегодня становится все более очевидным, что разрешение той критической ситуации, в которой находится Россия, невозможно одними лишь политическими средствами; необходимо национальное оздоровление всего общества – вот великая задача, поставленная перед нами силою вещей. Это означает, что национализму и шовинизму, паразитирующим сегодня на здоровом инстинкте национального самосохранения, должны противостоять не отвлеченные политические принципы или субъективные настроения, но целостное национальное сознание, опирающееся на универсальные по своим устремлениям начала христианства и исторического наследия отечественной культуры. При этом должны быть радикально отвергнуты любые попытки связать национальные особенности с каким-то определенным историческим моментом жизни народа. Нация созидается в постоянном творческом процессе жизни и пытаться удержать этот поток посредством шаткой плотины бытовой, этнографической, биологической или какой-либо иной самобытности – значит не только сужать содержание понятия нации, но и утверждать застой самой жизни. Вообще значение самобытности сильно преувеличено идиллически-романтическими мечтаниями и грёзами; на самом деле самобытность не может быть целью ни личной, ни национальной жизни, ибо являет собой естественное и неотъемлемое качество всякого здорового индивидуализированного бытия.

Более правильно было бы говорить не о самобытности, но о национальных традициях, в русле которых и свершается в истории таинственное пресуществление, творческое раскрытие и утверждение индивидуального народного бытия. Традиция – категория более динамичная и исторически-конкретная, через нее осуществляется восстановление оборванных связей, определяются неповторимые черты национального лика. Традиция – это тоже историческая память нации, необходимое условие ее жизненной и творческой силы, настойчивое напоминание, что будущее наше заложено не только в том, как мы ощущаем современность, но и в том, как мы духовно, нравственно и интеллектуально переживаем свою историю. И обратно – через историю, понятую как вечно-живую творческую традицию, прикасаемся мы основоположных, просветляющих все наше бытие источников творчества. Поэтому «пережить историю» – это значит понять ее не только как данность (набор исторических событий), но и как великое творческое задание и долг. Именно в этом и состоит возвращение к национальной традиции, которое менее всего означает реставрацию прошлого.

Подлинная культурная традиция, а вместе с ней и традиция национальная, это не столько фольклор, старинный быт или костюмы, не столько ревностное сохранение уходящего или слепая верность заветам наших предков (возвращение к такой традиции невозможно, да и не нужно), сколько неистребимая сопричастность с единым потоком жизни духа, пронизывающим все бытовые напластования и относительные формы и соединяющим далекое с близким, прошлое с настоящим. Андрей Рублев и Дионисий, Пушкин и Достоевский, Вл. Соловьев и Н. Бердяев – все они наши «вечные спутники», предки и современники одновременно. И в этом духоносном течении своем традиция никогда не умирает, ибо начинается от источника Жизни Вечной и к нему устремлена. Она может угасать, умаляться, из явной стать сокровенной, почти незримой, но не исчезнуть вовсе. Яркий пример тому – наша страна, где борьба с религией и культурой ведется уже более полувека и где вопреки духоборческой политике власти, словно свеча от свечи в пасхальную ночь, разгорается огонь неуничтожимой традиции духовного и культурного делания…

Подсоветская либеральная интеллигенция, воспитанная на гуманистических идеалах западнического толка, смотрит на возрождающийся русский национализм, а вместе с ним и на идею национального возрождения с нескрываемым опасением и даже страхом. Людям, пережившим послевоенный сталинский казенный патриотизм с разгулом антисемитизма и сейчас мерещится, что в сегодняшнем националистическом движении зреет государственная идеология нашего ближайшего будущего – идеология черносотенного погрома, национальной исключительности и борьбы с «безродным космополитизмом».

Нам представляется, что эти опасения не справедливы. Государственный великорусский национализм в рамках существующего коммунистического режима принципиально невозможен ни во внешней, ни во внутренней политике.

Поясним это положение еще одним историческим экскурсом.

До 1917 года основным фактором, создающим единство Российской Империи, была принадлежность всей территории русскому народу, возглавляемому русским царем. После октябрьского переворота положение коренным образом изменилось: в основу объединяющего начала было выдвинуто социально-политическое единство. При этом ликвидация национальной обособленности и политической независимости выступила как одна из основных задач нового социалистического государства. «Целью социализма, – писал Ленин, – является не только уничтожение раздробленности человечества на мелкие государства и всякой обособленности наций, не только сближение наций, но и слияние их». Союз социалистических республик понимался прежде всего как новая форма интернациональной государственности, которая, как указывалось в декрете об организации СССР, стремилась «к постепенному объединению всех стран в одну мировую советскую социалистическую республику». В качестве же противоядия против националистических и сепаратистских устремлений выдвигалась идея солидарности пролетариата и крестьянства разных национальностей перед лицом внешних и внутренних врагов. Доктрина проста до элементарности: объединение народов в одно государство – есть единственная и необходимая гарантия построения социализма перед угрозой всевозможных «происков» врагов нового строя. Классовая ненависть пролетариата и диктатура рабочего класса, которая «не может быть обеспечена иначе, как в форме диктатуры его авангарда, т. е. коммунистической партии» (разъяснения XII съезда КПСС) утверждалась как необходимое условие для упрочения интернационального единства союзных республик.

Из этих общих положений должна быть ясна политика «диктатуры авангарда» в национальном вопросе: всякое национальное или сепаратистское движение внутри социалистического государства есть разрушение государственного единства и потому должно быть немедленно пресечено. Даже умеренный национализм, отстаивающий «национальные по форме», но не «социалистические по содержанию» религиозные и культурные традиции подозревается в скрытом сепаратизме и энергично искореняется.

Эта принципиальная установка остается верной и для наших дней, хотя после второй Мировой Войны положение несколько изменилось: оккупация советскими войсками стран восточной Европы и установление в них коммунистических режимов привело к созданию так называемой «социалистической системы государств». Это новое образование, которое иногда принято называть «коммунистической конфедерацией» (в отличие от коммунистической федерации в пределах СССР), повлекло за собой и возникновение новых тенденций в русле общей идеологии коммунистического интернационализма. Суть этих тенденций, которые после смерти Сталина открыто оформились в концепцию «разных путей построения социализма» или – что одно и то же – «национал-коммунизма», сводится к стремлению стран-сателлитов обеспечить себе политическую, экономическую и национальную независимость. Влияние идей «национал-коммунизма» в рамках общего социалистического лагеря оказалось настолько значительным, что привело даже к некоторой (в основном теоретической) переориентации коммунистического режима в вопросах внешней политики. Так в программе КПСС, утвержденной на XXII съезде, декларировалась независимость и равноправие всех государств и компартий социалистической системы: «В социалистическом лагере никто не имеет и не может иметь каких-то особых прав и привилегий… Коммунистические партии независимы и вырабатывают политику, исходя из конкретных условий своих стран». Однако несмотря на всю эту фразеологию, 1968 год в Чехословакии показал, что идея «национал-коммунизма» внутри системы социалистических государств имеет определенные и весьма строго очерченные границы. Доктрина «ограниченного суверенитета», выдвинутая Брежневым при оккупации Чехословакии, еще раз подтвердила незыблемость установки на интернациональное единство внутри социалистического лагеря.

Однако «верность идеям интернационализма» никоим образом не отменяет официального суррогата национального чувства, который называется «советским патриотизмом» и который настойчиво внедрялся сталинским Агитпропом со времени второй Мировой Войны. Этот же «советский национализм» или «национал-коммунизм», утверждающий социальное и государственно-политическое единство России с насильственно присоединенными народами в пределах СССР, продолжает быть основой и сегодняшней политики коммунистического режима. Достаточно определенно об этом было объявлено на XXII съезде КПСС, который провозгласил теорию построения коммунизма «в отдельно взятой стране» – то есть в государственных границах СССР.

Разумеется, что этот казенный государственный патриотизм, требующий от народа не только послушания, но и искренней преданности своему «авангарду», является не чем иным как бесстыдной эксплуатацией неуничтожимого национального чувства, основанной на последовательной подмене национального начала началом государственным. В нормальных условиях государственное и национальное сознание не противоречат друг другу, а составляют органическое единство. Но другое дело антинародный и антинациональный тоталитарный режим. Государственность оказывается здесь внешней силой, обращенной против всех человеческих ценностей – личности, свободы, культуры, религии, то есть против всех тех основ, на которых зиждется и раскрывает себя национальная жизнь.

Эта уродливая ситуация противостояния бесчеловечного государства и загнанных в подполье национальных и националистических устремлений различных народов чревата серьезным катаклизмом. И в этом убеждает нас не только известный всякому историку культуры неумолимый закон, по которому провинции рано или поздно «съедают» империи, но и те внутренние оппозиционные движения, что с каждым днем все громче заявляют о себе. В некотором смысле история повторяется: как до революции славянофилы, либералы и социалисты расшатывали государственные и имперские основы России, так это делают сейчас националисты (в том числе и русские, славянофильски ориентированные сепаратисты) и радикальные демократы. Существенная разница лишь в том, что сегодня, в отличие от дореволюционной России, закрыты все пути для делового сотрудничества с властью. И не только по причинам нравственным. Тоталитарный режим сам не принимает протянутой ему руки реформистов, усматривая в каждом акте независимой культурной, религиозной или правовой деятельности посягательство на свою целостность. Но как долго смогут удержать внешние скрепы те центробежные силы, которые с каждым днем усиливаются среди разных слоев населения во всех уголках огромной страны? Отсутствие русла для мирного обновления и эволюции государственной, экономической и культурной жизни, рост и обострение националистических тенденций – все это предрекает вероятность драматического распада советской империи.

Не будем гадать о границах будущей России – они не безусловны, ибо Россия нечто большее, нежели границы той или иной ее государственной формы, первичнее нежели демократия, система хозяйственного управления и комфорт цивилизации. Россия – это великая культура, великий язык, великое религиозное творчество. Где пролегают их границы? Сегодня и всегда – в национальном сознании, душе и сердце всякого преданного своей Родине и культуре человека. Здесь же лежат и основы будущей государственности, ибо из отечественной истории мы знаем примеры как исчезала государственность в России, как народ почти на полтора столетия терял свою государственность, но он воскресал и вновь воссоздавал ее, потому что имел великую самобытную культуру, потому что никогда не порывал с нею связи. Сегодня наша национальная культура более чем когда-либо в опасности и только от всех нас зависит, какой выйдет Россия из будущих потрясений.

Вестник русского студенческого христианского движения. 1972, № 106, с. 259–274.

Раскол церкви и мира

За каждой литургией мы исповедуем нашу веру во единую, святую, соборную и апостольскую Церковь. Мы верим в ее святость, ибо видим в ней образ присутствия Христа. И уже здесь, на земле, прикасаемся полноты жизни будущего века. Но не только мы – даже многие из неверующих предчувствуют в слове «Церковь» реальность какой-то неведомой и высшей жизни. Желание приблизиться к этой реальности, как-то прикоснуться к ней собирает их у храмов в пасхальную ночь. Они терпеливо ждут полночи, когда издалека, изнутри храма до них донесется пение, когда молящиеся выйдут с крестным ходом и над собравшейся толпой раздастся возглас: Христос воскресе! Они ждут, когда совершится сияющая светом мистерия, которая – как знать? – притянет их тоже к этой глубинной реальности, называемой Церковью, допустит до нее, откроет ее тайну и соединит с их собственной духовной жизнью. Те же, кто непосредственно участвуют в самой мистерии – причастники славы Христа – чувствуют себя победителями. «Да воскреснет Бог и расточатся враги Его!» – воодушевленно поют верующие. И, кажется, в этих пасхальных возгласах Церковь подымается во весь свой рост. Зло мира, его тьма и ложь, грех и насилие повержены Воскресением. И волны всеобщего обновления и радости, которые исходят от празднующего народа, как будто охватывают и неверующих. Кажется, эта победа становится действительной и реальной не где-то за пределами времени и пространства, а здесь, сегодня, сейчас.

Но мучительным контрастом представляется повседневная, земная, человеческая реальность Церкви. Она тоже начинается с храма. Храм здесь – «место отправления культа религиозной общины». Эта община регистрируется государственными органами. И уполномоченные государством лица осуществляют надзор над ее жизнью. Он заключается в том, чтобы «богослужебное ведомство» было как можно более духовно изолированным, безвредным и даже смешным, с точки зрения идеологии государства. И все, кто участвуют в «культе» – иерархи, зависимые от них священники, миряне, то есть все, что также называется Церковью, – покорно принимают этот порядок и, кажется, вполне смиряются со своей зависимостью.

Не станем сразу же обвинять Церковь. В том, что она вынуждена идти «куда не хочет», могло бы еще не быть великой духовной беды. Дело в том, как относиться к этой неволе, как совместить ее с торжествующей пасхальной силой и радостью. И вот мы видим: одни христиане несут вынужденную неволю как тяжелую повинность «ради сохранения Церкви»; другие – притерпелись, вошли во вкус и даже, пожалуй, полюбили этот контраст.

И все же, несмотря на эту явную, не оставляющую никаких сомнений покорность Церкви государству, даже люди, далекие от христианства, ждут от нее какого-то общего обновления. Они хотят видеть в русской Церкви ту действенную силу, которая способна противопоставить лживой идеологической казенщине подлинные духовные ценности, утвердить нравственные принципы, напоить «водой живой».

Люди, близко знающие церковную жизнь, обычно смотрят менее оптимистически. Они изнутри пережили все те страшные недуги и тупики современной церковной действительности и потому полагают, что Церковь только тогда сможет воздействовать на наше общество, когда оно само, став достаточно свободным и демократичным, освободит и Церковь от наложенных на нее государственно-политических пут.

Не будем пока обсуждать, какая из этих точек зрения более соответствует реальности. Несомненно, правы те, кто видят в христианстве утверждение безусловной правды о человеке и человеческом обществе. Только на основании этой высшей правды и возможно отстаивать исключительную ценность человека, ценность его жизни и его творчества. Только в христианстве – глубочайший смысл общественной жизни, культуры и хозяйства. В поисках этого смысла, несмотря на все срывы и неудачи, развивалась история христианских народов. Таким же путем шла и Россия, принявшая в X веке Православие из рук Византии и через христианство приобщившаяся к общеевропейской культуре. Просвещение, искусство, право, государственность – все это было дано нашему народу христианством. И в годы междоусобиц, иноплеменных нашествий, смут и кризисов именно русская Церковь всегда хранила и поддерживала живую традицию культуры, была основой национально-государственной целостности. В подвигах своих святых и праведников русский народ постоянно видел перед собой немеркнущий свет высшей нравственной правды, исканием которого пронизана вся великая русская литература. И, оглядываясь назад, мы убеждаемся, что христианские идеи и христианские идеалы иногда лежали в глубине даже тех проявлений жизни и культуры, которые, казалось бы, внешне и не имели к ним отношения. Что же нам сказать о том наследии, которое стало неотъемлемой частью всечеловеческой духовной жизни – о соборах и иконах, о Сергии Радонежском и Андрее Рублеве, о протопопе Аввакуме и Серафиме Саровском, о Гоголе и Достоевском, о Толстом и Соловьеве, о плеяде мыслителей XX века и, наконец, о тех недавних бесчисленных мучениках, чьи жития еще не написаны и о которых помнят лишь немногие уцелевшие очевидцы.

Все это так. И многие из тех, кто озабочен судьбой русской Церкви и кто реально участвует в современной церковной жизни, разумеется всего этого не отрицают. Не умаляя высших достижений христианской культуры, не сомневаясь в преображающей силе христианского благовестия, они говорят нам и о другом – о том глубоком и мучительном кризисе, который изнутри разлагает русскую Церковь.

После десятилетий замалчиваемого мученичества, господствующего лицемерия и раболепства об этом кризисе впервые заговорили два мужественных священника: Николай Эшлиман и Глеб Якунин. В «Открытом письме» патриарху Алексию, направленному ему в ноябре 1965 года, они выступили с протестом не только против беззаконных действий руководителей и уполномоченных Совета по делам религии, грубо нарушающих свое же законодательство, но и против малодушной, двурушнической позиции высшего церковного управления. Они убедительно показали, как значительная часть правящего епископата своим добровольным молчанием или лукавым потворством помогла атеистам закрыть храмы, монастыри и духовные школы, ликвидировать церковные общины, утвердить незаконную практику регистраций крестин, уступила им руководство назначениями и переводами священнослужителей.

Приблизительно к этомуже времени относятся выступления архиепископа Ермогена, заключенного за свои протесты в монастырь, Бориса Талантова, умершего в тюрьме, историка и публициста Анатолия Краснова-Левитина, недавно вышедшего из лагеря, и многих других.

Их голоса зазвучали вновь в Великопостном письме Александра Солженицына к Патриарху Пимену.

Патриарх не ответил Солженицыну, но его молчание, как и запрещение двум священникам совершать богослужение, служат красноречивым доказательством правоты этих свидетельств.

И Солженицыну авторы «Открытого письма» патриарху Алексию (здесь начинается отличие их от всепонимающих и пассивных «церковных реалистов») не только свидетельствуют о правде, но призывают разорвать порочный круг – личной жертвой преодолеть путы лжи, страха, маловерия, попустительства. Призыв замечательный, глубоконравственный, необходимый. Но почему призывы эти не нашли широкого отклика среди церковных христиан? Очевидно, останавливает нас не только жертва (христианство насквозь жертвенно, и это «в идее» принимается всеми) – нас останавливает нечто иное, нечто более глубокое, сковывающее прочно, хотя, может быть, и не явно. Что же?

Священник Сергий Желудков в своем открытом письме Солженицыну попытался указать на главную причину, отнимающую у нас возможность инициативы и выбора, – на тоталитарную систему нашего государства («строго-единообразно-организованная Система, управляемая из единого Центра»), в которой легальная Церковь не может быть островом свободы. «Что же нам остается, – писал он, – в такой ситуации делать? Сказать: либо все, либо ничего? Попробовать уйти в подполье, которое в данной Системе немыслимо? Или же как-то вписаться в Систему и воспользоваться пока что теми возможностями, которые позволены? Русская иерархия приняла второе решение. Отсюда и происходит сегодня все зло. Но другого выбора не было».

О. С. Желудков рассматривает кризис нашей церковной жизни в традиционных рамках противостояния Церкви и государства. Но насколько исчерпывающий ответ может дать такой подход к проблеме?

Не будем спорить – была или не была возможность иного выбора в прошлом. Но почему и сейчас возможности выбора по-прежнему ограничиваются альтернативой: подполье или необходимость вписаться в Систему? Почему исключается вполне, казалось бы, законный и естественный путь – легально и открыто добиваться тех прав, которые необходимы Церкви для ее нормального существования? Очевидно, что этот вопрос, который недвусмысленно звучит в подтексте письма Солженицына и от обсуждения которого о. С. Желудков воздержался, предполагает какой-то ясный и вполне определенный ответ. Все мы его знаем: ни патриарх, ни синод, ни архиерейский собор никаких прав для Церкви у государства добиваться не собираются. Скорее всего не будут они их и отстаивать, а по первому же требованию какого-нибудь чиновника безмолвно отдадут и все то, что пока имеют. Во всяком случае именно так происходило до недавнего времени. И очевидно, что дело здесь не только в «управлении из единого центра», а в чем-то другом, о чем мы и задумываться всерьез не хотим, и обсуждать не считаем нужным.

Но будем откровенны: наша духовная жизнь подчинена велениям из «Центра» не целиком, не полностью, и уж во всяком случае – не непосредственно. Ведь не по указке сверху, не по инерции конформизма родилась в среде церковной интеллигенции реакция на письма двух московских священников и Солженицына как на новый вид «духовной гордыни» и «бесовского прельщения». Не раз многие церковные христиане всерьез упрекали их в том, что они не верят в силу молитвы, что, не понимая сути христианской жизни, они вмешались не в свое дело, что вместо того, чтобы смиренно оставаться на своем месте «как все», они гордо и дерзко нарушили церковный мир. Эти слова произносились вполне искренне, с чувством глубокого огорчения и даже сострадания к «смутьянам». И разве не загадочно это искреннее огорчение?

Действительно, трагично положение Церкви в тоталитарном мире. Но за этим трагизмом мы склонны забывать, что нынешнее наше положение неразрывно связано с прошлыми трагедиями, которые представляются нам чуть ли не идиллией. И пытаясь осознать глубинные истоки сегодняшней трагедии церковного христианства, не будем ли мы вынуждены признать, что роковое неблагополучие возникло много раньше нашей «строго-единообразно-управляемой социальной Системы»? Разве, поднимаясь вверх по руслу истории, не отметим мы под блеском помпезной позолоты все те же, столь знакомые нам контуры? И сохраняя научную беспристрастность перед обольщением прошлых эпох с их величественными опытами теократических царств и церковно-государственных «симфоний», разве не будем мы вынуждены признать, что и в Византии и в России представления о Царстве Божием и царстве кесаря слишком часто смешивались и подменяли друг друга? Традиция подчинения Церкви государству – старая восточная традиция. Уже императоры Константин, Констанций, Феодосий, Юстиниан (если не говорить о более позднем периоде) – открыто вмешивались во внутреннюю жизнь Церкви, подавляя, диктуя, расправляясь. Мы чтим как святыню Никейский Символ, но никогда наша христианская совесть не сможет примириться с завершением Никейского собора, когда царь отправил в ссылку всех инакомыслящих. И это – не единичный случай, ими пестрит почти весь исторический путь Православия. Для государства, – как это показала история, – начиная с Миланского эдикта и до сего дня, желательно было только «ручное Православие», которое служило бы целям самодержавной власти.

Разумеется, «союз» Церкви и государства в эпоху Константина и церковногосударственная «симфония», идеологом и законодателем которой был Юстиниан, резко отличаются от современного положения вещей. Византийское государство мыслило себя государством христианским, и императоры, подчиняя Церковь своим нуждам, все же осознавали себя орудием Божественной воли. Церковный организм не столько страдал от внешнего насилия государства, сколько подтачивался скрыто, изнутри, в процессе отождествления Церкви с Империей, в размывании границ между Церковью и царством, в утверждении их тесного (слишком тесного!) единства. В этой ложной перспективе как бы само собой разумеющейся «симфонии» складывалась историческая судьба русской Православной Церкви до революции 1917 года. И, когда пало Царство, Церковь внезапно оказалась перед лицом враждебного атеистического государства, которое подошло к ней уже, с иными мерками, нежели христианские императоры…

Однако мы говорим это не для того, чтобы свести все церковные неурядицы только к отрицательному влиянию государства на Церковь. Это стало привычной уловкой, убежищем, куда можно скрыться от решения всех мучительных проблем современного христианства. Мы говорим о другом – о самом церковном сознании, о существе нашего религиозного отношения к жизни мира, о нашем собственном отношении к Системе. Ведь в том, что атеистическое государство стремится свести Церковьтолько к культовой жизни или, говоря языком верующих, превратить ее в «требоисполнительницу», нет ничего удивительного. С точки зрения господствующей идеологии в нашей стране, религия есть «опиум народа» и как таковая, в процессе уничтожения ее «социальных корней» и строительства нового общества, должна рано или поздно отмереть за ненадобностью. Но поскольку религиозные пережитки еще существуют, верующим предоставляется возможность «отправления культа», гарантированная конституцией. При этом имеется в виду, что под влиянием новых форм социальной жизни и пропаганды материалистического мировоззрения «религиозные пережитки» у нашего населения в конце концов исчезнут. Что и говорить – точка зрения ясная и последовательная. Но удивительно, что именно эта идеологическая позиция начинает засасывать и наше церковное сознание. Разумеется, мы не исповедуем необходимости отмирания самих себя, но чаще всего мы смотрим на существующее положение вещей как на нечто естественное и нормальное.

Здесь мы вступаем в мир невеселых парадоксов. И первый из них гласит, что внешние ограничения церковной жизни отвечают тайным желаниям многих церковнослужителей. Эти желания исходят из предпосылки, что богослужение это и есть христианство и, кроме него, христианину ничего не нужно.

Все остальное только отвлекает и рассеивает. «Да и не наше дело вмешиваться в то, о чем нас не просят. Слава Богу, еще не все храмы закрыты, богослужение совершается по чину, народу по праздникам полно, что еще нужно?» И многие из тех, кто приходит сегодня к христианству, стремятся перенять эту идеологию как подлинно-церковную позицию, а переняв – сделать ее фетишем и общеобязательным каноном.

Но ведь то же самое уже почти полвека внушает Церкви и государство: «Вы говорите, что вы не от мира сего, ну так вам и нечего делать в этом мире. И потому я запрещаю вам «создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения; оказывать материальную поддержку своим членам; организовывать как специальные детские, юношеские, молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и тому подобные собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь» («О религиозных объединениях». Постановление ВЦИК от 8 апреля 1929 года, п. 17).

И как бы в ответ на эти запреты, навстречу им, в недрах церковного сознания подспудно, порой бессознательно утверждается какое-то странное понимание христианства, какая-то диковинная экклезиология. «Запрещаете – и правильно делаете. От этой благотворительности только грехи множить. Мы еще молиться не научились – куда нам за детские сады браться. Церковь для молитвы, а не для суеты…»

Разумеется, в рамках подобной экклезиологии нет места проблеме христианизации России. Более того, образуется как бы особого рода христианство, которое многие пытаются отождествить с существом Православия или оправдать исключительностью нашей социально-идеологической системы. Мы уже привыкли к подобной апологетике. Но нужна ли она сегодня? И для кого? Кризис нашей церковной жизни зашел слишком далеко, но не только мы его переживаем. В русской Церкви с особой наглядностью проявились лишь некоторые симптомы той общей болезни, которая в той или иной мере затронула сейчас христианство во всем мире. Поэтому многие наши проблемы следует рассматривать в более широкой перспективе – перспективе общего кризиса церковного сознания в секулярном мире.

* * *

Существует не только противостояние Церкви и государства, Церкви и тоталитарной системы, но и более фундаментальное противостояние – Церкви и мира. Именно здесь берет свое начало коренное разделение христианской жизни на две независимые сферы: церковную и социально-историческую. Это разделение никогда не утверждалось догматически, и Церковь не раз выступала против теоретического обоснования подобного дуализма. Но христианский мир все-таки жил в этой двойственности, пребывая в ней не столько догматически, сколько психологически. Еще до всякого внешнего разделения этот раскол двух сфер жизни поразил сознание и сердце христиан. Слишком трудным оказалось принять всю сложность, всю антиномичность Евангелия. И не раз возникал величайший из соблазнов – соблазн «упростить» христианство, свести его не к учению о новой жизни, а только к заботам о спасении собственной души. При этом земная сторона жизни, весь круг общественных отношений оказывались пустыми, не подлежащими воздействию истины.

Но подлинное религиозное упование, благая весть христианства о Царствии Божием, составляющая основное содержание Евангелия, не ограничивается загробным миром. Царствие Божие, о котором учил Христос, – «не от мира сего» и полностью осуществится только за гранью земной истории. Но через Христа оно вошло в этот мир, стало его «закваской». И оно не только «приблизилось» – оно «пребывает внутри нас». И начало этой новой, всеобъемлющей жизни есть Тело Христово – Церковь. Через нее Бог призывает человека и мир к совершенству, к полноте абсолютного бытия. В перспективе творческого преображения мира человеком как осуществления Царствия Божия со Христом и во Христе, мир не только прощен и оправдан, но и принципиально осуществлен в самой высшей из своих возможностей.

Однако вхождение в Царствие Божие, осуществление его невозможно без отречения и борьбы со злом. Зло и грех торжествуют в этом мире; «мир лежит во зле» и «люди возлюбили больше тьму, нежели свет». И не только из Евангелия – из всей истории человечества, из своего опыта знаем мы о «власти тьмы» в мире, в самих себе. Зло мешает нам идти к свету, отрывает от него тысячами соблазнов, искушений и иллюзий. Именно поэтому Евангелие учит нас не любить этого мира, ни того, что в этом мире.

Эти две стороны христианского отношения к миру – деятельное участие в его преображении и отречение от его соблазнов – оказалось крайне трудно примирить. Устремление к небу нередко оборачивалось проклятием земле. И слишком часто идеал спасения строился на основе непреклонного мироотрицания. При этом само спасение понималось как бегство из мира материи в мир чистой духовности. Отсюда – гнушение плотью, умаление творческой природы человека и как неизбежное следствие этого – особый религиозный индивидуализм. До сих пор эти тенденции остаются для некоторых единственными признаками христианской жизни.

Но есть и другая сторона исторического христианства, которая по справедливости может быть названа его «духовной удачей» и которой часто сопутствовала «неудача историческая». Это опыт Православия – его духовный прорыв к нетварному Божественному Свету, созерцание его и соединение с ним всего человеческого существа. Этот опыт открывается нам не только в «умной» молитве подвижников, не только в богословских умозрениях и мистических озарениях, но в самом строе литургической мистерии, подводящей нас к таинству таинств – Евхаристии.

Здесь высшая точка напряжения: Бог и человек встречаются самым близким, самым нерасторжимым образом. И в этой не сравнимой ни с чем радости соединения человека с абсолютной Реальностью – Богочеловеком Иисусом Христом – все полно неизреченного света и ликования. И невольно хочется застыть, остановиться, удержать в себе этот радостный свет. Отсюда весь опыт, все напряжение восточной монашеской аскезы, ставящей своей целью «причащение Божественного Света». В глубоком безмолвии и молитве подвижник открывает себя действию Божественной благодати, которая, как пишет святой Симеон Новый Богослов, «является со всякой тишиной и радостью, и этот свет есть предначало Света вечного, сияние в лице вечного блаженства… Ум погружается в него, просветляется, делается сам светом и безраздельно соединяется с Самим Источником света… Находясь в состоянии озарения, подвижник горит, как огонь, и просвещается Святым Духом и еще отселе – из настоящей жизни провидит таинство своего обОжения…»

Как это похоже на ту радость, которую, по рассказу Евангелия, пережили ученики Христа на Фаворской горе.

Но когда божественное сияние исчезло, Христос вместе с учениками сошел вниз, в мир. Он пришел на землю не только для преображения на Фаворе. Впереди – проповедь, исцеления больных, вход в Иерусалим, Тайная Вечеря, Гефсиманское борение, Голгофа и вместе со смертью – победа над ее неизбывностью: Воскресение.

В этом нельзя не видеть прообраза исторических судеб Церкви. И Апокалипсис подтверждает: христианскую Церковь ждет борьба, прельщения многих и отпадения, постоянство и труд, и как итог земной истории – победа Победившего мир и вечный Свет Божественной Славы. Мы не раз слышали об этом, но постоянно возникает соблазн: остановиться, «переждать историю», – вот здесь сейчас устроить себе кущу и созерцать. Если не в пустыне, не на Афоне, то за богослужением в Храме. И в созерцании света легко забыть о мире, о вечном его движении. Так возникает тот парадокс, когда великая духовная удача – откровение о высоком и святом назначении человека оборачивается тяжелой исторической неудачей. Но только ли исторической? Рушатся и гибнут христианские царства, под властью диктаторов хиреют и вымирают поместные Церкви, мир корчится в судорогах кровавых революций и бесчеловечных режимов, а христиане как бы ничего не слышат об этом.

В нас неистребима какая-то роковая нечуткость, едва ли не презрение к истории. Мы часто говорим о «светлом космизме» Православия, но с каким-то недоумением смотрим на тех, кто призывает нас воплотить его свет в земной исторической реальности. И так сложилась традиция, в которой православный человек действительно легче и лучше находил себя в природном мире, нежели усердствовал в строительстве Града Божия на земле. Он не только религиозно различал, но и противополагал в своем сознании природу и преходящий «мир сей», космос и историю. Созерцая Божественные энергии, пронизывающие тварный мир, он жил в ритме единой всеобъемлющей космической мистерии, в которой уже нет места для преобразований и личной инициативы. До конца времен в ней все священно, незыблемо, непререкаемо. Отсюда устойчивость мистики царства и сакрализация быта, чаще всего облеченных в тяжелые ризы ритуального символизма. И царство и быт – категории не исторические, а религиозно-космические, до сих пор еще остающиеся в Православии внеположными идее творческой личности, ее духовным порывам и нравственным велениям.

Все это не означает, разумеется, что на христианском Востоке личность растворена в космическо-родовом начале или вовсе отсутствует. Наоборот, и в Византии, и в России шла напряженная аскетическая борьба за становление христианской личности, и лучше всего об этом свидетельствуют многочисленные «Патерики» и «Жития святых». Но это – горные вершины, окруженные со всех сторон пологими склонами. Дерзновенный смысл аскетического подвига внизу обычно объективизируется, взрывающая энергия его рассеивается и превращается в безличную идеологию будничного аскетизма, становится сугубо внешним мерилом христианской жизни. Христианские святые, уходя из мира и истории, в действительности прелагали новые пути для жизни мира и тем самым творили историю. Их подвиг самоотречения и победы над властью мира – дерзновенный вызов естественному порядку природы, творческое преодоление человеческой ограниченности, активная борьба со злом. Но все это не имеет ничего общего с тем псевдоаскетическим безразличием к истории и презрением к миру, которые являются основой приспособленной к человеческой середине идеологии аскетизма. В России эта идеология давно уже стала господствующей. Особенно популярными оказались идеи послушания и смиренной покорности внешним авторитетам. Они открыли дверь консервативному конформизму не только в индивидуальной этике, но и в самой церковной жизни. Церковь и Евхаристия утеряли значение целостной и творческой общинной жизни, из «общего дела» превратились в средство индивидуального спасения. Собственная религиозность стала главной заботой христианина. И в этой перспективе понятие о христианской ответственности за судьбы мира неудержимо теряет всякий смысл.

Кажется порой, что мы, христиане, сознательно не хотим понять трагический смысл своей исторической неудачи, не хотим осознать своих исторических грехов. Мы перекладываем их на кого угодно: на государство, на атеизм, на секуляризацию, но сами всегда остаемся только их невинными жертвами. Наше сознание находится еще во власти старых схем и принципов, мы как будто не в силах разорвать узы ложных традиций. До сих пор остается для нас неизжитым бремя средневековья, когда отношения между Церковью и миром мыслились в категориях владычества и покорности. Но христианство – не власть и не принудительный авторитет, а духовная инициатива и дерзновение. Не оттого ли рухнули все теократические попытки, что строились они на презрении и отрицании мира, который в то же время хотели покорить и обуздать? Отсюда идеология и практика теократического владычества и духовного деспотизма, желание закрепить жизнь в окончательных формах. Предикаты Церкви – вечность и святость – были отнесены к теократическому царству. Эта идея насильственного спасения мира означала также, что мир, включая человека и культуру, не имеет никаких самостоятельных ценностей, что отношение к нему может быть утилитарным – как к средству для целей Церкви.

Мир, разумеется, ушел из Церкви, ибо традиционное русло, отведенное жизнетворчеству, оказалось слишком тесным для человека. Энергия, накапливавшаяся веками, прорвала в конце концов плотину окончательно утвержденных авторитетов и форм. И сегодня уже не Церковь, а мир созидает новую цивилизацию и с позиций собственного истолкования бытия решает стоящие перед ним задачи. Область непосредственно церковного влияния на мир резко сократилась: среди бурных стихий культурного творчества и общественных преобразований, угрожающих порой самому зданию Церкви, христианская вера по-прежнему свидетельствует о себе в богослужебной мистерии, в подвигах личной святости и молитвы. Но творческий, преображающий жизнь и мир дух как будто оставил ее. На долю Церкви, тянущейся за миром, оставалась лишь рецепция первоначально чуждых, но уже незыблемо утвердившихся помимо нее начал. Даже такие западные «новшества», как социальное христианство, христианская экономика и социология, новая храмовая архитектура и живопись, новые ритмы и образы в литургической музыке и поэзии, – все это как бы некая вынужденная дань нашему времени, необходимая новая форма, не имеющая к существу дела никакого отношения. Отсюда внутреннее противоречие современной церковной жизни, с ее резкими колебаниями между крайностями старческого охранительства, модернизмом и эпигонством. Однако ни заклятия, ни благословения, которыми пытаются затушевать резкую грань, отделяющую Церковь от стремительного движения мира, все же не способны погасить чувства трагического раскола.

Ибо трагизм, который переживает сегодня всякое чуткое христианское сознание, есть не только трагизм Церкви и христианства в секулярном мире, но и трагизм самого мира. Невозможно человеку «устроиться» в мире совсем без Бога. И гордый своими успехами и достижениями, мир с каждым днем все отчетливее сознает условность и недостаточность своей цивилизации. На грани потрясения всех основ он, как никогда, жаждет истинного света.

Однако самым удивительным фактом современной духовной жизни следует считать наше безразличие к этой жажде мира, наше собственное, слишком легкое согласие на существующий раздел между Церковью и миром. При этом мы никак не хотим сознаться, что внешнее разделение поддерживается не только «мирским своеволием», но и нашей христианской косностью. Да и сама наша двоящаяся жизнь разве не является выражением нашего раздвоенного сознания? Разве не мы сами помогли свести церковную жизнь до значения «интимного уголка» благочестия, запертого семью замками от жизни мира и враждебного ему? Не греху мира противостоит наше религиозное рвение, но самому миру, его жизни, его истории, его поискам и вопрошаниям. Мы хорошо усвоили и любим повторять, что Христос есть «суд миру сему», тому миру, который не познал и не принял Его, что Он есть спасение и жизнь для тех, кто познает, принимает и творит волю Отца, в Нем открывающуюся. Но мы почему-то забываем, что заповедь Отца состоит прежде всего в том, чтобы не судить, а спасти мир. В спасении – вечный смысл Воплощения Слова, крестной смерти Иисуса Христа, Его Воскресения и сошествия Святого Духа на апостолов. Мы забываем об этом, потому что наше личное духовное устроение стало для нас дороже самой цели этого устроения – преображения мира и жизни во славу грядущей полноты Царствия Божия.

Мы привыкли «иметь» свое христианство только для себя, привыкли ни с кем им не делиться, как будто мы случайно получили его в наследство. Так возникает в нашем христианском сознании закрепление этого внешнего разделения. И в жизни, и в самосознании есть как бы два человека: один – хранитель духовного наследства, другой – участник в мирских делах, как правило, никакого отношения к этому наследству не имеющих. Долгое время полагали, что Церковь является победительницей в мире. Когда же эта иллюзия разрушилась, то побежденные затаили в себе чувство обиды и какого-то смиренного превосходства, и эти чувства незаметно примешались к охраняемому наследству. Иногда гордая ортодоксальность, незыблемое чувство правоты кажутся замешанными именно на чувстве давней, непогашенной и неизжитой обиды. «Мир не послушался однажды Церкви, так и пусть теперь катится в тартарары вместе со своей цивилизацией и культурой… А мы посмотрим…» Есть особая мстительная радость, с какой иногда не только сектанты, но и церковные христиане рассуждают о конце мира. В этом смысле Бердяев был несомненно прав, когда писал, что традиционное понятие об аде и о вечных адских муках есть онтологизация христианской мстительности. Но ад – не абсолютное трансцендентное начало; он присутствует уже здесь, во времени, в падшем, «гниющем» и страдающем от своей греховности мире. И уж скорее мир мог бы обидеться на Церковь, которая где-то держит про себя тайну спасения и то ли не может, то ли не хочет рассказать о ней доступным для него языком.

* * *

Наша цивилизация двойственна в своем основании и истории. И сейчас, несмотря на стремящуюся к всеобщему господству секуляризацию, христианские начала еще продолжают влиять на ее жизнь. Если и не прямо из Церкви, то косвенно, своими неведомыми путями энергии христианской культуры вторгаются в наш мир. Они открываются нам в опыте нравственного выбора, в поисках подлинной человечности, в стремлении к высшему, в невозможности успокоиться на относительном. И здесь мы обнаруживаем, что сама наша культура резко и болезненно реагирует на человеческую устремленность к самообожествлению и самодостаточности. Уже в Ренессансе эта реакция становится главной темой в позднем периоде творчества Боттичелли, Микеланджело, Тициана. Она продолжается и дальше – в «религиозном отречении» романтиков от идеалов эпохи Просвещения, в борьбе с позитивизмом и атеизмом христианского возрождения XX века. И русская литература – через Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова вплоть до Солженицына – неустанно свидетельствует о глубокой болезни нашей секулярной культуры, о трагизме и абсурдности безбожного существования, о неистребимом влечении человека к истинному свету. Без прорыва к абсолютному и безусловному культура неизбежно приходит к своему отрицанию, к тому, что можно назвать псевдо– или антикультурой, к тому, что только по видимости имеет черты культуры, но, по существу, лживо, ничтожно и бесчеловечно. Эта линия внутреннего изживания господствующих идолов и соблазнов современной цивилизации снова подводит нас к тому духовному центру, из которого культура первоначально вышла. На основании своего подлинного, хотя, может быть, неполного и несовершенного религиозного опыта, она заново ставит многие проблемы христианства, пытается найти на них ответы в Церкви, ищет поддержки и диалога.

Но вот именно в этом пункте открывается какое-то роковое несовпадение творческих ритмов. Церковь не слышит этих вопрошаний, не знает, как ответить на них. Ответы есть, должны быть, но как, на каком языке начать говорить? Ведь весь «модернизм», все «приспособление» Церкви в действительности есть не что иное, как глубокая ее плененность светской культурой. Это не всегда добровольная капитуляция, но чаще всего – итог длительной осады. Последняя не однородна в своих проявлениях: в различные исторические периоды, в различных концах света и с различной степенью активности Церкви противостоят где государственный атеизм, где возведенная в идеологию наука, где тоталитарные режимы, где утверждение всеобщего материального довольства и комфорта. Меняется стратегия и тактика, но результат чаще всего бывает одинаков: церковное сознание оказывается беззащитным перед враждебным натиском. Оно замыкается в себе, надеется эту осаду переждать, порой внезапно восстает и проклинает, но в конце концов пытается заговорить на чуждом, извне навязанном ей языке. Но как при этом рассказать о том, что выражено лишь на неизменяемом языке христианского эллинизма или средневековой схоластики? Создавать новые понятия, новый богословский язык? Создавать новое религиозное искусство? Но Церковь как будто давно и окончательно отказалась от воли к собственному творчеству культурных ценностей, к созданию нового языка религиозной культуры. Она как будто надорвалась в эпоху средневекового господства. И теперь, в соответствии с всеобщим принципом свободы вероисповедания, мы, христиане, готовы окончательно согласиться на свою вынужденную автономию. В огромном, не достроенном еще здании культуры нам великодушно предоставили в пользование угол с иконами и лампадами и, кажется, мы примирились с этим. Некоторые модернисты думают при этом, что еще не все потеряно: иконы можно заменить более современным «религиозным» искусством, а лампадное масло – электричеством. Действительно, возможности подновления и приспособления еще не исчерпаны. Однако не будет ли самообманом думать, что свет лампады, как бы он ни был нам дорог, и есть тот СВЕТ МИРУ, который призван преобразить всю нашу жизнь, а вместе с ней – всю Вселенную?

* * *

«Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит…»

Но мы как будто не допускаем этой таинственной свободы обращенного к миру Божественного зова. Нам хочется думать, что Бог говорит только через нашу церковную организацию, только через нашу систему культа, только через наше учение и предание. И при таком подходе Церковь легко становится идолом. Из живого, вечно растущего и вечно развивающегося богочеловеческого организма мы превращаем ее в застывшую механическую форму, способную принять в себя только то, что может быть в соответствии с ней отсечено и подогнано. Но Церковь это жизнь, а не внешняя форма. И призвание ее, о котором мы слишком часто забываем, – сделать подлинно живым и растущим членом Тела Христова все, что взыскует Света и стремится к Истине.

Сегодня особенно важно преодолеть нашу плененность псевдоцерковностью. Оттого, что мы регулярно посещаем храм или знаем порядок богослужения, вовсе не следует, что только мы творим безусловное добро. Само по себе наше бытие в Церкви не прерогатива и не патент на спасение. Тайна личного спасения известна одному Богу. Мы же призваны Им к воплощению дела Христова в этом мире, к деятельному осуществлению Царства Божия. И потому наша жизнь в Церкви есть прежде всего задание (заповедь) дальнейшего совершенства, возрастания в полноте дарованной нам благодати, а не всеоправдывающее преимущество. Действительно, нам очень много дано, но это означает только, что с нас еще больше спросится.

Теперь мы гадаем, каким образом Церковь и Россия выйдут из того страшного тупика, в котором они оказались. Очевидно, что лучшее будущее России неотрывно от христианства. И если суждено ей возрождение, то совершиться оно может только на религиозной почве. Но будет ли у Церкви настолько сил, чтобы это возрождение начать? Она сейчас переживает глубокий кризис и, прежде всего, сама нуждается в возрождении. Напрасно многие думают, что это только кризис церковного управления, кризис власти в Церкви. На самом деле мы переживаем нечто большее – кризис самого церковного сознания, традиционного понятия церковности. В различных условиях и формах этот кризис коснулся сейчас всего мирового христианства. Но русская Православная Церковь переживает его в своей особой форме. Несвобода внешняя парализует жизнь, переходит в несвободу внутреннюю, закрепляется в сознании, отождествляется с церковной традицией. И многим кажется уже бесспорным что никакое творчество невозможно, что оно обречено и, скорее всего, не нужно. Остается только ждать разрешения мировых судеб и ругать архиереев.

Но трагичнее всего, что эти взгляды старшего обескровленного и запутанного поколения перенимает приходящая в Церковь молодежь и интеллигенция. Трагично, что они забывают и предают свой опыт духовного раскрепощения. На фоне их консервативно-стилизованного «старушечьего» Православия трудно поверить, что они действительно пережили радость свободы во Христе, ощутили приток благодатных сил. Глядя на них, приходится думать, что слишком часто обращение в христианство, в Православие на самом деле означает смену идеологий. Но идеология, сколько бы ни казалась она безусловно-верной, не способна освободить человека.

А сейчас, как никогда, чтобы противостать гуманизму безбожному, разрушающему человека, чтобы не дать выродиться гуманизму внерелигиозному, нужна христианская инициатива. Мы слишком пассивны по отношению к миру. Мы не несем в себе собственной религиозной воли, собственного попечения о мире, мы как будто забыли, что нам доверена великая задача преображать мир. Мы должны начать с пророчества внутри Церкви о подлинных основаниях надежды в христианстве, а не с реставрации или модернизации того, что теперь является лишь историко-культурным напластованием. Нужны новые творческие усилия, нужен новый язык. Нам нужно говорить о том, что находится по ту сторону и модернизма и консерватизма, о вечно-живом, абсолютном в этом относительном мире, о вечно-старом и вечно-юном одновременно. Наш историзм должен быть мета-историчен, не только прорыв в вечность, но присутствие этой вечности в нашем времени, мета-истории в истории.

Христианская активность должна вести не к реформации, а к трансформации христианского сознания и жизни, а через нее к преображению мира. Только встав на этот путь, мы ответим на вызов безбожия построить мир на автономных началах, только тогда мы откликнемся на зов тех, кто близок к Свету, но кому наша нерадивость и косность не позволяют к нему приобщиться.

Июнь 1974

«Из-под глыб», сборник статей А. И. Солженицына, И. Р. Шафаревича, М. С. Агурского, М. К. Поливанова, Ф. Г. Светова, Е. В. Барабанова, В. М. Борисова – YMCA-Press,

Париж, 1974

Правда гуманизма

– Что же касается меня, господа, то я всегда с восторгом встречаю оправдательные приговоры. Я не боюсь за нравственность и за справедливость, когда говорят «невиновен», а, напротив, чувствую удовольствие. Даже когда моя совесть говорит мне, что, оправдав преступника, присяжные сделали ошибку, то и тогда я торжествую. Судите сами, господа: если судьи и присяжные более верят человеку, чем уликам, вещественным доказательствам и речам, то разве эта вера в человека сама по себе не выше всяких житейских соображений? Веровать в Бога нетрудно. В Бога веровали и Бирон, и Аракчеев, и инквизиторы. Нет – вы в человека уверуйте!

А. П. Чехов, «Рассказ старшего садовника»

I

Новоевропейская культура двойственна в своем происхождении: она вышла из Церкви, но формообразующим ядром ее был гуманизм. И до сих пор проблема гуманизма остается центральной проблемой нашей духовной жизни. Духовный и нравственный смысл ее еще не до конца понят христианским сознанием. Как и современная культура, гуманизм двоится и легко переходит в свою противоположность.

Гуманизм имеет христианские истоки: в основании его лежат мистические движения XII и XIII веков, святой Франциск и Данте – от них берет свое начало гуманистическая вера в святыню человеческой личности. Об этих истоках часто забывают и пытаются свести гуманизм только к «языческой реакции» на христианство. Действительно, в гуманизме эпохи Ренессанса и Просвещения эти черты проявились достаточно определенно, однако, не они составляют главное. Пафос гуманизма – творческая активность личности. Личность не хочет мириться с внешними авторитетами. Она утверждает свободу человека, свободу его совести, свободу его исканий. Именно эта свобода, столь часто граничащая со своеволием, определяет двойственный путь новоевропейского гуманизма.

Гуманизм возник как движение, стремившееся освободить жизнь духа от церковной опеки, снять монашеско-аскетические ограничения свободному развитию человеческой личности, раскрыть ценности земной жизни в государстве, хозяйстве, искусствах, науке. Впервые эти темы начинают изучать уже в позднем средневековье – в культе рыцарского сословия, в поэзии трубадуров и миннезингеров, в усилении индивидуальных запросов и требований, в столкновении таких значительных личностей как Абеляр и Бернард Клервосский. Однако радикальный поворот начинается значительно позже – с «героической эпохи» итальянских городских коммун. Культура города, а не монастыря и замка, становится почвой гуманистического движения. Здесь ярче проявляется рост земных интересов, и оттого глубже и сознательнее идет процесс выработки нового мировоззрения. В центре этого мировоззрения – тема о достоинстве человека, о его судьбе и назначении, о его силах и возможностях. Отсюда – интерес к прошлому, возрождение классической древности, которая становится одним из основных элементов в образовании и художественном творчестве; отсюда же – влечение к самоанализу и изучению природы.

Тема человеческой судьбы, познавательных и творческих возможностей личности подводила к критическому пересмотру традиционного церковного учения. Так было в Италии; а еще более напряженно – в северной Европе, в странах германской культуры, где гуманизм развивался под знаком углубленной богословской заинтересованности. Новое знание о человеке, открытие богатого мира классической античности столкнулись с христианством и постулировали необходимость синтеза: как оправдать право на свободное творчество и познание? как примирить вновь открытую классическую культуру с христианством? как соединить «божественного Платона» с учением Христа, Афины – с Иерусалимом? И гуманизм пытается обрести искомый синтез на путях «общечеловеческой» этики. Но для этого нужно доказать, что все религии и философские системы суть лишь различные исторические проявления единой, общей всему человечеству религии. И вот, в «Письмах об евангелической философии» Эразм Роттердамский развивает мысль, что новизна христианства состоит лишь в более полном и действенном откровении того, что было известно и античной философии, и ветхозаветным праведникам. Германский гуманист Муциан Руф идет еще дальше: по его мнению, Божественное Откровение является не чем иным, как вложенным в человеческую душу нравственным законом. Истина открывается независимо от сверхъестественного начала. Гуманизм настойчиво замалчивает абсолютное значение Богочеловеческого воплощения Христа. Для гуманистов эпохи Ренессанса христианство – это религия, которая лишь глубже и яснее учит тому же, о чем уже было известно древнему миру. При этом, как подчеркивает Эразм, евангельское учение полностью соответствует законам человеческой природы и естественного разума. Первородный грех, испорченность человека, искупительная жертва на Кресте, вечный соблазн Евангелия для безблагодатного ума – все это отодвинуто на второй план. И перемещая центр тяжести на моральное учение, которое отождествляется с «естественным законом» нравственной совести, гуманизм, в конечном итоге, отрывает этику от религии, превращая человеческую совесть в последнюю и окончательную инстанцию распознания добра и зла.

Не будем рассматривать здесь дальнейшие исторические метаморфозы гуманизма. Отметим лишь неизменное и неотъемлемое – веру в человека, в его разум и нравственную отзывчивость, в нерасторжимое единство всего человеческого рода, разделенного религиозными и социально-идеологическими перегородками.

Гуманизм итальянского Возрождения, гуманизм Эразма Роттердамского, Рейхлина, Муциана Руфа, Лефевра д’Этапль, Бюде, Колета, Томаса Мора – все еще внутри христианства. Гуманизм этой эпохи утверждает христианство как религию любви и терпимости, проповедует отказ от фанатических форм борьбы с инакомыслящими, выдвигает требование частичных реформ Церкви: упрощения обряда, изучения первоисточников христианства и культуры древнего мира, изменения системы образования. Но гуманизм не срастается с христианством, а все более и более отчуждается от него. Роковую роль здесь сыграли и косность самих христиан, и жестокая борьба между протестантской Реформацией и католическим Римом, и движение контрреформации, выступившее против гуманизма. Сожжение Джордано Бруно, помещение труда Коперника в индекс запрещенных книг, процесс Галилея, беспощадные преследования свободной научной мысли – все это только углубляло пропасть между христианством и гуманизмом. Однако и вне зависимости от карательных действий Церкви, в гуманистическом утверждении автономии человека, свободы его разума, совести и творчества, в стремлении соединить «глубину христианского чувства с вновь открытою чувственность и красотою природы» (Э. Трельч) уже скрывалась неизбежность дальнейшего разрыва. И этот разрыв человека с религиозным центром жизни сделал путь гуманизма в истории двойственным и трагическим.

Трагедия начинается с того, что творческое усилие создать новый мир, продолжить творение нередко оборачивается плененностью внешним миром, миром природной необходимости. И здесь сам гуманизм легко принимает культурно-идеологическую форму. Утверждая человека как высшую и последнюю ценность, он замыкает его в кругу собственной самодостаточности. При этом порыв, дерзновение, выход человека за пределы самого себя к вечности, к абсолютному – оказывается не нужен. И эта «вера в человека» уже не освобождает: человек оказывается в плену у самого себя, будь то плен обостренного индивидуализма или плен коллектива. Здесь с полным правом можно говорить о гуманизме как о «религии человекобожества». Но это ложная, бесчеловечная религия: в последних своих пределах абсолютизации человека гуманизм становится неизбежно враждебным человеку. Двадцатый век сделал эту истину непреложным фактом.

Христиане чаще говорили о лжи гуманизма и не всегда хотели понять его правду. Действительно, нам легко критиковать гуманизм за его гордыню и своеволие, но нам гораздо труднее принять право человека на дерзновенный опыт свободы, понять это право как божественный дар, увидеть его ценность в перспективе богочеловеческого претворения мирского царства в Царство Божие. Мы как будто боимся свободы, не доверяем ее путям и слишком легко отождествляем ее с произволом. И это тем более странно, что мы исповедуем Истину, которая есть утверждение свободы. Однако именно при свете этой Истины мы должны признать: восстание против Церкви и отпадение от нее имели и имеют своим основанием не одну лишь «языческую реакцию» или «человеческую гордыню». Борьба идет не только против Духа, но и против ложного спиритуализма, не только против Бога, но и против искаженного Его понимания, не только против Церкви, но и против магизма и идолопоклонства. Гуманизм принял на себя жертвенный подвиг поиска Подлинности, и в этом смысле он может быть истолкован как трагический, но необходимый опыт внутри христианства. Путем открытий, проб и неизбежных ошибок гуманизм попытался утвердить новый опыт, смысл которого прекрасно выразил христианин Бонхеффер: «Человечество стало взрослым». Из этих слов вовсе не следует, что современный человек освободился от заблуждений, что в поисках подлинности и полноты человеческого существования он обрел истину где-то помимо христианства. Нет. Но заявив о своем совершеннолетии, он еще более обострил свою ответственность за судьбы врученного ему мира. «И это вовсе не означает самообожествления человека, – отмечает американский социолог религии Роберт Белла, – потому что верить во всемогущество желаний свойственно малолетнему ребенку. Человек же, достигший совершеннолетия, отдает себе отчет в неизбежной своей ограниченности. Однако последнее его не пугает – скорее это побуждает его стремиться к полному раскрытию своей человеческой сущности».

И вот здесь, в утверждении нового опыта и новой правды о человеке, начинается второй акт трагедии гуманизма: его поиск, его инициатива, его совесть и правда оказываются ненужными христианскому миру. В силу «исторической необходимости», поставленные перед этой инициативой и этим опытом, многие церковные христиане думают о нем с нескрываемым скепсисом – как о каком-то затянувшемся и обременительном маскараде: «Сколько все это может длиться? Скорей бы занавес…»

Но при угасании собственной христианской инициативы, при умалении пророческого начала в Церкви нет ничего удивительного, что в современном мире бремя человеческой совести принимают на себя люди, стоящие за стенами храма. Это они свидетельствуют о лжи и насилии, борются за права человека и за свободу его творчества, творят дела милосердия и действенно помогают ближним. Несомненно, их нравственный пафос имеет христианские истоки. И вопреки своим ошибочным и замутненным представлениям о христианстве они воплощают в жизни подлинную волю к Добру. Используя терминологию католического теолога Карла Ранера, наш современник, священник Сергий Желудков, предлагает называть этих людей «анонимными христианами».

II

Священник С. Желудков пока единственный из современных православных писателей, кто всерьез задумался над религиозным значением жизни и опыта людей доброй воли. И как бы с богословской точки зрения ни оценивать результаты его размышлений, от них нельзя просто отмахнуться, пройти мимо.

По мнению о. С.Желудкова, есть не только христианство веры и надежды, но и христианство воли. «Христос – Вечный Божественный Человек, и христианство в этом третьем значении слова есть стремление к осуществлению идеальной человечности. Не осуществление – это было бы христианство только святых – а воля, стремление… Это не этическое «учение» Евангелия, а сама жизнь в стремлении к идеалу человечности, который выражен, конечно, и в евангельской проповеди, но и независимо от этого пребывает в душе человека. Этот идеал – Христос, не только евангельский образ Христа, но Сам Христос, присутствующий в единосущном Ему человечестве доброй воли… Все лучшее в нашей человечности, всякое стремление к духовной красоте, всякое движение любви и доброй свободы – все это таинственно приобщает нас к абсолютности Вечного Человека». Именно здесь, по словам о. С.Желудкова, берет свое начало «Церковь доброй воли», открытая для всех людей на всех уровнях духовного и интеллектуального порядка, во всех религиях и без религий» (Священник С. Желудков – «Христианство для всех», Самиздат, 1973 год).

Попытка о. С. Желудкова таким образом расширить понятие Церкви встретила в наших церковных кругах резкую критику. В этой попытке увидели стремление «подогнать христианство под секуляризованный гуманизм», «втиснуть его в прокрустово ложе наших «гуманных» и «гуманистических» представлений». Реакция характерная и многозначительная. К живому, действенному опыту осуществления добра церковные христиане подошли с трафаретом традиционных представлений: «Что стоит вся эта «добрая воля», если ее носители не исповедуют никеоцарьградского Символа Веры? Разве не прав был Августин, утверждавший, что вне христианства все добродетели только блестящие пороки?» Не менее характерно и само стремление свести добрую волю за стенами храма к понятию «безрелигиозного гуманизма». При этом слово «гуманизм», особенно в сочетании с эпитетом «секуляризованный», становится синонимом какой-то безусловной неправды, заблуждения или, в лучшем случае, духовной ограниченности, добренькой слепоты, глуповатого оптимизма.

Не будем оспаривать подмену терминов: «гуманизм» вместо «анонимного христианства». Действительно, в нашей стране многие люди доброй воли не знают православного Символа Веры, не слышали его. И как бы помимо христианства, за оградой Церкви они направляют свои усилия к утверждению начал человечности, подавленных тоталитаризмом. Гуманизм ли это? Несомненно. Но не только в своих проявлениях – по самой «исторической ситуации» этот гуманизм принадлежит к какому-то новому типу; и новизна его безусловна: впервые человек отстаивает свои права не перед «господством религиозного дурмана», не перед «самодержавным деспотизмом», а перед всеобъемлющей идеологией, которая называет и требует себя принимать не иначе, как в качестве «подлинного гуманизма». И вот, попытаемся понять, почему этому новому гуманизму христиане так поспешно отказывают в религиозной правде и даже готовы свести его к антихристианству.

Несомненно, здесь многое объясняет традиция – опыт Церкви в истории, ее борьба с агрессивным безбожием, ее противостояние человеческому самообожествлению и ложным идеалам посюстороннего счастья. И лучшие умы русского религиозного Ренессанса XX века, прошедшие через марксизм и освободительное движение, а затем вернувшиеся в Церковь, также много говорили о гибельных путях гуманизма. Но уместно ли сегодня механически повторять их аргументы по отношению к иной реальности?

Нет, новый гуманизм, который в атмосфере всеобщего страха и лживой покорности отстаивает высокое достоинство человека, вовсе не стремится к «человеческому раю» и отнюдь не утверждает «самодовольство человеческой ограниченности». Ему чужда «мораль благополучия и срединности». Он не претендует на идеологическое водительство, но прежде всего осуществляет конкретное и безусловное добро в жертвенном отречении от благоустроенности и безопасности. И ироническое отношение многих христиан ко всему этому как к «светскому героизму», копошащемуся где-то под ногами у «подвижничества», или высокомерно-снисходительное сведение нравственных усилий некрещенного мира к понятию «автономного добра» свидетельствует лишь о нашем слепом фарисействе.

Но пора прозреть: добро неделимо. В жизни нет и не было ни относительного, ни автономного добра. Автономны только идеологии, узурпирующие право быть окончательным критерием в распознании добра и зла. Поэтому справедливо говорить лишь о частичности и неполноте воплощений добра в человеческой истории. Но кто из нас, христиан, может похвалиться, что он способен осуществить добро в «полном объеме»? Полнота добра – это Бог, и вне Его нет и не может быть ничего подлинно доброго. Это значит также, что в бытии нет и не может быть того существующего помимо Бога «природного» или «естественного» добра, с которым Церковь могла бы вступить в диалог. Церковь есть становящаяся полнота, и по существу, онтологически, в ней есть все и она есть все. Лишь исторически пути действенного осуществления добра в эмпирической церковной организации и в мире так трагически разошлись. Но если мы знаем, что подлинное добро и силы на его осуществление исходят только от Бога, то будет большим нечестием ограничивать Бога в способах сообщения этих сил. Тем более нечестиво отрицать религиозную значимость воли к добру, если она не закреплена благословением священника или духовника. Этим мы только унижаем наше представление и о Боге, и о Церкви, и о священнике.

Конечно, естественно и вполне объяснимо желание христиан провести черту, отделяющую сферу сакрального от профанного – область веры и благодати от всего остального, что к этой области не относится. Однако не всегда христианское сознание отдает себе отчет в том, что черта эта условна и относительна; чаще всего она имеет отрицательный характер и служит прежде всего тому, чтобы в конкретной исторической ситуации указать христианам необходимые вероучительные и дисциплинарные нормы. В целом же, по своей сути христианство не сводится к «нормам». И потому будет большой ошибкой абсолютизировать эту черту, отождествляя ее границу с границей самой Истины. При таком подходе и Истина, и Церковь легко «опредмечиваются» и фетишизируются, превращаются в застывшую форму, в идола; в «что», а не «кто». И тогда остается лишь препарировать живую действительность, отсекая от нее все неподходящее, чтобы подогнать ее под трафарет установившейся формы.

Именно в этой плоскости и совершилась трагедия старообрядческого раскола, когда за верность устоявшимся формам обряда и быта, за грамматические ошибки и опечатки христиане шли на смерть и мучения… Но исторические формы христианской жизни подвижны и изменяемы. Церковь – богочеловеческий организм, в котором полнота божественной жизни постоянно раскрывается человеком в истории, но раскрывается со всей ограниченностью и относительностью той или иной эпохи. Наглядное свидетельство тому – каноническое право, в котором неизменное (догмат) просвечивает в изменяющихся и текучих способах регулирования церковного устройства. Это вовсе не означает релятивизма: меняются исторические условия существования Церкви, прежние формы ветшают, становятся условными, и перед христианами встает задача творческого раскрытия того, что еще не было выявлено и осуществлено. И так обстоит дело не только в сфере канонического права, но и во всем остальном, даже в области догматики и уж, конечно, антропологии.

Иными словами: бытие самой Церкви – Народа Божьего – по самому существу своему есть бытие творческое и динамичное. И творчество должно быть обращено не только к специфически «церковным», культовым формам, но и к тому, что Церковью в ее эмпирическом бытии еще не стало, а лишь призвано стать и войти в ее полноту. И здесь нужны духовная зрячесть и чуткость, инициатива и дерзновение. «Мы можем сказать, где Церковь, хотя иногда и не можем сказать, где ее нет,» – писал русский религиозный философ Л. П. Карсавин. «Ведь то, что становится Церковью, в меру этого становления уже церковно и ведомо самой Церкви как таковое, и однако может оставаться еще невидимым, как церковное, для очей грешных и телесных. Так говорит Церковь о «неплодящей языческой церкви», отмечая наличность истинного, то есть церковного в самих заблуждениях…»

Но если мы живем в Церкви только как пассивные потребители? Если наше христианство – номинально? Если у нас нет других забот, кроме опасений, «как бы не впасть в ересь» и сохранить чистоту своих риз от «мирской грязи»? Не найдет ли тогда Господь себе сынов и работников за церковными стенами? И, может быть, уже нашел?

Сознание собственного превосходства и брезгливая подозрительность ко всему «нецерковному» мешают нам правильно оценить религиозно-исторический смысл нового гуманизма. Мы подходим к нему с устаревшими идеологическими мерками и при этом совсем не хотим понять своеобразия его опыта, его изначальных интуиции. Мы не видим в нем ничего нового. Даже в самом главном – в стремлении к первичной подлинности жизни, к духовной активности, к жертвенному служению добру – даже здесь мнятся нам образы прошлого: все те безбожные «благодетели» и «человеколюбцы», что положили свою жизнь на создание тоталитарных режимов. И забывая об инквизиции, кровопролитных религиозных войнах, о еврейских погромах и изощренных преследованиях раскольников, еретиков и сектантов, мы, не задумываясь, декларируем, что только христианство может спасти мир от кошмара социальной бесовщины. Но не иллюзия ли это?

И в жизни, и в истории не было и нет однородного христианства. Есть лишь различные степени приближения ко Христу. Есть христианство святых и праведников, но есть христианство духовных язычников и изуверов. В образах старца Зосимы и монаха Ферапонта Достоевский показал, что даже в одном монастыре они могут существовать бок о бок. И сегодня, скажем, на заседаниях Христианской Мирной Конференции богословы и иерархи наперебой пытаются убедить нас, что есть особый «святодух» Революции и Прогресса и потому «нет ничего аморального и антихристианского в применении оружия против угнетателей». Другие же, считая про себя всякие преобразования в мире суетой сует, ради «тихого и безмолвного жития», ради «смирения» и «послушания» готовы превратить себя в идеальную марионетку, чтобы уже «бесстрастно» отдавать «дань Кесарю» (!) – славить прелести тоталитарной системы.

Однако существо дела не в частных эмпирических извращениях, а в нашей готовности постоянно отличать подлинные реальности от идеологизированных символов. Ведь если двойственность, о которой мы говорим, оказывается справедливой по отношению к христианству, то что мешает принять ее и в отношении к гуманизму? Евангелие учит нас различать духов, а не сводить всю сложность жизни к набору известных формул.

Об этом в свое время настойчиво говорил известный русский религиозный мыслитель Вл. Соловьев. В его реферате «Об упадке средневекового миросозерцания» есть замечательные строки – строки на каждый день и уж особенно на наш сегодняшний.

«Если христиане по имени изменяли делу Христову и чуть не погубили его, если б только оно могло погибнуть, то отчего же не христиане по имени, словами отрекающиеся от Христа, не могут послужить делу Христову? – писал Вл. Соловьев. – В Евангелии мы читаем о двух сынах; один сказал: пойду – и не пошел, другой сказал: не пойду – и пошел. Который из двух, спрашивает Христос, сотворил волю Отца? Нельзя же отрицать того факта, что социальный прогресс последних веков совершился в духе человеколюбия и справедливости, то есть в духе Христовом. Уничтожение пыток и жестоких казней, прекращение, по крайней мере, на Западе всяких гонений на иноверцев и еретиков, уничтожение феодального и крепостного рабства – если все эти христианские преобразования были сделаны неверующими, то тем хуже для верующих».

«Тем хуже для нас,» – можем повторить и мы сегодня. Но найдем ли в себе мужество для этого? Во всяком случае, не будем торопиться осуждать и защищать, а попытаемся вступить в диалог с не пошедшим еще за нами человеком доброй воли.

Впрочем, для многих даже сама потребность в диалоге представляется религиозной ущербностью. «Если твое место в Церкви прочно, зачем суетиться, обременять себя лишними идеями, когда все найдено, когда дверь открыта? Нужно только ждать, когда народ валом повалит в эту дверь. Если же не повалит – его дело. Пусть толпится на своей «житейской ярмарке». Это «онтологическое» разделение всего Божьего мира на храм и ярмарку основано на предположении о полной религиозной пустоте всего, что находится вне церковных стен. В этом мире, лишенном благодати церковных таинств, для многих из нас априорно нет и не может быть ни правды, ни добра. И если для нас их нет в истории, в социальности и культуре, то тем более нет их и в гуманизме.

Но можем ли мы сами скрыть от себя потребность в ценностях гуманизма теперь – когда наше гордо исповедуемое и часто очень комфортабельное христианство более всего нуждается в том, что составляет святыню этих ценностей: утверждение свободного, личностного и творческого бытия человека? Мы предпочитаем гнать от себя такие вопросы. Но сама настойчивость и ярость, с которыми мы обличаем их перед собой, ищем различные поводы для этих обличений, выдают наше внутреннее смятение и неуверенность. Ведь давно уже в нашей религиозной жизни мы испытываем потребность в новых словах и пророчествах. И если мы не дерзаем на пророческое служение в церкви, то прислушаемся хотя бы к тому, что говорится за стенами храма. Вместо торопливых, расхожих, ничего не значащих слов о «житейской ярмарке» и «антихристовом добре» попытаемся дать подлинно религиозную оценку тем святыням гуманизма, которые он утверждает.

III

На первый взгляд, в словах «свобода», «личность» и «творчество», которые и составляют святыню гуманизма, мы не слышим ничего нового. Разве не призваны мы к свободе славы детей Божиих? Разве не проповедуем мы, что личность есть основной принцип жизни во Христе? Разве не наша задача творить волю Божию не как Его рабы, но как Его сыны и друзья?

Все это так. И все же мы должны признаться, что в истории христианство слишком часто игнорировало эти начала. В борьбе с ересями арианства и монофизитства Церковь утвердила истину о Богочеловечности Христа, но еще не раскрыла всей правды о человеке и его творческом призвании. Глубокие интуиции отцов Древней Церкви о богоподобии человека, об образе Божием в человеке как основе его личности в творческом начале, о теозисе как свободном восхождении, твари к воссоединению со своим Творцом были в массовой религиозной психологии оттеснены сознанием греховности и порочности человеческого существа. Идея творчества подменилась идеологией смирения перед авторитетом, а аскетика, понятая лишь в своем негативном аспекте, стала главным мерилом человеческой жизни.

В этом историческом процессе религиозного отчуждения человека от самого себя якобы во имя «высшего» и «божественного», но по существу внешнего и нетерпимого, под подозрением оказалась сама человечность человека, то есть именно то, что делает его ценным, а его существование – необходимым. В традиционной антропологии человечность обычно отождествлялась с низменным в человеке, с его своеволием и похотью. Высшую ценность человека видели только в сверхприродной искре образа Божия, вживленной потусторонним актом в косную человеческую природу. Сам же человек легко растворялся между крайностями греховного и Божественного, а его творчество мыслилось только как пассивное медиумическое отражение или запредельного, или демонического. И стремясь вырвать человека из-под власти косности и греха, нередко забывали о Божественных истоках его свободы. Внешнее принуждение, запугивание или грубое насилие казались вполне оправданными высшей целью – спасением человеческой души в загробном мире. Но это инквизиторское противоборство с человечностью не возвысило, а только расщепило жизнь человека, заставило его искать и осуществлять свои ценности за оградою Церкви. И что не менее важно: умаление человечности человека привело к умалению человечности Бога.

С тех пор прошло много времени. Но, кажется, мы, христиане, еще не в достаточной мере осознали эту трагедию, не проявили необходимой воли к ее разрешению. И потому человечность по-прежнему остается гонимой. В одной части света соблазном потребительского благоденствия ее стараются занять, обкатать, пристроить к делу и, в конечном счете, свести на нет; в другой – что гораздо серьезнее – человека, его свободу и творчество преследует тоталитарное государство, поставившее своей целью подавление всех не соответствующих его идеологии духовных проявлений. И в этой части света человеческое опять растворяется между принудительным «высшим благом» и недолжным, запрещенным образом духовного или интеллектуального существования. Снова, на этот раз в гротескной, хотя и более суровой форме, утверждается идеология смирения и послушания внешним авторитетам, снова творчество отождествляется с отражением безусловного и общеобязательного.

И вот в этой страшной, удушающей атмосфере искаженных и перевернутых ценностей не христиане, а люди, стоящие за оградой Церкви, активно и мужественно борются за человека, за его права и достоинство. Именно они откликаются на зов ближнего и деятельно помогают ему. И откликаясь на призыв алчущего и жаждущего, заключенного и больного, разве не встречаются они со Христом? Ведь это Он сказал: «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был болен, и вы посетили Меня; в тюрьме был, и вы пришли ко Мне… Истинно говорю вам: так, как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25, 35–36,40). Может быть, для многих людей доброй воли эта встреча – встреча с Незнакомцем, с Анонимом, в Котором они увидели только то, что знали из своего опыта, да понаслышке? Но разве отменяется этим религиозный и благодатный смысл встречи? И разве в самой борьбе за правду – без расчетов на загробные награды, в самоотречении и жертвенности, в напряжении воли к добру, в благородстве и красоте мужественного противостояния злу и насилию, в живом чувстве ближнего, в первичности нравственной реакции на его страдания – разве не раскрываются здесь те подлинно христианские черты высокой и трудной жизни, от которой мы, христиане, как-то незаметно отказались и о которых даже перестали всерьез задумываться?

Но отторгая от себя эти действенные начала христианской жизни, мы, вопреки своему религиозному самосознанию, утверждаем новый гуманизм как инобытие христианства. И здесь невольно – хотим ли мы того или нет – мы разделяем и умаляем наше религиозно-мистическое понятие Церкви. Ибо появление ее бытия в чем-то ином неизбежно ставит Церковь в положение конечное и обусловленное. Парадоксально, но Церковь ограничивается не властью «князя мира сего», не «вратами ада», но отторжением того, что составляет ее собственное бытие.

В этом самоотторжении воли к добру обнаруживается самоотрицание Церкви как всеединства спасения, полагается предел и граница тому, что призвано быть безграничным и беспредельным. Поэтому, принимая инобытие Церкви как тревожный факт, как предостережение, мы должны признать ложность и религиозную ошибочность нашего стремления сузить христианскую жизнь до культового сакраментализма. Церковь не определяется только храмом и богослужением, богословием и традицией. В своем существе и замысле она есть та Абсолютная Реальность, которая онтологически не имеет и не может иметь инобытие. Церкви противостоит зло и смерть, ложь и тьма мира, но нет в бытии той положительной реальности и благодати, которая на последней глубине, а не в нашем идеологизированном сознании, могла бы быть противопоставлена Церкви. Церковь есть становящееся всеединство, и потому сущность ее – в соединении разделенного и раздробленного. И все мы призваны сделать Церковью то, что ею еще не стало, что не вошло видимо и осознанно в нее. Ибо мы знаем, что нигде, ни на каких путях человек не найдет полноты того, что Бог открыл в Теле Своем – Святой Церкви.

Но почему же мы так глухи к этому великому «общему делу» воцерковления мира? Почему мы так молчаливы и бесстрастны перед натисками лжи и бесчеловечности? Неужели наша церковность – это только чувство немощи и жажда духовных утешений? Неужели слова о христианской ответственности за судьбы мира – пустая и ничего не значащая болтовня?

И если правда нового гуманизма только частичная и неполная правда, то что мешает нам раскрыть абсолютную правду христианства? Разве мир не нуждается в ее свете?

1975 год, Москва

Самосознание. Сборник статей: Евгений Барабанов, Лев Копелев, Павел Литвинов, Михаил Меерсон-Аксенов, Дмитрий Нелидов, Ричард Пайпс, Григорий Померанц, Борис Шрагин, Юрий Орлов, Валентин Турчин.

Издательство ’’Хроника”, Нью-Йорк, 1976, с. 11–26.

Судьба христианской культуры

1

Раскол жизни на «церковную» и «мирскую» – несомненно один из самых острых и мучительных кризисов, который не только сегодня, но уже несколько столетий переживает как восточное, так и западное христианство. И не только христианство – вся наша новоевропейская цивилизация живет под знаком глубокой раздвоенности и потому несет на себе печать кризиса.

Этот кризис обнаружился с распадом христианского Средневековья. Углубленный на Западе Ренессансом и Реформацией, и через эпоху Просвещения пришедший в Россию, он стал неизбывной проблемой нашего времени. Теперь мы все чаще и чаще задаем вопрос: как произошло, что культура, зачатая и выросшая в лоне церковного культа, обособилась и значительной своей частью как будто окончательно ушла из Церкви? Почему вот уже несколько столетий Церковь и культура противостоят друг другу как два обособленных начала и порознь свидетельствуют о своей правде? Эти две правды давно живут бок о бок: правда о Боге и правда о человеке, правда о небе и правда о земле, правда о благодати и правда о природных силах человека.

Как примирить их?

Долгое время полагали, что договор о мире достигается только победой в войне, что внешняя сила и веские аргументы могут быть гарантией окончательности победы и началом вечного мира. Но всегда ли одержать верх с помощью силы – значит победить? И оглядываясь на историю Нового времени, в котором жажда целостной жизни и культуры были столь же велики, как и сегодня, нельзя не признать, что вся история борьбы за конечное торжество единого принципа в действительности составляет неразрывную цепь глубоких ошибок и неудач. Бессильными оказались тут и поспешные уступки и компромиссы, с помощью которых пытались унять горечь взаимных обвинений и упреков. Грань, отделяющая Церковь от нашей новоевропейской культуры, не исчезла, не упразднилась вовсе. Правда, кое-где она оказалась размытой, кое-где малозаметной, но в целом – по-прежнему нерушимой. И порой мы сами толком не знаем, что нам в том или ином случае следовало бы предпочесть. Мы живем в новой цивилизации, органически срослись с нею и никогда не сможем «просто» освободиться от трагического ее разлада. И только в Церкви осознаем мы всю ущербность противостоящей ей культуры, хотя, может быть, более всего, именно через культуру понимаем и ущербность нашей сегодняшней церковной жизни. В этом мучительном опыте раздвоения становится очевидной также и вся невозможность того благочестивого синтеза, к которому призывали нас многочисленные миссионеры с обеих сторон.

Вполне естественно, когда наш современник, человек безрелигиозный, но порой благожелательный к убеждениям других, стремясь подчеркнуть свою широту, терпимость или даже «беспристрастность», отводит религии, наряду, скажем, с искусством и литературой, одно из почетных мест в общем здании цивилизации. Однако религиозное сознание резко протестует против подобного «синтеза»: религия – не фрагмент в общей мозаике жизни, но нечто первичное, – более глубокое и важное, нежели просто «одна из» составных частей цивилизации. И потому уравнивающему, эклектическому духу безрелигиозного гуманистического сознания христианство упорно, хотя, может быть, и недостаточно четко, противопоставляет начало целостной жизни. Эта целостность предполагает не только субъективное устранение противоречий между храмом и безрелигиозной культурой, но и созидание всеобщих и органичных форм жизни, посредством которых могло бы раскрыть и запечатлеть себя христианское благовестив о Боге и человеке.

Для многих такая позиция кажется сегодня необоснованной претензией: ни наука, ни философия, ни социология, ни политика, ни искусство как будто не нуждаются ни в идее личного Бога, ни в религиозных верованиях. Конечно, в частной жизни человек может заключать свою «личную унию» между религиозностью и культурным творчеством; но это дело его собственного благочестия, личного выбора, а уж никак не существо общих творческих усилий современной цивилизации. Цивилизация не препятствует нам искать духовной встречи с Реальностью, мучиться религиозными или нравственными проблемами, но сам строй «цивилизованной» жизни, вся система общепринятых оценок и норм как бы дают понять, что это – исключительно частное наше дело. Ведь для науки рефлексологии, например, совершенно безразлично – был или не был верующим её основатель ученый И. И. Павлов. И уже одно то, что его собственная религиозность никак не окрасила эту область научного знания, является мощным аргументом против претензий религиозного сознания на творчество целостной христианской культуры. Несомненно, в этом – страшный трагизм положения христианина в современной цивилизации: верующий человек может употребить свой талант, творческую инициативу, – всю свою жизнь, – на работу в той области, которая ничего не ждет от его христианства и даже не испытывает потребности в «гипотезе Бога». Сама же современная секулярная культура, в которой укоренена наша работа, досуг и быт, как будто бы вполне успешно может обойтись и без Бога, и без Церкви, и без религиозной догматики и космологии – во всяком случае, именно это настойчиво утверждает обыденное сознание.

И многие верующие, принимая сложившиеся противоречия между Церковью и цивилизацией как неизбывные, пытаются разрешить их посредством внутреннего ухода от современной культуры. Однако подобное «самоограничение» религиозной жизнедеятельности в действительности не решает существа проблемы: на путях сужения и минимализации сферы христианской жизни, а потому и неминуемого ее развоплощения, нас ждет не преодоление кризиса, но еще большее его углубление. Тема о судьбе христианской культуры должна быть не устранена из области религиозной жизни, но поставлена для ее разрешения на одно из центральных мест.

Понятие «культура», в современном его значении, – позднего происхождения. Вместе со своим синонимом «цивилизация» оно возникло только лишь в XVIII веке, а в России появилось еще позднее – в середине XIX века. До этого времени пользовались такими понятиями как «образование», «просвещение», «духовная жизнь». Теперь понятие культуры стало одним из центральных в нашей жизни; по содержанию оно гораздо шире того, что раньше называли «умственным и нравственным образованием». Обычно культуру определяют как «совокупность духовных и материальных достижений общества». Однако эта дефиниция нуждается в уточнении: «совокупность достижений» представляет собой не музейную кладовую, не случайный и механический набор разнородных элементов, а ценностно ориентированную систему, воплощающую определенную концепцию действительности, определенный взгляд на бытие и человека. Именно в соответствии с этой концепцией действительности и осуществляются конкретные способы духовно-материальной организации и упорядоченности жизни, вырабатываются собственные моральные, правовые и эстетические нормы. Древний грек смотрел на мир и человека совсем не так, как смотрели на него индуист, еврей, христианин или мусульманин. «Народ, который в течение тысячи лет слышит трижды в день голос муэдзина, не может жить той же жизнью, или смотреть теми же глазами, как индуист, который обожествляет жизнь природы в ее бесчисленных формах и смотрит на внешний мир как на проявление игры космических сексуальных сил» (К. Доусон). Поэтому то, что в одной культуре утверждается как универсальное, истинное и достойное, в другой культуре может представляться условным, ложным и постыдным.

В этом расширительном значении понятия культуры проблема раскола жизни на церковную и мирскую есть уже нечто более серьезное, нежели старые оппозиции монашества и мира, образования «духовного» и «светского». Тогда эти оппозиции ставились и решались в однородном контексте культуры – внутри общества, которое осознавало и утверждало себя как общество христианское. Поэтому оставаться «в миру» отнюдь не означало быть вне общины верующих, вне Церкви, вне общих постов и праздников или общепринятых представлений о правилах поведения. Монастырь и общество расходились лишь в конкретных способах осуществления христианской жизни, но были едины в ее религиозном понимании. Положение вещей радикально отличное от современного, где религия и религиозные ценности не являются господствующими и общезначимыми. В течение многих десятилетий секулярная культура упорно стремится воплотить в жизнь свою собственную целостную картину мира, выдвигает свои, подчас ничем не связанные с христианством идеалы, нормы и правила. И поскольку культура есть определенный способ упорядочения духовно-материальной и исторической жизни общества, посредством которого утверждается единство языка, значений, норм и шкалы ценностей, то очевидно, что противостояние двух различных картин мира, двух различных мироотношений в рамках одной общей цивилизации не есть нечто легко преодолимое. И в самом деле, как разделить в своей «цивилизованной» жизни то, что в сфере культуры принадлежит кесарю, и то, что принадлежит Богу?

Ведь культура как целое не есть набор различных не связанных ничем между собой и потому независимых друг от друга ценностей и форм, из которых что-то одно может быть мною произвольно выбрано, а что-то – отброшено. Эстетически мы предпочитаем тот или иной исторический период культуры, искусство или литературу того или иного времени, но, реально мы живем, мыслим, трудимся и творим только в нашей, непосредственно данной нам культуре. Не будем пока обсуждать вопроса о том, как мы влияем на свою культуру, какие ценности в ней осуществляем или отрицаем. Важнее понять другое: каждая культура – это прежде всего целостная картина мира, порожденная какой-либо определенной точкой зрения на этот мир. И этой изначальной точкой зрения, воспринятой господствующей частью общества или его большинством, обусловлены формы почти всей духовно-практической деятельности человека, способы его жизнеустройства и миропостижения. Дальнейшее развитие культуры, логика ее становления, ее стиль – есть не что иное, как раскрытие всех возможностей воспринятой однажды точки зрения. Разумеется, единый взгляд на мир, порождающий целый спектр сменяющих друг друга мировоззрений и индивидуальных стилей, не исключает возникновения и другой, принципиально иной точки зрения. Но между ними нет и не может быть «мирного сосуществования». В конце концов одна или упраздняет другую или становится господствующей в рамках того синкретического единства, которое принято называть цивилизацией. Во всяком случае именно так сложилась наша современная цивилизация с появлением христианства.

2

Само христианство было новой, принципиально новой точкой зрения на мир. И по мере того, как на основании христианского взгляда на универсум создавалась новая картина мира, перестроившая всю структуру духовных и социальных отношений, в недрах языческого мира возникала новая целостная культура, постепенно втягивавшая в свою орбиту все новые и новые народы. Эта целостная культура обрела законченность в эпоху безраздельного господства христианства – в Средние века.

Если пользоваться образами, то можно сказать, что средневековье созидало свою культуру как огромный Собор. Оно пыталось увидеть мир и человека сточки зрения Бога. И потому храм, возвышающийся над всем городом, не есть просто здание в ряду других строений. Он – центр духовной и социальной жизни, живой символ космоса, одухотворенного литургической мистерией. В нем нет ничего случайного и произвольного; и в плане и в деталях он подчинен единому замыслу, утверждающему причастность всего существующего к Божественному бытию. Только это бытие есть высшее благо и совершенство. И как абсолютная полнота, оно есть призыв всего тварного к окончательному воссоединению со своим Создателем. Но Бог не только призывает: Он сам нисходит к человеку и потому храм, по выражению патриарха Гермогена, суть «земное небо», в небесных пространствах которого обитает Бог. Запредельное подчиняет себе формы, собирает их в гармоническое единство: купол объединяет собою внутреннее пространство и соединяет людей в одно тело, пронизанное нисходящим движением Божественной любви. Интерьер византийских соборов утверждает актуальность Божественной полноты. Человек здесь защищен от паскалевской тоски перед бесконечностью пространства. «И всякий раз как кто-нибудь входит в храм Св. Софии, чтобы помолиться, – свидетельствует византийский историк Прокопий Кесарийский, – он сразу понимает, что нечеловеческим могуществом или искусством, но Божиим соизволением завершено такое дело; его разум, устремляясь к Богу, витает в небесах, полагая, что Он находится недалеко»…

И так было не только в Византии, но и на Западе. И оттого под сводами храма ищут себе место и история, и космология, и многообразный опыт человека. Прошлое – творение мира и человека, его грехопадение и странствование по путям истории – сменяется рассказом о Благой Вести христианства и видениями грядущего Суда… И в эту всемирную драму спасения вплетаются изображения святых, королей, монахов, горожан, пастухов, аллегории наук и добродетелей; здесь и фигуры из античной мифологии, языческие философы и ученые, и мир растений и животных. Все это богатство подчинено строгой логике богословской системы, которая, в свою очередь, предстает как логика самого миропорядка, раз и навсегда установленного Творцом.

Но не только богослужение и созерцание, – само возведение Храма уже есть мистерия. Хроники рассказывают, как на строительство собора Богоматери в Шартре богачи, вместе с крестьянами, впрягались в тележки, подвозившие строительные материалы. И никто не дерзал прикасаться к строительному камню, принадлежавшему Богородице, предварительно не исповедавшись и не примирившись с врагами… Не из этой ли добровольной и безымянной жертвы и сложилась величественная гармония Храма?

И до сих пор внутренняя структура храма остается верной сложившемуся в раннем средневековье трехчастному делению. Алтарь, неф, притвор – это не только функциональное разделение внутреннего пространства, но и символическое описание универсума. Алтарь – мистическое небо, неф – единство верных, образ будущего Царства, притвор – символ земной жизни, полностью еще не просвещенной светом Евангелия… Символизм христианского средневековья не случаен. Он постулировался как основная форма миропостижения и мышления, как единственный способ выражения встречи духовной и земной реальностей. «Явленные вещи суть иконы вещей незримых», писал псевдо-Дионисий Ареопагит. И потому символичны не только храм и богослужение, но и весь мир: пространство и время, природа и общество, человек и его история. Храм – лишь центральная точка, из которой берет свое начало всеобъемлющий универсализм средневековой культуры и жизни. Из храма излучается и принцип иерархичности, «чиноначалия», пронизывающий космическое, социальное и идеологическое пространство. Отсюда же – ценностная ориентация средневекового человека во времени и пространстве, полностью определяющая его жизнь и познавательные интересы. («Священная история», суточный и годовой богослужебный круг, деление мира на христиан и «неверных»; святые места и паломничества к ним, крестовые походы, «христианская топография» как особая наука и т. д.).

Христианское средневековье созидает и собственные формы хозяйственно-экономической жизни. Церковь восстает против античного гнушения трудом и утверждает его праведность. Если Христос вырос в семье плотника, а апостолы были простыми рыбаками, то христианин, – будь он монахом или мирянином, – подражая им во всем, должен подражать им и в труде. Отсюда понятно, что труд регулировался не столько заработной платой, собственной выгодой и принуждением, сколько высшими религиозно-этическими нормами. И если праздность есть грех, то еще большим преступлением является ростовщичество: «деньги не могут родить денег». Начиная с IV века, церковь последовательно, целым рядом соборных постановлений, запрещает взимание процентов на капитал. Уже Арльский собор 306 года определяет, что клирики, дающие деньги за проценты, должны быть отлучаемы от церкви; а один из канонов Латеранского собора (1179 г.) повелевает, «чтобы заведомые ростовщики не допускались к причастию и, если они умрут, пребывая в своем грехе, чтобы их не хоронили по христианскому обычаю, а священники – не принимали от них пожертвований». Такое отношение к ростовщичеству сохраняется в Западной Европе (за исключением Италии) до XV–XVI веков – до эпохи Реформации. С неменьшей тщательностью этического заподозривания рассматривались вопросы о частной собственности и торговле, о способах установления справедливых цен, о распределении земель. Вообще, хозяйственно-экономическую жизнь средневековье стремится рассматривать под знаком Божественного, а не «только человеческого» права. И потому натуральное хозяйство надолго остается исполненным более личных отношений, «не облекаясь в костюм общественных отношений вещей, продуктов труда» (К. Маркс).

Иными словами, средневековая культура не хочет знать ничего обособленного или нейтрального по отношению к Богу. Нет ничего, что не имело бы Бога своим центром. Нет и не может быть подлинного знания «самого по себе». Ибо знание не есть цель, но следствие соединения человека с Богом. Знание становится греховным, если оно не ведет в конечном счете к познанию Бога. И поскольку Бог есть начало и конец всех вещей, то и все науки должны подчиниться главнейшей из наук – теологии. Но самое важное при этом – смотреть на мир «взором Божиим» (Св. Максим Исповедник), – то есть тем целостным, исключающим частичные, «посторонние» точки зрения, взглядом на мир, который христианские аскеты называли «оком единственным». Именно эта позиция по отношению к бытию и создавала единую тео-центрическую картину мира.

3

Но вот с эпохой Возрождения рождается иной взгляд. И вместе с ним начинается новая эпоха европейской истории. Теперь человек полагает себя высшей ценностью мироздания. Мир открывается ему как широкое поле для проявления его собственных возможностей. И постижение этого мира находится в зависимости не столько от Откровения, сколько от человеческого разума и воли. Кажется, что человеческие силы близки к божественным. Человек захвачен своей стихийной мощью – он внутренне свободен, ему все дозволено и всё ему принадлежит. Как знаменательны слова итальянского гуманиста XV века Марсилио Фичино: «Человек не желает ни высшего, ни равного себе и не допускает, чтобы существовало над ним что-нибудь, не зависящее от его власти… Он повсюду стремится владычествовать, повсюду желает быть восхваляемым и быть старается как Бог всюду… Кто станет отрицать, что гений человека… почти такой же, как у самого Творца небесных светил и что он… мог создать эти светила, если бы имел орудия и небесный материал». Жадное влечение к тайне бытия заставляет новоевропейского человека раздвигать пространства: он пересекает океаны в кругосветных путешествиях, посредством телескопа преодолевает естественную ограниченность зрения, чтобы увидеть беспредельность Вселенной.

Но еще большим выразителем нового духа явилось искусство. Художник открывает природу и человека так же, как ученый открывает законы мироздания. И здесь его интересует всё: и мифы древности, и памятники античности, и мудрость «божественного Платона», и научное построение перспективы, и анатомические познания, и мир душевных переживаний. С его экспериментирующим и эстетическим подходом к реальности меняется сама система мышления и языка, рождаются новые цели, задачи, потребности. Под напором нового подхода к миру неудержимо рушатся сложившиеся в старину каноны. И неудивительно, что для художника эпохи Возрождения оттесняется и умирает священное, иератическое искусство. Живопись и скульптура выходят из храма в мир – теперь они служат тому, чтобы возвеличивать красоту и мужество человека, прославлять художника (целая его одной из важных точек в отсчете истории), украшать многолюдные площади и частные жилища. Картина сменяет икону, золотой фон – символ духовного неба – заменяется пейзажем, метафизическое изображение пространства – иллюзионистической перспективой^1. Открывается красота природной жизни и телесных форм. Средневековый мир становится чужим, непонятным, «варварским». Вазари с насмешливым пренебрежением говорите средневековой храмовой росписи, где экстатические фигуры святых изображены «стоящими на цыпочках, с безумными глазами и распростертыми руками»…

Правда, храм еще долгое время остается центральным местом в городе. Однако смысл и назначение его существенно меняются – теперь это не только место богослужения, но и народный форум. Здесь происходят диспуты на философские и политические темы, устраиваются театральные представления, концерты и литературные состязания, где читаются произведения античных и современных авторов. Порой здесь совершаются свадебные балы и даже пирушки – с музыкой, играми и танцами… Интерьер ренессансного храма прост, ясен и обозрим, как кажется обозримым и познаваемым окружающий мир. И не случайно Альберти, рассказывая о Флорентийском соборе, отмечает в нем достоинства, о которых даже не помышлял человек христианского средневековья: «Этот храм заключает в себе изящество и величие, и, что меня приводит в восторг… я вижу соединенными в этом храме: удивительную легкость вместе с солидностью, здоровой и прочной, так что кажется, что каждая часть этого храма сооружена ради изящества. Поэтому если верно, как говорят, что наслаждения обретаются там, где наши чувства получают все, что они могут требовать от природы, то кто усомнится назвать этот храм приютом наслаждений? Здесь, куда бы ни взглянул, ты видишь повсюду веселье и радость»…

Человек эпохи Возрождения мыслит себя мерой всех вещей, и эту меру прилагает ко всему миру, ко всей своей деятельности, включая и религию. «Излишняя религиозность вредит миру, – писал Гвиччардини, – она толкает людей на тысячи ошибок и отвлекает их от многих благородных и мужественных дел». И в этом повороте от Божьего к человеческому, в самом отказе от языка религиозного универсализма, от религиозного масштаба и меры, от стремления к запредельности бытия, зреет основоположный принцип секулярной культуры – стремление к безусловной автономии различных сфер человеческой жизни. Жизнь перестает быть паломничеством к вечности. На престижной шкале ценностей монашеское религиозное созерцание вытесняется социальной активностью, деятельной жизнью в миру. Уже не Храм, а «Город Солнца» занимает мечты нового человека…

С недавнего времени стало общепринятым говорить о трагизме ренессансной культуры, о том, как постепенно измельчали и атомизировались её грандиозные замыслы, как яд индивидуализма разрушил оторванную от трансцендентного начала личность. Однако подлинной трагедией следует считать все-таки не закат Ренессанса, а то, что на протяжении нескольких столетий эпоха Возрождения оставалась для большинства идеальным прообразом современного человечества. Мало кто нашел в себе мужество усомниться в непреложности самих исходных принципов, впервые утвердившихся в эпоху Ренессанса. Если это и делали, то чаще всего – с позиций обскурантизма или крайнего нигилизма. Обычно каждый кризис пытались излечить новым лекарством, не замечая того, что принципиальная новизна его весьма относительна и условна. Из десятилетия в десятилетие сменялись различные философские системы и социальные теории, менялись научные концепции, возникали и умирали художественные стили – но всё это было лишь раскрытием той первоначальной, глубоко укоренившейся точки зрения на бытие, благодаря которой с имманентной необходимостью, мазок за мазком, каждая новая система и концепция воссоздавала запечатленную культурой единую антропоцентрическую картину мира.

4

Как отнеслись к новой культуре, к новой картине мира христиане? Поначалу сопротивляясь, они, в конце концов, незаметно для себя, частично приняли этот взгляд. В большей степени это коснулось космологии, отношения к науке, искусствам; в меньшей – социально-экономической жизни. Изменения под воздействием внешних влияний претерпело даже само ядро христианской культуры – религия. Оглядываясь назад, мы видим, как теология, вместе со всей цивилизацией переживает периоды то рационализма, то позитивизма, то экзистенциализма. Мы видим, как новоевропейские социальные, политические или националистические концепции изнутри определяют жизнь Церквей с неменьшей силой, нежели жизнь государства. Мы видим храмы, построенные в стиле барокко и классицизма, росписи, выполненные в духе плоского реализма или модерна, статуи и картины, в которых творческий эксперимент или каприз художника оказываются главной их ценностью. И в этом нет ничего удивительного: заказчика вовсе не интересует, родились ли новые пластические формы в творениях архитектора и художника под влиянием христианского мирочувствия или они возникли в результате не связанного с Церковью имманентного развития искусств. Важно, чтобы внешний вид и внутреннее убранство нового собора не отпугнули своим «архаизмом» современного человека. И вот один за другим строятся храмы из стекла и бетона, украшенные в стиле поп-арта и озвученные джазовыми ритмами…

Как оценить эти выбранные наугад факты, которые в России успели проявиться лишь частично, более всего в петербургский период ее истории? Что означает такое принятие секулярной культуры Церковью? Признание ее правды или приспособление к ее власти? Или то и другое одновременно?

Защитники христианского модернизма обычно указывают, что Церковь всегда говорит на языке своего времени, что заимствование новых форм не является для нее существенным или принципиально важным. Но так ли это?

Из опыта мы знаем, что форма не безразлична содержанию. Все творческое и живое ищет собственной безусловной формы. И обратно – всякая форма, органически воплощающая то или иное творческое задание, прежде всего служит ему, а не чему-либо другому. Если, например, согласно первичному назначению иконы, перед ней можно только предстоять, созерцать и молиться, то вся образная система картины ставит нас уже в иную позицию: она втягивает в свое пространство и неумолимо превращает нас в зрителей. Ведь картина, даже с сюжетом религиозным, обращена не столько к молитвенному благочестию зрителя, сколько к его способности вступать в диалог с изображаемым: изучать, разглядывать, размышлять, оценивать. И это справедливо как по отношению к языку визуальному, так и ко всякому другому, будьте язык науки или литературы. Он целостен. Отражая систему определенного типа сознания и опыта, он не позволяет произвольно принять одно и отбросить другое. Даже такая область современной цивилизации, как наука, к которой мы обычно прилагаем предикаты «объективности» и «безусловности», даже она – представляет собою только лишь одну из «символических форм» культуры – то есть одну из исторически возможных символических позиций человека по отношению к бытию. Но может быть и другая позиция, другой опыт Реальности, другая шкала ценностей. Чаще всего мы ничего не хотим знать о них. И оттого, быть может, столь бесплодными оказываются наши попытки увидеть в прошлом что-либо иное, кроме наших собственных проблем. В самом деле, что, например, ценного может увидеть современный ученый-позитивист, скажем, в астрологии, магии или алхимии? Ничего! То есть ничего иного, кроме «переходной ступени в развитии научного мышления от суеверия и псевдонауки к науке подлинной». Можно подумать, что древний мир только для того и существовал, чтобы подготовить «почву» или «элементы» для новоевропейской цивилизации! Однако следует думать, что это не так, что в древних культурах те же астрология и алхимия почти полностью отвечали тем духовным запросам и жизненным потребностям человека, которые в его концепции действительности, в его культуре являлись наиболее важными и значительными. (Вспомним здесь о евангельских волхвах, которые пришли поклониться родившемуся Христу). И если для новоевропейской цивилизации связь судьбы человека с космической жизнью небесных сфер или стремление вернуть естество вещей к истинному их состоянию представляется не заслуживающим внимания суеверием, то разве это может служить достаточным основанием для того, чтобы считать только наши запросы достойными звания человека, а современную мифологему бытия – «точным слепком» Реальности?

Впрочем, речь сейчас не об условности и не о символизме культуры, но о ее цельности. И здесь важно осознать, что всякая культура представляет собою организованную по единому принципу иерархическую структуру, внутренне безусловно «тоталитарную» и, таким образом, стремящуюся осуществить себя в качестве общезначимой и общеобязательной. И даже свои собственные, исторически сложившиеся нелепости и неурядицы она предлагает решать на ею же заданном языке. В этом смысле культура действительно может быть истолкована как определенного рода текст, в котором запечатлена не только информация о духовных достижениях общества, но и изначальная точка зрения, вместе с порожденной ею системой норм, оценок и оппозиций.

В свое время христианство, возникшее в недрах античного мира, воспользовалось языком и формами эллинистической культуры. Но оно их радикально переработало, переплавило применительно к своим нуждам. Христианское храмостроительство началось с античных «образцов» – с римской базилики («мирское» здание, предназначенное для суда и торговли) и языческого мавзолея. Но через некоторое время из этих предпосылок рождается нечто совершенно новое, уникальное: храм св. Софии, романские, готические и древнерусские соборы. Византийское искусство вообще проявило мало инвентивной энергии: оно не изобрело, в сущности, ни одной новой отрасли художественного дела. Но многие из них оно развило до полного совершенства и до полной неузнаваемости в них первоначальной, ограниченной в средствах инициативы. Так произошло с известными римско-эллинистическому миру мозаиками, искусством перегородчатой эмали или «фаюмским портретом», оказавшимся одним из «прототипов» иконы. Аналогичные процессы проходили и в области религиозной мысли, и в области церковного управления.

Итак, очевидно, что современное религиозное сознание, если оно хочет оставаться верным себе, собственному целостному взгляду на бытие, не может без серьезной внутренней трансформаций принять в свой обиход язык сознания обмирщенного и, уж тем более, атеистического. Этот язык воплощает мир иных форм, иных мифов, иных представлений. Между ним и христианством лежит пропасть, зияние которой можно замалчивать или из-за бессилия преодолеть ее или по боязни «отстать от жизни», остаться «вне истории». Этими реакциями на жизнь и культуру отошедшего от Церкви мира обусловлено многое в судьбах церковного консерватизма и модернизма.

Собственно, современные консерватизм и модернизм по существу и есть реакция на секуляризацию. Но реакция запоздалая, противоречивая, отражающая ситуацию глубокого кризиса, в котором оказалась современная церковная жизнь. И если консерватизм пытается отгородить Церковь от окружающего ее враждебного мира при помощи сужения церковной жизни до границ сакраментализма и пассивного созерцания реальностей «иного мира», то модернизм утверждает совершенно противоположное: принципиальную совместимость двух картин мира. Для него христианское мировоззрение не только не противоречит строю современной культуры, но как раз призвано воспользоваться ее достижениями – наукой, искусством, философией, социальной и политической активностью. «Всё это надо только освятить, христианизировать», – говорят модернисты. Разумеется, при должной изобретательности христианство можно приспособить к сложившимся потребностям современного человека, сделать его «приемлемым». Можно и мифы современной цивилизации окрасить в тона христианского жизнепонимания. И в этом направлении уже много сделано. Но неверие ума от этого не перерастает в веру, а гностицизм – в христианское знание.

В поспешном стремлении модернистов всё принять и всем угодить, – то есть гармонизировать противоречия нашей цивилизации и, тем самым, поднять престиж христианства, – трагическое несоответствие разных типов сознания и жизни отнюдь не снимается, но просто прикрывается внешним декором. Конечно, при бедности и наготе не грех принять одежду с чужого плеча. Но разве христианство так обеднело? Или оно не способно к собственному творчеству? А если это так, то прикрывая ветхость или старомодность своих риз новыми одеждами, не следует ли честно признаться: к жизни тела эти переодевания имеют самое косвенное отношение.

Об этом болезненном замирании христианства с глубокой скорбью писал в начале века замечательный русский религиозный мыслитель В. В. Розанов. И его диагноз, предвосхитивший идеи Бонхёффера и многих других западных богословов, остается во многом верным и для сегодняшнего дня. «Все христианство, – писал Розанов, – в его кристаллических, оформленных явлениях (церкви) тает; оно гаснет, догорая… Христианство более и более сходит к моральным трюизмам, к прописям то легоньких, то трудных добродетелей, которые не могут помочь человечеству в великих вопросах голода, нищеты, труда, экономического устройства. Поневоле христианство занимает какой-то уголок в современной цивилизации, когда в младенческие средние века оно окрашивало и имело силу окрасить всю цивилизацию. Цивилизация не то чтобы не хочет подчиниться христианству, но христианство не умеет и не имеет никаких способов и, наконец, отчасти не хочет подчинить себе цивилизацию, по разности категорий, в которых выражено оно (христианство) и она (цивилизация). У них нет зубчатых, взаимно цепляющихся колес, какими они могли бы захватить друг друга. Христианство вдруг оказалось ограниченным, не всеобъемлющим, не универсальным, когда оно выдавало себя за таковое и очень долго его принимали за таковое. Ни которая из церквей и, наконец, все христианство не может ответить на самые мучительные вопросы ума, на самые законные требования жизни; и цивилизация не столько враждебна к нему, сколько получает неожиданную возможность, почти невольную необходимость, смотреть на него почти с грустью и с жалостью, как на младенца, или, пожалуй, как на впавшего в младенчество старичка, который не умеет посоветовать, наставить выросших своих детей, да даже понять как следует их горести, нужды не умеет…»

Очерк В. В. Розанова «Русская церковь», из которого приведена настоящая цитата, был опубликован в 1906 году. С тех пор многое изменилось: теперь мы знаем религиозно-философское и церковное возрождение начала века, захватившее достаточно широкие слои интеллигенции и верующих как в России, так и на Западе, кровавый опыт революционных переворотов, войн и тоталитарных режимов, взрывы атомной бомбы, экуменическое движение, реформы Второго Ватиканского Собора… Эти различные по масштабу и духовному смыслу события заставили многих серьезно переоценить место и роль христианства в современной цивилизации. И чаще всего такая переоценка была началом религиозного обращения и поворота к Церкви.

Однако ни религиозные обращения, ни внешние потрясения, ни церковные реформы не отменили главного и рокового вопроса: не является ли все-таки церковное христианство, как целое, лишь одной из культурно-исторических форм духовного опыта человечества? Не Евангелие, не таинства, – а все те выросшие на их основе усилия мысли и творчества, с помощью которых христиане пытались утвердить образ целостной религиозной жизни? Не пережил ли уже христианский мир периоды своей юности и зрелости, а теперь, – неспособный творить новую жизнь, – клонится к закату?

Или, говоря иными словами: не является ли Средневековье, – как думали романтики, славянофилы и символисты, а вслед за ними так же продолжают думать и многие современные верующие, – единственным и адекватным выражением целостной христианской жизни и культуры, тогда как других, не средневековых, развитых, всеохватывающих, органических форм не было, нет и быть не должно? Не отсюда ли растерянность и беспомощность современного христианства, старающегося шагать в ногу со временем и одновременно сохранить свою средневековую догматику, литургику, каноническое право в условиях совершенно иной культуры? И, может быть, не случайно, что наука, техника, экономика, право на свободу творчества и суждения возникли в результате ослабления уз церковного христианства и раскрепощения от его опеки? Может быть, не из косности и предрассудков преследовался Галилей и горели костры инквизиции? (Ведь церковь не раскаивается в этих поступках – не собирает соборов для реабилитации, не совершает в память своих безвинных жертв ни молитв, ни богослужений). Может быть, под влиянием всеобщего либерализма христиане просто деградировали относительно прежних поколений и теперь, вместо костров действительных, которые им разжечь не позволяют, вынуждены лишь в воображении смаковать адские мучения для инакомыслящих? Но по существу – не одно ли это и то же? И может быть, вовсе не к «чудачеству» следует отнести утверждение одного из выдающихся православных богословов XX века о связи будущего возрождения христианства с возвращением к основам средневековья, включая сюда даже птолемееву систему? Может быть, и в самом деле, под небом Коперника христианство хиреет и мельчает не случайно, а вполне закономерно?..

5

Все эти вопросы, если они поставлены извне христианства, могут быть легко опровергнуты: праведный гнев и нравственная чуткость современного антирелигиозного оппонента – не только его собственная заслуга. Это еще и следствие почти двухтысячелетней проповеди христианства. Что же касается секулярной культуры, то при всех ее высочайших достижениях в области знания, искусства, социально-экономических и правовых преобразований, она давно уже живет под знаком глубокого кризиса и неотвратимо приближающейся катастрофы. Ее основания зыбки и неустойчивы. Она изнутри разъедается собственными противоречиями – в каждом новом жесте утверждения уже таится яд его отрицания. И в этой, не подчиняющейся разуму и воле, смене причин и следствий, человек как будто обречен на абсурдное существование Сизифа. Но мир в его руках лишен твердости – он постоянно расплавляется, течет. Он, как Протей, меняет свои образы, оставаясь недоступным классической ясности и завершенности. И потому надежда и энтузиазм неотвратимо сменяются взрывами отчаяния и опустошенности.

Этот рок преследует новоевропейского человека в каждом моменте его истории, на каждом этапе его усилий: преодолевая зло элитарности, он затягивается в стихию варварства, массового потребления; отрицая систему социального неравенства – задыхается во власти тоталитарного коллективизма; утверждая «достоинство» своей нации – порождает кошмар расизма; освобождая народ от «самодержавного деспотизма» – готовит ему массовые лагеря уничтожения на Архипелаге смерти… И так – не только в сфере социально-политических преобразований, но и в области культуры, техники, быта.

Так какому же из этих ликов или, скорее, личин мира должно «соответствовать» христианство? кому подражать? на какую «картину мира» равняться?

И оглядываясь на тихое сияние униженной и страдающей Церкви, как здесь не воскликнуть: да, проходит образ мира сего, но вот – то, что не проходит, вот – образ вечного, вот – столп и утверждение Истины!.. И каковы бы не были мифы, блуждания и претензии безбожного мира, – Церковь переживет их. Перед лицом смерти, страдания и одиночества, перед натиском греха и распада, человек нигде не найдет себе достаточной опоры и надежды, кроме как в Церкви. Ибо через нее обращается ко всем Тот, Кто победил смерть и грех мира, Тот, Кто сказал о Себе: «Аз есмь путь, истина и жизнь».

Подобная аргументация, которую не трудно углубить и расширить, – сегодня не редкость в устах христиан. Можно даже сказать, что она популярна. Но популярна она не в силу своей всеобъемлющей справедливости, а прежде всего потому, что притупляет остроту стоящих перед нами проблем, потому, что служит удобным оправданием собственной беспомощности и пассивности. Но эти же вопросы – вопросы о «средневековых ризах» церковной жизни – могут быть поставлены и внутри христианства. И здесь они оказываются гораздо серьезнее и значительнее, чем это может показаться профессиональным апологетам.

Обычно медиоцентризм^2 церковной жизни христиане оправдывают ссылками на Предание, на верность традиции. Но разве Предание и традиция полагают предел творческой активности? Разве Предание, посредством которого мы погружаемся в познание Истины, тождественно археологическому музею? Безусловно нет! Но на практике, в самом образе жизни, мы превратили Предание в магический круг, в черте которого чувствуем себя удобно и безопасно. В нас говорит какая-то глубокая завороженность, подавленность величием прошлого. Гипноз патриотического богословия и средневековой культуры как будто парализовал нашу волю. И оттого мысль и творчество неотступно склоняются к проторенным, но теперь уже круговым путям эпигонства и стилизации. Церковное Предание, свидетельствующее о творческом дерзновении человека под водительством Святого Духа, выродилось у нас в закостенелое «благолепие», в культ Типикона. В данном случае Типикон – только символ, символ того, как наше благочестие стремится и богословие, и икону, и образ святости – всё свести к какому-то окончательному «церковному уставу». Сделать это не трудно: стиль языка нашего обряда, литургики, храмового искусства, канонического права и даже проповеди – целиком медиоцентричны. Но нужны ли сегодня дополнительные усилия по архаизации христианства? И в конечном итоге: способны ли старые слова, смысл которых изменило время, заклясть демонов нашей эпохи?

Мы знаем: форму и язык созидает дух. Но каковы те формы, в которых воплотило себя христианство в истории? И какой дух их творил? Говорим, в данном случае, о православии, и не столько о его «провалах», сколько о высотах, о «духовных удачах». И с этих высот мы слышим: «нужно стяжать Духа Святого» (святой Серафим Саровский). Замечательно! Но что мы сейчас, сегодня, «следуя традиции», открываем в этих словах: изначальный принцип всей нашей жизни, источник нашего творческого дерзновения, искания, инициативы – или какой-то определенный, заданный по образцу «Добротолюбия» «путь ко спасению»? Если второе, тогда о чем говорить, кроме техники «стяжания»? Тогда надо идти в кельи, становиться на камни и, непрестанно умерщвляя свою плоть постом, молиться. Но при этом надо ясно и твердо, со всей честностью, признаться, что православие в своей идеальной «норме» есть религия личного аскетического спасения, а церковность – исключительно жизнь в благодати подаваемых в храме таинств. И здесь уже вовсе ни при чем – ни культура, ни социальность, ни нация, ни наука, ни искусство. Что они могут прибавить к «единому на потребу», кроме соблазнов?

Именно так и рассуждали святые пустынники: «Когда один старец спросил авву Серапиона: сотвори любовь, скажи мне, каким ты себя видишь? – он ответил: я похож на того, кто находится на башне и, смотря вовне, помавает проходящим, чтобы они не приближались к нему. А вопрошавший его старец сказал ему: я же вижу себя, что я как бы сделал ограду вокруг и запер ее железными запорами, так что, когда кто постучится, я не узнаю, кто там, или откуда пришел, или чего хочет, или каков он, – и не отворяю ему, пока не уйдет»… Или другой пример: «Антоний Великий беседовал с братом, думавшим, что нет необходимости уходить из мира, чтобы спастись. И как бы предупреждая его об опасностях, которые ждут его, св. Антоний спросил его: «Скажи мне, сын мой, скорбишь ли ты вместе с ближними в горестях их и сорадуешься ли радостям их?» Тот признался, что испытывает и то и другое. Тогда старец сказал ему: «Знай же, что и в будущем веке будешь ты разделять участь с теми, с кем в сей жизни делишь и радость и горе»… Как это не похоже на слова апостола Павла о том, что он хотел бы быть отлученным от Христа, чтобы видеть братьев своих спасенными!

Конечно, в «Добротолюбии» можно найти и другие тексты. Но их пропорция в отношении к целому – совершенно ничтожна. Мать Мария Скобцова (монахиня в миру, погибшая в немецком концлагере) занялась таким подсчетом и пришла к грустному выводу: «выборка всего, что говорится об отношении к ближнему, в первом томе Добротолюбия на всех его более чем 600 страницах, занимает только 2 страницы, а во втором томе на 750 страницах, – только 5. Соотношение совсем другое, чем в Евангелии или Посланиях»…

Впрочем, как все мы знаем, сейчас на камни или в пустынную келью никто особенно не спешит; даже ревнители «Добротолюбия» предпочитают читать его в уютной квартире за письменным столом. Нас влечет не сама аскеза, не подвижнический подвиг, но идеология аскетического мироотношения. Она создает иллюзию нашей укорененности в церковном Предании и прочно защищает от сложной, мучительной, стремительно бегущей жизни. К тому же, сообразуясь с интеллектуально-мистическими запросами, эту идеологию можно так приукрасить необязательной, но звучной теологической фразеологией, что будешь испытывать чувство, будто побывал в волшебных садах Черномора. Но эти слова лишь увеличивают прочность скорлупы номинализма, которая отделяет нас от Реальности. И если мы всерьез говорим о христианстве как о религии Богочеловечества, призванной спасти и преобразить весь мир, то мы должны трезво отдать себе отчет в том, что Благая Весть Христа о новой жизни и Царствии Божием не может быть сведена ни к аскетическому самоспасению, ни к «уставному» благочестию, ни, тем более, к идеологическому лукавству. Не сводится и жизнь в Церкви ни к «Добротолюбию», ни к потребительскому отношению к таинствам. (Думается, это положение не нуждается в аргументации и примерах). И если современный мир действительно так катастрофичен и зыбок в своих основаниях, как это нередко утверждают христиане, то не первый ли долг верующих сделать шаг ему навстречу, протянуть руку, помочь? Ведь «зажегши свечу не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем»…

И для того, чтобы наше христианство не оставалось только «идеологическим» и «вербальным», но чтобы, по слову апостола, «Бог был всё во всём», чтобы «разрушить преграду между дальним и ближним» и «посредством Христа примирить всё», – сейчас недостаточно охранительной верности традиции: необходимы новые творческие усилия. И это совсем не тождественно ни реставрации прошлого «золотого века», ни модернистским подлогам. Сегодня они легко превращаются в идеологические шоры, закрывающие от нас подлинные пути христианской инициативы. Прошлое может стать идолом, как может им стать настоящее и будущее. И потому, преодолевая лукавое прельщение истории, необходимо повернуться к тому, что глубже истории, к тому, что ее наполняет и исчерпывает – к самой Реальности, к Живому Лику Христа, и, за шепотом субъективных религиозных «переживаний», услышать Его голос, Его зов. Этот голос, как и две тысячи лет назад, обращается к нашей вере и дерзновению, к нашей готовности на творческое соучастие.

«Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит… Имея такую надежду, мы действуем с великим дерзновением…» (2 Кор. 3, 6,12).

Это творческое дерзновение во свете Божественного Откровения и есть подлинная основа для созидания жизни и культуры на христианских началах. Ибо активное «созидание жизни» – разве не есть уже строительство культуры? Творческое усилие души – всегда откровение нового, не бывшего: новых форм, нового языка, новых отношений. И потому всякая культура – суть воплощенное откровение: откровение о Боге и человеке, о мире и жизни. Одно и то же слово, но с большой и малой буквы: Бог. Открывается миру и человек, раскрывая себя в истории, открывается Богу и самому себе; открывается не только в своем благочестии и святости, но и в своем отчаянии и одиночестве, в своем грехе и бессилии, в своем странничестве вне Отчего дома и в своей тоске по нему… Этим опытом реальности страха и смерти и, одновременно, мнимости жизни пронизана вся наша цивилизация. И потому именно здесь, в неудержимом стремлении мира к релятивизации человека и его усилий под знаком бытия в заботе, бытия в отчаянии и смерти, христианство призвано явить свое Откровение о бытии в Реальности и Жизни, о подлинном источнике существования и творчества. Но для этого само христианство должно стать мужественным и творческим, внутренне свободным и дерзновенным.

Наш призыв к творчеству не должен быть понят как покушение на святость традиции или как призыв к отказу от духовного наследия. Без верности Преданию нет целостности христианства и нет исторической перспективы. Прошлое христианства должно быть не отброшено, но утверждено в новом опыте целостной жизни и культуры. Это не означает также, что великий путь аскетического делания должен быть оставлен. Отнюдь! Но это означает, что бытию в псевдорелигиозной идеологии христианство должно противополагать бытие в Богочеловеческой Реальности. Только здесь обретается подлинная свобода. И эту свободу сегодня придется отстаивать и перед лицом безбожного мира, и перед лицом религиозного обскурантизма. Но отстаивать не во имя господства какой-то новой формы, а во имя высокого призвания человека.

6

«Церковь вечно юнеет».

Эти слова Иоанна Златоуста следует отнести и к поставленному вопросу о судьбе христианской культуры. Правда, для многих подобное утверждение может показаться оптимистическим парадоксом: юность предполагает здоровье, энтузиазм, неистраченные силы и творческую жажду. Есть ли всё это сегодня у христиан? И существует ли, кроме культовой жизни, то, что можно назвать «христианской культурой»? Не правы ли наши оппоненты, когда говорят, что христианин может быть философом, художником, экономистом, сапожником, но нет «христианской философии», «христианского искусства», «христианской экономики», как нет и не было «христианского сапожничества»?

Конечно, после исторических неудач церковно-государственных «симфоний» и «синтезов», после распада целостного религиозного сознания, после опыта раздробленной жизни современному христианину трудно удержаться от подозрительности и скептицизма. Сегодня он всё чаще задумывается о конечных пределах истории, вспоминая горький вопрос Христа: «Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на земле?» С какой пронзительной тревогой отдается он сегодня в нас, в нашем мире!

Что и говорить, психологические основания скептицизма среди христиан понятны. Но Евангелие не позволяет нам «уйти из истории». Мы ничего не знаем о концах и сроках; но мы верим: «врата ада» Церковь не одолеют. Мы знаем также, что всё созданное Богом, всё, о чём Он сказал «очень хорошо», – принадлежит вечному бытию. Но мир пал; вместе с пшеницей в нем растут плевелы. Тление и жизнь соседствуют рядом. Однако в почву этого мира укоренено начало Новой Жизни – росток Царствия Божия – вечно растущее и распространяющееся Божественное Слово. Его зерно – «не от мира сего», ибо оно родилось в недрах жертвенной любви Бога к человеку и миру. Но, придя к нам из запредельного бытия, оно прорастает в истории, в человеческом сердце, живёт «внутри нас», приобщает нас к высшей жизни, чтобы во всей полноте расцвести затем в Царстве будущего века.

Евангелие Царства Божия призывает человека к борьбе и творчеству, к действенному преображению во свете Христовом всего, что в этом мире «стенает и мучается», что ожидает избавления и жизни. И это призвание, отменяющее рабскую покорность и страх, дано нам в Откровении нашего Бого-сыновства, нашей причастности единому вечно-юному Богочеловеческому организму. Здесь нет противостояния «внешнего» и «внутреннего», подчинения и свободы – но их слияние, движение навстречу двух волевых импульсов:

Божественного схождения к человеку и человеческого восхождения к Богу. Именно об этом свидетельствует наша постоянная молитва: «Да приидет Царствие Твое! Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»…

Благая весть о Царствии Божием заставляет и сам исторический опыт осмыслить иначе – на большей глубине, нежели это допускает шкала «удачи» или «неудачи» христианского триумфализма. Христианство живет в этом мире под знаком голгофского Креста: вечного распятия, позора и жертвы. Крест побеждает мир, но побеждает прежде всего в активной, жертвенной и сострадательной любви к нему. И забвение об этом на вершине внешних «удач» нередко оборачивается величайшими срывами и провалами. Именно поэтому средневековье вовсе не является тем «Золотым Веком» христианства, по которому тоскуют сейчас многие верующие. Более того: кризис современного христианства и религиозной культуры в значительной мере обусловлен именно архаизирующим оцепенением христианского сознания, его зачарованностью медиоцентризмом.

И если быть верным исторической правде, то именно нам, христианам, давно уже следовало бы признать, что возникновение антропоцентрической картины мира и выросшей на ее основе новоевропейской цивилизации подготавливалось задолго до Ренессанса. Новая концепция бытия складывалась внутри христианской культуры средневековья, – складывалась опосредованно и противоречиво, как подавленный антитезис, как скрытая пружина в исторической диалектике духовного самоопределения человека. И в этом смысле можно сказать, что именно средневековое христианство вызвало к жизни новое мироотношение. В периоды христианского триумфализма средневековому сознанию казалось, что уже почти весь мир подведен под сень Креста. Но в действительности сопряжен он с ним был не органически, а внешне: механически, принудительно. Об этом мы узнаём из столкновений между императорами и патриархами, из непрекращающейся борьбы за инвеституру, из навязчивых иллюзий о «теократическом» или «симфоническом» единстве Церкви и государства, из глубокого презрения к миру и его нуждам, из неограниченных претензий на духовное владычество, из глухой борьбы против церковных канонов и авторитетов во имя свободы и знания. И трещина раскола – результат напряженного противостояния Церкви и мира, Церкви и государства, природы и «сверхприроды» – уже таила в себе зачатки будущей исторической драмы…

И вот сегодня и мир, и христианство потрясены до самых первооснов. Вместе с распадом того, что мнилось целостным и органичным, неудержимо обваливаются старые мифы и иллюзии. Условные, внешние покровы спадают с обнажающихся реальностей жизни. И человек вновь – в который раз! – стоит перед лицом первичных вопросов, хочет знать самое существенное и важное. И здесь недостаточно частичных компромиссов, к которым призывают нас модернисты. В перспективе того великого духовного опыта и знания о человеке и культуре, которое открылось в нашу эпоху, необходимо глубокое преобразование самих оснований нашего христианского мироотношения. И прежде всего необходимо отличить подлинное и вечное от относительного и ограниченного. Ведь раскол Церкви и культуры, с которым мы свыклись и даже примирились, скрывает за собой раскол самого понимания христианства, закреплённого вторичными идеологическими противостояниями.

Конечно, каждая из идеологических интерпретаций христианства возникла не случайно: они обусловлены «исторической необходимостью» – духовными и жизненными потребностями человека. Однако, утверждая себя в своей исключительности и обособленности, претендуя на монополию в духовном водительстве, они легко теряют присущую им внутреннюю правду. В большей мере это касается «идеологии спасения», которую многие отождествляют с подлинным церковным учением. В свое время Н. Бердяев дал блестящую критику этой традиционной, пришедшей из средневековья формы религиозного мироотношения. Но и сейчас «идеология спасения» по-прежнему господствует в русском православии; на её основе решаются многие кардинальные вопросы христианской жизни: отношение к миру, духовному опыту, традиции, церковному институту. И нередко от представителей этой идеологической ветви церковного христианства можно слышать следующее рассуждение:

«Да, христианин может быть философом или художником, но «христианская философия» или «христианская культура», как задание для совместных усилий, есть опасная утопия, прикрывающаяся красивым, хотя и абсурдным словосочетанием. Человек призван к спасению – спасению от греха и нечистоты этого мира; и он спасается посредством своей молитвы, веры и смирения, спасается благодатью, а не творчеством и делами. Творчество и дела относятся к естественному порядку бытия и потому неминуемо выступают как источник горделивого самоутверждения человека перед лицом Бога».

В этом категорическом разделении сфер «естественного бытия» и «бытия благодатного» становится невозможной, да и не нужной, идея христианской культуры. Она принадлежит «суетливому мирскому сознанию», не способному отличать «единое на потребу» от всего «второстепенного».

Все эти рассуждения нетрудно опровергнуть, сославшись как на библейское богословие, так и на великую традицию патристического и русского богословия, на мистический опыт православных подвижников и умозрения религиозных мыслителей. Однако еще более важно признать в этих рассуждениях их несомненную, хотя и частичную правду. И эта правда сама опровергает идеологию индивидуалистического самоспасения.

Действительно: и вера, и молитва, и личный мистический опыт – первичнее культуры. Однако вера первичнее и глубже не только культуры, но и религии. Она – божественный дар, который через ее носителей становится живительным ядром религии, ее созидает и через нее раскрывается. Раскрывается для других, для мира. Вера и религия не тождественны: через веру мы постигаем сокровенный смысл религии и культуры; но невозможен обратный путь. В принципе, верующий может обойтись и без религии и без культуры. Но есть внутренняя неизбежность, «божественная необходимость любви», с которой вера ищет своего выражения и оформления. Духовное внедряется в материальное, облекается плотью, проявляется как «форма» материального. Именно так возник культ – храмовое, литургическое оформление нашей веры. Так созидается религиозная культура: через излучающееся из веры стремление к оформлению и упорядочиванию всей нашей жизни. И это стремление к воплощению, к самораскрытию уже и есть творчество. Творчество неустранимо из природы человека – в нем утверждается Божественное призвание человека к продолжению дела Творца, к раскрытию Божьего замысла в мире. Святой Григорий Палама, сравнивая человека с ангелами, усматривает одно из преимуществ человеческой природы над ангельской именно в назначении быть творцом. Творчество вносит новизну в мир, являет новые реальности, переплавляет старые формы. Творчество динамично, и это часто пугает сознание консервативное, приводит его в смятение, заставляет полагать внешние пределы и границы. И в этом опасливо-агрессивном «полагании границ» открывается вся ущербность и духовная неправда «идеологии спасения». Ведь границы того, что «можно» или «нельзя», обусловлены здесь не самой Абсолютной Истиной, а ее идеологической интерпретацией, чаще всего отражающей нашу собственную ограниченность, предвзятость и косность.

Конечно, человек в своем творчестве легко подпадает под власть стихий и стихийных духов. И сам он может мыслить свое творчество как злое и даже демоническое. Но возможностью искажений не исчерпывается природа творчества. В такой же мере возможны и демоническая свобода, и ложное смирение, и кощунственная молитва. Ведь и бесы веруют, как свидетельствует апостол Иаков. Но означает ли все это, что и свободой веру, и молитву, и творчество следует упразднить или отодвинуть в «область демонического»? Безусловно нет! В этом мире все двоится; во всем скрывается возможность подмены, искажения, падений. Но именно поэтому ничто в этом мире не должно принадлежать антихристу, ничто не должно оставаться без благодатного света. И более всего это касается религиозного творчества, призванного воплотить нашу веру на языке культуры. Думается, здесь нет нужды приводить доказательства; история Нового времени переполнена ими. «Свято место пусто не бывает», – гласит известная поговорка. И действительно, там, где христиане отступали от нужд мира, где угасала их инициатива и творческое деяние, там стремительно разрасталась стихия секулярной и антихристианской жизнедеятельности.

…Человек призван к спасению. Но его спасение невозможно в одиночестве. Он – представитель Народа Божия, один из членов всеобщего Тела: в этом смысл Церкви. И Церковь обращена ко всем, ко всему миру. Она не изолирует нас от этой жизни, но ставит на границе двух планов бытия: Царства Божия и мира сего. Эта двойственность нашей жизни превращает ее в непрестанную борьбу. Мы знаем, что именно нам, христианам, вручено дело спасения, ибо если мы стали Народом Божиим, членами Тела Христова, то мы, тем самым, взяли на себя и Его дело. И потому нам дана власть «наступать на змия и скорпиона», возвещать Царство Божие и проповедывать Евангелие. Это – великая ответственность христиан перед миром, требующая от нас инициативы и активности. На последнем суде человеческой истории мы должны будем дать ответ не только за свою душу, но и за судьбу доверенного нам мира. И не окажемся ли мы в положении того нечестивого раба, который получив на хранение талант, – вместо того, чтобы приумножить богатство, – не нашел ничего лучшего, нежели припрятать его?

Примечания

1. П. А. Флоренский, специально занимавшийся историей перспективы, пришел к следующему выводу: «историческое дело выработки перспективы шло вовсе не о простой систематизации уже присущего человеческой психофизиологии, а о насильственном перевоспитании этой психофизиологии в смысле отвлеченных требований нового миропонимания» («Обратная перспектива»).

2. Сознаю, что термин «медиоцентризм» (от фр. medieval = средне-средневековый) – не особенно удачен, но в русском языке пока еще нет иного эквивалента для краткого выражения этого понятия.

Континент. Литературный, общественно-политический и религиозный журнал. 1976, № 6, с. 293 – 328

Забытый спор

(О Вл. С. Соловьеве)

Очередное закрытое заседание Московского Психологического Общества 19 октября 1891 года началось несколько необычно: вместо двух-трех десятков постоянных его участников неожиданно явилось… почти четыреста человек! Уже за четверть часа до начала заседания вся лестница, ведущая в зал правления Университета, где обычно происходили собрания Общества, была занята жаждущими попасть в него. Всё было настолько переполнено, что некоторым не удалось даже раздеться. Из затруднения вывел Н. Я. Грот – с обычной своей стремительностью получив разрешение открыть для заседания Актовый зал. Зал быстро наполнился самой избранной публикой: профессора, литераторы, члены Общества в небывалом числе. Вся московская знать имела здесь своих представителей (87,139 – Первая цифра в скобках означает ссылку на порядковый номер библиографии, приложенной в конце публикации; вторая – страницу).

И хотя тема доклада звучала как будто вполне «академически» – «О причинах упадка средневекового миросозерцания», – почти все присутствующие догадывались: философ и богослов Владимир Сергеевич Соловьев вряд ли ограничится только лишь проблемами далекой истории. Действительно, уже с первых слов стало ясно, что речь пойдет не столько о Средних веках, сколько о самом существе христианства – о его исторической судьбе, о его месте в современной жизни. «Средневековым миросозерцанием, – начал свой реферат Вл. Соловьев, – я называю для краткости исторический компромисс между христианством и язычеством – тот двойственный полуязыческий и полухристианский строй понятий и жизни, который сложился и господствовал в Средние века как на романо-германском Западе, так и на византийском Востоке… Я нахожу полезным и важным выяснить, что христианство и средневековое миросозерцание не только не одно и то же, но что между ними есть прямая противоположность. Этим самым выяснится и то, что причины упадка средневекового миросозерцания заключаются не в христианстве, а в его извращении, и что этот упадок для истинного христианства нисколько не страшен»…

«Существенное и коренное отличие нашей религии от других восточных, в особенности от мусульманской, – продолжал Соловьев, – состоит в том, что христианство, как религия богочеловеческая, предполагает действие Божие, но вместе с тем требует и действия человеческого. С этой стороны осуществление самого Царства Божия зависит не только от Бога, но и от нас, ибо ясно, что духовное перерождение человечества не может быть только внешним фактом; оно есть дело, на нас возложенное, задача, которую мы должны разрешить».

Но как осуществляли это дело христиане в истории? Как решали эту задачу первые христианские поколения? Средневековье? Новое время?

Отвечая на эти вопросы, Соловьев развивает концепцию христианской истории как истории по преимуществу драматической: человечество стремится к Божественной правде, но одновременно и соблазняется о ней, извращает её и отпадает в ложное её истолкование. Христианство – это непрестанная борьба, напряженный труд в великом деле осуществления Царства Божия. И подлинное проникновение в существо богочеловеческой религии, духовное перерождение человека – процесс долгий и мучительный. Из Евангелия мы знаем, как трудно было даже близким ученикам Христа понять дух Его учения. Явление Христа поразило их, но не сразу переродило. «Они верили в Него, как в факт высшего порядка, и ждали от Него установления Царствия Божия, также как внешнего факта. И именно на них, на этих избранниках, на этой соли земли, мы лучше всего можем видеть, как мало значит такая вера в Божественное как во внешний сверхъестественный факт. Не случайно, конечно, в знаменитой гл. XVI Матфея поставлены рядом: величайшая похвала Петру за его горячее исповедание правой веры и затем такое обращение к тому же Петру: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое». Значит, можно иметь самую ревностную, самую пламенную и самую православную веру и однако же не иметь Духа Божия и уподобляться сатане, как и в другом месте Нового Завета говорится: «и бесы веруют и трепещут».

Сошествие Святого Духа в Пятидесятницу – внутренне переродило апостолов, превратило их общину в Церковь Христову. И христиане первых трех веков, гонимые языческим государством, но одушевленные верою и искренним убеждением, стали закваской нового общества. Правда, большинство христиан относилось к Царству Божию внешним образом: ожидало его пришествия, как внешней чудодейственной катастрофы, которая должна разразиться со дня на день… Но, если жизнь ранней Церкви и не была вполне проникнута духом Христовым, все-таки высшие религиозно-нравственные мотивы в «ей преобладали. Христиане бывали гонимы, но никогда не были гонителями…

Официальное признание, а затем господство новой религии, принудительное обязательство всем подданным греко-римского мира быть христианами под страхом тяжких уголовных наказаний – растворило действительное христианское общество в языческой громаде. «Преобладающее большинство поверхностных, равнодушных и притворных христиан не только фактически сохранило языческие начала жизни под христианским именем, но всячески старалось – частью инстинктивно, а частью сознательно – утвердить рядом с христианством, узаконить и увековечить старый языческий порядок, принципиально исключая задачу его внутреннего обновления в духе Христовом»… Так была заложена первая основа того глубокого христианско-языческого компромисса, который определил собою исторические судьбы средневекового миросозерцания и жизни.

«Но если жизнь была оставлена при своем старом языческом законе, если самая мысль о её коренном преобразовании и перерождении была устранена, то тем самым истины христианской веры потеряли свой смысл и значение как нормы действительности и закон жизни и остались при одном отвлеченно-теоретическом содержании. Атак как это содержание мало кому понятно, то истины веры превратились в обязательные догматы,т. е. в условные знаки церковного единства и послушания народа духовным властям. Между тем, нельзя же было отказаться от идеи, что христианство есть религия спасения. И вот от незаконного соединения идеи спасения с церковным догматизмом родилось чудовищное учение о том, что единственный путь спасения есть вера в догматы, что без этого спастись невозможно»… Невозможно спастись и без таинств – всякий умерший до крещения конечно же спасения не наследовал. «Что касается сознательно неверующих и еретиков – то их, как известно, к вечным адским мукам заранее приучали посредством мук временных»…

«С тех пор, как истинно христианское общество первых веков растворилось в языческой среде и приняло её характер, сама идея общественности исчезла из ума даже лучших христиан. Всю публичную жизнь они предоставили властям церковным и мирским, а своею задачею поставили только индивидуальное спасение. Но, ограничивая дело спасения одною личною жизнью, псев-дохристианский индивидуализм должен был отречься не только от мира в тесном смысле – от общества, публичной жизни, – но и от мира в широком смысле, от всей материальной природы. В этом своем одностороннем спиритуализме средневековое миросозерцание вступило в прямое противоречие с самою основою христианства. Христианство есть религия воплощения Божия и воскресения плоти; а её превратили в какой-то восточный дуализм, отрицающий материальную природу как злое начало. Но злым началом сама по себе материальная природа быть не может: она пассивна и инертна – это женственный элемент, принимающий то или другое духовное начало. Христос выгнал из Марии Магдалины семь бесов и одушевил её Своим Духом. Когда же мнимые христиане отлучили отдуха Христова материальную природу, эту всемирную Магдалину, – в неё естественно вселились злые духи… Духи были вызваны, но заклинания не действовали. Представители псевдохристианства, отчасти сами уподобляясь верующим бесам в самом догматизме, а отчасти в своем ложном спиритуализме утративши действительную силу духа, не могли подражать Христу и апостолам и прибегли к обратному приему. Те изгоняли бесов для исцеления одержимых, а эти для изгнания бесов стали умерщвлять одержимых».

Такое существо духовно-религиозного кризиса, к которому пришло историческое христианство в эпоху средневековья. Извращение основных начал христианской жизни – исключительный догматизм, односторонний индивидуализм и ложный спиритуализм – внутренне подорвало средневековое миросозерцание, вызвало критическое отношение к нему, отход от официальной церкви.

Но если мнимые христиане отрекались и отрекаются от Духа Христова, теряют его в своей жизни и деятельности – куда же скрылся сам этот дух? – спрашивает Владимир Соловьев. «Я не говорю про Его мистическое присутствие в таинствах церкви, ни про Его индивидуальное действие на избранные души. Неужели человечество в целом и его история покинуты Духом Христовым? Откуда же тогда весь социально-нравственный и умственный прогресс последних веков?

Большинство людей, производящих и производивших этот прогресс, не признает себя христианами. Но если христиане по имени изменяли делу Христову и чуть не погубили его, если бы только оно могло погибнуть, то отчего же не христиане по имени, словами отрекающиеся от Христа, не могут послужить делу Христову? В Евангелии мы читаем о двух сынах; один сказал: пойду – и не пошел, другой сказал: не пойду – и пошел. Который из двух, спрашивает Христос, сотворил волю Отца? Нельзя же отрицать того факта, что социальный прогресс последних веков совершился в духе человеколюбия и справедливости, то есть в духе Христовом. Уничтожение пытки и жестоких казней, прекращение, по крайней мере на Западе, всяких гонений на иноверцев и еретиков, уничтожение феодального и крепостного рабства – если все эти христианские преобразования были сделаны неверующими, то тем хуже для верующих.

Те, которые ужаснутся этой мысли, что Дух Христов действует через неверующих в Него, будут неправы даже со своей догматической точки зрения. Когда неверующий священник правильно совершит обедню, то Христос присутствует в таинстве ради людей, в нем нуждающихся, несмотря на неверие и недостоинство совершителя. Если Дух Христов может действовать через неверующего священнослужителя в церковном таинстве, почему же Он не может действовать в истории через неверующего деятеля, особенно когда верующие изгоняют Его? Дух дышит, где хочет. Пусть даже враги служат Ему. Христос, нам заповедавший любить врагов, конечно, Сам не только может любить их, но и умеет пользоваться ими для Своего дела. А номинальным христианам, гордящимся своею бесовскою верою, следовало бы вспомнить еще кое-что из Евангелия – историю двух апостолов: Иуды Искариота и Фомы. Иуда словом и лобзанием приветствовал Христа. Фома в лицо заявил Ему свое неверие. Но Иуда предал Христа и «шед удавися», а Фома остался апостолом и умер за Христа.

Неверующие двигатели новейшего прогресса действовали в пользу истинного христианства, подрывая ложное средневековое мировоззрение с его антихристианским догматизмом, индивидуализмом и спиритуализмом. Христа они не могли обидеть своим неверием, но они обидели ту самую материальную природу, во имя которой многие из них действовали. Против лжехристианского спиритуализма, видящего в этой природе злое начало, они выставили другой столь же ложный взгляд, видящий в ней одно мертвое вещество, бездушную машину. И вот, как бы обиженная этой двойной ложью, земная природа отказывается кормить человечество. Вот общая опасность, которая должна соединить и верующих, и неверующих. И тем и другим пора признать и осуществить свою солидарность с матерью-землею, спасти её от омертвения, чтобы и себя спасти от смерти. Но какая же может быть у нас солидарность с землею, какое нравственное отношение к ней, когда у нас нет этой солидарности, этого нравственного отношения даже между собою? Неверующие прогрессисты стараются – худо ли, хорошо ли – создать такую солидарность и кое-что уже сделали. Именующие себя христианами не верят в успех их дела, злобно порицают их усилия, противятся им. Порицать и мешать другим легко. Попробуйте сами сделать лучше, создать христианство живое, социальное, вселенское. Если мы не по имени только, а на деле христиане, то от нас зависит, чтобы воскрес Христос в своем человечестве. Тогда и исторический Фома приложит руку свою к этому действительно во плоти воскресшему христианству и с радостью воскликнет: Господь мой и Бог!»

Чтение своего реферата Соловьев закончил под взрыв рукоплесканий. Вся аудитория была возбуждена, наэлектризована. То, о чем говорил Соловьев, казалось неслыханным «модернизмом». Однако открывшиеся перспективы увлекали, указывали новые пути – пути творческого, мужественного, социально активного христианства. Правда, многие были смущены дерзновенным восстанием против «святынь» правоверия, церковного догматизма, послушания авторитетам и духовным властям: не подрывает ли Соловьев самого существа православной веры? и неужели христианство не преуспело? не удалось? оказалось исторической неудачей?… «В перерыве к Гроту один за другим подходили члены Общества с заявлениями о желании возражать. Прения в такой обстановке были, конечно, неудобны, и председатель объявил, что прения состоятся в закрытом заседании, т. е. без публики и в другом помещении. Рокот неудовольствия пронесся по зале… Многие записались тут же в члены-соревнователи и заплатили десятирублевые взносы»… (87,140).

По цензурным условиям протокол прений (как и сам реферат) напечатан не был; в печати сохранился лишь краткий газетный отчет Я. Н. Колубовского (2), который мы здесь и приводим:

«Совершенно не согласился с докладчиком П. Е. Астафьев, полагавший, что задача личного душеспасения гораздо шире нравственно-социальной задачи. Князь Д. Н. Цертелев заметил, что едва ли можно требовать, чтобы все элементы жизни были проникнуты христианскими началами. Есть начала, которые могут действовать, не мешая христианским элементам. Таково, например, начало справедливости, не заключающее в себе чего – нибудь специально христианского и получившее уже высокую степень развития в римском праве. Н. А. Зверев находил неверным утверждение докладчика, что отцы церкви не занимались вопросом о влиянии религиозно-нравственных начал на социальную жизнь, тогда как этот вопрос, начиная с блж. Августина, вызвал даже громадную литературу. Надо строго различать область государственных вопросов, куда совсем не желательно внесение религиозных начал, и область личных отношений, где религиозные начала в высшей степени благотворны. Вл. С. Соловьев возразил, что несмотря на обильную литературу, нравственно-социального прогресса все-таки не было. Замечания В. А. Гольцева о роли языческих начал в древнем обществе докладчик признал справедливыми. Князь С. Н. Трубецкой полагал, что средневековую теократию можно упрекнуть в чем угодно, только не в индивидуализме. На это Вл. С. Соловьев сказал, что, хорошо зная католическую теократию по личным сношениям с нею, он не может отделаться оттого впечатления, что в ней на первом плане – личное душеспасение, другими словами, что она страдает болезнью эгоистического индивидуализма. Ю. Н. Говоруха-Отрок находил, что докладчик допускает христианство без христиан. Не соглашаясь с этим, Вл. С. Соловьев подчеркнул, что много истинно христианских дел сделано нехристианами, и наоборот: таков исторический факт, который достаточно говорит за себя. Несколько замечаний было сделано также Н. В. Бугаевым, Н. Анучиным, В. А. Грингмутом и Н. Я. Гротом».

Реферат Вл. С. Соловьева и прения в «закрытом заседании» вызвали бурное возмущение в лагере московских консерваторов. Выступление Соловьева 19 октября истолковывалось как прямой выпад против Православия, а действия Психологического Общества – как сознательное потворство антирелигиозной пропаганде!(68)

Полемическую кампанию против «нового лжеучителя» открыла газета «Московские Ведомости». Её постоянный сотрудник Ю. Н. Говоруха-Отрок – литературный критик и публицист, в 70-х годах разорвавший с революционной кружковщиной и перешедший к консерваторам – напечатал под псевдонимом Ю. Николаев пространный фельетон, посвященный реферату Владимира Соловьева. Тенденциозное, местами же просто сумбурное изложение реферата перемежалось суровыми «обличениями»: то, о чем «пророчествовал» «новоявленный мистик и либерал», исполнено «нелепости и очевидной неправды». Соловьев «хочет не разъяснить, а запутать, не просветить, а затемнить. Его реферат есть одна сплошная выходка, рассчитанная на невежество общества в религиозных вопросах… Это был просто бойкий фельетон, написанный с целью возвеличить деятельность «неверующих людей»… Еще более возмутила Ю. Николаева реакция публики – обсуждение в «закрытом заседании» вопросов о том, что такое христианство? что такое христианин? кого можно и кого нельзя назвать этим именем? – «Эти понятия для нас должны быть совершенно ясны. Мы все живем в христианской стране, мы все питомцы христианской цивилизации». (3)

М. Афанасьев, автор «Письма в редакцию» (в том же номере газеты), также не стеснялся в выражении своих чувств: «Тяжёлое впечатление произвел на меня кощунственный «реферат»… Это было сплошное глумление над тем, что только есть самого дорогого для Русского человека: над Святой Православною Церковью. Того, что публично, во всеуслышание говорил г. Соловьеву не только в каком-либо обществе, но и в частном разговоре никогда на своем веку не слыхивал»… (4)

Под подозрением оказались и действия Психологического Общества, устроившего прения при закрытых дверях: «Как будто нарочно были приняты все меры не только для того, чтобы ложь, проповедуемая г. Соловьевым, нашла себе самое широкое распространение, но и для того, чтобы это распространение не было парализовано опровержением этой лжи». (4)

Соловьев ответил кратким «Письмом» в редакцию: «Прочтя в 291 № «Московских Ведомостей» статьи гг. Ю. Николаева и Афанасьева, посвященные моему реферату в Психологическом Обществе, считаю нужным заявить, что в этих статьях мои мысли переданы совершенно не верно, в чём легко можно будет убедиться, когда означенный реферат появится в печати». (6)

Но это заявление лишь подлило масла в огонь. Комментируя реферат и «Письмо» Соловьева, редактор «Московских Ведомостей» в передовой статье поднял тревогу: «Психологическое Общество – орудие в руках ловкого и дерзкого софиста, мнящего себя новоявленным пророком, имеющим задачу разрушить национальность, патриотизм и веру Русского народа… 19 октября г. Соловьев выступил в Обществе с публичной проповедью, направленной против самого существа христианской Церкви… На этот раз г. Соловьев выступил с новым панегириком, восхваляя уже не приверженцев Римского первосвященника, а приверженцев полного атеизма, которые будто бы делают дело Христово, тогда как верующие христиане служат им только помехой в их богоугодном деле. Не останавливаясь перед самою дерзкою ложью – (вроде той, что крепостное право у нас было отменено будто бы благодаря усилиям «людей неверующих») – лишь бы приписать все благие начинания людям, которые были врагами христианства, г. Соловьев возвел в достоинство христиан тех, кто отрицает Христа, и выставил на позорище тех, кто Его исповедует. Мало того, он объявил «односторонними эгоистами» всех христиан, заботящихся исключительно о спасении своей души, а не о социальных реформах. Большего надругательства над истиной трудно и придумать»… (7)

Такого рода брань и обличения печатались из номера в номер. Оставляя её в стороне, попытаемся, однако, уяснить религиозные и теоретические основания позиции церковных консерваторов. Прежде всего приведем полный текст заметки В. А. Грингмута «Три вопроса»:

«В заседании Психологического Общества, происходившем 19 октября, я предложил Вл. С. Соловьеву по поводу его реферата два вопроса, на которые он дал мне вполне удовлетворившие меня ответы. Я имел в виду обратиться к нему еще с тремя вопросами, но не сделал этого, чтобы не затягивать и без того уже утомивших г. Соловьева прений. Вот эти три вопроса, на которые я желал бы получить от него пояснительные ответы.

1. Утверждая, что в последние века дело Христово делалось людьми неверующими, тогда как люди верующие только мешали этому делу, г. Соловьев подтвердил этот парадокс следующим примером: точно также, сказал он, и неверующий священник, если правильно совершит надлежащий обряд, может причастить нас истинным Телом и истинною Кровью Господнею. Таким образом и он, будучи неверующим, совершает дело Христово. Сравнение это кажется мне в данном случае неуместным. Неужели такой знаток христианской догматики, как Вл. С. Соловьев, не знает, что священник совершает все таинства не в силу своей веры, но в силу присущей ему особой благодати? Ведь мирянин, каким бы верующим он ни был и как бы правильно ни совершал он соответствующие обряды, никогда хлеб и вино в Тело и Кровь Христовы не претворит. Но какою же особою благодатью обладают наши неверующие прогрессисты и либералы, которые, по мнению г. Соловьева, делают дело Христово?

2. Г. Соловьев делит людей на две категории: на верующих, исключительно заботящихся о своем душеспасении, и на неверующих, которые подготовляют или производят социально-нравственные реформы. Первых он называет «односторонними эгоистами и неистинными христианами», с чем я совершенно не согласен, тогда как вторые, по его мнению, скорее подходят к типу истинных христиан, так как они проявляют в своих социальных реформах любовь к ближним. Но г. Соловьев ничего не сказал о третьей, наиболее многочисленной, категории лиц, а именно о лицах верующих, полагающих жизнь свою за одного или двух ближних своих, но и не помышляющих о социальных реформах. Неужели эти скромные люди (а к ним принадлежат, между прочим, почти все христианские женщины) не делают, по мнению г. Соловьева, дела Христова и должны уступить в своих христианских заслугах каким-нибудь честолюбивым демагогам и революционерам, стремящимся к социальным переворотам? Разве заслуга христианина заключается в количестве любимых им ближних, а не в качестве его христианской любви?

3. Г. Соловьев уверяет нас, что истинное Христово дело начало делаться лишь после падения средневекового мировоззрения. Отмена инквизиции служит для него в этом отношении главным доказательством. Но кто же всего более содействовал этой отмене? Несомненно Лютер. Восстав против папства, он начал, следовательно, по доктрине г. Соловьева, делать истинное дело Христово и посвятил борьбе с папством всю свою жизнь. Итак, борьба против папизма есть дело христианское, а защита его – дело антихристианское. Почему же г. Соловьев не следует примеру Лютера?» (9)

На «Вопросы» Грингмута Вл. Соловьев ответил большим письмом в редакцию «Московских Ведомостей»:

«По учению Св. Церкви, действие благодати Христовой не ограничивается одними таинствами церковными, но имеет различные виды. Следовательно, мое сравнение между неверующим священником и неверующим историческим деятелем имеет такой смысл: как благодать одного вида (церковнотаинственная) имеет свою силу и в неверующем исполнителе таинства, так и благодать другого вида (нравственно-практическая) может иметь свою силу и в неверующем публичном деятеле. В обоих случаях благодать действует не по вере: в первом она действует по апостольскому званию священнослужителя для душевного блага людей; а во втором – по историческому призванию общественного деятеля для практического блага тех же людей. Впрочем, мой аргумент можно выразить прямее и сильнее, взявши для примера вместо таинства св. жертвы таинство св. крещения. В самом деле, если простой мирянин, или даже язычник, может по нужде совершить таинство св. крещения, то тем более может он служить Христу при совершении Его исторического дела. Ведь речь шла именно о том, что бывает по нужде, а не об идеальной норме.

Второй вопрос В. А. Грингмута основан на недоразумении или даже на двух недоразумениях. Во-первых, из того, что я противополагаю действительных христиан христианам номинальным или притворным, никак не следует, чтобы существовали, по-моему, только эти две категории. Напротив, у меня даже упомянуто, что между этими крайними пределами находится множество оттенков более или менее глубокого, более или менее поверхностного христианства. А во-вторых, само собою разумеется, что при нравственной оценке деятельного христианства важен не только объем, но и качество деятельности. Я совершенно согласен с В. А. Грингмутом, что действовать в духе истинного христианства могут в своей сфере и женщины, не занимающиеся никакими широкими общественными задачами. Я обличал не женщин, делающих свое приватное дело, а публичных людей, уклоняющихся от общественного и государственного дела под предлогом индивидуально-трансцендентных парений ума.

Третий вопрос В. А. Грингмута связан с неверным исторически предложением. После реформации религиозные преследования и казни не только усилились в католической церкви, но появились и в общинах, от нее отделившихся (сожжение Михаила Сервета Кальвиным, кровавые гонения на «папистов» в Англии при Елизавете и т. д.). Затем мне не совсем ясно: в каком смысле В. А. Грингмут советует мне подражать примеру Лютера, и если это ирония, то в чем её сила? Ведь Лютер, как известно, отделился от своей римско-католической церкви и произвел в ней раскол. Я не могу поступить таким образом относительно римского католичества уже по той причине, что не принадлежу к нему. А подражать Лютеру в данных условиях, то есть отделиться от нашей Греко-Российской Церкви и произвести в ней раскол, – этого, конечно, не посоветует мне В. А. Грингмут с своей точки зрения. А с моей собственной – бороться нужно не против какого-нибудь вероисповедания или церкви, а единственно против антихристианского духа, где бы и в чем бы он ни выражался» (13).

Ответ Вл. С. Соловьева началом примирения не послужил. Напротив, борьба с «фальшивым православием» и «христианским либерализмом» всё более увлекала московских консерваторов. Соловьев оправдывался, защищался: «Да. Свое понимание христианства я считаю совершенно согласным с учением Св. Православной Церкви, которое находится в священном писании, в вероопределениях семи Вселенских Соборов и в творениях св. отцов…

Я нисколько не сомневаюсь, что ясные вопросы и определенные ответы суть непременное условие серьезного научного спора. Но в виду тех практических нападений, которым я подвергся в передовых статьях «Московских Ведомостей», можно ли было догадаться, что дело идет о научном споре в интересах теоретической истины? Эти нападения если и имели отношение к какой-нибудь науке, то разве только к науке – уголовного права, в которой я совершенно не компетентен… Содержание моего реферата – хорошо ли, худо ли – во всяком случае относится к известной науке, называемой философией истории. Но к какой же собственно, науке относится, например, вопрос: почему я, Владимир Соловьев, не подражаю примеру Лютера?»… (31)

Соловьев пытается направить полемику в русло беспристрастного теоретического разыскания истины. Он словно не замечает, что спор обусловлен коренным различием первичной интуиции – тем глубинным пластом изначального жизнечувствия, который может создавать идеологические заслоны против любой теоретической истины. В действительности спор шел не о Лютере и не о вероопределениях семи вселенских соборов. Столкнулись два разных типа христианского миропонимания, два разных взгляда на смысл истории, на жизненное призвание Церкви и человека. И существо принципиальных расхождений, которых Вл. Соловьев в своих полемических ответах прямо не касается, лучше всего выразить словами публициста «Московских Ведомостей»:

1. «Православная Церковь ждет осуществления Царства Божия на небе, а г. Соловьев требует осуществления его на земле» (14).

2. «Соловьев пытается сбить с толку благонамеренных христиан, утверждая какую-то мистическую нравственно-практическую благодать» (14).

3. «Люди, которых г. Соловьев признает бессознательными делателями Христовой нивы, изгнали из души народных масс покорность общественной иерархии – способность спокойного довольства выпавшим им на долю жизненным уделом, если он оказывается тяжелым» (30).

4. «Да, христианский эгоизм, то есть искание прежде всего спасения своей души и постоянный трепет за это спасение, действительно есть у всех искренне и право верующих. Такой эгоизм не только есть, но он и должен быть. Он вытекает из самой сущности христианства, из самых существенных и основных положений его: из веры в страшный суд и загробную жизнь, из желания следовать великому зову Божественного Учителя – «собирать себе сокровища на небеси, а не на земли» и «искать прежде всего царствия Божия и правды его» – в твердой уверенности, что всё остальное приложится нам» (20).

Последний абзац принадлежит перу Александрова и является почти буквальным пересказом идей его духовного наставника – Константина Леонтьева. Но у Леонтьева эти же мысли высказаны драматично, сурово, страстно. Леонтьев был потрясен ужасом вечной гибели. И этот ужас, пришедший к нему в момент религиозного перелома, затем сопутствовал ему всю жизнь: и в Афонском монастыре, и в Оптиной пустыни. Леонтьев был долгое время дружен с Соловьевым, преклонялся перед ним, хотя и был чужд его религиозно-философских и теократических исканий (Подробнее об отношениях К. Леонтьева и Вл. Соловьева см. в статье свящ. И. Фуделя: «Русская Мысль», 1917, кн. XI–XII, стр. 17–32).

Но известие о реферате заставило Леонтьева отшатнуться, обернув былую влюбленность в страстную вражду. Он не мог простить Соловьеву сближение христианства с идеями гуманизма и прогресса. «Возражать сам, – пишет Леонтьев Александрову, – по многим и важным причинам не могу. Перетерлись, видно, «струны» мои от долготерпения – и без своевременной поддержки… Хочу поднять крылья – и не могу! Дух отошел! Но с самим Соловьевым я после этого ничего и общего не хочу иметь… Жду только прочесть реферат, чтобы написать это ему… А то что Александр II, Ростовцев, Милютин, Самарин и др. не были «безбожниками» – это возражение в высшей степени невыгодное. Во-первых, в степени церковности этих деятелей позволительно сомневаться. Думаю, что большинство их было одинаково далеко и от «безверия», и от истинно-церковного христианства. Они были все именно «умеренные либералы»; не отвергали и не руководились, не подчинялись. Самарин позволил себе напечатать, что есть «нравственные атеисты», которые ближе к Богу, чем многие «Благоверные», «Высокопреподобные» и т. п. Вот их (славянофилов) церковность!.. Моей племяннице, просившей и о. Амвросия разрешения молиться за отца (который, умирая, торжественно отказался принять священника), старец дал особую молитву, где испрашивается пощада у Бога в том, что она, по личному чувству, дерзает за безбожника молиться… Да! эгоисты; но так нужно. Да! неверующие сделали революции и реформы. Оттого они^1 и скверны… И прогресс есть разложение…» (88,123–125)

Почти за полторы недели перед смертью Леонтьев писал Александрову по поводу выступлений «Московских Ведомостей»: «Вообще – эта полемика и радует меня, и волнует. Я все боюсь, чтобы Соловьев не вывернулся; но, видно, Грингмут и Говоруха не пожалели трудов, не поленились запастись справками. А я? Я могу только молиться за них, благословлять их, восхищаться их возражениями – и только!.. Впрочем, попытаюсь хоть советы давать… Я предлагаю такого рода план: сперва добиться, чтобы духовенство возвысило голос, – тогда для недоумевающих все будет ясно и авторитетно. Потом, когда этого добьемся, употребить все усилия, чтобы Вл. Соловьева выслали (навсегда или до публичного покаяния) за границу. Государство Православное не имеет права всё переносить молча! И, наконец, по высылке сделать секретное цензурное распоряжение такого рода: его книг не впускать; но если кто вздумает писать о Вл. Соловьеве, то можно, но подвергать, по исключению, предварительной цензуре даже и назначенное для бесцензурных изданий: опровержения, нападки – хорошо; защита – нельзя… Вот о чем советую подумать в редакции «Московских Ведомостей». Прочтите им всё это» (88,126–129).

«Московские Ведомости» совета Константина Леонтьева не приняли – может быть достаточно было и того, что в «дело о реферате» Владимира Соловьева вмешался сам обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев?.. (См. № № 86,87,89,90,91 Библиографии). Но в оценке творчества Соловьева газета шагнула, пожалуй, еще дальше Леонтьева:

«Мы ведь с Соловьевым давнишние приятели, – «рассказывает» Антихрист фельетонисту «Московских Ведомостей». – Ведь когда он свой «Национальный вопрос» писал, а потом и реферат «О причинах упадка средневекового миросозерцания» – я ему много помогал! Ведь там многие идеи – мои!»(65).

Первое впечатление от этой полемики – впечатление разорванных и разделенных миров. Трудно поверить, что спорящие находятся внутри одной и той же религии, одной Церкви, одного исповедания. Перед нами – два различных понимания основ христианства, два разных взгляда на существо Божественного воплощения и призвание человека.

Для Соловьева жизнь христианского мира – это богочеловеческий процесс, и назначение человека – творчески, активно в нем участвовать. «Бог стал человеком для того, чтобы человек обожился», – повторяет Соловьев Иринея и Афанасия Великого. Творение мира не закончено: жизненная задача всех христиан – работать для осуществления Царства Божия здесь, на земле. И эта работа начинается не с внешнего переустройства, но с духовного перерождения, ведущего к нравственной и социальной активности. Ибо Царство Божие есть новая жизнь, основанная на любви к Богу и ближнему, на милосердии и прощении грехов, на стремлении к совершенству.

Консервативное сознание утверждает иной взгляд: творение закончено и до конца истории подчинено неизменному порядку. Призвание человека не в творческой активности, но в послушании и покорности этому порядку, в терпеливом несении выпавшего на его долю жребия. Царство Божие возможно только на Небе; оно вне мира и «хронологически» следует за его окончанием. Христос пришел лишь затем, чтобы спасти человека: вырвать его из этого «преходящего» мира, открыть дорогу к «небесной отчизне». В этом – весь смысл учрежденной Им Церкви. Правильно исповедуя догматы, приобщаясь к Таинствам и обрядам Церкви, верующий – уже за гробом – становится наследником Небесного Царства и обретает «жизнь вечную».

Разумеется, это противопоставление – только упрощенная схема; в жизни все гораздо сложнее, богаче оттенками. Но эта схема помогает понять, что соловьевское исповедание христианства обусловлено не его «симпатиями» к католичеству (как это утверждали его противники), а творческим раскрытием православной и, в частности, русской духовной традиции. Вообще в споре Соловьева с церковными консерваторами приоткрываются какие-то древние, «архетипические» черты, свойственные двум глубинным традициям внутри Православия, традициям, существующим по сей день.

На рубеже XV и XVI веков – если не говорить о более раннем периоде или о византийской истории – эти две традиции столкнулись в знаменитом споре Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. «Формально» спор шел о праве монастырей владеть землями и крестьянами, а также о нравственной допустимости преследования еретиков. Однако в действительности это было еще и столкновение двух разных концепций христианства. Для Нила Сорского и «заволжских старцев» дух Христов не совместим с правом на владение людьми, пытками и смертными казнями во имя Бога Любви. И потому они не только не преследуют, но, защищая духовную свободу, дают убежище гонимым. Идеал Евангельской любви, милосердия и прощения господствует здесь над стихиями страха, нетерпимости и законнического благочестия. И в этом – нельзя не увидеть духовных токов, идущих от Иоанна Златоуста и Амвросия Медиоланского, от Феодосия Печерского и Сергия Радонежского…

Иосифляне – другой религиозный полюс: в их идеологии проглядывают черты византийской «теократии», вера в неразлучное единство церковно-государственного образования. Отсюда и сама жизнь Церкви мыслится в категориях внешнего могущества и власти, в категориях национально-государственного целого, подчинения интересам этого целого всех проявлений жизни. Иосифляне настаивают на необходимости преследования инакомыслящих для охранения чистоты веры, утверждают безусловную важность монастырских землевладений: с их помощью Церковь сможет привлекать к себе «достойных» людей, поставлять епископов, поддерживать неизменным уставное благочестие…

После победы иосифлян над нестяжателями и торжества государственной церковности, традиция, связанная с преподобным Нилом Сорским, уходит глубоко под землю. Представление о христианстве как о религии свободы и любви оттесняется господством обряда и ритуального символизма. Ценность человеческой личности, нравственное совершенство, воля к справедливости – оказываются подавленными великолепием золотых риз и регламентом «Домостроя». Иной взгляд на христианство дает знать о себе лишь пунктиром: огоньком в келье одинокого затворника или ученого монаха, дерзким обличением юродивого, смелым словом святителя.

Но в XIX веке положение резко меняется: в «образованном обществе» просыпается нравственное беспокойство, религиозная тревога. И старцы Оптиной пустыни одними из первых выходят навстречу мятущейся интеллигенции, открывают свои двери для диалога с миром. Правда, Церковь и мир не всегда слышат и понимают друг друга. Объявлен «сумасшедшим» П. Я. Чаадаев, проповедовавший социальное значение христианства, запрещены духовной цензурой труды архимандрита Феодора Бухарева, под подозрением богословское творчество славянофилов: А. С. Хомякова, Ю. Ф. Самарина, И. С. Аксакова. Однако творческое, духовно углубленное и динамическое понимание христианства становится необратимым процессом. Русская религиозно-философская и общественная мысль захвачена благовестием о Царствии Божием. И это благовестие она понимает как откровение о судьбе нашего мира, как призыв к действенному его преображению в Царство воплощенной свободы, любви и справедливости, как торжество вселенской Правды. В этом «общем деле» неожиданно сходятся и те, кто признает историческую Церковь, и те, кто не разглядел в ней ничего, кроме «казенного формализма». Но «не Христа ли любит тот, кто любит Правду? – спрашивает А. С. Хомяков. – Не Его ли ученик, сам того не ведая, тот, чье сердце отверсто для сострадания и любви? Не единственному ли Учителю, явившему в Себе совершенство любви и самоотвержения, подражает тот, кто готов жертвовать счастьем и жизнью за братьев»?

Хомяков отвергает формальные признаки принадлежности к Церкви. Есть только один критерий: единение в любви во имя Христово. И нет другого пути к Церкви, как путь братской любви, ибо эта любовь и есть Христос. «Церковь есть сам Бог в откровении взаимной любви». Отдаление любви к Богу от любви к людям, отчуждение от мира и обособленность во имя «личного спасения» – ложь и безумие. Где нет деятельной любви к ближнему, там нет и Бога. И потому Церковь для Хомякова не авторитет, не власть, не учреждение и не иерархия – а свободная соборность в любви, единство всего церковного народа.

«В учении Владимира Соловьева о Богочеловечестве все эти идеи обретают новое, более мощное звучание. Соловьев восстает против неизжитого монофизитства, против гнушения миром и человеком. Для него исповедовать Христа – значит исповедовать Его воплощение, реальность Его человечности. Во Христе соединяются вера в Бога и вера в человека, соединяются в единую, полную и всецелую истину Богочеловечества. И эта истина – Евангелие Царствия Божия – есть смысл мира и истории.

«Поддельному христианству», стремящемуся свести Евангелие к «религии непротивления» или «религии священноначалия», к «религии веры» или «религии любви», Соловьев настойчиво противополагает Евангелие Царства Божия. Для него несомненно: благая весть о Царствии Божием – центральная идея Евангелия, христианства. Ее разъяснению посвящены почти все речи Христа: и притчи, обращенные к народу, и эзотерические беседы с учениками, и, наконец, молитвы к Богу-Отцу. Царство Божие – не от мира сего; но оно вошло в мир через Христа и уже теперь пребывает «внутри нас», «посреди нас» – пребывает как общая задача наших усилий: «осуществление полноты естественной человеческой деятельности, соединяемой через Христа с полнотою Божества». Благовестие Царства Божия – единое и безусловно-существенное духовное начало христианской религии. Только отсюда все части и отдельные элементы получают свою относительную силу и важность.

Конечно, полнота всего существующего, совершенным образом соединенного с Богом через Христа, – это безусловный идеал, реализация которого продолжается во всемирной истории как общее, всемирное дело человечества. Бессознательно и невольно над ним работают все; но участвовать в нем сознательно и творчески – есть нравственная и социальная обязанность просвещенных христиан. «С этой стороны Царствие Божие образуется не простым актом соединения души с Богом, а сложным и всеобъемлющим процессом – духовно-физическим возрастанием и развитием всеединого богочеловеческого организма».

Утверждая социальную и нравственную активность христианства, Соловьев одновременно ведет упорную борьбу против всевозможных его «подделок»: против церковного формализма и конфессиональной вражды, против рабского подчинения внешним авторитетам и бездейственного ожидания конца мира. В Соловьеве – какое-то глубокое, изначальное чувство вселенскости христианства. Его равно отвращали и затхлый провинциализм партийной нетерпимости, и сектантское самодовольство ортодоксии. «Подмена христианства формальным православием есть коренное зло, с которым мне приходится бороться всю мою жизнь», – нередко жаловался Соловьев друзьям (Л. П. Никифоров. Из воспоминаний о Владимире Сергеевиче Соловьеве. – «Вестник Европы», 1915, ноябрь, стр. 141). Отсюда – постоянные столкновения с защитниками церковной ортодоксии, с теми, для кого границы Истины совпадают с границами собственной конфессии. Но Истина шире конфессии, она – абсолютная полнота, обнимающая Небо и Землю. Такова и Вселенская Церковь, призванная осуществить подлинный образ богочеловеческого единства.

Для современников Соловьева его проповедь Вселенской Церкви отождествлялась с идеей православно-католической унии. И сам Соловьев дал немало поводов для такого толкования своих усилий в деле единения Церквей. В течение многих лет он искренне верил, что союз римского первосвященника и православного царя откроет эру нового теократического общества. В своих книгах, статьях и письмах он вырабатывал проекты такой унии. По существу это была утопия. Однако за торопливыми церковно-политическими схемами Соловьева скрывалась мучительная боль разделения, предчувствие исторических катастроф и грозных обвалов. И Соловьев усиленно искал пути к приближению христианского единства.

Его устремления к Церкви грядущей смущали своей дерзновенностью. И как характерен, например, упрек Соловьеву, появившийся на страницах журнала «Вера и разум»: «никакое соглашение или сближение с католичеством невозможно: католическая Церковь позволяет себе развивать догматическую истину христианства, тогда как Восточная Церковь допускает только охранение того, что первоначально и раз навсегда дано в откровении». По существу, «охранение» здесь понимается гораздо шире, нежели «ограждение» истин веры от превратного их искажения. «Охранение» – это своеобразная идеологическая позиция перед лицом Евангелия и жизни; особый «модус» церковной религиозности. И спор Соловьева с охранительной, консервативной традицией есть также спор о религиозном смысле истории, о том, принимать ли историю как бремя и грех, или принимать её как творческую задачу и долг. Но принять вызов истории – значит верить в активность человека, в диалогический характер религиозного Откровения: Бог открывается вопрошаниям человека, и человек, в меру своей вместимости, воспринимает и усваивает истину Откровения, раскрывает её в истории. Таким образом, богословское, догматическое творчество не может и не должно останавливаться: развитие – это основоположный принцип жизни,

Консервативное сознание смотрит на историю иначе – как на затянувшееся искушение, тяжести и соблазны которого необходимо переждать, держась за неизменные истины Откровения. История напоминает собой пустыню, пролегающую между последним, седьмым вселенским собором и концом света; и христиане, словно вышедший из Египта Израиль, вынуждены скитаться по ней до тех пор, пока Бог не приведет их в обетованную землю. Святые и подвижники – это те, что не соблазнились, не возроптали; и они не только «претерпели», но и поддержали ослабевших, помогли указать «путь ко спасению». Этот путь – в Церкви: и её таинствах, догматах, в её обрядах и вероучении…

Однако и здесь, в понимании Церкви и церковных таинств, противостояние двух традиций сохраняет свою силу. Опять-таки, различие обусловлено разным взглядом на христианское призвание человека. Для консервативного сознания церковная жизнь есть жизнь по преимуществу сакраментальная. Границы Церкви совпадают с границами культового действа. И суть Церкви в том, что она есть «раздаятельница благодати», подательница духовных даров в лице своей иерархии и священнослужителей. Но при таком «потребительском» подходе само таинство выглядит как какой-то магический акт, совершаемый священником в силу присущей ему «особой благодати». Именно так представляет дело В. А. Грингмут в своем споре с Соловьевым: «мирянин, каким бы верующим он ни был и как бы правильно ни совершал он соответствующие обряды, никогда хлеб и вино в Тело и Кровь Христовы не претворит». Это противопоставление «благодатного», хотя может быть и неверующего, священника и верующих, но «безблагодатных» мирян крайне характерно для «магической» экклезиологии. И действительно: магия – не социальна; заклинатель не нуждается в народе.

Соловьев отстаивает иную точку зрения, ссылаясь на таинство крещения, которое может совершить любой христианин. В другом месте он говорит о миропомазании как о «тайне равенства». А осенью 1891 года напоминает Евгению Трубецкому: «все мы цари и священники Бога Вышнего» (Е. Трубецкой. Миросозерцание Вл. Соловьева. Т. 2, Москва, «Путь», 1913, стр. 10). Соловьев здесь движется почти ощупью, неуверенно, догадками. Но в нём сильна интуиция единства церковного тела, благодатной одарённости всех членов Церкви. Эта интуиция опирается на экклезиологический опыт первых веков христианства, который сегодня вновь начинает проникать в наше церковное сознание. Но именно благодаря творческому импульсу Соловьева мы стали лучше понимать: Церковь тем и отличается от всех жреческих институтов, что она есть «собрание верных», собрание Народа Божия. «Где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них», – говорит Христос. В этом – мистическое основание Церкви, её онтологическое ядро. Новый Завет, говоря о Церкви, употребляет греческое слово «экклесия», которое буквально переводится как «народное собрание». Однако все собранные во имя Христово – уже не просто «народ», но суть «цари» и «священники» (Апок. 1,6; 5,10). «Вы род избранный, царственное священство, народ святой, люди взятые в удел, дабы возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет», – обращается апостол Петр ко всем христианам. Весь новозаветный народ составляет священство и служит во имя Христа. Всем дана благодать Святого Духа, хотя и не все имеют одни и те же дары. Служения христиан различны: «И Он поставил одних апостолами, других учителями, иных евангелистами, иных пастырями к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова» (Еф. 4,11–12). Это единство церковного тела Христова и раскрывается в евхаристическом собрании, где весь Народ Божий «единым сердцем» и «едиными устами» совершает руками предстоятеля Великое Таинство пресуществления хлеба и вина. Церковь едина и нераздельна: в ней нет и не может быть самостоятельных, противостоящих друг другу отдельных групп церковного тела. «Церковь в епископе и епископ в Церкви», – говорит Киприан Карфагенский. Это означает: нет и не может быть предстоятеля вне Народа Божия, как не может быть и Народа Божия, священнодействующего без своего предстоятеля. В со-служении предстоятелю верные реально участвуют в совершении таинства, а не только «присутствуют» на богослужебной мистерии как пассивные потребители.

Впоследствии, под влиянием римского права и жреческо-мистериального понимания церковного таинства, произошло резкое разделение церковного тела на «посвященных» (клир) и «непосвященных» (миряне). «Посвященные» – это церковная иерархия, священники, иереи (tepeix; = жрец), отделенные от «непосвященных» святилищем (алтарь), а в более позднее время – стеной иконостаса. Иконостас и тайное чтение евхаристических молитв по существу исключили народ из со-служения. Церковная иерархия стала синонимом Церкви, тогда как Народ Божий, лишенный общей харизмы царственно-священнического служения, превратился в пассивный элемент, над которым или для нужд которого совершаются священнодействия. Сакраментальное служение оказалось «первичнее» общины, из которой оно когда-то возникло.

В консервативном сознании, исповедующем Церковь как иерархический институт или «инструмент» в деле личного спасения – спасения собственной души за гробом, – подобное разделение на «посвященных» и «непосвященных» никакой тревоги не вызывает. Напротив, в храме оно вполне удовлетворяется «литургическим символизмом» – собственной «духовной жертвой», выражаемой в молитве и песнопениях, согласием с общим исповеданием веры. Этот же негативный индивидуализм остается и за стенами храма: борьба с грехом направлена исключительно на собственную душу; социальная проекция греха, зло и несовершенство мира признаются неискоренимыми, и всякие попытки преодолеть их – соблазном, вредным для личного спасения. Так разделение церковного тела на «клир» и «мирян» разъяло и образ целостной жизни, раскололо её на сферу церковно-сакраментальную, «сакральную» и на сферу общественно-политическую, «профанную»: «Богу – небеса, храм – священнику, и всё остальное – кесарю».

«Эта эгоистическая справедливость, – возражает Соловьев, – это антихристианское разлучение двух миров естественно и логично, пока мы останавливаемся на неопределенной и отвлеченной двойственности духовного и светского, священного и мирского, забывая третий термин: безусловный синтез бесконечного и конечного, от века совершённый в Боге и совершающийся в человечестве через Христа».

Социальное развоплощение христианства, лишение земного мира непосредственной причастности Божественного призыва к совершенству Царства Божия вызывало у Соловьева негодование и резкий протест. Для него христианство – религия Пресвятой Троицы: Бог открывается миру и как Отец, и как Сын Человеческий, и как Дух Святой. И таинственное веяние Святого Духа Соловьев чувствовал не только в Церкви, но и во всем мире. Дары Святого Духа подаются не только всем членам видимой Церкви, но и всём, кто стремится осуществить безусловную правду. И потому для Соловьева «истинное неподдельное христианство не есть ни догмат, ни иерархия, ни богослужение, ни мораль, а животворящий дух Христов, реально, хотя невидимо, присутствующий в человечестве и действующий в нём через сложные процессы духовного развития и роста, – дух, воплощенный в религиозных формах и учреждениях, образующих земную церковь – его видимое тело, но не исчерпанный этими формами, не осуществленный окончательно ни в каком данном факте. Традиционные учреждения, формы и формулы необходимы для христианского человечества, как необходим скелет для животного организма высшего порядка, но сам по себе скелет не составляет живого тела. Без костей высшему организму жить нельзя, но когда начинают окостеневать стенки артерий или клапаны сердца, то это верный признак неминуемой смерти».

Этот «склероз» исторического христианства, по мысли Соловьева, начался в Средние века, в эпоху принудительной теократии. Подавление человеческой свободы, творчества, научных исканий, социальной и экономической инициативы привели христианское общество к глубочайшему кризису: мир стал уходить от Церкви… Но Соловьев признает и положительное значение за опытом безрелигиозного гуманизма. Царство Божие не может быть осуществлено путем насилия и принуждения. Человек должен пройти через свободу и свободно прийти к Богу. Но прежде всего подлинную свободу должна явить Церковь, сами христиане…

Соловьев был одним из первых русских религиозных мыслителей, выдвинувших идею христианского гуманизма, религиозного обоснования идеалов свободы, культуры и общественности. И здесь он оказался предтечей того значительного духовного движения, которое теперь принято называть «русским религиозным ренессансом XX века». Соединить правду о Боге и правду о человеке, правду о Небе и правду о земле – эта тема стала центральной и для религиозно-философских обществ начала века, и для движения церковного возрождения. Этой теме посвятили свое творчество такие замечательные мыслители и богословы, как Е. Трубецкой, Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк, Н. Лосский, В. Эрн, П. Флоренский, С. Аскольдов, В. Розанов, В. Несмелое, М. Тареев, Л. Карсавин, Б. Вышеславцев, Г. Федотов, В. Зеньковский… И сегодня проблемы, поставленные Вл. С. Соловьевым, остаются творческой задачей для нашей религиозной мысли и церковной деятельности.

В конце жизни Соловьев вновь пересмотрел свою философию истории. В «Трех разговорах» и «Повести об Антихристе» его мысль окончательно освобождается от соблазнов внешнего устроения теократии и оптимистической веры в прогресс. Соловьев предчувствует, что человечество ждёт не только «экологическая» катастрофа, порождённая разрывом с матерью-землёй (одна из тем реферата), но и прельщения ложным созиданием общественной жизни, прельщение «антихристовым добром» («Об антихристовом добре» – заглавие статьи Г. П. Федотова, посвященной анализу «Повести об Антихристе» Вл. С. Соловьева («Путь», 1926, № 5, стр. 55–66). Федотов подчеркивает нетрадиционный, «модернистский» образ Антихриста в соловьевской концепции). Соблазну поддаются и гуманистические «благодетели» человечества, и многие христиане. Антихрист сам устраивает объединение христианских церквей, исходя из предположения, что для каждого вероисповедания дороже всего в христианстве не Христос, а собственная конфессиональная особенность: для католиков это духовный авторитет папы, для православных – «священное предание, старые символы, старые песни и молитвы, иконы и чин богослужения», для протестантов – «личная уверенность в истине и свободное исследование св. Писания». Но под «обманчивой личиной» равенства, сытости и наслаждения будущего общества, наконец-то осуществившего мечту о вечном мире и соединении церквей, скрывается «злая бездна» торжествующего зла и бесчеловечности…

Нет, история не идет по восходящей линии накопления добра – в ней таятся глубокие провалы, катастрофы, неудачи. Царство Божие не может быть осуществлено во всей полноте на земле: до конца истории в мире будут рядом расти пшеница и плевелы. Но Соловьев всё-таки не отказывается ни от идеи Богочеловечества, ни от благовестия Царства Божия. Осуществление – не тождественно свершению; свершение произойдёт за гранью истории. Но именно поэтому христиане должны бодрствовать и работать – здесь, сейчас, всегда. Конец мира есть дело богочеловеческое – человек не только «претерпевает» конец, но и уготовляет его.

Эсхатология Соловьева была – и до сих пор остаётся – крайне популярной в России. Даже люди враждебные Соловьеву, его религиозно-философским идеям, его миросозерцанию любят ссылаться на неё. «Повесть об Антихристе» нередко прочитывается и толкуется почти буквально – как «пророческое видение» начинающихся вот-вот «последних времён»: нашествие китайцев, псевдо-экуменизм церковных правительств, всеобщее господство безбожия, гонения на истинных христиан… Действительно, трагические события последнего полувека как будто подтверждают тревожные предостережения Соловьева и прогнозы современных апокалиптиков. Сегодня во всем мире христиане переживают острый и болезненный кризис, который совпал с общим кризисом нашей эпохи, нашей цивилизации. Ветшают старые формы и представления, мучительно вызревает новое, адекватное современному опыту жизни понимание христианства. Кризис ли это роста или предсмертная агония? Или же, может быть, история христианства по существу еще и не начиналась? а опыт прошлого – не более чем «прелюдия» к только лишь открывающейся подлинной жизни во Христе, к великому Богочеловеческому делу?

Отвечать на эти вопросы – предстоит нам, современному поколению христиан. Но обдумывая эти проблемы, постараемся сохранить верность пророческому призыву Владимира Соловьева – призыву служить Христу свободно и творчески, не как рабы, но как друзья и сыны Божии.

Полемика, вызванная рефератом Владимира Соловьева, продолжалась около года. Однако очень скоро обсуждение основных тем реферата – отношение христианства к нуждам мира, роль Церкви в деле преображения жизни, религиозный смысл гуманизма – сменилось спором о более частной, хотя и весьма болезненной проблеме – о существовании религиозных преследований в православной церкви. Первый фельетон Ю. Николаева заканчивался такими словами:

«По мнению г. Соловьева, христианство только и сделало, что учредило инквизицию. Но инквизицию создало не христианство, а католичество, папизм, уже окончательно утративший дух Христов. Однако г. Соловьев не стеснялся сказать, что инквизиция существовала я в Восточной Церкви… Это – устаревшая и довольно обычная папистская клевета на нашу Церковь – и вот её-то повторяет г. Соловьев… Весь дух Восточной Церкви, все её принципы противоречат религиозным гонениям, и вот почему в Православной Церкви никогда не было организованного, узаконенного института, каким была инквизиция… Это так всем известно, что невозможно даже представить, на чьё слепое, бессмысленное доверие к своим словам рассчитывал г. Соловьев» (3).

Обходя молчанием ответ Вл. Соловьева «я никогда не говорил и не мог говорить, что христианство произвело одну только инквизицию» (13), В. А. Грингмут и Ю. Николаев в фельетонах от 26 октября вновь повторили свои возражения: «Инквизицию возвело в принцип папство, чего в Восточной Церкви никогда не было» (15). «Инквизиция потому не могла появиться и утвердиться на Востоке, что принцип насилия противен всему духу Восточной Церкви. Инквизиция преследовала даже не свободу пропаганды, а свободу совести – и в этом весь её безграничный ужас. Требовали, под угрозой костра, чтобы человек для себя и про себя веровал так, а не иначе» (16). Далее, обличая «папистские и иезуитские» полемические приемы Соловьева, Ю. Николаев выписал из «Истории Церкви» Робертсона рассказ о мятеже жителей Фессалоник в 390 году и о жестоком подавлении его императором Феодосием. «Тут был просто бунт против гражданских властей, и не было даже тени религиозного преследования, как это утверждал г. Соловьев», – закончил свой исторический экскурс автор «Московских Ведомостей».

Соловьев ответил на все эти выпады ядовитым письмом в редакцию, в котором высмеял неуклюжие аргументы «Московских Ведомостей».

«…В фельетоне, подписанном «Ю. Николаев», заслуживает внимания один пункт, показавшийся любопытным и самому автору. Лица, бывшие в закрытом заседании после реферата, припомнят, что в споре с одним членом-соревнователем по вопросу о религиозных гонениях я сделал два исторических указания: во-первых, я указал на тот известный факт, что начало инквизиции как учреждения было положено императором Феодосием в Константинополе; а во-вторых, как яркий пример религиозных преследований в Византийской империи я напомнил избиение Павликиан (еретиков-дуалистов в Малой Азии) при императрице Феодоре. Эти два факта, отдаленные друг от друга на пять слишком веков, по-видимому, одинаково неизвестные моему оппоненту, смешались в его воспоминаниях, а неумелая справка с учебником превратила их в третий факт, о котором не было и не могло быть речи, так как он вовсе к делу не относится. В результате получилась такая путаница, которую, конечно, не мог бы разобрать читатель, не бывший в закрытом заседании Психологического Общества. Феодосий, основывающий инквизицию, и Феодора, избивающая Павликиан, являются под пером г. Ю. Николаева в виде Феодосия, избивающего… Солунян! И затем выписывается из учебника история этого избиения, чтобы доказать (как будто в этом кто-нибудь сомневался), что оно не имело никакого отношения к религиозным преследованиям. Но почему же г. Ю. Николаев не выписал из другого учебника рассказ о битве на полях Каталаунских или о Бородинском сражении? Ведь тут также были избиения и также не имевшие никакого отношения к инквизиции. И почему же, с другой стороны, он не осведомился о фактах, на которые ссылался я: об избиении Павликиан Феодорой и об учреждении инквизиции Феодосием Великим?

Вероятно, он нуждается в дальнейших указаниях, которые я с удовольствием готов ему дать. Массовые казни Павликиан (с инквизиционным процессом, а также и безо всякого процесса) были произведены в 848 году, о них сообщают византийские писатели: продолжатель Феофана и другие; число казненных определяется различно – не менее десяти тысяч и не более ста тысяч. Во всяком порядочном учебнике по церковной или византийской истории этот факт излагается более или менее подробно.

Что касается до законодательного учреждения инквизиции в Византии, то я не буду затруднять своего оппонента ссылками на византийские своды законов. В редакции «Московских Ведомостей» наверно есть Брокгауз или Мейер. У этого последнего (Meyers Konversations Lexicon, 4. Aufl. VIII. В. S. 970) в статье «Inquisition» г. Ю. Николаев может прочесть следующее краткое, но на первый раз достаточное известие: «Уже при императорах Феодосии Великом и Юстиниане учреждены были особые судьи (Gerichts personen) для розыска тех, которые не принадлежали к православной вере, например, манихеев, и затем разысканные подвергались обыкновенно церковным, но также и градским наказаниям». Если же, не довольствуясь этим, г. Ю. Николаев обратится к законодательным актам, то он увидит, что эти наказания против еретиков или даже против таких раскольников, как донатисты, – доходили до смертной казни» (24).

Однако редакцию «Московских Ведомостей» доводы Владимира Соловьева не убедили. Ссылаясь на те же справочники, Ю. Николаев писал: «Мейер действительно говорите факте общеизвестному.е. о том, что инквизиция была делом римской иерархии… Инквизиция есть суд веры, который римская иерархия вызвала к жизни… Не желая затруднять меня, г. Соловьев предпочел сослаться на словарь Мейера. Но если б он затруднил себя и заглянул в «Византийские своды законов, то есть в кодексы Феодосия и Юстиниана, то тотчас бы увидел, как опасно полагаться на энциклопедические словари, увидел бы, что Мейер ошибся, а его ошибку повторил и он, «ученый» г. Соловьев… В кодексе Феодосия находится только один закон, на который, и то с натяжкой, мог бы сослаться г. Соловьев в качестве изобретателя восточной инквизиции 382 г., изданный специально против манихеев… В кодексе Юстиниана уже нет не только вышеприведенного Феодосиева закона, напоминающего что-нибудь подобное инквизиции, как особого и постоянного учреждения… Подробности г. Соловьев может найти у Блунчли в Deutsches Staatsworterbuch B.V, под словом: Inquisition" (27).

Доводы Ю. Николаева трудно признать убедительными. Да и сам спор со ссылками на популярные справочники стал приобретать безусловно «схоластический» характер. Но Соловьев все-таки ответил Ю. Николаеву пространным письмом в редакцию, выдержки из которого мы приводим для лучшего уяснения дальнейшего развития полемики об инквизиции на православном Востоке и в России.

«…Я могу прямо сослаться на несомненный факт существования инквизиционного трибунала в Москве не далее как в конце 15-го века. При царе Феодоре Алексеевиче решено было существовавшее при Заиконо-спасском монастыре духовное училище превратить в высшее богословское, научное и вместе с тем церковно-практическое учреждение, сообщив ему, между прочим, формальную привилегию инквизиционного судилища для розыска, суждения и приговора к сожжению и другим наказаниям всех обвиняемых в различных религиозных преступлениях. Передав в своей «Истории России» подробности этой «привилегии», С. М. Соловьев делает такое заключение: «Московская Академия по проекту царя Феодора – это цитадель, которую хотела устроить для себя Православная Церковь при необходимом столкновении своем с иноверным Западом: это не училище только, это страшный инквизиционный трибунал: произнесут блюстители с учителями слова: «виновен в неправославии» – и костер запылает для преступника». (С. Соловьев, «История России с древних времен», т. XIII, изд. 2-ое, М., 1870, стр. 314). Преобразование Академии со стороны научной было осуществлено весьма неполно, но инквизиционный трибунал в Москве стал фактом и принялся за свое дело с таким чрезмерным усердием, что защищал огнем не только наше собственное православие, но и лютеранскую ортодоксию. Так, в 1689 году был судим (по доносу пастора) и сожжен в Москве первый появившийся в России философ, мистик Квирин Кульман.

Возвращаюсь к Византии. В поучении г. Николаева, не слыхавшего о восточной инквизиции, я выписал из словаря Мейера (статья „Inquisition”) краткое известие о специальных византийских судах против еретиков. Вместо того, чтобы поблагодарить меня за эту легкую, но все-таки не лишнюю для него помощь, он обвиняет меня в фальшивой цитате! Опять неправдоподобно и неосторожно. Ведь к словарю Мейера может обратиться всякий, и всякий увидит, что приведенное мною известие действительно находится в указанной статье, что оно составляет отдельную фразу и что ничего другого относящегося к спорному вопросу в статье не имеется и выписывать мне оттуда больше нечего. Следовательно, не только о фальшивой, но и об урезанной (как более осторожно выражается передовая статья «Московских Ведомостей») цитате не может быть и речи. Свое невероятное обвинение г. Николаев оправдывает только тем, что я не выписал из той статьи других известий, говорящих… о римской инквизиции. Да разве о ней был какой-нибудь спор? Ведь это те же солуняне, та же Бородинская битва! Если бы г. Николаев отрицал римскую инквизицию, то я бы выписал ему и о римской, но так как он отрицал только византийскую, то я и ограничился лишь тем, что относилось к ней. Но он, вероятно, думает, что настоящий способ цитирования состоит не в том, чтобы выписывать то, что относится к делу, но также и все прочее, что стоит поблизости. Ну, как назвать по совести такую выходку?

Так как автор «мнимой инквизиции» упоминает с чужих слов и о самом постановлении 382 г., но, как видно из его замечаний, не знает не только текста закона, но и титула, к которому он относится, то я сообщу ему, что этот закон (V) Theodosii M. quartainhaereticos Constitute помещается в Cod. Theod. Lib. XVI, titulus V de haereticis, c. 9. И что в нем находятся между прочим такие слова: «Sublimitas itaque tua det Inquisitores, aperiat forum, indices, denunciato resque sine invidia deLationis accipiat. Nemo praescriptione communi exordium accusationis hujus infringat». Законов карательных против еретиков под одним этим титулом находится 66.

В заключение г. Николаев с ударением и подчеркиванием настаивает на том, что мнение о византийском начале инквизиции и вообще о существовании ее на Востоке есть мое единоличное мнение. «В науке (sic), – говорит он, – если исключить краткие и многотомные папистские памфлеты против Восточной Церкви – такого мнения “никогда не существовало”» (курсив его). Конечно, когда дело идете науке, то нет лица более авторитетного, чем автор «Мнимой инквизиции», тем не менее и этому авторитету приходится предпочесть ясную и очевидную истину. Известный ученый, профессор Петербургской Духовной Академии Чельцов, никогда в папизме заподозрен не был. Вот что он говорит по нашему вопросу е своей речи, произнесенной в годичном торжественном собрании Духовной Академии и затем напечатанной в «Христианском Чтении»: «Не папистическая церковь изобрела инквизицию; она была в этом отношении только достойною ученицей византийской церковной политики» («Христианское Чтение», 1877 г. № III и IV, стр. 508).

Я не обвиняю г. Ю. Николаева в незнании. Конечно, лучшее знакомство с русскою духовною литературой было бы для него прилично, но нравственной обязанности в этом нет. Не обвиняю я его и за то, что он говорит о том, чего не знает: присяжному журналисту избежать этого греха очень трудно. Но выступать по совершенно незнакомым предметам с решительными, категорическими и подчеркнутыми утверждениями, противными истине, прибавляя к ним ругательства против людей более компетентных, – это уже совсем стыдно» (31).

Это было последнее письмо Соловьева в «Московские Ведомости». Казалось бы, основная тема спора исчерпана. Однако сотрудники газеты не унимались. Чувствуя свою беспомощность в вопросах церковной истории и канонического права, они привлекли к полемике «компетентных специалистов» – профессора Московской Духовной Академии Н. А. Заозерского (см № № 49, 55, 64) и профессора Московского университета А. С. Павлова (№ № 62,71). Высказанные ими доводы мы здесь не приводим – они обстоятельно разобраны в полемических заметках Вл. Соловьева.

Все три заметки Соловьева, являющиеся ответами на выступления профессоров Н. А. Заозерского и А. С. Павлова, были напечатаны в либеральной газете «Русские Ведомости» (см. № № 51, 59, 70). В собрание сочинений Вл. С. Соловьева они не вошли. Мы перепечатываем их полностью – по газетному тексту «Русских Ведомостей».

Тяжкое дело и легкие слова

Недели две тому назад «Московские Ведомости» посвятили несколько столбцов (в № 304) точным и документальным доказательствам того, что латинское слово inquisitor значит следователь, изыскатель и что Цицерон и другие древние писатели употребляли это слово без всякого отношения к так называемой инквизиции. А между тем, дело шло вовсе не о Цицероне и прочих классиках, а об уголовном законе императора Феодосия против еретиков, где слово inquisitor относится к следователям по религиозным преступлениям. Теперь в этой же газете (№ 318) профессор духовной академии Заозерский напечатал целый трактат, из которого явствует: 1) что византийское законодательство против еретиков и вообще неправомыслящих было крайне жестоко; 2) что это жестокое законодательство не оставалось мертвою буквою, а применялось в полной мере; 3) что уголовные законы против еретиков издавались государственною властью и 4) что византийская инквизиция (т. е. уголовный процесс по религиозным преступлениям) отличалась от инквизиции римской. Все эти положения совершенно бесспорны и так же мало требуют особых доказательств, как и та истина, что; Цицерон ничего не знал о средневековой инквизиции.

Но почтенный профессор уверен, что собранные им с разных сторон аргументы идут гораздо дальше: из того, что в Византии не было римской инквизиции, он хочет вывести, что там не было вообще никакой. Заключение ошибочное. Сам г. Заозерский упоминает об испанской инквизиции, а ведь она весьма отличалась от римской. Основанная Фердинандом и Изабеллой, испанская инквизиция при участии духовных сановников была государственным, королевским учреждением, она нередко вступала в борьбу с римской курией, и ее представители бывали даже отлучаемы папами от церкви.

Инквизиция вообще есть отвлеченное понятие ens rationis; в исторической действительности существовали разные инквизиции: была римская папская, была испанская королевская, была раньше всех византийская императорская (были также в более поздние времена инквизиционные учреждения в Женеве и в Москве). Несмотря на важные различия между ними, все эти учреждения справедливо соединяются под одним общим названием, так как все они выходили из одного общего начала религиозной нетерпимости и приходили к одному общему концу – казни людей за их убеждения. Вот тяжкое дело, которое в течение многих веков закономерно и правильно, как нечто должное, совершалось во всем христианском мире во имя Бога любви. А в какие процессуальные формы облекалось это злое дело там или здесь, какое участие, прямое или косвенное, принимала в нем та или другая власть – это сущности дела не изменяет. Ведь вполне и исключительно церковным учреждением инквизиция не была и в Риме: и там священный трибунал не приговаривал обличенного еретика ни к какой определенной казни, а предавал его светской власти для наказания «без пролития крови»,т. е. для сожжения. Такое формальное различие между духовною и светскою функциями в деле истребления еретиков мы находим и у нашего ревнителя инквизиции, Иосифа Волоцкого, писавшего великому князю: «А иные, господине, говорят, что грех еретика осуждати: ино, господине, не токмо их осуждати велено, но и казнити и в заточение посылати, точию смерти предати епискупам не поведено есть, а царие благочестивии и смерти предаша от жидов и от еретиков многих непокаявшихся». Г. Заозерский видит здесь «исконное православно-церковное воззрение». Неужели он забыл знаменитую формулу: sine sanguinis effusione? Западные епископы были еще стыдливее Иосифа Волоцкого: они не только сами не казнили еретиков, но даже, передавая эту обязанность «благочестивой» светской власти, находили нужным прибегать к эвфемизмам.

Вообще черная работа в этом деле везде и всегда возлагалась на мирское начальство. Ни приговаривать к смертной казни, ни тем паче приводить ее в исполнение духовные лица не могли по каноническому праву обеих церквей. Это формальное ограничение сохранилось на Западе, как и на Востоке: и там и здесь оно реального значения не имело. Когда установилась полная принципиальная солидарность между двумя властями в деле преследования и истребления «еретиков», тогда большая или меньшая степень практического почина с той или другой стороны зависела уже от внешних исторических условий: какая власть оказалась самостоятельнее и могущественнее, та больше и действовала. Но как физический вред для мучимых и казнимых, так и нравственный вред для общества, воспитываемого на этих ужасах, нисколько не изменяется оттого, совершаются ли они государством при согласии иерархии или же иерархией при помощи государства. С точки зрения этики и философии истории те процессуальные различия, на которых так настаивает почтенный г. Заозерский, так же важны, как вопрос о материале, из которого строились костры на Востоке и на Западе. Весьма вероятно, что протопопа Аввакума и Квирина Кульмана сожгли на осиновых дровах, тогда как Джордано Бруно – скорее на дубовых. Впрочем, боюсь обнаружить здесь свое «полное неведение» и спешу предоставить документальное исследование и окончательное решение этого вопроса «ученым специалистам» «Московских ведомостей».

Решительно отрицая существование византийской инквизиции на основании различия между восточными и западными дровами, г. Заозерский не обратил достаточного внимания на одно обстоятельство, хотя ему и пришлось о нем упомянуть. Положим, он серьезно думает, что собранные в его статье данные были мне неизвестны или что я нарочно их замолчал ради своих зло-художных целей. Но можно ли предположить что-нибудь подобное о проф. Чельцове? Очевидно, ни в полном неведении, ни в злоумышлениях против всего священного никак уже нельзя заподозрить заслуженного церковного историка, который тем не менее публично и торжественно сказал, а потом напечатал известные г. Заозерскому слова: «Не папистическая церковь изобрела инквизицию; она была в этом отношении только достойною ученицею византийской церковной политики». Г. Заозерский – это, конечно, делает ему честь – не умолчал об этом свидетельстве, но отнесся к нему довольно странно. То он говорит о «неясной фразе проф. Чельцова», то эта фраза оказывается совершенно ясной, но я ее не понял – не понял, что проф. Чельцов говорит о церковной политике византийских императоров, – как будто я говорил о чем-нибудь другом, когда ссылался на инквизиционные законы императора Феодосия и на инквизиционные подвиги императрицы Феодоры;то, наконец, мы узнаем, что «г. Чельцов слово инквизиция употребил совсем не точно и исторически неверно».

Прежде чем делать такие упреки заслуженному ученому, следовало бы позаботиться о большей точности собственного изложения. Ато мы встречаемся с таким, например, курьезом: «До какой степени, – пишет г. Заозерский, – каноническое право восточной церкви чуждо инквизиционного отношения к еретикам, до какой степени оно в этом случае противоположно каноническому праву западной церкви, это можно видеть из тех правил карфагенского собора, которые содержат предписания и наставления епископам в отношении их к раскольникам донатистам: 77, 80,103 правила этого собора предписывают епархиальным епископам испытать все меры кроткого и исполненного любви отношения к донатистам – «может быть тогда как мы с кротостью, – говорят отцы собора, – собираем разномыслящих, по слову апостола, даст им Бог покаяние в разум истины». Далее г. Заозерский приводит из византийского канониста Аристина схолию к этому правилу, передающую его смысл в более пространных выражениях. Было бы легко по этому поводу уличить г. Заозерского в полном неведении такого элементарного церковно-исторического факта, как тот, что карфагенская церковь искони принадлежала к западной, латинской, а не к восточной, греческой половине христианского мира. Но я по совести не могу поверить возможности такого крайнего невежества со стороны почтенного профессора и охотно готов здесь видеть лишь минутное затмение под влиянием излишней полемической ревности. Но и г. Заозерский должен с своей стороны согласиться, что «научная точность» и «историческая верность» не позволяют в примере восточной кротости приводить постановление западного собора, хотя бы авторитет этого собора, бывшего задолго до разделения церквей, признавался и на Востоке: ведь и догматическое послание папы Льва Великого было принято на вселенском соборе в Халкидоне как некая норма правой веры – неужели отсюда следует, что папу нужно считать представителем именно восточной церкви и в этом качестве противополагать представителям церкви западной?

А между тем, чем же собственно вызвано это крайнее полемическое увлечение, доходящее даже до превращения стран света? Факт, ополчивший на меня г. Заозерского, был бы в самом деле важен, если бы только он не был вымышлен. Почтенный профессор неоднократно утверждает, что я взвел на св. православную церковь дерзкую и нелепую клевету, именно – обвинивши ее в изобретении и применении инквизиции. Весьма удивительно, что г. Заозерский, сделавший так много выписок из разных книг, не выписал сначала тех моих слов, которые побудили его ко всей этой работе. Если бы он попробовал быть точным в этом случае, то сейчас же бы увидал, что ему не из чего хлопотать, так как никакого обвинения, а следовательно и никакой клеветы против св. православной церкви я не высказывал. Я только утверждал ту несомненную истину, что инквизиция существовала на византийском Востоке прежде ее учреждения на Западе. Под инквизицией же я (вместе с проф. Чельцовым, С. М. Соловьевым и всеми писателями, имевшими в виду сущность дела) разумею правильное, законом установленное судебное преследование так называемых еретиков и вообще иноверцев, подвергающее их уголовным наказаниям до смертной казни включительно.

Святая православная церковь не может быть виновна в инквизиции и ни в каком другом дурном деле именно потому, что она свята, непорочна и божественна. Но может быть г. Заозерский, смешавши Запад с Востоком, смешивает и св. православную церковь с чем-нибудь другим, например, с византийской иерархией? Тогда дело другое. Насколько эта иерархия была солидарна с «церковною политикою византийских императоров», настолько она виновна и в инквизиции. А была ли солидарна – это решить довольно легко. Пусть г. Заозерский за всю специфически-византийскую эпоху (т. е. от половины IX века, когда сложился окончательно византийский строй жизни и установились отношения между двумя властями, – и до взятия Константинополя турками) укажет хотя бы только три случая, когда представители византийской иерархии принципиально осудили преследование и казни еретиков и тем проявили восточную кротость, противоположную западной свирепости.

На шесть веков три свидетельства – кажется, требование умеренное. Если г. Заозерский его исполнит, я обязуюсь признать себя неправым относительно византийского востока, хотя, разумеется, останусь при том убеждении, что византийская (и какая бы то ни была другая) иерархия еще не составляет святой православной церкви.

Многовековые мучения и убийства людей за их убеждения – тяжкий грех, общий всему христианскому миру. И пока это страшное дело не перейдет всецело и окончательно в область прошедшего, пока дух, его производивший, не умер, – полезно и необходимо указывать на это дело во всем его объеме и значении. И хотя бы такому напоминанию было противопоставлено не сорок, а сорок тысяч полемических статей, – все эти обильные, но легкие слова не перевесят тяжелого факта с его тяжелыми последствиями.

Владимир Соловьев

18-го ноября 1891 г.

Решенный вопрос

Для окончательного уяснения одного исторического вопроса я предложил профессору Московской духовной академии, г. Заозерскому, по поводу его статьи в № 318 «Московских Ведомостей», указать (за эпоху от половины IX до половины XV века) хотя бы три случая, когда представители византийской иерархии выразили принципиальное осуждение тем преследованиям и казням еретиков и иноверцев, какие санкционировались византийскими законами (еще со времен Феодосия Великого) и широко практиковались византийским правительством. Я знал (как и все сколько-нибудь знакомые с предметом), что случаев такого провинциального иерархического протеста вовсе не бывало. Проф. Заозерский, также это знающий, мог бы промолчать на мой вызов: такое молчание по крайней мере одною стороною могло бы быть приписано не тому, что нечего было отвечать, а каким-нибудь другим мотивам. Таким образом, дело не было бы вполне выяснено. Но г. Заозерский постарался предотвратить такой сомнительный результат. Он принял вызов и привел (Моск. Вед. № 329) три случая, в которых будто бы выразилось принципиальное осуждение со стороны византийской иерархии религиозных гонений и казней. Мне остается только привести эти три случая, как они изложены г. Заозерским, – и затем вывести из них очевидное заключение, окончательно разрешающее этот вопрос.

«Случай 1-й. В царствование императора Мануила Комнина был патриарх Косьма Аттик (1146–1147), «муж, украшавшийся жизнию и словом» (сей случай рассказываю по истории Иоанна Киннама. Византийские историки, переведенные с греческого. Перевод под редакцией проф. В. Н. Карпова, СПб., 1859, стр. 67–70. Этот рассказ находится и у другого византика, Никиты Хониата. Его передает в своей статье «Очерки византийско-восточной церкви от конца XI до половины XV в.» проф. Московской духовной академии А. П. Лебедев, См. творения св. отцов. 1891 г., кн. 1, стр. 154–158. На сих основаниях думаю, что это – факт подлинный.) Он был свергнут с престола по следующей причине… Был один человек, принявший монашество, по имени Нифонт: энциклопедического образования он не имел и за светские науки вовсе не брался, но с детства постоянно занимался священным писанием. Этот Нифонт еще в то время, когда престол церкви принадлежал Михаилу… был обвинен соборным судом за то, что пред многими обнаруживал нездравые понятия о христианской вере (был приверженцем Богомильской ереси), лишен бороды, которая простиралась у него до пят, и заключен в тюрьму. Когда же тот Михаил скончался и вместо него украшением престола сделался Косьма, Нифонт получил свободы больше прежнего: всегда окружаем был народом в собраниях и на площадях и ничего иного не делал, как рассевал свое учение и отвергал еврейского Бога, ища в этом личной пользы; и Косьма чрезвычайно любил его, делил с ним беседы, произнесенный против него прежний соборный приговор называл несправедливым. Это многим не нравилось. Посему некоторые из числа тех, которым жаль было Косьму, воспользовались случаем, пришли к нему и говорили: «Что это значит, святейший пастырь, что ты вверился волку? Разве не знаешь, что за это не хорошо посматривает на тебя паства? Расторгни гибельную связь с ним. Общение с человеком отверженным и само по себе есть уже достаточное обвинение». Это подобное этому говорили они. Напротив, те, которые ненавидели архиерея, гласно кричали и требовали на него суда Божия и государства. Но этих Косьма ставил ни во что, а к Нифонту привязался крепко и не хотел оставить его, если бы даже и случилось что-нибудь. И вот он, забывая себя, по излишней простоте сердца, терпит немаловажные бедствия. Однажды, по приказанию царя снова посадить Нифонта в темницу, явились люди, долженствовавшие взять и отвести его. Патриарх сперва смутился было немного и молчал, но потом, собравшись с духом, пошел пешком к церковному двору в намерении отнять Нифонта у людей, его ведших, а так как они не отдавали, решился сам идти с ним в темницу. Отсюда произошло в церкви волнение, и причиной того был Косьма. Эти смуты кончились не прежде, как с прибытием царя в Византию… Тогда-то именно Косьма лишен был престола, а каким образом, сейчас скажу. Призывая к себе каждого из архиереев порознь, царь спрашивал его, как он думаете благочестии Нифонта. Когда таким образом каждый искренно показал, что ему представлялось, вопрос дошел наконец и до Косьмы. Но Косьма по обычаю тотчас произнес Нифонту длинное похвальное слово – открыто называл его мужем благочестивым и неподражаемо добродетельным. Тогда дело уже предоставлено было суду, а царь не спрашивал более архиереев поодиночке, но предложил вопрос всем вообще, каких они мыслей о Нифонте, и архиереи ясно назвали его нечестивым. Таково было их мнение. После того царь обратил свое слово к Косьме: «А ты, владыко, как думаешь об этом человеке?» Когда же патриарх по своей простоте стал смело настаивать на прежнем мнении, все собрание закричало, что он недостоин более занимать престол. Вот почему свергнут этот человек, богатый всеми добрыми качествами, кроме того только, что он был излишне прост.

Вот случай: я думаю, что сей представитель византийской иерархии принципиально осуждал преследование и градские казни еретиков.

Случай 2-й: Иоанн, митрополит Киевский (1080–1089), родом грек, ставленник византийского патриарха и представитель греческой иерархии в России, издал, между прочим, следующее правило: «И сии иже опресноком служат и в сырную неделю мяса едят в крови и удавленину: сообщаться с ними или служить (т. е. иметь молитвенное общение) не подобает, ясти же с ними нужно суще, Христовы любве ради не отынудь возбранно. Аще кто хощетсего убегати, извет имея чистоты ради или немощи, отбегает (т. е. пустьтаковый избегает и общения в пище). Блюдется же, да не соблазн от сего, или вражда велика и злопоминанье родится: подобает от большого зла изволити меньшее» (А. С. Павлов «Памятники канонического право», стр. 5, № 1.)

Вот случай: полагаю, что сей представитель средневековой византийской иерархии принципиально осуждал преследование, истязание и другие казни еретиков.

Случай 3-й. Иоанн, епископ кипрский (XII век), весьма авторитетный канонист своего и последующего времени, получил следующий запрос от Константина, архиепископа диррахийского:

«Позволительно ли армянам, живущим в некоторых городах, строить церкви безусловно или же нужно препятствовать, или же оставлять на их произвол – как хотят, так и делают?» На этот запрос последовал следующий ответ:

«В христианских селениях и городах искони представлено право жить и иноземцам, и инославным, как, например, иудеям, армянам, измаилитам, агарянам и прочим таковым, впрочем, не смешано с христианами, а отдельно от них, вследствие чего и отделяются каждой фракцией их особые кварталы или внутри, или вне города, для того, чтоб они приписывались к какому-либо из сих и не переходили в другой. А придумано сие издревле императорами, как мне кажется, по следующим трем причинам: во-первых, дабы стеснением и отделением мест их жительства дать им почувствовать, что они осуждены общественным мнением как отверженные за свою ересь; во-вторых, дабы мало-помалу, чрез постоянное собеседование с христианами, содействовать обращению если не всех их, то хотя некоторых, тех, коих спасение возлюбило; в-третьих, дабы пользоваться изделиями ремесл их полезными для жизни. Итак, и армяне в кварталах, к коим они приписаны, и храмы строят, и отправляют в них свое еретическое богослужение и да пребывают в полном спокойствии. Сие да соблюдается и относительно иудеев и измаилитов».

Вот случай. Полагаю, что сии представители средневековой иерархии, так применявшие к жизни жестокое уголовное византийское право и политику, принципиально осуждали инквизицию и смертную казнь еретиков. Да будет бессмертна память их!»

Вот три случая, найденные г. Заозерским. Единственный недостаток этих примеров тот, что в них нет даже намека на принципиальное осуждение гонений и казней еретиков. Первый случай состоит в том, что патриарх Косьма Аттик «по простоте» считал «нечестивого еретика» Нифонта благочестивым человеком и любил его, за что и был низложен. Второй случай касается ядения мяса в сырную неделю в России, за что виновные по распоряжению киевского митрополита отлучались от богослужебного общения, хотя и не запрещалось с ними есть. Третий случай относится к иноземцам (и евреям) на которых византийские уголовно-религиозные законы против еретиков, раскольников и язычников – не распространялись. «Я, – говорит г. Заозерский, – думаю, что тут было принципиальное осуждение религиозных гонений». Но ведь дело не в том, что думает этот автор, а в том, что думали византийские иерархи. Они были люди весьма словесные и грамотные, и если бы они думали, что вообще еретиков преследовать и казнить не следует, то так бы сами и сказали и не возложили бы на г. Заозерского напрасного труда думать об их предполагаемом мнении по поводу случаев, к делу не относящихся.

Если бы в византийской истории (за означенную эпоху) был хоть один случай принципиального осуждения религиозных гонений, конечно г. Заозерский его бы отыскал и указал мне, а если он этого не сделал, то конечно потому, что ни одного такого случая в действительности не было.

Г. Заозерскому принадлежит несомненная, хотя лишь отрицательная и невольная заслуга окончательного решения этого интересного и важного исторического вопроса.

Владимир Соловьев

28-го ноября 1891 г.

Ответ А. С. Павлову

(Этот ответ несколько запоздал вследствие того, что, уехавши из Москвы, я не читал Московских Ведомостей и узнал о статье А. С. Павлова лишь две недели спустя после ее появления.)

Заслуженный профессор Московского университета А. С. Павлов, известный знаток источников канонического права, приложил недавно печать своего бесспорного ученого авторитета к решению одного важного исторического вопроса. Дело идет об отношении византийской иерархии за эпоху от половины IX и до половины XV века к религиозной политике греческих императоров, которые на основании законов подвергали еретиков и раскольников уголовному преследованию и казнению. Утверждая, что это отношение в лучшем случае сводилось к молчаливому согласию, я просил проф. Заозерского (нападавшего на меня по этому предмету в «Московских Ведомостях»), чтобы он привел за помянутую эпоху хотя три случая принципиального протеста со стороны византийской иерархии против религиозных гонений, производящихся на основании государственных законов. Почтенный профессор принял вызов, но приведенные им три случая столь мало относились к делу, что редакция «Московских Ведомостей» нашла необходимым обратиться к А. С. Павлову для разъяснения дела. Выбор авторитета был бесспорно наилучший и окончательный; после А. С. Павлова обращаться по этому предмету более уже не к кому. Но как ни велика в данном случае компетентность нашего ученого, однако и к нему приложимо a fortiori то, что некоторые св. отцы говорят о существе абсолютном: и для него невозможно сделать, чтобы бывшее стало небывшим. Указанное мною отношение византийской иерархии к вопросу о веротерпимости есть совершившийся факт и изменить его в прошедшем безусловно невозможно для кого бы то ни было.

К величайшему удивлению, во главе выставленных против нас А. С. Павловым свидетелей мы находим св. Феодора Студита. Этот великий деятель вселенской церкви, сочинения которого мне пришлось специально изучать (для приготовляемого к печати второго тома моей «Истории теократии»), в письме к епископу Феофилу, утверждавшему, что еретиков следует убивать, доказывал напротив, что их убивать не следует. Кто же тут однако представитель византийской иерархии: епископ ли Феофил, или гонимый монах Феодор, никогда не имевший святительского сана и знаменитый между прочим своею борьбою против константинопольских патриархов? Помимо этого, св. Феодор Студит (скончавшийся в 826 г.), как оговаривается и сам А. С. Павлов, не принадлежит к обозначенной мною эпохе. Свою ссылку на него почтенный профессор пытается оправдать тем мнением, что специально-византийскую эпоху следует начинать не с половины IX века, как я думаю, а от императора Юстиниана, или еще раньше. Конечно, с той или другой точки зрения можно вести начало византизма не только от Юстиниана, но и от Константина Великого. А. С. Павлов допустил, однако, что и в половине IX века произошли события великой исключительной важности (напр., разделение церквей), окончательно определившие судьбу Византии и ее духовный строй. Для юриста издатель кодекса и пандектов имеет, понятно, чрезвычайное значение, но с общей религиозно-исторической точки зрения патриарх Фотий гораздо важнее. Св. Феодор Студит, подвижник и учитель вселенской церкви, одинаково признаваемый на Востоке и на Западе, принадлежит к великой святоотеческой, а не к специально-византийской эпохе, и во всяком случае его нельзя считать представителем греческой иерархии. Веротерпимость св. отцов не подлежала спору, и мне самому приходилось о ней упоминать по поводу св. Мартина Турского и св. Амвросия Медиоланского, протестовавших против казни присциллиан. Что же касается до византийских иерархов, о которых одних был у нас спор, то из свидетельства, приведенного А. С. Павловым, явствует как раз обратное тому, что он хотел доказать; оказывается, что еще ранее обозначенной мною эпохи эти иерархи, как епископ Феофил, уже утверждали, что еретиков нужно убивать.

Второе свидетельство, которое А. С. Павлов очень кстати привел и в греческом подлиннике, принадлежит Феофилакту Болгарскому; этот церковный писатель бесспорно может быть отнесен к представителям византийской иерархии XI века; но в его словах нет ни принципиального осуждения религиозно-уголовных преследований, ни даже упоминания о таких преследованиях, а говорится лишь о практическом неудобстве истреблять войною (diapoLemon) целые населения зараженных ересью местностей. Такие массовые истребления Феофилакт осуждает и считает недозволенными Богом, но не по мотиву веротерпимости, а только потому, что при такой суммарной расправе вместе с еретиками могут погибнуть и праведные, т. е. православные. Вот подлинный текст: Но Theos ou synchorei tous hairetikous dia poLemon anaLiskesthai hina mesympaschosi kai synanaLiskontai kai hoi dikaioi. Ясно, что в такой мотивировке розыск и казнь отдельных еретиков не только не исключается, а напротив предполагается.

Дальнейшее свидетельство – Никона Черногорца – по двум причинам не относится к делу. Во-первых, как замечает и сам А. С. Павлов, упомянутый писатель, как простой монах, не был представителем византийской иерархии. Но, возражает на это почтенный профессор, он ведь ссылается на Василия Великого и Иоанна Златоуста. Что же, однако, отсюда следует? Эти два вселенские учителя и святителя не принадлежали собственно к византийским иерархам даже на взгляд моего противника, ибо жили задолго до Юстиниана, от которого он ведет начало византизма. На такие универсальные авторитеты ссылаюсь и я в свою пользу, что не делает, однако, моих взглядов выражением специально-византийского иерархического миросозерцания. А во-вторых, в самом свидетельстве Никона Черногорца говорится только о личной благожелательности православных к еретикам. Такая благожелательность всегда предписывалась и на Западе, даже самими инквизиторами, которые именно будто бы из любви к еретикам и из желания им блага старались посредством пыток принудить их отречься от пагубного заблуждения и спасти свою душу.

Следующий свидетель есть русский митрополит Иоанн II, который дал своему духовенству такое правило: «занимающихся чародейством и волшебством (это были наши первоначальные «еретики»), будут ли то мужчины или женщины, сначала отвращать от этих злых дел словами и наставлениями; если же пребудут неизменными, то в отвращение зла наказывать их с большою строгостью, но не убивать и не подвергать членовредительным наказаниям, ибо этого не допускает церковное учение и дисциплина».

Наконец, последний свидетель, тоже русский митрополит Фотий, предписывал так обращаться с псковскими еретиками-стригольниками: «Благоуветне всяко тех приводяще от помрачениа во прозрение духовных очию и в познание истины Евангелия, а зело нерадящих о сем – и нужами; точию кровь и смерть да не будет на таковых (по-латыни это называется sine sanguinis effusione), но инако всяко и заточении приводите тех в познание». И далее (из другого послания того же иерарха): «казньмидолико не смертными, но внешними и заточеньми приводяще тех… в познание и обращение к Богу».

Если читатель вспомнит, что дело у нас шло о принципиальном осуждении религиозных преследований, то конечно разделит мое удивление по поводу двух последних свидетельств А. С. Павлова. Я, по крайней мере, отказываюсь понять, каким образом предписание наказывать еретиков заточениями и всякими другими «внешними» карами, за исключением только смертной казни и членовредительства, может считаться выражением принципиальной веротерпимости.

Мне уже приходилось ссылаться в пользу своего мнения на слова проф. Чельцова. Позволю себе привести другое, еще более авторитетное свидетельство.

В VII томе истории русской церкви высокопреосвященного митрополита московского Макария излагается и обсуждается между прочим книга Иосифа Волоцкого «Просветитель». В этой книге, ссылаясь на различные иерархические авторитеты – Порфирия Газского, Феодора Эдесского и других, – Иосиф доказывает, что, когда еретики прельщают православных, пастыри церкви обязаны вооружаться против еретиков и не только осуждать их, но и проклинать и вредить им. Далее он доказывает, что цари, князья и судьи обязаны действовать против еретиков гражданскими мерами, и ссылается при этом на статьи Кормчей, по которым еретики признаются повинными смертной казни. Наконец, Иосиф утверждает, что всякий православный должен всячески, с ревностью, употребляя даже «богопремудростные коварства», разузнавать, искать, истязать о еретиках и отступниках. Приведя всё это, преосв. Макарий замечает: «Можно не соглашаться с мыслями Иосифа, можно, если кто желает, осуждать и порицать их, но в таком случае порицание должно падать не на Иосифа, а на самые законы и систему, издревле действовавшие в православной церкви» (Пр. Макария, История русской церкви, т. VII, стр. 229. Известно, что отшельник Нил Сорский и его ученики «заволжские старцы» не разделяли мнений Иосифа Волоцкого, но их взгляд, не поддержанный иерархическим авторитетом, остался уединенным явлением в нашей истории). Только о последнем утверждении Иосифа, именно насчет обязательности для каждого частного лица разыскивать еретиков, пр. Макарий замечает: «Эти мысли должны быть вменяемы ему лично».

Впрочем, нам нет надобности останавливаться на единичных свидетелях, хотя бы и на таких почтенных, как проф. Чельцов и преп. Макарий, когда у нас есть иерархическое свидетельство коллективное и тем самым гораздо более важное. На великом московском соборе 1667 г., на котором, кроме русских иерархов, присутствовали патриархи александрийский и антиохийский, был поставлен вопрос: «Подобает ли еретиков и раскольников наказывать градским законом, или только церковным наказанием?» На это дан ответ: подобает их наказывать и градским казнением».

Вот соборное решение, которое хотя и не имеет безусловного догматического авторитета, однако не могло быть доселе отменено высшею инстанцией) (вселенским собором). Теперь А. С. Павлову остается одно из двух: или признать, что решение московского собора 1667 г. есть изобретение моего «гибкого диалектического ума», или согласиться, что он без достаточного основания присоединился к числу моих противников. Во всяком случае в пределах газетной полемики я считаю вопрос окончательно исчерпанным.

Владимир Соловьев.

Москва, 30-го дек. 1891 г.

Библиография

(Обстоятельной, соответствующей требованиям современной науки библиографии сочинений Вл. С. Соловьева и литературы о нем до сих пор еще не существует. Наиболее полный свод библиографических сведений на русском языке содержится в приложении к XII тому Собрания сочинений Соловьева, опубликованного издательством «Жизнь с Богом» в Брюсселе. Однако и в этом издании библиография оставляет желать лучшего: под 1891 годом, например, читатель найдет лишь 5 названий, ни одно из которых не относится к нашей теме. Поэтому мы считаем необходимым привести этот подробный (но, конечно же, не исчерпывающий) список статей, заметок и писем, посвященных реферату Вл. С. Соловьева.)

1. Вл. С. Соловьев. Об упадке средневекового миросозерцания. Реферат, читанный в заседании Московского Психологического Общества 19 октября 1891 года. – Собрание сочинений Вл. С. Соловьева. Второе изд.,т. VI, СПб., (б. г.), стр. 381–393.

2. Без подписи (Я. Н. Колубовский). Психологическое Общество. – «Русские Ведомости», 1891, № 290, 21 октября, стр. 3.

3. Ю. Николаев (Ю. Н. Говоруха-Отрок). По поводу реферата Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 291, 21 октября, стр. 2.

4. М. Афанасьев. «Закрытое» заседание Психологического Общества. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 291, 21 октября, стр. 2.

5. А. Ф. Омиров. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 291, 21 октября, стр. 2.

6. Вл. С. Соловьев. Письмо в редакцию. – «Московские Ведомости», 1891, № 292,22 октября, стр. 3. = Письма Вл. С. Соловьева.! 3, СПб., 1911, стр. 196. = Собрание сочинений Вл. С. Соловьева.!XI, Брюссель, «Жизнь с Богом», 1969, стр. 406.

7. Без подписи. (Передовая статья). Новейший акт противохристианской пропаганды Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 292, 22 октября, стр. 2.

8. Без подписи. (Редакционная заметка по поводу «Письма в редакцию» Вл. С. Соловьева). – «Московские Ведомости», 1891, № 292, 22 октября, стр. 2.

9. В. А. Грингмут. Еще о реферате Вл. С. Соловьева.!ри вопроса. – «Московские Ведомости», 1891, № 293, 23 октября, стр. 2.

10. М. Афанасьев. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 293, 23 октября, стр. 2.

11. Без подписи. Среди газет и журналов. – «Новое Время», 1891, № 5622,23 октября, стр. 2. Пересказ сообщений о заседании Психологического Общества 19 октября со слов газ.»Московские Ведомости».

12. Без подписи. К реферату Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 295, 25 октября, стр. 6. Библиографическая заметка.

13. Вл. С. Соловьев. Письмо – «Московские Ведомости», 1891, № 296,

26 октября, стр. 2. Письма Вл. С. Соловьева.! 3,СПб., 1911, стр. 197–199./Собрание сочинений Вл. С.Соловьева.!XI,стр.406–408.

14. Без подписи. (Передовая статья). Подложное христианство. – «Московские Ведомости», 1891, № 296, 26 октября, стр. 2.

15. В. Грингмут. Ответ Вл. С. Соловьеву. – «Московские Ведомости», № 296, 26 октября, стр. 2.

16. Ю. Николаев (Ю. Н. Говоруха-Отрок). По поводу «Письма» г. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 296, 26 октября, стр. 3.

17. Без подписи. Еще отголоски реферата Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 296, 26 октября, стр. 5. Библиографическая заметка.

18. Николай Грот. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 297, 27 октября, стр. 2.

19. Без подписи. (Передовая статья). По поводу письма Н. Я. Грота. – «Московские Ведомости», 1891, № 297, Т1 октября, стр. 2.

20. Православный мирянин. (А. А. Александров). «Не знаете, какого вы духа»… (К вопросу об «универсальном» христианстве). – «Московские Ведомости», 1891, № 297, 27 октября, стр. 2–3.

21. Николай Грот. Письмо в редакцию – «Новое Время», 1891, № 5628, 29 октября, стр. 3. О заседании Психологического Общества 19 октября и газ. «Московские Ведомости».

22. Николай Грот. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 299,

29 октября, стр. 2.

23. Без подписи. (Передовая статья). Председатель Психологического Общества и реферат г. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 299, 29 октября, стр. 2.

24. Вл. С. Соловьев. Письмо в редакцию. – «Московские Ведомости», 1891, № 300,

30 октября, стр. 2. = Письма Вл. С. Соловьева.! 3, СПб., 1911, стр. 200–203. = Собрание сочинений Вл. С.Соловьева.!.XI,стр.408–411.

25. Без подписи. (Передовая статья). Необходимость всей правды о реферате г. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 300, 30 октября, стр. 2.

26. В. Грингмут. Как спорит г. Соловьев. – «Московские Ведомости», 1891, № 300, 30 октября, стр. 2. Ответ на «Письмо в редакцию» Вл. С. Соловьева в том же № газеты.

27. Ю. Николаев. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Мнимая инквизиция на Востоке. (По поводу «Письма в редакцию» г. Соловьева). – «Московские Ведомости», 1891, № 300,30 октября, стр. 2–3.

28. Заявление (Совета Психологического Общества о напечатании подробного протокола заседания 19 октября). – «Русские Ведомости», 1891, № 301,1 ноября, стр. 3.

29. Психологическое Общество. Закрытое заседание (LXXXI) 19 октября. (Отчет). – «Вопросы философии и психологии», 1891, кн. 10, ноябрь, стр. 91–92.

30. Иван Дурново. О некоторых внутренних противоречиях доктрины г. Соловьева. (По поводу заседания Психологического Общества 19 октября 1891 года). – «Московские Ведомости», 1891, № 303, 2 ноября, стр. 2–3; 5 ноября, стр. 2-4

31. Вл. С. Соловьев. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 304, 3 ноября, стр. 3–4. – Письма Вл. С. Соловьева.! 3, СПб., 1911, стр. 204–208. = Собрание сочинений Вл. С.Соловьева.!XI,стр.411–415.

32. Без подписи. (Передовая статья). Заключение полемики о реферате Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 304, 3 ноября, стр. 3.

33. В. Грингмут. «Православие» Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 304, 3 ноября, стр. 4.

34. Ю. Николаев. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Полемические приемы г. Соловьева. (По поводу его «Письма к издателю»). – «Московские Ведомости», 1891, № 304, 3 ноября, стр. 3–4.

35. Без подписи. (Передовая статья), Москва, 3 ноября. – «Московские Церковные Ведомости», 1891, № 45, 3 ноября, стр. 591–593.

36. Без подписи. Заметки и сообщения о печати. – «Московские Церковные Ведомости», 1891, № 45, 3 ноября, стр. 601–602.

37. Vox. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Маленькие заметки. – «Московские Ведомости», 1891, № 305,4 ноября, стр. 2.

38. Д. Иловайский. Национальный вопрос и антинациональная пропаганда. – «Московские Ведомости», 1891, № 305,4 ноября, стр. 2.

39. Без подписи. «Московские Церковные Ведомости» о «христианстве» Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 307,6 ноября, стр. 2.

40. Без подписи. (Передовая статья). «Либеральная» эксплуатация народного бедствия. – «Московские Ведомости», 1891, № 310,9 ноября, стр. 2.

41. Старый книгоед. Открытое письмо г.г. В. А. Грингмуту и Ю. Николаеву. (По поводу их спора с Вл. С. Соловьевым). – «Московские Ведомости», 1891, № 311,10 ноября, стр. 3.

42. Ст. заметки и сообщения о печати. – «Московские Церковные Ведомости», 1891, № 46,10 ноября, стр. 622–624.

43. И. Д. Пойманные на месте… (Письмо к издателю). – «Московские Ведомости», 1891, № 312,11 ноября, стр. 2.

44. Ю. Н. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 314,13 ноября, стр. 2–3. Об отношении К. Н. Леонтьева к реферату Вл. С. Соловьева.

45. Без подписи. (Передовая статья). Наш раскол и наши «либералы». – «Московские Ведомости», 1891, № 314,13 ноября, стр. 2.

46. А. Суворин. Маленькие письма. LXVIII. – «Новое Время», 1891, № 5644,14 ноября, стр. 2. По поводу полемики газ. «Московские Ведомости» с Вл. С. Соловьевым.

47. Ю. Николаев (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Две идеи. По поводу современных настроений. – «Московские Ведомости», 1891, № 317,16 ноября, стр. 3–4.

48. Без подписи. Мучения г. Суворина. – «Московские Ведомости», 1891, № 317,16 ноября, стр. 5.0 заметке А. С. Суворина в «Новом Времени» (см. № 46).

49. Н. Заозерский. Неосторожное слово. По поводу реферата и писем Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 318,17 ноября, стр. 3–5.

50. Vox. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Маленькие заметки. – «Московские Ведомости», 1891, № 319,18 ноября, стр. 2.0 К. Н. Леонтьеве, либерализме и Вл. С. Соловьеве.

51. Вл. С. Соловьев. Тяжкое дело и легкие слова. – «Русские Ведомости», 1891, №

320, 20 ноября, стр. 2.

52. И.Д. По поводу реферата Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, №

321, 20 ноября, стр. 4.

53. Ю. Николаев (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Религиозные вопросы в нашем обществе. По поводу статьи г. Суворина «Маленькие письма». «Новое Время», № 5644. – «Московские Ведомости», 1891, № 322, 21 ноября, стр. 4–5.

54. Без подписи. По поводу реферата г. Соловьева. – «Московские Церковные Ведомости», 1891, № 48, 24 ноября, стр. 639–641.

55. Н. Заозерский. О тяжком деле и легких словах. (Ответ г. Вл. С. Соловьеву). – «Московские Ведомости», 1891, № 329, 26 ноября, стр. 3–4.

56. М. И. Горчаков. Была ли учреждена инквизиция в Восточной Церкви? – «Юридическая Летопись», 1891, № 12, декабрь, стр. 491–504.

57. Без подписи. Мнение профессора М. И. Горчакова об учености Вл. С. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1891, № 337,6 декабря, стр. 3–4.

58. Без подписи. Современная летопись. По поводу реферата Вл. С. Соловьева. – «Русское Обозрение», 1891, № 11, ноябрь, стр. 435–441.

59. Вл. С Соловьев. Решенный вопрос. – «Русские Ведомости», 1891, № 331, 1 декабря, стр. 4.

60. Без подписи. (Передовая статья). Ответ редактору «Русского Обозрения». – «Московские Ведомости», 1891, № 339, 8 декабря, стр. 2.

61. X. Некоторые юридические соображения по поводу реферата г. Соловьева. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1891, № 339, 8 декабря, стр. 2–3.

62. Алексей Павлов. Дополнительная историческая справка по вопросу о существовании церковной инквизиции на Востоке. – «Московские Ведомости», 1891, № 341, 10 декабря, стр. 3.

63. Без подписи. (Передовая статья). Заключительные выводы из полемики с Вл. С. Соловьевым. – «Московские Ведомости», 1891, № 345,14 декабря, стр. 2.

64. Н.Заозерский. Последнее возражение г. Соловьеву. – «Московские Ведомости»,

1891, № 345,14 декабря, стр. 2–3.

65. Vox (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Маленькие заметки. Господин Антихрист. – «Московские Ведомости», 1891, № 354, 23 декабря, стр. 2–3.

66. А. А. Борзенко. Возражение на статью «Некоторые юридические соображения по поводу реферата г. Соловьева», помещенную в № 339 «Московских Ведомостей». – «Русское Обозрение», 1891, № 12, декабрь, стр. 809–811.

67. Без подписи. Современная летопись. Ответ «Московских Ведомостей» редактору «Русского Обозрения». – «Русское Обозрение», 1891, № 12, декабрь, стр. 866–871.

68. Психологическое Общество. Открытое заседание (LXXXII) 13 ноября. – «Вопросы философии и психологии», 1892, кн. 11, январь, стр. 103–104. Обсуждение сообщений печати о заседании 19 октября 1891 года.

69. X. Письмо к издателю. – «Московские Ведомости», 1892, № 3, 3 января, стр. 4.

70. Вл. С Соловьев. Ответ А. С. Павлову – «Русские Ведомости», 1892, № 4,4 января, стр. 4.

71. А. Павлов. Quosquetandem? (Ответ Вл. С. Соловьеву). – «Московские Ведомости», 1892, № 8, 8 января, стр. 2.

72. Без подписи. Неожиданный результат недавнего спора. – «Вестник Европы», 1892, № 1, январь, стр. 452–454.

73. И.У. Палимпсестов. Иеросхимонах Амвросий и доктор философии Вл. Соловьев. (Письмо в редакцию). – «Странник», 1892, № 1, январь, стр. 161–167.

74. Без подписи. (Редакционная статья). Ответ князю Д. Н. Цертелеву; (редактору журнала «Русское Обозрение»). – «Московские Ведомости», 1892, № 9, 9 января, стр.2.

75. Без подписи. (Передовая статья). Психологическое Общество и Н. Я. Грот. – «Московские Ведомости», 1892, № 11,11 января, стр. 2. По поводу сообщения о заседании Общества 13 ноября в журнал1 «Вопросы философии и психологии», кн. 11 (см. № 68).

76. Без подписи. Современная летопись. «Московские Ведомости» и православие. – «Русское Обозрение», 1892, № 1, январь, стр. 437–443.

77. Без подписи. (Передовая статья). Последний ответ редактору «Русского Обозрения». – «Московские Ведомости», 1892, № 29, 29 января, стр. 3.

78. Н. И. Барсов. Существовала ли в России инквизиция? – «Исторический Вестник», 1892, № 2, февраль, стр. 481–498.

79. Без подписи. Современная летопись. Окончание спора с «Московскими Ведомостями». – «Русское Обозрение», 1892, № 2, февраль, стр. 914–915.

80. Архим. Антоний (Храповицкий). Как относится служение общественному благу к заботе о спасении своей собственной души? – «Вопросы философии и психологии», 1892, кн. 12, март, стр. 64–90.

81. Без подписи. (Передовая статья). Лжехристианский «либерализм». – «Московские Ведомости», 1892, № 60,1 марта, стр. 4.

82. А. П. Саломон. Личное совершенство и гражданская жизнь. «Вестник Европы», 1892, № 6, июль, стр. 571–586. По поводу статьи архим. Антония в журн. «Вопросы философии из психологии».

83. А. Д. Беляев. Истинное христианство и гуманизм. По поводу реферата Вл. Соловьева «О причинах упадка средневекового миросозерцания». – «Богословский Вестник», 1892, июнь, стр. 439–459; июль, стр. 39–57; сентябрь, стр. 361–380; октябрь, стр. 1-22.

84. Ю. Н. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). «Богословский Вестник» о реферате г. Вл. Соловьева. – «Московские Ведомости», 1892, № 180,1 июля, стр. 3–4.

85. Н. Ф. Федоров. (По поводу реферата Вл. С. Соловьева). – В кн.: Философия общего дела. Статьи, мысли и письма Николая Федоровича Федорова. Верный, 1906, стр.

86. Н. Я. Грот. Письма к отцу. – В кн.: Николай Яковлевич Грот в очерках, воспоминаниях и письмах товарищей и учеников, друзей и почитателей. СПб., 1911, стр. 334–335.

87. Я. Н. Колубовский. Из литературных воспоминаний. – «Исторический Вестник», 1914, апрель, стр. 134–149.

88. Письма К. Н. Леонтьева к Анатолию Александрову. Сергиев Посад 1915.

89. Н. Я. Грот. (Два письма к К. П. Победоносцеву). – В кн.: К. П. Победоносцев и его корреспонденты.! 1, полутом 2-ой, М.-Пг., 1923, стр. 956–958.

90. Вл. С. Соловьев. Письмо к К. П. Победоносцеву. – В кн.: К. П. Победоносцев и его корреспонденты.! 1, полутом 2-ой, М.-Пг., 1923, стр. 969–970. / Собрание сочинений Вл. С. Соловьева.!XI, стр. 287–288.

91. Письма Победоносцева Александру III.! 11, М., 1926, стр. 251–254.

92. К. Мочульский. Владимир Соловьев. Жизнь и учение. Париж Ymca-Press, 1951, стр. 193–196.

93. В. О. Ключевский. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., «Наука», 1968, стр. 258–259,464-Дневниковая запись.

Для полноты библиографии следует упомянуть также заметки, которые мне не удалось описать de visu. 1891 год: П. Е. Астафьев. Религиозное «обновление» наших дней («Московский Листок», № № 311, 313 315, 318); П. Скриба. Воскресные очерки. («Новости», № 318); Без подписи: «Казанские Вести», № № 315, 319; «Новости», № 316; «Русская Жизнь», № 289; «C-Петербургские Ведомости», № 288; «Сын Отечества» № 286.1892 год: А. Бороздин. Журнальное Обозрение. («Кавказ», № 90).

Вестник русского христианского движения. 1976,

№ 118, с. 117–165.

Философия снизу

В этих заметках речь пойдет не столько о темах, содержании или проблематике современной философии в России, сколько об особенностях того культурного пространства, в котором прочерчивали и прочерчивают свои контуры интеллектуальные усилия, привычно именуемые философской мыслью и претендующие на статус философии.

Лишь смещение внимания с анализа содержаний того, что теперь в России называют «русской идеей», в пользу уяснения соотношений контуров идей и сопутствующих им «фоновых» изменений открывает, на мой взгляд, возможность прояснить некоторые устойчивые функции основных фигур и навыков мысли, выступающих в традиции русской культуры под именем философии истории.

Подобный взгляд вовсе не предполагает растворения философии в культуре. Напротив: он ищет следы отличий, требует свидетельств различающего самопонимания. И не его вина, если вместо искомой автономии, вместо отграничивающей рефлексии он натыкается на слипания, тавтологию, навязчивые совпадения. В то же время, разграниченность не предполагает обязательности противостояний. Вот почему, например, культура как текстовая «память общества» (диахронический аспект) и культура как «сознание общества» (синхронический аспект) не противопоставляются здесь друг другу, но – при всех функциональных отличиях – понимаются как исходное целое переплетающихся зависимостей и взаимодействий.

Системный подход и современные теории дискурса^1 также призывают с большим вниманием отнестись к проблеме соотношения коммуникативных арсеналов философии и культуры: к вопросам взаимосвязи традиций с языком, поэтикой, эволюцией литературных форм и жанров («Formgeschichte»), с характером риторики, с литературным этикетом, с ролью цитат, клише, формул. Полагаю, в познавательном смысле это куда плодотворнее того, чтобы, потакая языку исследуемого объекта, всерьез втягиваться в обсуждение содержания сверхценных идей, прогнозировать их возможное развитие, отыскивать в них крупицы правдоподобия, либо – спорить о том, какие именно референты «могли бы», а какие «должны были бы» соответствовать мифологическим, литературно-поэтическим или идеократическим номинациям.

1. Вопросы к прошлому

Надеюсь, это отступление объясняет, почему разговор о современности я вынужден начать издалека: не с бурных времен горбачевской перестройки, а с периода, ей предшествовавшего. И здесь я хотел бы обратиться к факту, поразительным образом «не замеченному» ни исторической, ни философской рефлексией. Сама затяжная устойчивость «незамечаемой очевидности» или, говоря языком психоанализа, устойчивость вытеснений, продолжающихся и ныне, – бесспорно, актуальна для прояснения отечественной философской ситуации.

Напомню: в отличие, например, от Польши, русский «самиздат» 60-х – 80-х годов не знал ни одного философского сочинения, написанного в России послевоенного времени и напрямую обращенного к читателю-современнику.

В альтернативной диссидентской культуре было все: стихи, проза, исторические исследования, свидетельские показания, коллективные протесты в защиту преследуемых, обращения к правительствам или интеллектуалам Запада, архивные разыскания, переводы всевозможных текстов с разных языков, литературная критика, проповеди, богословские трактаты, религиозно-философская публицистика, политические анализы, песни бардов, джаз, рок-группы, давняя традиция неофициальной живописи, наконец, даже непосильное для одиночек андеграундное кино, но – ни одного собственно философского текста, обращенного к бесцензурному чтению. И это при том, что изо дня в день за письменными столами трудились тысячи людей разного возраста, называвшие себя профессиональными философами.

И это были не только функционеры партийно-государственного аппарата, пропагандисты идеологической чистоты марксистско-ленинского учения. Нет, речь идет именно о профессионалах своего дела, о тех, кто без запретов с увлечением читал в «спецхранах» Хайдеггера и Ясперса, Ханну Аренд и Бердяева, Гуссерля и Фрейда, Макса Вебера и Камю, Поппера и Эрнста Блоха, Канетти и Лешека Колаковского. И не только читали. Писали о них. О каждом из этих мыслителей, порой любимых, были написаны огражденные безнаказанностью десятки страниц изворотливых, убогих «пересказов» и лживых «критик», попрекавших «буржуазных» философов в недомыслии, интеллектуальной незрелости, политической близорукости, непонимании основ самого передового учения, в пессимизме, а порой и более тяжких грехах.

Но что же мешало нашим философам-критикам, хорошо знавшим истинную цену унизительной «игры в одни ворота», хоть как-нибудь артикулировать свои размышления о том, чего, казалось, просто нельзя было миновать: о принудительном двоемыслии, о состоянии превращенного сознания, об идеологическом отчуждении человека от самого себя, о согласии на манипулирование языком, совестью, смыслами? Ну как было не спросить себя: могу ли я именоваться философом, находясь на содержании репрессивного партийно-государственного аппарата? Могу ли я называть философским мышлением те обязательные процедуры соизмерения свободы мысли – не в печати, не в рукописи, не в диалоге, лишь в собственной голове! – с требованиями цензуры?.. Как это возможно: говорить о критической функции марксистской философии и – ни разу этой функцией не воспользоваться по отношению к повседневной бесчеловечности господствующей системы? Или – учить о феноменологическом анализе Lebenswelt Гуссерля – и не попытаться приложить такой анализ к своему жизненному миру? Или толковать об аналитике человеческого бытия (Dasein) в «Sein und Zeit» Хайдеггера – и шага не сделать в сторону анализа советского «здесь-бытия»: навстречу тому «здесь-и-сейчас», без суждения о котором, по слову Мерло-Понти, «философия просто теряет смысл»?.. Наконец, как можно было с пафосом повторять слова Адорно о том, что культура невозможна после Освенцима, и не задаться вопросом: а как возможна философия после ГУЛАГа? И если возможна, да еще та, что присоединила себя к машине террора, – то что это за философия? И философия ли это?

Мои вопрошания – не морализаторство над прошлым. Еще меньше – призыв к священной войне за справедливость. Все вопросы – к уникальности советской герменевтической ситуации: ситуации тотального понимания. Ведь на все наши «почему» мы уже ждали встречное подмигивание: «Разве не понятно, почему?..» И действительно, как будто понятно… «Чего уж тут не понять…» – кивали мы в ответ.

Да, правда: все всё понимали. Всё, кроме самого понимания, кроме самого согласия понимать то, что, казалось, вообще невозможно понять. Но если так, отчего эта всевластная магия непроницаемой прозрачности – магия непонимающего всепонимания – так и не привлекла к себе философской мысли? Отчего дальше мемуаров, тавтологической эзотерики «подтекста для посвященных», идеологизированной «литературы разоблачений», циничных памфлетов Зиновьева или моралистических сетований Померанца, дальше интеллектуальной болтовни на кухнях, шепота в библиотечных курилках, анекдотов, слухов, ядовитых метафор или ни к чему не обязывающих генерализаций дело так и не пошло? А то, что пошло, – воспользуюсь вслед за Розановым каламбуром Мережковского, – оказалось «пошло»?

Конечно, можно сколько угодно иронизировать над тем, что советским философам, в отличие от неудач Платона с тираном Сиракуз, удалось значительно дальше продвинуться в отношениях с деспотической властью: не только благополучно быть принятыми на службу, но и вступить с этой властью в неразлучную интимную связь, обогатив тем самым топику психоанализа философскими проекциями еще не учтенных перверсий.

И все-таки, даже после иронической нейтрализации морализующей патетики откуда-то вновь, с упрямой настойчивостью пробивается все тот же вопрос: почему?

Вопрос этот – вовсе не рудимент схоластики, учившей о первопричинах сущего. И оттого ответ на него не предполагает исторических экскурсов к сомнительным «истокам»: к татаро-монгольскому игу, наследию Ивана Грозного, к власти бескрайних пространств Евразии или характеру «русской души». Оставим эти мифо-поэтические «архе» знатокам фольклора. Речь идет о ближайшем – о преодолении «слепящей тьмы» герменевтики тотального всепонимания: полного понимания и – одновременно – растворенного в нем полного непонимания: всё знаем, всё понимаем, и только краем сознания догадываемся, что какой-то черт попутал нас с этим проклятым всепониманием. Пониманием, бесследно исчезающем при первом же усилии его ответственной артикуляции.

2. Аппарат и программы

Поразительно: изобретательное ускользание от любых попыток герменевтического анализа собственных оснований, от ответственного продумывания своего пути, отусилия самопонимания хотя бы задним числом – всё это сохранилось и после крушения, после смерти советской философии.

Да и была ли она, эта смерть? Если была – она ни для кого ничего не значила. Ни прощальных слов, ни траурных оплакиваний, но поминальной тризны. Как будто ничего не произошло.

Впрочем, с самими философами, действительно, ничего не произошло. Просто изменились границы дозволенного. После XIX партийной конференции снова разрешили пинать мертвого льва – сталинизм. Ученые мужи объяснили, почему и каким именно образом это надо правильно делать. Потом разрешили напечатать Соловьева^2, потом еще и Бердяева 3, потом – еще кого-то. Напечатали. Потом можно было печатать без разрешения все другое. Стали печатать без разрешения и все другое. Потом перестали платить партвзносы. Потом, как один, сдали партбилеты. Потом сменились темы учебных лекций и диссертаций: место Маркса, Энгельса, Ленина заняли Соловьев, Бердяев, Флоренский; место «партийности философии как критерия ее научности» отошло к «русской идее», «соборности», «русскому космизму» и «национально-религиозному возрождению» – элементам будто бы новой «мировоззренческой революции». Потом с новостью об этой «мировоззренческой революции» стали обивать пороги западноевропейских и американских университетов.

Словно в компьютер ввели новую программу, и аппарат, занятый переработкой входной информации в выходную, стал воспроизводить привычные задания. Никаких следов самосознания, удивления, попыток осмыслить себя в ситуации разрыва, фантомности, поражения, отравленности, вины. Опять – никакого интереса, никакой воли к философскому прояснению самой ситуации «здесь-и-сейчас». Широковещательно, с гневом и страстью осудили поведение Хайдеггера во времена национал-социализма. Свое же прошлое незатейливым простодушием объяснилось «судьбой поколений», «общими условиями» и «добрыми намерениями», в которых грешно кому-либо сомневаться…

Но так ли грешно? Слова «аппарат» и «программа» – не только аналогия. Взятые в качестве концептуальной модели, они наикратчайший путь к прояснению ключевых особенностей функциональных позиций советской философии: взаимосвязей между каноническими текстами культуры и правилами их интерпретации, между воспроизведением прошлого и формами его изменений, между распределением господства и поддержкой культурных коммуникаций, между легитимацией принятых норм, конвенций, ценностей и общей картиной мира, полагаемой в качестве безусловной основы всякой личностной идентичности.

Напомню: в случае компьютера или какого-либо иного аппарата (а не инструмента или машины) всякая их программа состоит из символов, предполагающих кодирование и декодирование, а потому отсылает к более общей системе, частью либо продуктом которой программа является. В этом смысле программа, как специфическая инструментализация системы, представляет не только себя, но – в качестве подсистемы – саму систему в ее конкретности и всеобщности. Соответственно: запрограммированный аппарат также является частью общей системы.

Советская философия – те же аппарат и программа. Ее не отделить от общей инженерии человеческих душ. Подобно аппарату, эта философия вела свое происхождение от «научной теории» и являла собой симуляцию специфических процессов продуцирующего мышления: предвосхищая искусственный разум, она была запрограммирована на совершенствование определенных операций и производство именно того, чего от нее ждали; подобно кибернетическим устройствам, она следовала основным программам переработки информации – правилам ее восприятия, отбора, систематизации, новым способам кодирования и перекодирования уже из известного.

И в качестве программы, и в качестве аппарата, наконец, всей своей символической продукцией советская философия представляла не себя, но «единственно верное учение», «самое полное, стройное и цельное мировоззрение», «самую передовую в мире систему»: учение, которое всесильно, потому что оно верно, и которое верно, потому что оно – всесильно. И каждый понимал: обязательные к заучиванию «верно» и «всесильно» первичнее философского аппарата, тиражировавшего все более и более совершенные разъяснения трех законов диалектики или основного вопроса философии об отношении бытия и сознания.

Наглядность всесилия единственно-верного учения заключалась в том, что, будучи тождественным с монопольной властью партии, это учение не подчинялось никаким внешним по отношению к нему законам, принципам или научным истинам; напротив, утверждая свою единственность и универсальность, оно само определяло условия возможности любых законов и долженствований для всего остального, будьте естествознание, сельское хозяйство, философия или живопись.

Иначе и быть не могло: согласно самому передовому учению, знания, составляющие ту или иную частную науку, не могут дать мировоззрения. Если бы люди стали судить о мире в целом с точки зрения той или иной частной науки, их взгляд на мир оказался бы ограниченным и односторонним. Иное дело – мировоззрение: знание не о тех или иных частях действительности либо сторонах жизни, но о мире в целом, целостное, обобщенное миропонимание.

Именно в качестве представительницы всеохватывающего и единственно-правильного мировоззрения советская философия имела преимущества над другими формами идеологии: политическими взглядами, моралью, наукой, искусством. Уже сама ее научность отличалась от ограниченной научности отдельных дисциплин: последние изучали части мира и потому были обречены на «относительные истины». Правильное же мировоззрение, которое представляла советская философия, исходило из обязательного единства целого и части («Все ‘отдельные стороны’ и целое» – по формуле Ленина) и потому владело пониманием законов развития природы и общества, умением верно ориентироваться в явлениях природы и общественной жизни. В таком контексте понятия «научности», «объективности», «идейности» и «партийности» практически совпадали. Партийность философии была определена как высшая форма ее идейности, которая в свою очередь совпадала с действительной объективностью и строгой научностью.

Тезис о «партийности философии как критерии ее научности» предельно точно выражает способ взаимодействий философии с породившей ее системой. С одной стороны, это общность онтологически истолкованных предпосылок, непосредственных задач и конечных целей, с другой – специфическая инструментализация «для обеспечения революционного развития общества на пути построения коммунизма». При этом партийность всегда и всюду сохраняла свою программирующую функцию, наделяя онтологической значимостью и обязательный для философии свод канонических текстов, служивших базисной моделью правильного знания, и традицию интерпретации этих текстов, и ритуалы презентации текстов различных уровней, и наконец, саму философскую работу как форму сосовершенствования метаязыка «самой передовой системы» и как бдительную охрану этого языка и нормативных текстов от попыток их извращения: неустанное вычеркивание «неправильных» текстов, традиций и ритуалов из памяти культуры, отторжение их в сферу маргинального, окраинного, внесистемного.

То же относится к методологии, к теории познания, к диалектике, к структуре категорий советской философии. И хотя все они были также верны и всесильны, никто не сомневался: произошло это не из-за автономных успехов тех или иных философских дисциплин, но неоспоримой силой «передового учения», верность которому ознаменовалась победой «самой передовой в мире системы». Именно онтологический статус этой исторически победившей и потому уже бытийственно воплощающей в себе истину истории всеобщей системы наделял онтологическими характеристиками совпадение диалектики, логики и теории познания, – совпадение, являющееся основой построения будто бы «эффективно работающей картины мира».

Необходимость в такой единой картине мира (вообще в обязательном единстве: единстве мира, единстве теории и практики, единстве партийности и научности, единстве мировоззрения, единстве партии и народа) также коренилась в непостижимом сверхзнании исторически победившей системы. И подобно тому, как диалектика понятий отражала «диалектическое движение действительною мира», так и каждая программа философского аппарата отражала в себе высшую мудрость триумфирующего совпадения истины бытия с истиной истории.

Так, будто в иерархических системах неоплатоников, учивших о диалектических переходах духовно-космических сил со ступени на ступень, выстраивался всеохватывающий универсум, объединявший диалектику понятий с диалектикой мира, диалектику природы с диалектикой истории, диалектику истории с диалектикой общественного развития, диалектику общественного развития с диалектикой революционных преобразований, которые и привели к рождению подлинной истории, отныне сотериологически преобразующей само бытие, природу, общество и мышление. Вся дисциплинарная структура философского знания – диамат, истмат, научный коммунизм – строилась как аутентичный процесс развертывания этой истины в последующих программах. Многое в этом универсуме типологически сходно с миропониманием средневекового реализма: «Единое», «единство», «сила идей»; эманации высших энергий из центра к периферии; слово и дело демиурга; драма спасения; конечная победа; Высшее Благо и Высшая Цель; событие истины истории как поворотного пункта в судьбе человечества; синэргизм части и целого, противоположная «тьме заблуждений» топология «правильного пути» («путь к коммунизму», «по ленинскому пути»), магическая философия имени, власть номинаций над действительностью или, точнее, тотальность номинаций и программ как единственно возможная действительность…

Воспроизводство такого рода «реализма», отсылающего к внефилософской традиции всезнающей мудрости, конечно же, не случайность: потребность во всеохватывающем мировоззрении обнаруживается и в посткоммунистической философии истории. Только в горизонте такого «реализма» и обретал смысл универсум номинаций, которым был занят советский философский аппарат. В отличие от машин или инструментов, он исполнял работу не по изменению мира, но по изменению значений мира. Изменять мир философия начинала лишь тогда, когда аппарат присоединялся к машинам – машинам репрессий, террора, цензуры, подавления инакомыслия, эстетического принуждения, к машинам культурной, социальной или национальной селекции, к машинам идеологического воспитания и милитаризации.

Насколько был свободен в своих действиях прикрепленный к философскому аппарату функционер – записной философ, редактор философских изданий, преподаватель, партийный чиновник, член идеологической комиссии ЦК? В «техническом смысле» – в той же мере, что и функционер, обслуживающий компьютер: с одной стороны, он следовал запрограммированности аппарата, программам, правилам комбинаций, символов, кодов; с другой – находился в сложных взаимосвязях с комплексом иных аппаратов, включенных в единую систему продуцирования и репродуцирования. В соответствии с очередным поворотом «генеральной линии» он заново перерабатывал входную информацию в выходную, корректируя заложенное в памяти прошлое и подкармливая свои программы включением в другие аппараты. И он, и его деятельность были элементами универсума, запрограммированного на распространение могущественного всезнания. Как функционер, он мог быть причастен к формированию программ, к контролю над внешней стороной аппарата: Input – вход, Output – выход. Но он был бессилен перед «слепящей тьмой» магического сверхзнания власти, интимно присутствовавшей в каждой точке аппаратных взаимосвязей. Пытаясь повлиять на эти взаимосвязи, пытаясь изменить характер или направленность аппаратного мышления, но не порывая с самой системой, он, подобно героям романов Кафки, становился жертвой все того же запрограммированного всезнания, которое и обрекало его на герменевтику непонимающего всепонимания.

Да и могло ли быть иначе? Аппарат, сколь бы сложной ни была его программа, по самому существу своему неспособен постигать собственные основания, себя – как себя самого. Аппарат функционален. У него есть «вход» и «выход», объект как некое информационно-сегментированное «там» и, соответственно, заданные системой обязательные для функционера готовые идеологически-жесткие «точки зрения», имитирующие реальность здесь-и-сейчас. Имитирующие, потому что никакого наличного «здесь-бытия», никакого Dasein в поле его работы с аппаратом просто не существовало: идеологически предопределенная точка зрения предполагает, что истина уже известна, а ошибка невозможна. Вопрос о Dasein приходил к советской философии лишь в качестве заданного программой «информационного объекта другого мира», рассматриваемого с сегментизирующей точки зрения – то есть исключительно в упаковке объективированного «там-бытия» («Dortsein»): например, «проблема Dasein у Гегеля» или «учение о Dasein Хайдеггера».

3. Советская философия между догмой и реформизмом

Разумеется, было бы ошибкой отождествлять всю советскую философию с догматикой диамата, истмата и научного коммунизма. Кроме ортодоксов, были и реформисты, пытавшиеся после XX съезда КПСС модернизировать диалектический материализм. Чтобы скорректировать характер программ, они обращались к раннему или «истинному» Марксу, к новому прочтению Гегеля, предлагали новые интерпретации диалектической логики 4. Движения по расширению сферы допустимого бывали самыми неожиданными. Скажем, чтобы изменить отрицательное отношение к феноменологии, экзистенциализму и фрейдизму, их проблематика могла быть представлена как изначальная проблематика собственно философии Маркса. Так, например, в статье «Анализ сознания в работах Маркса» М К. Мамардашвили писал о том, что хотя Маркс и не создал специальной теории сознания, как и отдельного, специального учения о методе и диалектике, однако они имплицитно содержатся в его экономическом исследовании капитализма; теория сознания «имеется у Маркса, причем настолько глубокая, что открытия ее стали полностью осознаваться лишь гораздо позднее, а многие были заново сделаны, но в ложной форме и приписываются другим (например, феноменологам, экзистенциалистам, психоаналитикам и др.)»5…

Среди реформистов были и те, кто не только расширял круг тем советской философии, вводя в нее проблематику формальной и символической логики, методологии науки, естествознания и техники, теории информации и управления, семиотики, методологии истории, социологии, но и пытался продвинуть к центру влияний эти безнадежно «периферийные» для ортодоксального диамата дисциплины и проблемы. Примечательно: несмотря на то, что многие реформисты повторили по отношению к диамату те же ходы, которые сделал Энгельс в «Анти-Дюринге» и «Диалектике природы» по отношению к конструкциям Маркса, они, однако, способствовали некоторому ослаблению идеологического давления партийно-государственной власти на естественные и общественные науки 6.

Разумеется, к советским философам следует отнести и тех, кто, отказавшись от судьбы функционера, ушел в «экологические ниши»: тех, кто трудился над переводами философской классики, исподволь размораживая скрытые возможности философского языка и открывая тем самым двери новым перекодированиям внутри более широкой философской традиции.

Наконец, были и те, кто повлиял на проблематику, характер и стиль философии, находясь в стороне от профессиональной философской работы, – филологи, литературоведы, последователи структурализма, этнологи, историки эстетики, культуры, религии, мифа. Их обобщающие интерпретации культурного наследия, основанные на гипотезах о характере различных «картин мира», обусловленных господством устойчивых традиций в той или иной культуре, о «культурных типах», скрывающих в себе несхожие образы ментальности^ морфологических отличиях культурно-национальных общностей, о «культурных циклах» и т. д., стали называться «культурологией», а их авторы – «культурологами». В условиях острого дефицита информации, отсутствия системы классического образования и прочных традиций гуманитарного знания культурология явилась удобным способом не только сопоставить все, что было доступно обрывочному самообразованию (например, византийскую патристику с немецким романтизмом, Достоевского – с Кришнамурти, архетипы Юнга – с теорией этносов, православие – с ноосферой Вернадского, славянофилов – с экзистенциализмом и т. д.), но и расширить пространство дозволенного, релятивизируя своими перекодированиями официозное разграничение канонического и маргинального по отношению к доктринальным учениям о формации, о базисе и надстройке и т. д. Вместе с тем, сами эклектические комбинации и морфологические «характериологии» вовсе не отменяли ни онтологизации культуры, ни веры в преобразующую силу передовых идей, ни традиционного безразличия к действительности «здесь-и-сейчас».

От историка культуры или историка идей, от того, что в Германии именуется «Geistesgeschichte», культуролога и его труды отличает недостаточно отрефлектированное воспроизводство верования в то, что бытие – на этот раз не социально-классовое, а культурное – всецело определяет сознание. Навязчивое доминирование этой никак с наукой не связанной идеологической установки заставляет культуролога онтологизировать свою методологию и свой инструментарий, обращая тем самым морфологию в мифологию.

Именно таковы всеразъясняющие «категории культуры» (обладающие двойной онтологией: не только культурной, но также универсально-бытийственной), а вместе с ними – «типы культур», «типы ментальностей», «культурные оппозиции», «культурные архетипы», «культурные парадигмы», «диалоги культур» и т. д. Возникшие из мыслительных конструктов (не без влияния французской «школы анналов»), из методологических приемов и редукционистских рабочих моделей, они, по существу, выполняют ту же функцию, что и «законы диалектики» по отношению к «верному и всесильному» сверхзнанию.

Не случайно альтернативное официозной догматике философствование времен перестройки, возродившее гностико-романтические темы русской «историософии», ориентировалось не столько на научное знание, сколько на традицию всезнающей культурологи. Точно так же не случайно и то, что и посткоммунистический период кафедры «диалектического материализма», сохранив прежний преподавательский состав, переименовали себя в кафедры «культурологии».

4. Изгнание из рая

Философы-реформисты имели некоторое влияние на идеологию перестройки раннего периода (1986–1989) – пока речь шла о провозглашенном сверху «обновлении социализма», о «новом мышлении» и «гласности», о «выработке демократических механизмов, действующих в условиях социалистического общества», об «упорядочивании отношений власти между компартией и государством», о «действенном контроле за органами власти всех ступеней» и «формировании правового социалистического государства»7. Однако после оглядчивой, совсем не философской критики сталинизма^8,осуществленной в «свете решений XIX партконференции», после осторожных призывов к «разработке концепции современного социализма»9, к «гуманизации (sic!) философии»10 и «демократизации интеллектуальной сферы»11, после неуклюжих приглашений к марксистскому анализу «деформированного социализма»12 обнаружилось, что новое мышление не приходит по заказу. В аналитических обзорах того периода, проведенных с самых разных позиций, можно встретить немало занимательного об организациях, реорганизациях, смещениях, перемещениях, интригах, позициях, отношениях, замыслах будущих переустройств и всевозможных проектах, однако никаких сведении о появлении собственно философской мысли там не отыскать^13.

Позже, когда стихийные процессы социально-политических и культурных трансформаций опередили планы их инициаторов, стало ясно, что даже самые смелые программы философов-реформистов принадлежат архивной пыли в той же мере, что и программы диамата или истмата. Аппарат институциализированной советской философии оказался бессильным принять требовательный вызов современности, нуждавшейся в серьезном профессиональном анализе теорий рационализации общества, модернизации и кризисов, в концептуальном осмыслении принципов демократии, проблем философии права, философской антропологии, форм религиозного сознания, способов рецепции европейского идейного наследия и – самое главное – в радикальном пересмотре собственных оснований, традиций, авторитетов, норм, правил, систем категорий, языка, наконец, самого образа философа.

Бессилие это – вовсе не из-за того, что вчерашний советский философ-функционер не умеет работать с новыми программами. Причина в том, что он не может самостоятельно философски мыслить. Он просто не понимает, как возможна философия вне заказа и программы. Никогда не представляя себя вне коллектива идеологической индустрии, вне сообщества и сообщничества функционеров^14, он знал только одну форму сопротивления заданным программам – уход в узкую профессиональную специализацию, в область смежных дисциплин, в нейтральные воды методологии. Вне этой сегментированной сферы специализации его мышление пугающе тривиально. Для обработки же новых, соответствующих социальному спросу программ ему по-прежнему недостает связующего целостного мировоззрения, всеохватывающей системы онтологии, верного и всесильного учения, метафизического реализма, нормативной картины мира, способных легитимировать порядок других установок, иерархии приоритетов и ценностей.

Все целостное и всеохватывающее исчезло, провалилось вместе со всеми своими опорами в никуда. Исчезла партийность как критерий научности. Исчезло совпадение диалектики, логики и теории познания, являвшееся основой «эффективно работающей картины мира». Исчезла и сама картина мира. От их былого величия остался размытый след: то, что российские социологи успели окрестить «общемировоззренческой неопределенностью»15: это – о людях, неспособных сказать, во что они верят или не верят, которые не верят ни во что до конца и верят во все сразу.

Однако потребность в вере или хотя бы в уверенности, потребность в упорядоченном миропонимании испытывают не только вчерашние советские философы; рядом с ними – различные группы населения, пережившие шок и фрустрацию после развала системы привычных ценностей, норм, правил, ориентации.

Разрушение сложившегося порядка картины мира, разрыв с прежними социальными идеалами, навязчивое осуждение прошлого средствами массовой информации, критика традиционных институтов власти, эрозия символических структур, значений и смыслов, внезапная актуальность «национального вопроса», жестокие этнические конфликты, обострение экономических трудностей, – все это привело многих к болезненному кризису культурной, социально политической и национальной идентичности. Насколько глубок этот кризис, усиленный в свою очередь кризисами легитимности, участия, интеграции и дистрибуции^16, демонстрируют результаты социологических опросов: «Если в феврале 1989 года большинство опрошенных высказалось за ‘социалистический путь развития СССР’ (но, в целом, с ‘человеческим лицом’), то уже в мае 1991 года 56 % заявили, что‘коммунизм не принес России ничего, кроме нищеты, очередей, массовых репрессий’ Примерно столько же людей считали историю страны за последние 70 лет цепью преступлений, нищеты и безумия. Доля людей, полагающих, что ‘мы (наша страна) хуже всех’, что‘мы можем служить другим странам лишь отрицательным примером’ и т. п., выросла с 7 % (февраль 1989-го) до 57 % (февраль 1992-го)»17.

Разочарование большинства населения в коммунистическом прошлом своей страны, – разочарование, заставившее многих почти дословно повторять популярную самоуничижительную сентенцию Чаадаева о том, что мы составляем исключение среди народов, что мы не входим составной частью в род человеческий, а существуем лишь для того, чтобы преподать великий урок миру 18, – безусловно, является оборотной стороной того жгучего интереса к «исторической правде», который изо дня в день поддерживался разоблачительным энтузиазмом апологетов перестройки. И тогда, и позже – уже во времена организационного самоопределения массовых движений – это было не столько обращение к истории как науке, даже не к прошлому как таковому, сколько влечение к запретным секретам и тайнам истории: к тайнам кремлевской власти, ее преступлений, интриг, просчетов, к секретам тайных ведомств, к подробностям приватной жизни вождей, к загадкам успеха и провала коммунистического режима и т. д.

Моралистическая интерпретация широко обнародованных документов (в подавляющем большинстве случаев давно известных миру) легко перешла от обличительной критики «отдельных недостатков» социалистической системы к атакам на сами ее устои, принципы, структуры, механизмы. Вопреки ожиданиям реформаторов «деформированного социализма», знание исторического прошлого, отождествленного с надличным судом правды-справедливости, роковым образом обратилось в разрушительное оружие, направленное против самого «исторического выбора», к которому неизменно апеллировала коммунистическая власть в идеологических обоснованиях собственной легитимности.

Казалось, все беды – от нереализованных возможностей, от «невостребованных» людей, от неиспользованных идей и тенденций прошлого. Если же проникнуть в кладовые исторических тайн, ключи от которых, очевидно, неспроста утаивались сильными мира сего, тогда-то и можно будет разгадать шифры искомой программы будущего. Совсем по Оруэллу («1984»): «Кто владеет прошлым – владеет будущим»…

Бум вокруг архивов, архивных секретов, «спецхранов» и «белых пятен истории», который вместе с историческими пьесами М. Шатрова, вместе с исторической беллетристикой и публицистикой способствовал небывалому взлету журнальных тиражей первых лет перестройки, – бум этот был не только ответом на потребность общества в альтернативной истории, но и манифестацией набиравшего силу сотериологического мифа: мифа об историческом прошлом.

Согласно этому мифу, легко пустившему корни в массовом общественном сознании, именно Историческая Правда в содружестве с памятью о прошлых заветах и правильным выбором единственно-верной исторической традиции способны наикратчайшим путем вывести страну к обретению утерянной духовности, к истинному знанию должного порядка вещей, спасти и «обустроить» Россию. Подкрепленный авторитетом Солженицына – пророка и мученика, давно утвердившегося в мессианской роли беллетриста-историка, обладающего знанием того, каким должно быть настоящее и будущее, – этот миф дарил надежду на возвращение в утерянный рай: восстанавливал «распавшуюся связь времен», поддерживал возможность самоуважения, чувство целостности, единства смысла и цели. Казалось, всезнающее прошлое поворачивается лицом к вчерашним изгоям.

«Прошлое толкует нас»19 – симптоматичный заголовок для книги по истории философии и культуры времен перестройки! Даже далекий от почвенных идеалов философ воодушевлен убеждением, что история – «повторяющаяся структурность общественных ситуаций» – «может и должна ответить на настоятельнейшие вопросы нашей современности». И – ни слова о том, что нет никакого прошлого помимо нашего знания о нем, помимо нас самих, нашего языка, нашего положения здесь-и-сейчас, помимо нашего отношения к тому или иному прошлому, помимо процедур его познания и способов понимания. А ведь история – какое бы значение ни стояло за этим словом – нисколько не задолжала ни нашей современности, ни нашим вопрошаниям, ни экзотическим верованиям в «повторяющуюся структурность». Долги, вопрошания, ответы, повторения – элементы мифологического мировоззрения, нуждающегося в сотериологическом мифе об историческом прошлом. Прошлое потому и толкует нас, что оно неотторжимо от внефилософских потребностей в мифе, для которого оно не умерло, не отошло в мир «бывшего и несбывшегося», но, подобно нетленной «русской идее», ждет своего возрождения к новой жизни, конечного торжества над неправдой, несправедливостью, над абсурдом повседневной действительности.

Собственно, сама «русская идея» и есть программная формула актуализации прошлого в лучшем будущем. И, с точки зрения этого лучшего будущего, вечная правда русской идеи уже сейчас является судом над ежедневной действительностью, упорствующей в неприятии высшего смысла.

Конечно, это моралистическое, насквозь идеологизированное и одновременно утилитарно-мифологическое отношение к истории, утверждающее субстанциальное тождество литературных образов прошлого с «правдой», «сущностью», «идеей» или «смыслом» истории, способных нам отвечать, нас оценивать, толковать нас, спасать, обустраивать или судить последним судом, может быть истолковано как рецидив христианско-платонического реализма, возрожденного влиянием Православной Церкви. Отчасти это справедливо: идеологический вакуум способствовал невероятно быстрому успеху религиозных представлений, прежде всего – традиционалистских. Однако не еле-дует забывать, что онтологизацией истории, поставившей ее на место слова и дела Бога, отмечены и марксистско-ленинское учение, и выросшая в его тени культурология, и двухвековое наследие русского философствования.

Само русское словоупотребление не предполагает требовательного различения между Historic и Geschichte. История – отдаленное время с его событиями, знаменательные деяния, памятники культуры и быта, повествование, знание о прошлом, наука, изучающая ход развития или последовательность изменений, наконец, происшествие, непредвиденный оборот дела – в обиходе русской культурной традиции воспринимаются укорененными в онтологической событийности: в полном судьбоносных значений единстве Ereignis и Geschehen. Судьбоносность этой событийности заключена в том, что все историческое реально, а не символически приобщает человека к доселе от него сокрытому: к воле Бога, Закону, космическому порядку, надличной идее, смыслу, правде и тем самым – через столь же судьбоносное событие правильного знания – обнаруживает совпадение истины истории с истиной бытия.

Именно таким событием в силовом поле общественных страстей оказался стимулированный верховной властью в целях политизации населения зов к «исторической правде». Последствия этого стимулирования превзошли все прогнозы. Историческая правда вышла из берегов «борьбы за Советы» и вторглась за отведенные ей границы «борьбы с бюрократизмом». Для стихийного, «реалистически» ориентированного миропонимания история оказалась не только знанием о прошлом, но также руслом, по которому онтологически истолкованное прошлое смогло вливаться в повседневность. Тексты из прошлого и тексты о прошлом, утерянные традиции, союзы, партии, старые лозунги, программы, идеи, обороты языка, ходы мысли, пристрастия, фобии, вкусы, аргументы – все это в одночасье предстало плотной тканью актуальной действительности. Вопреки расхожему убеждению, будто прошлое, как бы оно ни возрождалось, есть уже мертвое, убитое самим временем, российская повседневность продемонстрировала обратное: время здесь ничего не убивает. Словно в музее, самое невероятное прошлое способно уверенно конкурировать с настоящим. Более того: угрожать возможностью стать единственной реальностью будущего.

5. «Философия снизу»

Пафос «исторической правды», энергия мифа об историческом прошлом, размывавшие устои «самого передового мировоззрения», сразу обнаружили уязвимое место официозной философии – ее разрыв с историческим знанием.

Встреча советских философов с историками за «круглым столом» редакции журнала «Вопросы философии» в апреле 1988 года^20 публично продемонстрировала то, о чем многие давно догадывались: заверения о счастливом содружестве двух дисциплин были только ритуалом господствовавшего лицемерия; на деле обе стороны вовсе не интересовались друг другом и не нуждались во взаимных услугах. Разумеется, это ничуть не ослабляло пафоса философского всезнания и патернализма.

Будто в старые добрые времена, философы единодушно привили за марксистско-ленинской философией статус онтологического знания и столь же единодушно подтвердили ее верховное право самостоятельно судить об исторической реальности: давать объяснение объективного смысла исторического процесса в свете материалистического учения о развитии человеческого общества. В соответствии с веяниями перестроечных времен были допущены и частные расхождения, драпированные в наряды «актуальных проблем»: считать ли основой марксистской философии истории диалектический материализм или материализм исторический? нужно ли, следуя запросам современности, выделять марксистскую философию истории в отдельную дисциплину или же, очистив ее от запойного догматизма, сохранить в существующей дисциплинарной структуре знания? Не достигнув окончательного согласия, философы отечески пожурили историков за их «эмпиризм», за уход от всесильной теории, за отрыв исторических исследований от марксистской методологии.

С позиций историков, ситуация выглядела иначе: по их мнению, советская философия, претендовавшая на объяснение исторических процессов, только мешала, а не помогала их науке. Ни учение о смене социально-экономических формаций и способов производства, ни учение о базисе и надстройке, ни универсальные категории диалектического материализма не подтвердились серьезными историческими исследованиями. В течение десятилетий казуистика «материалистических закономерностей» была только идеологической обузой для историков, принуждая их либо лгать, либо следовать стратегии «белых пятен», либо «эскапистски» уходить в узкую специализацию. Вот почему советским философам приличествовало бы сегодня не наставлять историков, а самим повышать уровень исторической культуры…

Рассказ о провале этой благополучно забытой ныне дискуссии – не только пример обескураживающей беспомощности советской философии в годы ее предсмертной агонии, но также поясняющий комментарий к следующему этапу взаимоотношений между историей и философией: этапу нарастания стихийных компенсирующих усилий по заполнению идеологических пустот, возникших в разрыве между бурной историзацией повседневности и степенью ее осознания.

Однако размывание марксистско-ленинской доктрины вовсе не означало отказа общества от потребностей в онтологическом миропонимании, в генерализующей философии истории и всеобъясняющей мудрости. Напротив, распад прежней картины мира только обострял нужду в ее скорейшей замене. «Правда истории», вызвавшая к жизни каскады деструктивных и мифологических реакций на образы прошлого, более всего нуждалась во всеобъясняющем толковании – толковании, богатом широкими обобщениями, прозорливым объяснением взаимоотношений закономерного и случайного, знанием смысла и цели всемирно-исторических процессов, на обочине которых Великая Держава в кратчайший срок растеряла все, что служило предметом ее гордости.

Вера в возможность таких толкований, в возможность обретения какого-то нового всеобъемлющего, всеобосновывающего и всеобъясняющего целостного посткоммунистического мировоззрения, вобравшего в себя «все лучшее из прошлого» или непосредственно опирающегося на лучшее прошлое, легко приняла под свои знамена и вчерашних функционеров советской философии, и жертв ее воздействия, и ее идейных противников. Эту веру стали исповедовать прежние и вновь возникающие философские журналы, учебные программы, газетные публицисты борющихся направлений. И это понятно: потребность во всеохватывающем сверхзнании, в единственно-верном и всесильном учении, в правильных точках зрения исходила теперь не от господствовавшей системы идеологического принуждения, но «снизу» – от почвенных интересов новых политических движений и партий, от армии вчерашних преподавателей обществоведения, научного коммунизма, научного атеизма, исторического и диалектического материализма, от десятков тысяч рядовых читателей. Психологически тут была необходимость опереться на смысл перед натиском бессмыслицы – надежда на артикуляцию невнятной внутренней правды посредством обнаружения «высшей справедливости», усилия опознать скрытые силы и законы в абсурдножестком сцеплении событий, найти корни обманов и самообманов, разгадать грядущие судьбы, обрести идентичность… Логику подобных ожиданий наглядно иллюстрирует отрывок из письма провинциального философа в столичный журнал: «Марксистская революция в философии начиналась со смелых, даже дерзких притязаний не только объяснить, но и перестроить мир. На деле не было сделано ни то, ни другое. Мы оскандалились относительно прогнозов о светлом будущем всего человечества, о грядущем миропорядке, не говоря уже о многократных конфузах в отношении научных теорий и открытий. Мы не предвидели свою собственную перестройку. Теперь надо начинать с самого фундамента, чтобы как-то подойти к пониманию того, что с нами происходит, куда несет нас рок событий. Рождающемуся на наших глазах новому миру нужна повивальная бабка, но не в виде насилия, а в лице мудрости. Нужна действительно новая философия истории. Может быть, мудрость спасет мир. Сегодня такой момент, когда крайне необходимо социально-историческое прозрение. Ответы нужны сегодня. Завтра от них будет малый прок. Сегодня нужно знать, существует ли какая-то историческая закономерность, идет ли чередование каких-то общественных форм, надо знать, что подвластно сознательному регулированию, а что во власти стихии и бессознательного. Без этих знаний мы во власти хаотических представлений и социально-исторической слепоты»21.

Примечательно: по-ленински нетерпеливый автор письма все еще одушевлен верой в существование некоего столичного философского центра, способного «в ответ на просьбы трудящихся» за один день разработать мудрые программы необходимых ответов и тем самым спасти мир. И это при том, что он прекрасно знает – подобные инстанции давно исчезли; «завтра» для них уже наступило. От центральных философских министерств остались лишь вывески, прикрывающие прозябание вчерашних функционеров от философии. И если здесь что-то и оказалось способным к обновлению, то произошло это прежде всего за счет общего прогресса рекомбинации уже сложившихся культурных традиций.

В русле этого процесса функцию идеологического демиурга, преобразующего хаос ресурсов разрозненных представлений в космос всеохватывающего мировоззрения, взяла на себя традиция русского философствования: романтический гностицизм двух последних столетий, восходящая к Соловьеву метафизика всеединства и, в первую очередь, религиозная философия истории с ее пресловутой «русской идеей». Однако не следует думать, будто широкое распространение прежде запретной традиции привело к возникновению новых философских направлений, школ, трудов по философии истории. Ничего подобного не было, нет, да и быть не могло. Проповедники и неофиты вполне довольствуются апологетикой и комментированием.

Процесс рекомбинации традиций в философии проходил под пиком очередного «восстановления исторической справедливости» – возвращения читателям запрещенных цензурой трудов русских мыслителей XIX и XX веков. В короткий срок прошлое философии стало ее настоящим. Триумфалистски заполнив книжный рынок, страницы газет и журналов, это прошлое тут же отвердело нормативной идейностью, системой всеохватывающих критериев, авторитарными правилами толкования современности. Стоит ли удивляться, что линии, прочерченные на этом фоне философствующей мыслью сегодняшних дней, в точности совпадают не только с линиями вековой давности, но и с контурами, нанесенными пером поэтов, беллетристов, газетных публицистов, идеологов «почвы» и «особого русского пути»?

Главный контур – навязчивая центрированность на традиционной постановке «проблемы России», заставляющая воспроизводить экзотические вопросы, занимавшие когда-то славянофилов, Достоевского, Вл. Соловьева, Н. Данилевского, К. Леонтьева, В. Розанова, Н. Бердяева и других литераторов: что задумал Бог о России? В чем смысл ее истории? ее судьбы? ее испытаний? ее миссии? ее мирового предназначения? Что заключает в себе завещанная предками Русская Идея? какими путями должно идти ее возрождение? и как это возрождение соотносится с русской верой и русской душой?..

В неустанном повторении этих вопрошаний голоса современников и давних поколений звучат в унисон. Мистериальная «загадка России» обязывает вновь и вновь возвращаться к пафосу великих предначертаний, залогов, обетовании^ многозначительным предчувствиям и безудержному прожектерству. Предисловия, послесловия, сопроводительные статьи, комментарии, кольцом восхвалений окружающие старинные тексты, написаны с подчеркнутой недистанцированностью: сегодняшний день неотличим от дня вчерашнего, публицистическое – от поэтического, «здесь» от «там». И хотя приоритет принадлежит голосам прошлого, содержание истории не устает поражать своей эластичностью, всецелой зависимостью от доктринальных схем наивно воспринятого метафизического идеализма.

Да могло ли быть по-другому?

Большинство пропагандистов «русской идеи» пришло в философию из других областей профессиональной деятельности, не имея опыта критического философского мышления. Их давняя, скрывавшаяся от официоза любовь к запретному слову русской метафизики заставила их отождествить себя с этим словом, уверовать в его мессианское значение, стать его полномочным представителем. Однако теперь, во времена требовательной переоценки всех ценностей, прежнее тождество обернулось не мыслью, но ее суррогатом – идеологией архаизирующего традиционализма.

Разумеется, теологически и телеологически сконструированная метафизика «русской идеи», отсылающая к метафизике «материализма духов», высмеянной еще Кантом, сама является симптомом общего кризиса. В том числе – кризиса философии, все еще неспособной опознать собственные основания, границы, профессиональные задачи и требования.

Дело даже не в том, что в сегодняшних ответах доминируют иррациональные, квазирациональные или мистические аргументы, малоправдоподобные, фантастические или вовсе вздорные объяснения, а в том, что и вопросы и ответы вообще не предполагают ответственного труда философского мышления, не нуждаются в нем. Место философии по-прежнему занято сверхзнанием: всеохватным миротолкованием, набором глобальных решений, идеологически выверяемыми точками зрения. Философия истории или (в соответствии с принятым в России словоупотреблением) историософия в отношении к такой системе сверхзнания оказывается все тем же аппаратом, запрограммированным на тиражирование заведомо правильного учения.

Напрасно искать здесь исследований природы истории как особой формы познания, имеющей свой специфический предмет. Историософия – не критический анализ основ исторических теорий, не философская рефлексия над ними, но литературные конструкции из онтологизированных представлений о том, каким должно быть единство исторического прошлого и будущего. Мышление здесь по необходимости тяготеет к средневековым установкам и методам, к поиску высшей идеи как единства всех идей. И это понятно: если предмет историософии – всеохватывающий смысл истории, пронизывающий собою каждый момент исторической действительности, обнаружить его можно, лишь приняв масштаб метаистории. Только такая точка зрения способна открыть сознанию видение идеи или смысла любых исторических перемен, любых событий. Ибо только в свете метаисторического знания обретает свою прозрачную глубину и многозначность эмпирическая плоть реальной истории. Отсюда дилемма: либо история оправдывается сверхъестественными сюжетами метаистории, либо – остается в плену бессмыслицы. Смысл же приоткрывается не в научных понятиях, а в символах и образах, в частности в таком обобщенном сакральном символе, как «Русская Идея».

Философия истории приближается тем самым к особому типу гнозиса, претендующему на постижение тайн высших сил, укрытых в сюжетах истории. Именно о таком гностическом профетизме и писал прилежно цитируемый в сегодняшней России Бердяев: «В философии истории раскрывается не объективная данность, не восприятие фактичности исторического процесса, а пророческое проникновение в прошлое, которое есть также проникновение в будущее»…22 «Философия истории всегда профетична и не может быть другой. Как можно понять смысл истории, не зная, какой будет дальнейшая история? Очевидно, что философия истории не может быть научной, она может быть лишь профетичной. Она предполагает видение света, идущего от будущего. Только этот свет сообщает смысл истории»23.

Но если философия истории не может быть ни наукой, ни философией, тогда она неизбежно превращается в мировоззрение, миф, философствование, учение, в пророчество об особой идее, предназначенной осчастливить мир смыслом, целью и последним судом над порочной действительностью.

Для людей, сознание которых не знало иных климатических зон, кроме «самого передового» марксистско-ленинского учения, переход к заветам русского любомудрия с его «профетизмом», «космизмом», «софиологией», «соборностью», «коллективной душой», «русской идеей» и прочими сверхценными откровениями национал-исторической «самобытности», оказался особенно легким. Каждая из таких конструкций влекла к бирнамскому лесу целостного мифа – мифа об особом русском пути, в размышлениях над которым будто бы крепла собственно-русская философия, занимающая исключительное место в горизонте всемирной философской мысли: философия, якобы пережившая невиданный духовный ренессанс в XX веке (миф, пущенный в ход бердяевской публицистикой) и разрешившая мировые вопросы, возле которых бесплодно иссушал себя западноевропейский ум. При этом и проблематика заветной русской мудрости, и сама русская философия, маркированные неприкосновенным для критики знаком «восстановления исторической справедливости», коренятся в почве еще более общего культурно-исторического мифа – веры во всемогущество исторического прошлого, способного спасти и обустроить Россию. Естественно: актуализация любого из мифологических элементов с необходимостью приводит в возбуждение целостную систему, а вместе с ней – активизирует мистериальную функцию всякого мифа: способность поглощать вызов реальных противоречий.

6. «Две культуры»?

Здесь не место разбирать все концепции, борющиеся за право считаться единственно-верной философией истории. И в переходное время перестройки, и теперь борьба эта определялась и определяется не степенью философской проработанности идей, не внутренней их логикой, не уровнем аргументации, даже не их содержанием, но социально-культурным контекстом: потребностями общественной переориентации, спросом на рынке идеологий, доступностью усвоения в многотиражной среде массового читателя.

В этом смысле все концепции хотят соответствовать «социальному заказу» на новое мировоззрение, способное объяснить, успокоить, осчастливить прозрением будущего, ответить на любые вопросы, вернуть привилегию обладания нетленной истиной, воодушевить идейностью, указать верные ориентиры и немеркнущие цели. На раннем этапе перестройки такой социальный заказ был представлен известным лозунгом: «приоритет общечеловеческих ценностей». Тогда эти ключевые слова открывали ворота чему угодно и всему вместе: расплывчатой «духовности», какому-то «новому гуманизму», неформальным организациям, демократии, десяти заповедям, православной церковности, католичеству, декларации прав человека, национализму, либерализму, эротике, кооперативному предпринимательству, рыночным отношениям, технологической модернизации, всевозможным партийным программам ит.д.

Но прежде всего «приоритет общечеловеческих ценностей» обещал «вхождение в мировую историю»: достижимость единства с западным миром на путях либерализма, демократизации, экономической свободы, ничем не ограниченных научных и культурных и взаимосвязей. В либерально-оппозиционной традиции доперестроечных времен Запад представлялся воплощением «общечеловеческих идеалов» демократии, законности, соблюдения прав человека, реализации субъектом и обществом своих интересов, экономического процветания и политической активности. Заграница была пространственным образом «настоящей жизни»: столь же материальное, сколь и платоническое «там-бытие» – жизненный образец, модель, принцип, форма «цивилизованного общества», надежная программа для всякой страны, вступившей на путь модернизации.

Однако универсальность ценностей западного мира, так же как и попытки отождествить с ними ценности «общечеловеческие», были резко оспорены сторонниками почвенно-националистической идеологии «русской самобытности», – идеологии, опять-таки укоренной в неофициальной или полуофициальной оппозиционной традиции. С их точки зрения, Запад воплощает собой механистический образ жизни, бездуховность, рационализм, эгоизм, подавление личности системой потребления, лицемерное манипулирование общественным сознанием. Следовать за цивилизацией Европы или Америки – значит предавать заветы великого национального прошлого, отказываться от своей особой исторической судьбы, от собственных коренных интересов и ценностей. Кроме того, преобразование русской жизни по чужим для нее образцам ведет к неизбежному авторитаризму, к очередному господству проекта прогрессивной элиты над естественно-историческими формами жизни народа.

За кратчайший срок перестроечной гласности были повторены все аргументы от времен Чаадаева и первых славянофилов до самоиздатско-эмигрантской полемики А. Янова и И. Шафаревича, А. Солженицына и А. Синявского. Увы, повторены не для того, чтобы вспомнить уроки пройденного и счастливо перевернуть страницу, но для того только, чтобы от этого пройденного никуда не уходить.

Будущие судьбы «русской идеи», а вместе с ней и судьбы посткоммунистической философии оказались туго сплетенными с общей ситуацией непроясненности национальной и культурной идентичности. Поляризация на «западников» и «почвенников» в кругах политиков, литераторов, публицистов, в текстах партийных деклараций, в митинговых движениях, в средствах массовой информации, конечно же, подчинила себе и философские ориентации. С одной стороны – попытки энтузиастов связать будущее философии в России с феноменологией, с герменевтикой, с постструктурализмом, с европейско-американскими дискуссиями о постмодерне; с другой – усилия возродить традиции русской религиозной философии, ввести в философию проблематику церковного вероучения и национального мессианизма. У тех и у других теперь свои журналы, в каждом из которых стремление перетянуть на свою сторону Хайдеггера, свои восходящие к седой древности генеалогии, свои претензии на самые что ни на есть «общечеловеческие» ценности и, разумеется, свои философии истории^24.

Однако не стоит преувеличивать степень философской осознанности противостоящих друг другу ориентации: пока это только личные исповедания, групповые предпочтения, издательские программы, не освоенные требовательной мыслью. Не оригинальна и сама поляризация. Потребность в авторитетах европейских оракулов, вера в спасительную миссию новой книги, только что появившейся в Париже, Берлине или Лондоне, вера в особый «русский характер», в особую судьбу, в особое русское любомудрие, способное однажды спасти мир своей гениальной самобытностью, – все это устойчивые самохарактеристики русской культуры со времен петровской европеизации.

Новым – действительно новым, а потому заслуживающим самого пристального внимания! – является лишь то, что и дихотомия «Россия – Запад», недифференцированно присутствующая в философствовании сегодняшних дней, и споры о судьбе и призвании России, и убежденность в мессианской роли «русских начал» (прежде всего, конечно, православия, государственности и народности), провозвестником которых должна стать русская философия, и усердные подражания последним образцам заморской мудрости, и многое, многое другое, в течение последних десятилетий находившееся на окраине канонизированной официальной культуры в статусе безусловно маргинального, отвергнутого, запретного, апокрифического, «самиздатского», кружкового, домашнего, приватного, – вдруг, ошеломляя своей стремительностью, переместилось к центру влияний и заняло господствующее положение.

Все остальное – в том числе превосходящий воображение околофилософский эклектизм – все это уже было внутри андеграундной субкультуры.

И все это также опиралось на онтологию исторического прошлого, онтологию памяти и возрождения.

Сама традиция окраинной неофициальной культуры, постепенно поляризованная «западнически» и «почвеннически» ориентированной оппозицией, упорно настаивала на укорененности подпольной советской субкультуры в «нефальсифицированном прошлом», на преемстве духовных заветов дореволюционной России и русского зарубежья. Разумеется, только музеефицированный характер неофициальной культуры позволял совмещать эти чаще всего несовместимые между собой идейные, эстетические и религиозные заветы: запретные художественный авангард и монашеские наставления, оппозиционный социальный проективизм и оккультизм, психоанализ и монархизм, чаадаевский пессимизм и утопизм русского «космизма».

Относительный успех гуманитарных знаний начиная с середины 60-х годов, а также так называемая «культурология» содействовали возникновению различных уровней концептуализации онтологии преемства как онтологии избирательного традиционализма. Именно тогда, не без влияния религиозно-философского наследия эмиграции, были сформулированы две противоборствующие концепции национально-культурной идентичности: концепция трансформации и концепция разрыва.

Согласно первой, намеченной еще Бердяевым и евразийцами, коммунистический режим – это трансформированное продолжение устойчивых традиций дореволюционной России: авторитарности, мессианских притязаний, империализма, подавления свободы мысли и слова, интеллигентского утопизма, религиозного материализма, народопоклонства, морализма, недоверия к рациональному мышлению и т. п. Эта концепция утверждала модифицированную повторяемость, воспроизводство одних и тех же моделей, структур, типов поведения, отношений, систем. Подтверждением служили «морфологические» аналогии: Третий Рим – Третий Интернационал, Иван Грозный – Сталин; соборность – коллективизм; Священное Писание, церковные соборы, догматы – труды основоположников марксизма-ленинизма, партийные съезды, философия диамата; народный культ мощей – мавзолей Ленина-Сталина-Ленина; Февральская революция – перестройка и т. д. И хотя подобные аналогии остаются всего лишь аналогиями, отсылающими к сомнительной «морфологии культуры» или столь же сомнительной гипотезе об «устойчивой амбивалентности русской души», они казались и продолжают казаться удовлетворительным объяснением старых и новых кризисов русской жизни. Уже сама манипуляция с историей допускает возможность избирательных идентификаций внутри традиции. По-прежнему привлекательным остается и сам тип такого дискурса, позволяющий занимать как отстраненно-ироничекую, так и фундаменталистски-ориентированную (например, православно-коммунистическую) позицию.

Концепция культурно-исторического разрыва между дореволюционной Россией и Россией коммунистической, напротив, решительно отказывается от любых попыток искать продолжение или какое-либо воспроизводство старого мира в новом. История советской России – аномальное отклонение от магистрального русла русского развития. Старый мир «истинного», «подлинного» бытия Святой Руси ничего общего не может иметь с новым миром всецело лживой и неподлинной жизни, принесенным в Россию извне, с Запада. Тезис этотясно высказал несколько десятилетий назад И.А. Ильин, необычайно популярный сегодня в России классик посткоммунистической философии: «Воинствующее безбожие, антихристианство, материализм, отрицающий совесть и честь, террористический социализм, тоталитарный коммунизм, вселенское властолюбие, разрешающее себе все средства, – весь этот единый и ужасный недуг имеет не русское, а западноевропейское происхождение»25. Концепция разрыва не отрицает наличия двух противоборствовавшихтенденций в историческом прошлом России или возможности преемства в культурном наследии. Она отрицает лишь онтологический статус того прошлого, которое для нее идеологически неприемлемо. Напротив, истинно самобытное нуждается в наследующем воспроизводстве, продолжении и утверждении. При этом избирательное разведение истинного и ложного в таком типе дискурса принадлежит не столько индивидуальному сознанию, сколько сознанию групповому, партийному, идеологически однородному.

При всех отличиях этих двух концепций, оказавшихся сначала в центре полемики самиздатских правдоискателей, а в эпоху перестройки вылившихся на страницы общероссийской печати, между ними легко усмотреть много общего. Общее – не только в сходстве пробольшевистских и антибольшевистских представлений о том, что русская история, заново начатая с октября 1917 года, продолжает коренные тенденции прошлого (неважно: положительные или отрицательные), но – прежде всего – в онтологическом статусе самого исторического прошлого, в вере в его неумирающую, вечно-живущую, самотождественную и субстанциальную природу. Отсюда – пристрастие к сквозным генерализациям, морализму и всеобъясняющим ответам. Отсюда же – убежденность в существовании «подлинного пути», образ которого, словно затерянная книга на полке, хранится в недрах коллективного русского разума и ждет того времени, когда пророки помогут вспомнить забытое, оживить и возродить потаенное.

Если сопоставить этот стихийный, нетронутый критической рефлексией, насквозь идеологизированный избирательный традиционализм с официальной доктриной советской философии, учившей вслед за Лениным о присутствии в истории двух культур, воплощающих прогрессивные и реакционные тенденции, о наследовании марксистами «лучших образцов, традиций, результатов^26 прошлого, если помнить, что марксистско-ленинское отрицание не означает простого «нет», но включает в себя преемственность, усвоение, переработку и объединение в высшем синтезе всего исторически передового и прогрессивного, если не исключать отсюда сталинско-ждановского насаждения «лучших национальных традиций» и метода социалистического реализма, если не забывать о «вечно живых идеях» основоположников марксизма-ленинизма, тексты которых избирательно использовались для правильных самоописаний канонизировавшей их культуры, – то структурно-функциональные сходства традиционализма официозного и неофициального, несомненно, превзойдут доктринальные различия.

Нет нужды объяснять эти сходства «загадочностью русской души». Достаточно того, что при любой последовательной методологии мы неизменно будем иметь дело с общеструктурными связями, с единством культурного пространства, временной последовательностью, потребностями отбора, воспроизводства и наследования, силами инерции, механизма культурных ретрансляций и трансформаций. Наконец – с неустранимым господством центра, центральной власти, с ее аппаратами и программами. А если так, то и учение о «двух культурах», и прорастание неофициальной культуры в симбиозе с официальной, и феномен «двойного сознания» внутри единой партийно-государственной идеологии, и всевозможные государственно-политические, экономические, правовые экспликации из вездеприсутствовавшего «диалектического закона единства и борьбы противоположностей», и борьба реформистской доперестроечной советской философии за расширительное толкование «ценностей прошлого», за включение «лучших образцов, традиций, результатов» в обновленные программы, и, наконец, сам избирательный традиционализм «философии снизу», – все это предстает исследователю уже не мозаикой подбираемых элементов, но устойчивой общекорневой системой переплетающихся зависимостей и взаимодействий. Последовательный анализ функций этой системы – увлекательная возможность увидеть различия и динамику, не прибегая к схематизирующему редукционизму линеарных стадий.

7. Прошлое в образе будущего: амбивалентность традиции

Для дореволюционной России марксизм как философская теория долгое время оставался окраинным, маргинальным: внеакадемическим, полулегальным либо вовсе запретным. Марксизм обитал к недоступных для цензуры зонах – в студенческой субкультуре, в подполье, в антиправительственных агитационных изданиях, далеко в эмиграции, где ожесточенно спорили меж собой его пропагандисты-интерпретаторы: Плеханов, Аксельрод, Ленин, Богданов, Луначарский. Позже, оказавшись философией власти, став символом диктатуры ее сверхзнания, всецело трансформированный тоталитарным режимом в идеологический аппарат для тиражирования «цельного миросозерцания», марксизм был провозглашен единственным каноническим метаязыком самоописания советской культуры. Благодаря такому самоописанию культура не только получала свой идеальный автопортрет, но выстраивала различные уровни систем легитимности и дистрибуций, позволявших отделять «правильное» от «неправильного», допустимое от запрещенного, существующее от будто бы не существующего.

Кризис доверия к такому самоописанию, кризис его легитимности, кризис дистрибуций, вызвавшие к жизни потребности переоценки ценностей, желание перемен и новой справедливости, способствовали тому, что в годы перестройки язык и ценности альтернативной, неканонизированной, «неправильной», полузапретной или вовсе запретной субкультуры стали серьезными претендентами на господство в языке власти и метаязыке самоописания обновляющейся культуры. Феномен возникновения «философии снизу», о котором шла речь, также свидетельствует о том, что в сфере культуры перестройка означала не отход от прошлого, но, напротив, – стихийную активность в обживании его возможностей для новой социально-культурной интеграции.

Реставрация «традиций» предстала необходимым условием дальнейшей их рекомбинации.

Именно процесс такого рекомбинирования и демонстрирует вторжение прежде маргинальных, апокрифических, запретных и полузапретных имен, текстов, проблем, ориентации, установок и ценностей в пространство перестроечной и постперестроечной философии.

Способность одной традиции брать на себя функцию другой, уже исчерпанной, справедливо подталкивает к мысли об их функциональном сходстве. И действительно: в своем пафосе сверхзнания, которым задаются «правильные» точки зрения, в своем стремлении к доминированию, нормативности, надзору, в своей доктринальности, в своей претензии на высший синтез лучших образцов, традиций и результатов, наконец, в своей интеллектуальной и нравственной безответственности философия снизу стала воспроизводить те же черты и функции, что были характерны и для вчерашней философии советского официоза.

Следуя потребностям мировоззренческого обоснования новой культурной и национальной идентичности, скрепленных такими идеологическими символами и мифологемами, как «русская идея», «соборность», «русский космизм», «русский ум», «русская душа», «русский характер», «русская судьба», «особая историческая миссия», «особый русский путь», провозглашая своим критерием церковную и национальную пользу, реставрационная инерция посткоммунистической философии снизу настойчиво претендует на статус вчерашней «философии сверху» – быть доминирующим метаязыком самоописания культуры и вообще всякой действительности. И надо отдать должное, у этой претензии есть свои основания: идеальный автопортрет «русской духовности», потворствующий психологии национального нарциссизма и ксенофобии, необычайно благоприятен для такого типа философствования. Перед ними опять «суммы» ответов на все вопросы, как это было в диамате, затем – в «культурологии». Еще раз – усилие дать целостную и всеобъемлющую картину мира, «схватить единым пониманием сложную цепь явлений природы и человеческой истории». Снова – стремление вернуть философии партийность и массовость, соединить ее с идейной непримиримостью, с эстетикой монументальности и долгом служения народу. Снова – потребность очистить ортодоксию от ересей…

Своеобразие феномена посткоммунистической «философии снизу» еще не было предметом специального анализа. И потому в дополнительных пояснениях нуждаются оба взятые в кавычки слова; они условны.

Прежде всего: философия эта не отмечена оригинальными философскими трудами. Оригинальна – аура, оригинальны ситуация и контекст. Теорию же и труд заменяет неоспоримая самоочевидность, распыленная во всех видах массовой печатной продукции: в занимательной, академической, идейно-пропагандистской, эстетически-провокационной, религиозно-назидательной. Вокруг нее хлопочут юркие публикаторы и вчерашние преподаватели диамата, певцы особой русской стати и падкие на всеобъясняющую мудрость дилетанты, восторженные дамы и циничные функционеры, рыночные дельцы и оппозиционные геополитики. И хотя тексты их статей, предисловий, комментариев, заметок, полемических выступлений нередко декорированы вычурным глубокомыслием или напыщенной многозначительностью, господствует над всем все-таки стадная верность общим местам. Вопреки Леонтьеву, последняя самобытная мудрость здесь без остатка растворена в тривиальности.

Впрочем, заветная истинная суть, еще недавно скрытая под корой «исторического беспамятства и грубых фальсификаций», а теперь озаряющая всепонимающие умы спасительной «правдой о самих себе и мире», вовсе не обещала быть какой-то иной. Ее притягательность – в счастливом свойстве плохой копии быть образцом для оригинала. Именно этим традиционным торжеством правильной идеи над действительностью предопределена вся инструктивная оптика философствования, позволяющая самые провинциальные темы, подходы, навыки мысли, риторические фигуры, даже стиль аргументации выставлять всеобщими формами сознания, содержащими в себе наиглубочайшие постижения истин и законов миропорядка. Это напоминает человека, получившего в свое распоряжение фотоаппарат и убежденного, что в его любительских фотографиях присутствует большая «правда жизни», нежели в самой жизни, а потому ни разу не задумавшегося о том, что все его фотоснимки – лишь поток неосознанно реализованных программ того или иного периода фотоиндустрии.

В философии снизу – то же преодоление наивности во имя торжества идей, сущностей, образцов, архетипов, степеней действительности, и – то же отсутствие рефлексии по поводу неизбежной условности подобных «преодолений». Условное – лишь средство оттенить безусловное, во имя которого должны быть обустроены страна и мир. Всепобеждающее «верно» и «всесильно» вновь требует намеренного разрыва с европейской философской традицией, возвратной редукции к гностическому синкретизму. При этом разрыв опять осмысляется не философски, но исключительно идеологически: через подмену философии мировоззрением, идейностью, партийностью, политическими, геополитическими и государственными интересами. Много ли здесь остается философского? Да и философия ли это?.. Любая попытка непредвзятого анализа упирается в тягостное недоумение: кому сподручнее заниматься подобной экзотикой? Социологу? историку культуры? литературоведу? психологу?..

С другой стороны, условна сама характеристика этого типа философствования: пояснительное «снизу» вовсе не похоже на «низ» в концепции народно-карнавальной культуры М. Бахтина. Разумеется, здесь также в избытке и гротеск, и гиперболизация, и натурализм, и «хоровое начало», и начало материально-телесное. Есть и народная онтология, космизм, социальность, утопизм, претензия на вселенский универсализм. Нет только главного признака, выделенного Бахтиным, – смеха, живого веселья, дистанцирующего юмора, противостоящих всякому обособлению и замыканию в себе.

Философствование, о котором идет речь, пугающе серьезно. Серьезно в своей зловещей гордости всезнания, серьезно в своем пафосе торжества идеи над действительностью, серьезно в своем олитературенном морализме, серьезно в своих заверениях о нужности народу и в своей нетерпимости к инакомыслию. Его стремление во что бы то ни стало привести истину истории к единству с истиной бытия в идеократической российской державности, духовно возрожденной православным фундаментализмом, всерьез мотивировано апелляциями к прозреваемому им смыслу истории и мечтой преподать урок Западу.

Разумеется, в соответствии с приведенными оговорками должно быть скорректировано и употребление понятия «традиция». Обычно традиция отсылает к традиционализму и консерватизму – идеологиям, поддерживающим «верность старому порядку», преемственность, тождество и непрерывность сложившихся форм жизни. Однако в случае «философии снизу» правильнее говорить не о консерватизме, но об архаизирующем традиционализме. В отличие от консерватизма, направленного на сохранение старого порядка и сопутствующих ему традиций, архаизирующий традиционализм живет пафосом ретроспективной утопии: верой в возможность «начать сначала» – вернуться к некоему идеальному «архе», хронологически предшествующему заблуждениям и ошибкам последующей истории. «Забытая вечная правда» – идеализированный сакрализированный момент сконструированного прошлого – объявляется онтологическим истоком авторитетов, образцов и норм для настоящего и будущего, а возрождение заветов сегментированного исторического «там» предстает возрождением «истинных традиций».

Разумеется, такое избирательное «возрождение», основанное на противопоставлении одних традиций другим, – очередное насилие над историей, разрыв с ней: тот самый «разрыв нити истории во имя традиции», о котором говорят нам исследователи утопического сознания 27 Разрыв этот неизбежно углубляется по мере того, как архаизирующая реставрация подменяется «традицией» функции критической рефлексии. И все это при том, что идеологические конструкции, доминанты и приоритеты, наконец сам образ идеального прошлого сформированы не чем иным, как традиционными потребностями культуры! В этом смысле действительно консервативной и традиционалистской оказывается не реставрация, но – более глубокая, скрывающаяся под гримом реставрации – нужда в разрыве с историей, в бегстве от историчности здесь-и-сейчас, в сизифовом труде перевоспитания исторической и всякой другой реальности всепобеждающей идеей единственно-верного мировоззрения.

Конечно, несмотря на энергичную пропаганду «золотого запаса» национального прошлого, никакой универсальной истины, способной овладеть будущим и обустроить Россию, архаизирующий традиционализм не явил. Философия снизу не смогла отделить себя от публицистики, от давления контекста, от злобы дня. «Метаистория», «русская идея», «смысл истории» оказались всего лишь сюжетами амбициозной и весьма посредственной тривиальной литературы. И это понятно: там, где философия, историческое знание или теология лишены возможности опираться на прочную структуру рациональности, там, где рациональность подменена всепронизывающей литературщиной, – там философия обречена на идеологический китч, цинизм функционеров и пропагандистскую болтовню.

Наивно полагать, будто смена вех и авторитетов – залог нарастающего философского возрождения в России. Никакая реставрация не заменяет школы и труда дисциплинированной мысли. Философия, уповающая на привилегированную «самобытность», укорененную в мудрости готовых истин, и потому освобожденная от сомнений, переоценок, критического анализа собственных основ, – такая философия вновь на пути к тому, что уже однажды разрушило ее как философию. Она вновь обречена на функцию аппарата, подчиненного ортодоксии идеократических, религиозных и прочих «мировоззренческих» программ. Тиражируя пропагандистский товар, она отдается во власть деструктивных стихий: ксенофобии, претензий на обладание сверхценными идеями, национальных обид и амбиций, мессианских притязаний на спасение мира. Да, она удобна тем, что может быть использована и в изоляционистских программах религиозно-шовинистических фундаменталистов, и – одновременно – включена в экспорт сувениров на мировом рынке экзотики. Однако от этого она не становится философией: зрячей мыслью, способной видеть другие мысли именно как мысли и отличать их от всего остального не где-то «там», но – непременно – здесь и сейчас.

1993 Бохум

Примечания

1. J. Fohrmann, Н. Muller (Hrsg.) Diskurstheorien und Literaturwissenschaft. F/ Main, 1988. H. SchanzeJ. Kopperschmidt (Hrsg.). Rhetorik und Philosophie. Munchen, 1989.

2. В. С. Соловьев. Сочинения в двух томах. Составление и вступ. статьи А. Ф. Лосева и А. В. Гулыги. М., «Мысль», 1988.

3. Н.А. Бердяев. Человек и машина (Предисловие Е. В. Барабанова). – «Вопросы философии» (далее – ВФ), 1989, № 2, с. 143–163. Любопытно: Предисловие это подверглось строгой редакционной цензуре: были вычеркнуты или переправлены все упоминания о неприятии Бердяевым большевизма. Естественно, у бдительных читателей это не прошло незамеченным: см. Е. Г. Плимак. Познать русскую философскую мысль в ее противоречивой целостности и своеобразии. – «Философские науки» (далее – ФН), 1989, № 8, с. 95.

4. А. Пятигорский, В. Садовский. Как мы изучали философию. Московский Университет, 40-е годы. – «Свободная мысль», 1993, № 2, с. 42–54; В. Н. Садовский. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы. (Некоторые соображения о философии и философском образовании в первые послевоенные десятилетия). – ВФ, 1993, № 7, с. 147–164.

5. М. К. Мамардашвили. Анализ сознания в работах Маркса. – ВФ, 1968, № 6, с. 15 и в его же книге: Как я понимаю философию. М., 1992, с. 251. О принципиальном характере этого тезиса см.: В. Смирнов. М. К. Мамардашвили: Философии сознания. – «Коммунист», 1991, № 8, с. 69; В. А. Подорога. Спор о «подлинном марксизме» явно запоздал. – В кн.: Освобождение духа. Под редакцией А. А. Гусейнова и В. И.Толстых. М., 1991, с. 330.

6. Подробнее см.: L. R. Graham. Science, Philosophy and Human Behavior in the Soviet Union. Columbia University Press. N.Y., 1987. Русский перевод: Лорен P. Грэхем. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. М.,1991.

7. См., напр.: В. В. Мшвениерадзе. Перестройка и политическая наука. – ВФ, 1988, № 2, с. 3–15; Д. М. Гвишиани. Системная природа перестройки. – ВФ, 1998, № 7, с. 3–15; И.Т. Фролов. Перестройка: философский смысл и человеческое предназначение. – ВФ, 1989, № 2, с. 19–23; Н. В. Любомирова, В. М. Межуев, Ф.Т. Михайлов, В. И.Толстых. Перестройка сознания или сознательная перестройка. – ВФ, 1989, № 4, с. 28–48.

8. А. П. Бутенко. О Сталине и проблеме антагонистических противоречий при социализме. – ВФ, 1988, № 2, с. 95–96; В. П. Филатов. Об истоках лысенковской «агробиологии». (Опыт социально-философского анализа). – ВФ, 1988, № 8, с. I 22; А. Ципко. Истоки сталинизма. – Наука и жизнь, 1988, № 11,12,1989, № 1; Л. А. Маньковский. К вопросу о психологии культа Сталина. – ВФ, 1989, № 1, с. 162–166; А. П. Бутенко. О социально-классовой природе сталинской власти – ВФ, 1989, № 3, с. 65–78; его же. Виновен ли Карл Маркс в «казарменном социализме»? – ФН, 1989, № 4, с. 17–26.

9. Проблемы разработки концепции современного социализма. Выступления Ф. М. Бурлацкого, А. П. Бутенко, Е. А. Амбарцумова, А. С. Ципко и др. – ВФ, 1988, № 11.

10. Л. П. Буева. Гуманизация философии. – ВФ, 1988, № 2, с. 99–102.

11. В. П. Филатов. Новое мышление и общественный динамизм. – Там же, с. 16–21.

12. В. П. Киселев. Об эволюции модели социализма. – ВФ, 1989, № 10, с. 19–33. (см. также сборники: Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989; Бюрократия и общество. М., 1991; Освобождение духа. М., 1991; Квинтэссенция. Философский альманах. М., 1992.)

13. См., напр.: Assen Ignatow. Perestrojka der Philosophic? – Studies in Soviet Thought, 1990, v. 40, p. 7–54; M. Bykova. Die Perestrojka in der sowjetischen Philosophic: Mythos Oder Realitat? – Ibid., p. 73–88; Evert van der Zweerde. Die Rolle der Phi-losophiegeschichte im «Neuen philosophischen Denken» in der UdSSR. – Ibid., p. 55–72; A. Buchholz. Vom Ende des Marxismus-Leninismus. – Ibid., 1991, v. 42, p. 259–293; T. DLougac. Die Perestrojka in der heutigen sowjetischen Philosophic. – Ibid., p. 207–220; Evert van der Zweerde. Russische religiose Philosophic als mogliche Quelle der Neuorientierung. – Russische religiose Philosophic. Das wiedergewonnene Erbe: Aneignung und Distanz. Stuttgart, 1992, S. 71–90.

14. М.А. Розов. Философия без сообщества? – ВФ, 1988, № 8, с. 23–36.

15. Религия и политика в посткоммунистической России. (Материалы «круглого «стола»).-ВФ, 1992, № 7, с. 6–33.

16. Подробнее о теории кризисов см.: H.-U. WehLer. Modernisierung theorie und Geschichte. Gottingen, 1975, S. 34–38.

17. Л. Гудков, Б. Дубин. Конец харизматической эпохи. Печать и изменения в системах ценностей общества. – «Свободная мысль», 1993, № 5, с. 39; Л. Гудков. Общество – культура – человек. – Там же, 1991, № 7, с. 54–64.

18. П. Я. Чаадаев. Философические письма. Письмо 1. – В книге: П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и письма. Т. I. М., 1991, с. 326. Ср.: Evgenij Barabanov. Der «Erste phiLosophische Brief» von P.J. Caadaev Und die Wege der russischen religiosen Philosophic. – Russische religiose Philosophic…, Stuttgart, 1992, S. 103–120.

19. Э. Ю. Соловьев. Прошлое толкует нас. Очерки по истории философии и культуры. М., 1991.

20. Философия и историческая наука. Материалы «круглого стола». – ВФ, 1988, № 10, с. 18–66.

21.0. Я. Стечкин. В судный день. (Письмо в редакцию). – ФН, 1992, № 2, с. 175.

22. Н. А. Бердяев. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. Париж, 1969, с. 51.

23. Н. А. Бердяев. Экзистенциальная диалектика Божественного и человеческого. – В кн.: Н. А. Бердяев. О назначении человека. М., 1993, с. 341.

24. Из множества русскоязычных журналов укажу лишь столичные: «Путь». Международный философский журнал (1991); «Эпоха». Философский вестник (1991); «Логос». Философско-литературный журнал. (1991); «Начала». Религиозно-философский журнал (1992); «Параллели». Альманах философской компаративистики (1991). В большинстве литературно-общественных журналов также присутствует раздел философии.

25. И. А. Ильин. Наши задачи. Т. I. М., 1992, с. 159.

26. «Ленинский сборник».Т. 35, с. 148. Ср.: «В каждой национальной культуре есть, хотя бы не развитые элементы демократической и социалистической культуры <…> Но в каждой нации есть также культура буржуазная <…> Мы из каждой национальной культуры берем только ее демократические и социалистические элементы» (В. И. Ленин. Критические заметки по национальному вопросу. – Поли. собр. соч. Т. 24, с. 124.).

27. Е. Шацкий. Утопия и традиция. М., 1990; ср. обширный материал в кн.: W. VoE-kamp (Hrsg.). Interdisziplinare Studien zur neuzeitlichen Utopie. Bd. 1–3. F/M, 1985.

Журнал Путь. 1994. № 6, с. 3–36.

А/О Изд. группа «Прогресс», Москва

Образ Софии Премудрости Божией в древнерусской иконописи

Образ Софии Премудрости Божией – один из центральных символов древнерусской культуры. В нем соединяются самые разные линии традиций. Благодаря научным исследованиям последнего столетия (см. библиографию), сегодня мы можем достаточно ясно различать основные исторические слои этих традиций: слой библейско-новозаветный, слой патристическо-византийской теологии, слой литургическо-гимнографической практики и, конечно же, – собственно иконографический.

Однако, при всем множестве исследовательских работ, по-прежнему остается открытым вопрос о том, каким именно образом – и прежде всего в какой именно исторический период – образ Софии Премудрости Божией из доминантного универсального символа древнерусской культуры превратился в символ одного из «отвлеченных принципов», потерявших свою безусловную ясность для русской духовной традиции.

Одним из возможных путей к ответам на этот вопрос, на мой взгляд, является рассмотрение взаимосвязей иконописных образов Софии Премудрости Божией с теми символическими смыслами, актуализация (или забвение) которых составляет одно из важнейших содержаний древнерусской, а затем и послепетровской культуры.

Выявлению некоторых из таких взаимосвязей и посвящена настоящая работа, которая, разумеется, не претендует на какое-либо исчерпывающее их выявление. Более детальное исследование всех перечисленных ниже элементов, и самое главное – их взаимосвязей – является следующей задачей моей работы.

1. Основы универсальности символа Святой Софии

Согласно «Повести временных лет», выбор византийского православия Древней Русью, был предопределен свидетельством послов князя Владимира, побывавших в константинопольском хроме Святой Софии-Премудрости: «Ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом… Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве».1

Однако софийной доминантой отмечен не только древнерусский, но также и крайне важный для культурного самосознания Древней Руси общеславянский образ православия, восходящий к переводческому делу Константина-Кирилла Философа. Как рассказывает его «Житие», Константин еще в детстве обручился с Софией-Премудростью: «Когда же было ребенку семь лет, видел он сон и поведал о нем отцу и матери, и сказал, что стратиг, собрав всех девушек нашего града, сказал мне: “Избери себе из них, кого хочешь, в супруги, на помощь тебе и сверстницу свою»”. Я же, рассмотрев и разглядев всех, увидел одну прекраснее всех, с сияющим ликом и украшенную золотыми ожерельями и жемчугом и всей красотой, имя же ее было София, то есть Мудрость, и ее я избрал”. Родители, которым отрок Константин рассказал свой сон, утвердили его выбор наставлением:“Скажи же премудрости: сестра мне будь и мудрость сделай знакомой себе. Ведь премудрость сияет сильней, чем солнце, и если приведешь ее себе в супруги, то с ней избавишься от многого зла»2

Вслед на Константином тот же выбор сделали и в Древней Руси. Прежде всего об этом свидетельствуют древнейшие центральные храмы Киевской Руси, посвященные Святой Софии: Софийский собор в Киеве (1037–1067), в Новгороде (1045-50) и в том же XI веке – в Полоцке. К этому коренному выбору восходят и последующие древнерусские софийные образы, запечатленные фресками, иконами, службой, народными духовными стихами^3.

Конечно, древнерусская обращенность к образу Софии вовсе не является результатом зависимости только от византийских или южнославянских «влияний». О коренном отличии «естественной» человеческой мудрости от Мудрости Божественной прежде всего учили книги Ветхого и Нового Завета. И эти книги, судя по литературному наследию Киевской Руси, были хорошо известны древнерусским книжникам.

А в Новом Завете София Премудрость Божия решительно противопоставлена всякой другой, прежде всего языческой мудрости: «Иудеи требуют чудес, а эллины ищут премудрости; а мы проповедуем Христа распятого – Христа, Божью Силу и Божью Премудрость, который сделался для нас премудростью от Бога» (1 Коринф. 1,22–30).

Патристическое и византийское богословие, следуя апостолу Павлу, однозначно отождествило ветхозаветное учение о Божественной Премудрости с Логосом-Христом. Христу посвящались и софийные храмы. Об этом прямо говорится в «Сказании о Святой Софии Царьградской»: ангел, явившийся сыну одного из строителей, повелевает назвать храм Софией во имя Второго Лица Троицы, «оттоле же прият такое наречение церкви (да) именуется Святая София Слово Божие, нареченное от ангела Господня»4. В другом списке того же «Сказания» сообщается, что на месте явления ангела «честна икона Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа утвердися»5. Строители храма Новгородской Софии также не сомневались, что «воздвиже храм велик и пречестен Святыя Софея, иже есть Божия слово премудрости» (Книга Степенная. Ч. I)6.

Христологическое понимание Софии органично сводило к взаимосвязанному единству онтологию, учение о спасении и эсхатологию: Творческое Слово Божие созидает вселенную, соединяя земное с небесным посредством Божьей Силы и Божьей Премудрости (Софии); Воплощенное Слово спасает своей крестной смертью человечество, собранное в церковь – Тело Христово; в конце времен это же Слово Божие произносит свой Последний Суд над миром. На этом христологическом принципе и основывалась универсальность символа Святой Софии Премудрости Божией.

2. Древнерусские истолкования образа Софии Премудрости Божией

Древнерусская культура предприняла попытку значительно расширить объем значения универсального софиологического символа. Наряду с христологическим толкованием Софии Премудрости Божией, русское любомудрие знает и другие. Прежде всего – мариологическое, богородичное.

Толковая Палея – наиболее влиятельная толковая книга Древней Руси – разъясняла: «Премудрость мнети Сына Божия, храмь же святыи пречистую непорочную и бескверную Деву Богородицу Марию»7. Отсюда – традиция понимания церкви в образе Дома-Богородицы. Ветхозаветные слова «Премудрость созда себе дом» толковались как вместившая Христа утроба Богоматери. К этой традиции примыкают: с одной стороны, широко распространенное в Древней Руси строительство богородичных храмов и практика посвящения храма Софии на дни богородичных праздников, с другой – появление икон с богородичной иконографией, с третьей – включение мариологического мотива в службу Софии Премудрости Божией, составленной князем Симеоном Ивановичем Шаховским в XVII веке^8. В эпоху барокко мариологический аспект толкования Софии стал доминирующим, а в XIX–XX вв. – под сильным влиянием западноевропейской мистики – составил одну из главных линий русской религиозной философии и русского богословия.

Наконец, следуя логике расширения объема значений символа древнерусская культура удерживала и третью линию интерпретации: объединенное средствами аллегории христологическое, мариологическое и экклезиологи-ческое понимание Софии Премудрости Божией. В Древней Руси эта традиция была представлена иконами, изображавшими Софию в виде крылатого огненного Ангела (Ангел Великого Совета) в царско-архиерейском облачении (далматик, бармы) на престоле с семью столпами. В соответствии с изображением традиционного Деисуса, Ангелу предстоят Богоматерь с Предвечным Христом-Эммануилом и Иоанн Предтеча; над главою Ангела – в огненном кругу – благословляющий Христос.

Расширение объема содержаний символа, естественно, вело к многозначности, соответствовать и справляться с которой в средневековой религиозной культуре мог только аллегоризм. Аллегория не знает противоречий: один и тот же знак может иметь бесчисленное число подразумеваемых под ним значений. Важно лишь, чтобы эти значения были заранее оговорены, зафиксированы, учтены при вопросах и ответах.

Подробное аллегорическое толкование фигуры Ангела-Софии сохранилось в наследии Максима Грека: «Имеет же лицо человеческое огненное, ибо огонь божественный испепеляет страсти тленные просвещает же душу чистую. Над ушами имеет тороки[3], которые и ангелы имеет, ибо житием чистым подобна ангелам; тороки же есть местопребывание святого духа. На главе ее венец царский, ибо смиренная мудрость владычествует над страстями. А что препоясана в поясе, то являет признак старейшинства. В руке же держит скипетр, что означает ее царский сан. Имеет также орлиные огненные крылья, чем возвышенное пророчество и быструю мысль знаменует. Весьма прозорливая птица орел любит мудрость – когда видит ловца, она выше взлетает, так и любящие целомудрие неудоболовимыми ловцу дьяволу бывают. В левой руке держит свиток, в котором начертаны неведомые сокровенные тайны, ибо говорит Писание: не постижимы таинства божественные ни ангелами, ни людьми. Осиянный же светом престол, на котором она восседает, пребывание будущего века знаменует, как в пророчестве Исайи написано: утвердилась же семью столпами – семью духа дарованиями. Ноги же поставлены на камне, ибо сказал Христос: на сем камне создам церковь мою; и еще: утвердится на камне веры печать девственности невредимой»9.

Благоговейное сохранение древнерусской книжностью разъяснительных ответов Максима Грека не случайно. Образ Софии-Премудрости, запечатленный иконописным «умозрением в красках» XVI–XVII веков оставался одной из устойчивых загадок, над которой ломало голову не одно поколение русских любомудров. Уже ученик Максима Грека, московский инок Зиновий Отенский, сосланный в Новгород, свидетельствует об отсутствии у новгородцев какой-либо ясности в понимании образа Софии: «Слышах прящихся, – читаем в его “Сказании известно что есть Софей Премудрость Божия”, – не единого, ни дву, но многих и глаголющих: что есть Софеи Премудрости Божия и в чие имя сия церковь поставлена и в которых похвалу освятися. Иногда же ко мне приходяще от людей прящихся и с докучанием многим мене пытающе: скажи нам, что слыхал еси о сем: овии убо глаголють, яко освятися сия церковь во имя Пресвятыя Богородица, овии же глаголють яко несть зде имени сему в Руси ведомо, ниже мудрости сия можно толку ведати»10.

Сам Зиновий следовал объяснению образа Софии как изображения Логоса, причем не только как ипостаси, но и вообще Божественного Промысла: «Но и вси богословцы умыслиша постаси (ипостась) Сына Софеи рекше Премудрость, Логос сиречь Слово, силу Божию и сим подобное»11.

Сосуществование различных традиций толкования Софии Премудрости Божией, а также возможность их комбинирования сформировало своего рода софиологическую парадигму древнерусского символизма. Именно этот софиологический символизм и позволял объединять в разнообразных взаимосвязях и ансамблях высокую культуру книжности с фольклором, апокрифический гностицизм – с святоотеческим богословствованием, литургическую мистериальность и гимнографию – с пытливостью зависимых от них аллегорических фантазий.

3. Образы Софии Премудрости Божией в древнерусской иконописи

Софийные иконы в таком контексте – наилучшие иллюстрации к структурообразующим принципам всего древнерусского символизма. Образы «Софии Премудрости Божией», особенно распространившиеся на Руси в XVI–XVII веках, представляют собой сводную формулу древнерусской картины мира, основанную на принципе нерасторжимости всех фундаментальных обоснований интеллектуальной и социо-культурной жизни. Совокупность собранных вместе смыслов, явленных этими обоснованиями, предстает сакральной иерархией пронизывающих друг друга идей: миротворения и боговоплощения, храма и миропорядка, «вышнего царя» и «богохранимой державы», церковных таинств и конечных судеб человека.

Образ Софии как бы выравнивает различное и поглощает противоположное: разделяя, он соединяет^12. На всех иконах слава Софии простирается на небо и землю: творение указывает на Творца, Царь Вселенной – на вместившую его Деву-Марию, Богоматерь – на крылатого огненного Ангела Великого Совета, храм – на эсхатологический образ освященной, спасенной и возвращенной Творцу в конце веков.

Символическое изображение храма можно встретить на всех типах софийных икон, кроме новгородского^13. И это понятно: Храм – идеальная форма богочеловеческого бытия: «Небо на земле», представленное совмещением различных образов. Поэтому здесь и Богоматерь Дева Мария – храм, в который вселилась воплощенная Премудрость-Христос и Собор Святых, и восхищение эстетическим совершенством^14. Сами софийные иконы служили выражением той же идеальной основы бытия. «Композиция иконы “София Премудрость Божия” построена как план храма. Этот храм, в соответствии с IX главой Книги Притчей Соломона, воспринимается как “дом”, созданный Премудростью. Конструкция иконы несет на себе абрис вселенной, ее геометрическую формулу. В иконе “София Премудрость Божия” в единстве целого мы наблюдаем совпадение конструкции и композиции. Идея вселенной вбирает в себя идею храма. Храм стремится совпасть со вселенной. Дом Премудрости – это обширный дом мироздания»15.

Храм – наглядный, вещный, пластически оформленный и наиболее совершенный образ соборного,т. е. собранного Премудростью мира. Не случайно идея дома или храма Премудрости связывалась с постройкой каждого храма: девятая глава книги Притчей («Премудрость созда себе дом и утверди столпов седмь…») читалась на службе основания всякой новой церкви^16.

Климент Смолятич следующим образом интерпретирует библейский образ Премудрости, создавшей себе храм и утвердившей семь столпов: «Премудрость есть Божество, а храм человечьство, ака во храм бо вселися в плоть, юже приять от пречистыя владычица нашеа Богородица истинный нашь Христос Бог. А еже “утвердив седьм столпов”, сиречь седьм соборов святых и богоносных наших отець»17.

Созидание храма Премудростью – дело домостроительства Божия: соединение идеального плана бытия с историей – с историей спасения, с историей борьбы за правую веру, с историей святости и монашеского подвига. В этой священной истории дело спасения есть дело Премудрости Божией: до эсхатологического Страшного Суда объединяет она Христа-Спасителя. И Богоматерь, которая для человека Древней Руси всегда оставалась Покровительницей, Защитницей, либо в позе «оранты», заступающейся за город, либо охраняющей его под покровом своих риз^18. Просвещение народов, научение неразумных – также принадлежит истории спасения.

Софийные иконы – формулы сакральной иерархии в домостроительстве теократической Державы, основанной на симфонии священства и царства. Человек Древней Руси ясно понимал, что Богородицу и Иоанна Предтечу, изображенных на иконе «Софии Премудрости Божией» по обе стороны одетого в царско-архиерейские одежды и увенчанного золотым царским венцом Ангела, объединяло девственное целомудрие: сакральный исток истинной мудрости. В одном из древних письменных толкований о Богородице с Иоанном Предтечей говорится так: «…Сия бо возлюби девство и роди Иисуса Христа Господа. Любящие бо девство створят есть словеса детельная, рекше неразумныя научают, сию же възлюби Иоан Предтеча, и крести Господа Иисуса Христа. Устав же девства показает житие жестоко»19.Устав или чин – отсылает к служению: служению в монашеском чине (Церковь) и служению священной власти (Царство).

Главным же символом служения, представленным софийными иконами, была литургическая мистерия Евхаристии. Именно здесь фокусируется литургический аспект образа Софии: агнец в центре, Богородица и Предтеча по сторонам – все вместе «церковь торжествующая и воинствующая»20.

Более «иллюстративно» эта литургическая тема развернута на иконах и фресках «Премудрость созда себе дом». Евхаристия предстает здесь в образе «пира Мудрости», являя тем самым торжественную актуализацию всех аспектов софиологического символизма. Исток его – все тот же библейский текст: «Премудрость построила себе дом, вытесала себе семь столбов его, заколола жертву, растворила вино свое и приготовила у себя трапезу» (Притчи. 9, 1–2). Развернутой интерпретацией этой темы являлись росписи Успенской церкви на Волотовом поле под Новгородом (1352 г.).21 Однако литургически ориентированная древнерусская мысль распространяла понятие «трапезы» и на книжность. Епифаний в «Житии Сергия Радонежского» приравнивает слово – евхаристии: «Приидите же ако да причастимся словесы»22. И это понятно: «Литературное произведение – трапеза, празднество, ликование, а значит, и отношение к литературе должно быть особым, как к чему-то свыше предложенному для спасения читателя, для его духовного насыщения»23. Максим Гректакже уподобляет книжное слово пище: книга Иоанна Дамаскина для него «воистину небесней красоте подобна есть и пище райстей и сладше паче меда и сота»24, а «Толковая псалтирь» – «некий вертоград всеплодный <…> наипаче же сосуд есть духовного меда, преисполнен всякиа сладости, услаждая вкушающих его»25. Наслаждение слушателей «медоточивыми речами», исходящими из уст праведника – устойчивый топос древнерусской литературы.

Сакрализация и религиозное почитание мудрости, представленной множественностью символических образов, делает соизмеримыми различные уровни древнерусской культуры. Софийно всё: храм и мир, служение и святость, икона и книга, любомудрие и удерживаемый им образ мира. В таком контексте само символическое видение вещей становилось софийным. Не случайно, поворот к символизму, начатый Вл. Соловьевым, вновь возвращает русской культуре XX века тему Софии – Премудрости Божией^26.

Генетически древнерусское почитание Святой Софии – Премудрости Божией восходит к библейской и эллинистически-византийской традиции. Однако древнерусское благочестие сместило некоторые акценты. Тайны Премудрости – это прежде всего тайны божественного домостроительства, явленные в церковных таинствах. В литургическом смысле Премудрость соборнадо есть социальна, коллективна и коммуникативна: будьте формы организации общежительного монастыря, хозяйства (“домострой”), храмового (Типикон и служебные Минеи) или книжного знания (Минеи-Четьи).

Мудрость – не свойство отдельного человека, она не результат его собственной интеллектуальной, практической жизнедеятельности, его усилий, но – свойство Бога, которым он одаривает человека. Мудрость приходит к человеку путем теофаний – собственных манифестаций, чудес и знамений Софии – Премудрости Божией. Вне этих явлений, вне целомудренного служения Премудрости любой философ, к каким бы умным книгам он ни обращался – обречен оставаться во тьме. Если внешняя мудрость и приходит через приращение знаний о множестве вещей, то истинная мудрость обязана приобщению к мудрости Бога.

Этой божественной мудростью был создан мир и человек; ею поддерживается порядок этого мира, а ее конечное торжество совпадает с концом истории. Такова картина мира древнерусской книжности, где истинная мудрость предполагает единство теоцентрической и эсхатологической перспектив.

Если мудрость опирается на Бога, она должна быть эсхатологически ориентированной на конец мира. Мир не бесконечен; его развитие и его знания не предполагают бесконечного роста. Напротив, он идет к концу. Соответственно, эсхатологически окрашенной оказывается и теоцентрическая перспектива. Эсхатология указывает на вечный характер сакрального и временный – (подлежащий упразднению) характер профанного. Все, что не от Бога, уйдет во тьму кромешную. И, напротив, все, пронизанное Его светом, все сакральное – отойдет к вечному, священному, бесконечно длящемуся состоянию неделимой целостности: к той преизбыточествующей полноте бытия, где Бог будет «всяческое во всём».

(1998–1999)

Примечания

1. Повесть временных лет. Подготовка текста Д. С. Лихачева. Ч. I. М.-Л., 1950, с. 274.

2. Сказания о начале славянское письменности. М., 1981, с. 71–72; см. комментарий переводчика: «Рассказ о чудесном сне сложился под впечатлением сочинений знаменитого церковного деятеля, теолога и писателя IV в. Григория из Назианза, которые, по-видимому, были излюбленным чтением и солунских братьев, и кружка их учеников <…> В Житии «сон» Константина как бы приспособлен к условиям жизни IX в., когда распространенным явлением были так называемые «конкурсы красоты»: всех красивых девушек страны собирали в столицу, чтобы из них император или его наследник могли выбрать себе невесту». (Там же, с. 107); ср. В. Н.Топоров. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. М., 1995, с. 145 и след.

К провиденциальному значению для судеб русского православия обручения Константина Философа с Софией-Премудростью русская мысль возвращалась и в XX веке. Так, П. А. Флоренский писал Ф. Д. Самарину: «Относительно Софии мне хочется припомнить сейчас, что мы, волею Божиею, насквозь Софийны, раз только мы православны. Ведь Св. Константин-Кирилл Философ, – тот, который духовно родил русскую церковь, еще семилетний, во сне избрал себе в подруги Царственную Софью, и, ей служа всю жизнь, от нее получал милости и дарования. Русское православие в существе своем есть дар Софии… Это залог нашего существования, ибо «Россия» и «русское» без Софии – Contradictio». (Свящ. П. А. Флоренский. Письмо к Ф. Д. Самарину от 1 августа 1912 г. – Вестник РСХД, № 125, с. 258–259).

3. А. И. Кирпичников. Св. Георгий и Егорий Храбрый. Исследование литературной истории христианской легенды. СПб., 1879; Г. П. Федотов. Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам. Париж, 1935, М., 1991; Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI–XIX веков. Сост. Л. Ф. Солощенко, Ю. С. Прокошин. М., 1991.

4. Сказание о Святой Софии Царьградской. – Памятники древней письменности и искусства. Вып. 78. СПб., 1889, с. 13.

5. С. Г. Виленский. Византийско-славянские сказания о создании храма Святой Софии Царьградской. Одесса, 1990, с. 85.

6. А. Афанасьев. София Премудрость Божия в христианской иконографии, с. 76.

7. Толковая Палея 1477 года. Синод. № 210. Общество любителей древней письменности. XCIII. 1892, 26 об.; М. Б. Плюханова. О традициях Софийских и Успенских церквей, с. 489.

8. Ф. Г. Спасский. Русское литургическое творчество (по современным минеям). Париж, 1951, с. 254–273.

9. Из приписываемого Максиму Греку сочинения, носящего название «Святаго Максима Грека известное сказание о образе святыя Софии Премудрости Божии». (Цит. по кн.: М. Н. Громов. Максим Грек. М., 1983, с. 182).

10. Зиновий Отенский. Сказание известно что есть Софей Премудрость Божия. – Вестник Общества древнерусского искусства. Вып. 1. СПб., 1874; цит. по кн.: Ф. Г. Спасский. Русское литургическое творчество, с. 258.

11. Там же, с. 259.

12. А. И. Яковлева. «Образ мира» в иконе «София Премудрость Божия». – В сб.: Древнерусское искусство. Проблемы и атрибуции. М., 1977, с. 394.

13. А. И. Яковлева. «Образ мира» в иконе «София Премудрость Божия», с. 391.

14. Исходное значение древнерусского слова храм выражает «не представление о вере (как в греческом kyriakos ‘господень’, ставшем основой готского слова, к которому восходит славянское церковь), но также и не представление о собрании людей, пришедших молиться (как в слове собор); храм – обозначение простодушного восхищения красотой божьего жилища, хоромины чудной». (В. В. Колесов. Мир человека в слове Древней Руси, с. 198)

15. А. И. Яковлева. Ук. соч., с. 392.

16. И. Ф. Мейендорф. Тема «Премудрости» в восточноевропейской средневековой культуре и ее наследие, с. 245.

17. Н. К. Никольский. О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII в. СПб., 1892, с. 105.

18. См.: Д. С. Лихачев. Градозащитная семантика Успенских храмов на Руси. – Успенский собор Московского Кремля. М., 1985, с. 17–23.

19. Цит. по: А. И. Яковлева. «Образ мира» в иконе «София Премудрость Божия», с. 394.

20. Там же, с. 395.

21. Подробнее см.: М. Ф. Алпатов. Фрески церкви Успения на Волотовом поле. М., 1977; ТА. Сидорова. Болотовская фреска «Премудрость созда себе дом» и ее отношение к новгородской ереси стригольников в XIV в. – ТОДРЛ. Т. 26. Л., 1971; Г. И. Вздорнов. Волотово. Фрески церкви Успения на Волотовом поле близ Новгорода. М., 1989 (там же – обширная библиография); Б. А. Рыбаков. Стригольники. Русские гуманисты XIV столетия. М., 1993.

22. Ветхозаветные истоки этой словесной трапезы, как бы отменяющей «Пир» Платона, разъясняется самим Епифанием: «Ведь пищей ангельской в Писании духовные слова называются, которыми наслаждается душа и внимает ум; и как пищей тело, так словом укрепляется душа. Сладость слов вкусив, Давид, дивясь, Богу говорит: «Как сладки гортани моей слова Твои, лучше меда устам моим!» (Памятники литературы Древней Руси. XIV – середина XV века, с. 409).

23. О. Ф. Коновалова. К вопросу о литературной позиции писателя конца XIV в. – ТОДРЛ. Т. 14, с. 210.

24. Сочинения преподобного Максима Грека. Ч. 3. Казань, 1859, с. 227.

25. Сочинения преподобного Максима Грека. Ч. 2, с. 303–304.

26. Литература, посвященная софиологической проблематике в русской культуре XX века, чрезвычайно обширна, напр.: С. Соловьев. Жизнь и творческая эволюция Владимира Соловьева. Брюссель, 1977; А. Ф. Лосев. Владимир Соловьев и его время. М., 1990, с. 209–260; П. Кудрявцев. Идея Св. Софии в русской литературе последних десятилетий. – «Христианская мысль». Киев, 1916. Кн. 9-10; 1917. Кн. 1, 3–4; 3. Г. Минц. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов. – Блоковский сборник III. Тарту, 1979; П.А. Флоренский. Столп и утверждение истины. М., 1914; С. Н. Булгаков. Свет Невечерний. М., 1917;

Он же. Купина Неопалимая. Париж, 1926; Он же. Агнец Божий. Париж, 1933; Он же. Утешитель. Париж, 1936; Он же. Невеста Агнца. Париж, 1945; В. Н. Лосский. Спор о Софии. Париж, 1936; В. Зеньковский. Проблема платонизма и проблема софийности мира. – «Путь». Париж, 1930, № 24, с. 3–40.

Список литературы

Аверинцев С. К уяснению смысла надписи над конхой центральной апсиды Софии Киевской. – Древнерусское искусство. Художественная культура домонгольской Руси. М., 1972, с. 25–49;

Афанасьев А. София Премудрость Божия в христианской иконографии. – Журнал Московской Патриархии, 1982, № 8, с. 72–79;

Лосев А. Ф. Термин «София». – В сб.: Мысль и жизнь. К столетию со дня рождения А. Ф. Лосева. Ч. 1.Уфа, 1993, с. 7–21;

Мейендорф И. Ф. Тема «Премудрости» в восточноевропейской средневековой культуре и ее наследие. – В сб.: Литература и искусство в системе культуры, М., 1988, с. 244–252;

Никольский А. София Премудрость Божия. Новгородская редакция службы Св. Софии. – «Вестник археологии и истории, изд. имп. Археологическим институтом». Вып. 17. СПб., 1906, с. 69–102;

Плюханова М. Б. О традициях Софийских и Успенских церквей в русских землях до XVI веке. – Лотмановский сборник 2. М., 1997, с. 483–510.

Филимонов Г. Очерки русской христианской иконографии. София Премудрость Божия. – «Вестник Общества древнерусского искусства при Московском публичном музее». Вып. 1/3,1874, с. 1–20;

Флоренский П. А. Служба Софии Премудрости Божией. – «Богословский вестник». 1912.Т. 1., с. 1–23.

Флоровский Г.О почитании Софии Премудрости Божией в Византии и на Руси. Труды пятого съезда русских академических организаций за границей. Ч. 1. София, 1932, с. 485–500

= «Альфа и Омега». Ученые записки Общества для распространения Священного Писания в России. М., 1995, № 4, с. 145–161

= Флоровский Г., прот. Догмат и история. М., 1998, с. 394–414;

Шипфлингер Томас. София – Мария. Целостный образ творения. М., 1997 (см.: Schipflinger Th. Sophia – Maria.)

Ammann A. M. DarsteLLung und Deutung der Sophia im Vor petrinischen Russland. – «Orientalia Christiana Periodica». Vol. IV. 1938, S. 120–156;

Meyendorff I. L’iconographie de la Sagesse Divine dans la tradition Byzantine. – «Cahiers archeologiques». Vol. 10.1959, p. 250–277.

Schipflinger Th. Sophia – Maria. Eine ganzheitliche Vision der Schopfung. Ein Beitrag zum Marianischen Jahr und zum Millennium der «Taufe der Rus». Munchen-Zurich, 1988

Альманах «Христианос» XXXIII, 2024, cc. 119–136.

Русская философия как литература

I

Любая аналитика актуальности предполагает наличие ретроспективы. Тем более если эта актуальность сопряжена с необходимостью помнить о собравшей нас приставке «пост». Именно поэтому – здесь и сейчас – я буду говорить как историк русской философии. Сквозная тема, объединяющая мои исторические занятия, – попытка объяснить неизбывность отторжения русской культурой европейской традиции философствования.

В генеалогическом древе русской философии два ясно различимых корня: древнерусская книжность и европейская образованность. Лишь более пристальное внимание к XVIII веку, в частности, к М. Ломоносову, Н. Поповскому, Г. Сковороде, Н. Новикову, А. Радищеву, побуждает говорить о третьем корне – литературе. Тут ясности меньше.

Однако сама устойчивость симбиоза философии с литературой в XIX и XX веках отсылает исследователя уже не к «корням», но к контексту культуры. И тут фаллическая метафора «корней» с неизбежностью оттесняется материнскими метафорами «почвы», «истока», архаического «темного лона». Понятно, речь не о тривиальной зависимости философии от горизонта культуры и не о социальных, коллективных либо индивидуальных «фоновых знаниях»1– необходимых для лучшего понимания изучаемых текстов. Речь – о так называемом интенсифицирующем контексте, что наделяет тексты приращением смыслов, прибавляя к известным значениям новые. В конце концов – о том, что саму свою зависимость от потребностей местной культуры русская философия принимает и осознает в качестве определяющей нормы, масштаба, канона.

Эта принципиальная ориентация на исходный родовой контекст актуализирует другие. Они-то и заставляют вопрошать об истоках, наследовании и наследственности. В самом деле, что это за философия, понимание которой затруднено либо просто невозможно без подробных знаний о журнальной политике, о литературных салонах, кружках, обществах, собраниях, тусовках, переменчивых вкусах, литературной моде, цензуре, эзоповом языке и множестве других вещей? Или: почему, скажем, в известных журналах начала века: «Мир искусства», «Новый путь» или «Весы» соотношение художественных и будто бы нехудожественных (то есть философских) текстов нарочито запутано, так что система дешифровки этих текстов читателем оказывалась крайне затрудненной? И почему именно к такой модели объединения философии с литературой сразу же обратились постсоветские философские журналы?

И наконец, главный вопрос: что побуждает русскую философию искать близости с литературой художественной либо литературной критикой? Вспомним: почти все наши оригинальные философы – по большей части литераторы, художники слова. Они писали стихи и поэмы (как, например, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, И. С. Аксаков, В. С. Соловьев, В. В. Розанов, П. А. Флоренский, Л. П. Карсавин; для XIX века поэтическое переложение философских идей – явление вполне обычайное: можно выделить немало имен из «второго ряда», таких как Ф. Шперк), сочиняли театральные пьесы (А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, И. С. Аксаков, В. С. Соловьев), рассказы, повести, романы (В. Ф. Одоевский, И. В. Киреевский, К. Н. Леонтьев, Б. П. Вышеславцев, Ф. А. Степун, А. Ф. Лосев), писали мемуары – не без художественного вымысла (Е. Н. Трубецкой, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, Н. О. Лосский, Ф. А. Степун, С. Л. Франк) и уж, пожалуй, все без исключения откликались на литературные темы и события заметками, обзорами, рецензиями, критическими разборами литературных произведений, очерками о русских и западноевропейских писателях.

Русская философия в роли литературного критика – вопрос особый, до сих пор не осмысленный. Здесь многое неясно: и статус такого рода критики в культуре, и ее влияние на литературный процесс, и, наконец, ее место в философии. С примерной наглядностью особенности этого типа литературно-философского дискурса демонстрирует «промежуточный» круг авторов, «застрявших» между литературной критикой и философией, – те, кого и сегодня причисляютто к философам, то к литераторам, то просто именуют «мыслителями-художниками». Из множества имен достаточно назвать самые известные: Аким Волынский, Д. Мережковский, Н. Минский, Вяч. Иванов, М. Гершензон, Р. В. Иванов-Разумник, А. Закржевский, Г. Ландау, С. Лурье, Г. Федотов, В. Вейдле. Чтение их книг и статей оставляет в недоумении: что это? литературная критика или непринужденное философствование «по поводу»? мастерство стиля или мастерство игры в пограничных зонах мысли? культура эрудиции? ритуал тайного культа вольных импровизаций? верное «заветам сердца» художество? Тогда почему тонкий, порой на редкость проницательный литературный анализ вдруг предает и себя, и свое дело, и саму литературу, уступая место властному зову доктрин, мировоззрений, проповеди?

Те же вопросы – к фельетонам Розанова, к статьям о литературе Бердяева, Булгакова, Ильина, Степуна, Франка, Шестова, а через них – ко всему литературно-критическому наследию русской неакадемической философии. Напомню: все русские философы – и это примечательно – усердно писали о русской литературе. Больше всего, конечно, о Достоевском: в XIX веке его современники – К. Леонтьев, Н. Страхов, Вл. Соловьев; в XX веке – Н. Арсеньев, С. Аскольдов, Н. Бердяев, С. Булгаков, Б. Вышеславцев, С. Гессен, Л. Зандер, В. Зеньковский, И. Ильин, Л. Карсавин, Н. Лосский, В. Розанов, С. Франк, Л. Шестов. Также и о Пушкине (Соловьев, Розанов, Булгаков, Ильин, Лосский, Франк, Шестов), о Гоголе (Розанов, Зеньковский), о Тютчеве (Соловьев, Франк), о Тургеневе (Зеньковский, Шестов), о Толстом (все: от Леонтьева, Соловьева и Розанова до Шестова), о Чехове (Булгаков, Розанов, Шестов), об Андрее Белом (Аскольдов, Бердяев, Степун), о Блоке и Горьком (Розанов, Бердяев).

Еще раз зададимся вопросом: в какой мере эти тексты о писателях и писательстве являются философскими? Ну, скажем, «Анализ, стиль и веяния» Константина Леонтьева, ««Легенда о Великом инквизиторе» Достоевского» Василия Розанова или знаменитая статья Льва Шестова о Чехове – «Творчество из ничего»?

На первый взгляд любой развернутый ответ предполагает предваряющую однозначность: по отношению к литературе (= объекту) эти тексты выступают в качестве метаязыка или мета литературы. В данном случае таким метаязыком является философия. Однако так ли все однозначно в этой однозначности? Прежде всего о чем мы вправе говорить, исходя из действительного положения вещей: о качестве метаязыка или металитературы – или только об их статусе? Но статусы или функции текста в культуре подвижны, они легко переоцениваются. Динамика культуры неустанно меняет «место в жизни» то одних, то других текстов. Историческая хроника, свадебная песня, обычное письмо, сатирический памфлет (например, «Книга пророка Ионы»), попав в священный канон, становятся сакральными библейскими текстами, а гимны, которые распевали члены первохристианских общин, закрепленные прологом Евангелия от Иоанна, воспринимаются позже как догматическое учение. С потерей культовой функции те же тексты теряют свою сакральность и прочитываются как художественные произведения.

Адресант и адресат могли воспринимать один и тот же текст как заведомо нехудожественный, что порой бывает вовсе не очевидно для читателей другой эпохи. В одно время от литературы требуют изящества формы, отличия от бытового высказывания, в другое – напротив, делают все, чтобы сблизить ее с практическими текстами, превратить ее, скажем, в «очерк» (натуральная школа) или «литературу факта». В одни периоды от писателя ждут верности образцам, в другие – требуют оригинальности. То, что в одном историческом контексте культуры однажды было обозначено как философия, в другом может обернуться чем-то совсем иным: предстать художественной прозой, поэзией, игрой. «Факты подвижности границы, отделяющей художественный текст от нехудожественного, многочисленны», – в этом диагнозе единодушны многие литературоведы от Ю. Тынянова, М. Бахтина, Я. Мукаржовского до Ю. Лотмана.

Столь же неоднозначен и вопрос о метаязыке. Всякий метаязык как язык «второго порядка» осуществляет последовательную рефлексию над языком-объектом и является методологически обусловленным. Он не просто «раздваивает нашу речь на два слоя, из которых один как бы надстраивается над другим»2, подобно тому, как это делает автор, оповещающий о том, на какую тему он намерен говорить. Метаязык оперирует не готовыми сценариями, оценками, заведомо известными точками зрения «продуцента» или стороннего наблюдателя, но «образами результата». Однако никакой такой методологически обоснованной – обеспеченной собственным инструментарием, терминологией, системой описания и аналитического вычленения различных структур, содержаний, уровней смыслов и функций – последовательной рефлексии о литературе мы в русской философии не видим. Она никак не дистанцируется оттого литературного пространства, с которым издавна себя связала. Ее язык – в значительной мере тот же язык литературы, художественного слова, поэзии: язык метафор, гипербол, художественно-пластических образов, публицистики, лирики. Ее рефлексия подчинена литературно-структурированному сознанию; ее оценки: идеологические, моралистические, эстетические – фактически те же самые, что в русской литературе. Её темы порой просто продолжают темы персонажей русской литературы: Ивана Карамазова, Раскольникова, Базарова и т. д. Да и сами русские мыслители подобны ожившим героям литературных произведений, перерабатывающим свои монологи в статьи и книги (недаром за многими из них закрепились имена литературных персонажей: Иудушка Головлев (= Розанов), Ставрогин (= Бердяев), Дориан Грей (= Шпет) и т. д.).

Русская философия всегда разделяла традиционную для русской культуры веру в литературу как онтологическую первореальность, определяющую русскую жизнь и даже вселенское будущее мира. Отсюда – постоянная готовность возложить на литературу историческую ответственность за политические, нравственные или социальные перемены в обществе. Только из такого воззрения на литературу и могли возникнуть филиппики Чаадаева против Гомера – «грязи, еще оскверняющей нашу память»: «Для нас Гомер еще и теперь Тифон или Ариман современного мира, как он был им и для мира им созданного. На наш взгляд, гибельный героизм страстей, запятнанный идеал красоты, необузданное влечение ко всему земному – все это и теперь заимствовано нами у него.<…> Есть какая-то поразительная прелесть в этой поэзии, всецело земной, чисто материальной, необычайно снисходительной к порочности нашей природы: она ослабляет напряжение ума, держит его безрассудно прикованным к своим призракам и самообольщениям, убаюкивает и усыпляет его своими мощными иллюзиями. И пока глубокое нравственное чувство, порожденное ясным представлением всей древности и совершенным погружением ума в христианскую истину, не наполнит наши сердца отвращением к этим векам обмана и безумия, которые нами еще владеют, к этим настоящим сатурналиям в жизни человеческого рода; пока некое сознательное раскаяние не заставит нас краснеть за бессмысленное поклонение, которое мы слишком долго расточали перед этим отвратительным величием, этими ужасными добродетелями, этой нечистой красотой, до тех пор старые вредные впечатления не перестанут составлять наиболее жизненный и деятельный элемент нашего разума»3.

Только верностью тому же контексту можно объяснить, например, повторенную спустя столетие маниакальность бердяевских обвинений Л. Толстого в подготовке большевистской революции: «Толстой <…> морально подрывал возможность для русского народа жить исторической жизнью, исполнять свою историческую судьбу и историческую миссию. Он морально уготовлял историческое самоубийство русского народа. Он подрезывал крылья русскому народу, как народу историческому. Мировая война проиграна Россией потому, что в ней возобладала толстовская моральная оценка войны. <…> Он один из виновников разрушения русского государства. <…>.Толстой оказался источником всей <?!> философии русской революции. <…> Толстой является одним из виновников разгрома русской культуры. Он нравственно подрывал возможность культурного творчества, отравлял истоки творчества. Он отравил русского человека моральной рефлексией, которая сделала его бессильным и неспособным к историческому и культурному действию. <…> Это Толстой сделал нравственно невозможным существование Великой России…»4

Приговор В. В. Розанова еще решительнее: он обвиняет всю русскую литературу в том, что она погубила Россию: «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих «разложителей» России ни одного нет нелитературного происхождения. Трудно представить себе… И однако – так…»5 Здесь нас не должно удивлять, что Розанов обличает литературу средствами самой же литературы. У философа-журналиста речь идет о другой литературе – литературе «настоящей», «подлинной», всецело обновленной радикальным переосмыслением своих заданий, а потому способной воскресить и вернуть обществу жизнь, национальное самосознание, государственность, наконец саму Россию, умерщвленные прежним русским писательством.

II

Отсюда становится понятным: вера Белинского в то, что философ говорит силлогизмами, поэт – образами и картинами, а говорят они будто бы одно и то же 6, – вовсе не обязательно принимать за плод наивности и легкомыслия.

С поразительным единодушием русская философия, вторя Белинскому, не только не противопоставляет художественный текст философскому, но, напротив, рассматривает его в качестве органической части философии. «То, что для философа идея, для художника – образ, – писал Семен Лурье, друг и единомышленник Шестова. – Тот, кто ищет русской философии, найдет ее не в творческом напряжении дискурсивного мышления великих философов, которых у нас не было, а в несравненном по глубине и силе творческом напряжении великих писателей-художников. В форму художественных произведений русская философия воплотила энтузиазм, и муки создания, и отчаяния провалов. «Систематическая философия» осталась искусственною прививкою на почве русской культуры, и жизнь ее оттого оказалась столь хрупкою и ненадежною»7.

Тезис С. Лурье – своего рода общее место в русской философской традиции. В развернутом виде тот же способ самоописаний можно найти в более раннем тексте А. С. Глинки (Волжского): «Русская художественная литература – вот истинная русская философия, самобытная, блестящая философия в красках слова, сияющая радугой мыслей, облеченная в плоть и кровь живых образов художественного творчества»8. Глинка не ограничился именами Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Салтыкова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского, Успенского, Короленко, Чехова; к «истинной русской философии» он отнес также журналистику: «Значительные философские дарования ушли в публицистику, которая в силу исторических особенностей русской жизни заняла у нас совершенно своеобразное положение. В публицистике нашей сложным клубком сплелись интересы и вопросы художественные, философские, научные, моральные, религиозные. Эта недифференцированность русской мысли и слитность духовных интересов русских людей в общей причудливой спайке публицистики сильно способствовали тому, что значительные русские философские силы растворились и, в глазах академической истории философии, затерялись в пестрой паутине текущей общественности, в сутолоке журналистики»9.

Той же точки зрения придерживался С. Л. Франк: «В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не в систематичных научных работах, а в литературной форме. Мы видим здесь художественную литературу, пронизанную глубоким философским восприятием жизни: кроме всем известных имен Достоевского и Толстого, я напомню о Пушкине, Лермонтове, Тютчеве, Гоголе. Собственной формой русского философского творчества выступает свободно написанная статья, которая крайне редко посвящена определенной философской теме и обыкновенно пишется «по поводу», связанному с какой-либо новой проблемой исторической, политической и литературной жизни, и в то же время затрагивает глубокие и важные мировоззренческие вопросы. Типичная для русского философствования литературная форма обусловлена не только внешними историческими обстоятельствами и традициями. <…> Свободная и вненаучная форма философского творчества, господствующая до сих пор, связана в известной степени с его сущностью…»10.

Этот же взгляд энергично отстаивал А. Ф. Лосев: «Русская философия неразрывно связана с действительной жизнью, а потому она часто является в виде публицистики, которая берет начало в общем духе времени, со всеми его положительными и отрицательными сторонами, со всеми его радостями и страданиями, со всем его порядком и хаосом. Поэтому среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий. В связи с этой «живостью» русской философской мысли находится тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаичных сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубежденный и сведущий судья назовет эти решения не просто «литературными» или «художественными», но философскими и гениальными»11.

С той же позицией мы сталкиваемся в историях русской философии, написанных русскими мыслителями; где в одном ряду с философами стоят писатели и поэты: Гоголь, Достоевский, Толстой, Андрей Белый, Вяч. Иванов, Н. Минский, Д. Мережковский, Л. Кобылинский (Эллис)12.

Расходясь в деталях, русские философы единодушны в главном: отечественная литература принимается ими за философию в самом прямом, буквальном смысле: «В прозаических сочинениях… разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской <…> форме»13. Что это за проблемы – мы уже знаем от Глинки (Волжского): «Русская художественная литература всегда была сильна мыслью о вечном, непреходящем; почти всегда в глубине ее шла неустанная работа над самыми важными, неумирающими и значительными проблемами человеческого духа; с проклятыми вопросами она почти никогда не расставалась»14.

Легко усомниться: ничего специфически философского в подобных проблемах нет. «Проклятыми вопросами» и «мыслью о вечном» отмечены не только публицистика, беллетристика и лирика; ими живут древние мифы, легенды, народные песни, былины, сказки. Неужели они тоже – философия?

Да, отвечает русская философская традиция. Поскольку литература – даже архаическая – заключает в себе идеальные начала, всепроникающие смыслы, всеобъемлющее миропонимание и потому является основополагающим способом познания жизни, источником наиболее глубокого ее понимания, постольку она, несомненно, принадлежит философии. Художественная проза и поэзия нового времени есть лишь следующая, возведенная до индивидуального мирочувствия ступень воплощения все того же высшего смысла жизни…

Внутри этих мировоззренческих предпосылок дальнейшее отождествление «философского содержания», скажем, романа или поэтического произведения (по отношению к которым говорится об их «философской глубине», «философском проникновении» или «философском обобщении») с философской работой как таковой представляется чем-то вполне естественным. Ведь по словам Вл. Соловьева, почти буквально повторившего Белинского, они «только различные стороны проявления одного и того же»: «Дело поэзии, как и искусства вообще […] в том, чтобы воплощать в ощутительных образах тот самый высший смысл жизни, которому философ дает определение в разумных понятиях, который проповедуется моралистом и осуществляется историческим деятелем как идея добра. Художественному чувству непосредственно открывается в форме ощутительной красоты то же совершенное содержание бытия, которое философией добывается как истина мышления, а в нравственной деятельности дает о себе знать как безусловное требование совести и долга. Это только различные стороны или сферы проявления одного и того же; между ними нельзя провести разделения, и еще менее могут они противоречить друг другу»15.

III

И наконец еще одна важная особенность: глубокое недоверие самой русской философии к спекулятивному мышлению, к абстрактной, чисто интеллектуальной систематизации. Недоверие к философии за ее «отвлеченность», «механичность», «безжизненность», неконкретность, схематичность. Недоверие к академизму, к академической институализации.

В XIX и XX веках это недоверие не раз проявлялось в дискуссиях о соотношении философии и науки. Внеакадемическая философия всегда выбирала сторону философии как искусства, художества, а на историю философии, следуя Ф. Шлеермахеру, смотрела как на «осуществление тайны художественного перевоплощения» (выражение И. А. Ильина). Русские мыслители настаивали на том, что философия, говоря словами А. Ф. Лосева, «представляет собой чисто внутреннее, интуитивное, чисто мистическое познание сущего, его скрытых глубин, которые могут быть постигнуты не посредством сведения к логическим понятиям, а только в символе, в образе посредством силы воображения и внутренней жизненной подвижности»16.

Отсюда – навязчивые попытки утвердить изначальное родство между символами-идеями философского творчества и символами-образами художественной литературы. Это родство, будто бы скрепленное самой таинственной стихией жизни и ее требований, и есть основополагающее условие для различных проявлений «одного и того же»: то, что для художника образ, для философа – идея, ибо и то, и другое в равной мере принадлежат акту познания. Правда, хотя подлинные художники повествуют о том же, о чем говорят философы, литература для последних представляется более глубоким и объективным постижением истины жизни: литература ближе, интимнее соприкасается с бытием, так что Художник, не стесненный принудительной логикой идей, непосредственно открывает истинный образ жизни, приобщая человека-микрокосм к всеединству макрокосма.

Но если мироощущение художника непосредственно пронизано дыханием рационально непостижимого Бытия, в то время как мироощущение философа сцеплено лишь с системой идей, преломляющих это мироощущение согласно своим законам, – стоит ли вообще доверять философии?

Радикальный ответ на этот спровоцированный общекультурным литературоцентризмом вопрос – эссеистика Льва Шестова. Наследие Достоевского, Толстого, Чехова рассматривается им как вызов, брошенный философии: там, где вторгаются безнадежность и отчаяние, открывающие человеку иное зрение, там разум и логика с их законами и предпосылками обречены на бессилие. Литература знает неведомое философам: психологически возможно то, что логически бессмысленно. Последняя истина приходит вдруг, не предъявляя никому оправдательных документов и не нуждаясь в философских обоснованиях.

Шестов, как и вся русская религиозная философия, избегает теоретически точных формулировок. Но он свято верил в истинность особого «живого слова». Так думали и славянофилы. Еще Киреевский противопоставлял одномыслию мертвого, окостеневшего в отвлеченных формулах термина многомыслие одушевленного слова, в «переливчатом смысле которого должно трепетать и отзываться каждое дыхание ума», – слова, что «беспрестанно должно менять свою краску, сообразно беспрестанно изменяющемуся сцеплению и разрешению мыслей»17.

В неославянофильстве эпохи символизма, в софиологическом платонизме Соловьева, Булгакова, Флоренского, Эрна, Лосева и близких к ним Лосского, Франка, Карсавина родство между символами-идеями и символами-образами выводится из идеальной основы мира. Все бытие оказывается совокупностью разных степеней жизненности или омертвелости слова, разных степеней словесности. Так, «живое слово» таит в себе заповедную связь с предметом, существенное знание его сокровенных глубин; напротив, слово омертвелое, остывшее, обездушенное, результат механического, рационалистического отношения к бытию – знак разрыва с бытием, с жизнью, фатальное погружение в субъективизм «глухонемой действительности».

Тут вера литературы в «сильнейшую речь», высказанная еще Гоголем^18, и вера символистов и неославянофилов в «магическую силу живого слова» в существе своем совпадают. Замена М. М. Бахтиным «абстрактной» диалектики диалогическим «живым понятием», с которым коррелирует музыкальная метафора «полифонии», принадлежит тому же ряду. Программа обретения «живого слова» воспринимается как общее задание литературы и философии. Ведь «слова, – как писал П. А. Флоренский, – суть прежде всего конкретные образы, художественные произведения, хоть и в малом размере»19.

В статье «О сущности философии» эмпириосимволист П. С. Юшкевич смысл мучительной связи философии с литературой проговариваете наивной откровенностью: «Философию от науки отличает не предмет исследования, а то, что она не есть вовсе чистое познание и подходит к миру совсем иначе, чем наука. Ее корни заложены не в уме, а в нижних этажах душевной жизни, часто в глубине бессознательного. <…> Научные понятия – это сухие деловые бумаги, в которых каждое слово, каждый знак имеют свое, точно взвешенное и раз навсегда установленное значение. Совсем иной характер носят философские понятия. Они какие-то мерцающие, точно звезды, то сжимающие свой пучок света, то снова разжимающие его. Они полны намеков и обетовании. <…> Коренные философские понятия суть всегда понятия-образы, понятия-эмоции. <…> И если научное понятие можно сравнить с деловой бумагой, то философское похоже на поэтическое произведение с его метафорами и уподоблениями. <…> Вся философия построена в известном смысле на тропе из теории словесности, носящем название синекдохи. И – при проникающем философию логическом противоречии – она и понятна только как своеобразная эстетическая реакция на мировое целое. Философская интуиция есть в этом отношении одна гигантская метафора»20.

Естественно, одним из критериев философской мысли выступает степень ее художественной выразительности. Литература здесь также является образцом, масштабом подлинности, критерием оценки философского текста. «Формою для выражения идеи, поэтическим словом Хомяков владел как немногие, – писал Ю. Ф. Самарин, – наконец, он обладал природным и высоко развитым художественным тактом. Всего этого достаточно, чтобы упрочить за ним славу одного из замечательных наших поэтов и одного из весьма немногих вполне и безусловно искренних»21. Почти теми же словами говорит о Вл. Соловьеве религиозный философ Сергей Трубецкой: «Художеству мысли в его творениях соответствовало и художественное совершенство ее выражения, и мы смело можем признать его одним из великих художников слова не только русской, но и всемирной литературы»22.

Подобные оценки типичны для русской философии: сходные отзывы можно привести о Константине Леонтьеве, В. Розанове, Л. Шестове, Г. Федотове 23. И это не просто дань литературному таланту. «Художественность выражения мысли» означает нечто большее, нежели манеру или свойства стиля. В первую голову это признак качественной достоверности мысли, правильности философского построения. Лишь отсюда можно понять, почему, например, в рецензии Ф. Степуна на философский труд Л. Карсавина разбор идей отменяется возражениями более значительными: в отличие от «идеальной формы философских диалогов» Вл. Соловьева, замечает рецензент, «Диалоги» Карсавина «по своей форме от совершенства все же далеки. Нужен еще и дар чисто художественной изобразительности. Дар этот обнаружен Карсавиным не в достаточной степени: персонажи его диалогов не живые люди»24.

«Художество» мысли, художественная изобразительность и выразительность философского текста вовсе не требования литературного этикета. «Поэтический характер» или «поэтический метод» лежит в самой основе построения важнейших текстов русской философии. Здесь можно говорить даже о становлении особых жанров^25. Отбросить логику поэзии и «художественности», пройти мимо поэтических внушений, самодостаточных образов и их лирическо-музыкальной организации внутри «ритмического перебоя взаимопроникающих друг друга тем»26 – значит ничего не понять в сущности мыслительных построений русской философии.

«Многие истины, и, может быть, самые важные истины, какие только дано пожать человеку, передаются от одного другому без логических доводов, одним намеком, пробуждающим в душе скрытые ее силы, – учил Хомяков. – Мертва была бы наука, которая стала бы отвергать правду потому только, что она не явилась в форме силлогизма»27.

«Художественное изображение мира, действительного или воображаемого, – уверял Н. О. Лосский, – стоит ближе к божественной правде, чем философское, потому что оно имеет конкретный характер. <…> Способствуя конкретному постижению Истины, искусство стоит выше философии»28.

IV

То, что именовалось «советской философией», претендовало не на литературу, но на всеобъясняющую научную теорию. «Сила марксистско-ленинской теории, – разъяснял «Краткий курс истории ВКП (б)», – состоит в том, что она дает возможность ориентироваться в обстановке, понять внутреннюю связь окружающих событий, предвидеть ход событий и распознать не только то, как и куда развиваются события в настоящем, но и то, как и куда они должны развиваться в будущем»29.

Литература была лишь одним из фрагментов объяснимого и объясненного мира, его «как» и «куда».

Конечно, это была только претензия. Критериям научности и теоретичности в марксистско-ленинском учении мало что соответствовало. К нему неприменимы обязательные ограничительные характеристики научной теории, согласно которым она не является идеологической системой ценностей, не оправдывает установленный порядок и не выступает инструментом сохранения социально-политической системы. Точно так же научная теория не тождественна ни революционной программе, ни социальным проектам, основанным на альтернативной системе ценностей, ни эзотерическим конструкциям, требующим предварительных согласий и последующих посвящений, ни догматическим генерализациям, претендующим на безгрешность тотального объяснения действительности, и т. д.

Не удивительно, что прощание с марксистско-ленинской теорией прошло без торжественных церемоний и ритуальной скорби о «безвременной кончине». В соответствии с требованиями времени, советские философы сдали партийные билеты и благополучно перешли к традиционному поиску глубин философских смыслов в отечественной и зарубежной литературе.

Ответы на вопросы о том, чем была и что означала «советская философия» для местного философского самосознания, для науки, идеологии, наконец всей культуры в целом, доверили сторонним наблюдателям из Фрибурга или Наймегена. Разумеется, не их вина, что неразъясненным осталось все то, что на протяжении десятилетий являлось «жизненным миром» советского философа: «Всесоюзный коммунистический субботник», «Отчетный доклад», «Выезд на картошку», «Идеологический актив», «Персональное дело», «Овощная база», «Комсомольская путевка», «Выездная характеристика», «Закрытый кинопросмотр», «Допуск», «Первый отдел», «Пятый пункт», «Ленинская комната», «Моральная неустойчивость», «Самиздат», «Курс партии», «Отоваренный талон», «Спецхран», «Разгромная статья», «Невыездной», «Отказник», «Пролетарский интернационализм», – (есть ли конец у этого перечня?).

Западным исследователям советской философии сказать обо всем этом нечего: ключи к миру, определявшему логику философских самопониманий и соответствовавших им мыслительных практик, исчезли вместе с замками, которые они отпирали. Мало помогут здесь и следы торопливых перекодировок более позднего времени. Всевозможные «тела террора», «машины репрессивности», «коллективная телесность», «коммунальные тела», «симулякры», «симуляции» и прочие следы многолетней реферативно-переводческой деятельности по переброске интеллектуальных французских рек на благодатную российскую почву нацелены были не столько на прояснение аналитических возможностей постсоветской философии, сколько на составление «философских коллекций», обязанных неисчерпаемым библиотекам «общеевропейского дома».

В местной культуре все воспринималось проще: косноязычные слова-пароли отсылали к мейнстриму европейско-американской литературы. Посткоммунистическое философствование вновь – «после перерыва» – возвращало литературе право на «истинную философию». Разумеется, как всегда в таких случаях, речь не шла о реставрации. Нынешняя литература не претендует на священное триединство «истины, добра и красоты», хотя и не отказывается от мессианской роли медиатора между «элитным» и более «элитным». Как положено в таких случаях, литература возвращалась под знаменами радикального отказа от советского и перестроечного литературоцентризма. Прежняя литература (вспомним филиппики Бердяева и Розанова) была признана ответственной за «олитературенное общество»; перестроечная – за то, что, «перестав быть литературой «при» власти, добилась своего последнего величия – стала самой властью»30. Приход же нового литературного трансмиттера уготовлялся самим «кризисом гуманитарных наук», «кризисом филологии», «кризисом теоретического знания», последствиями пагубной «воли к системе», «тоталитарностью» и «репрессивностью» философских языков прошлого, требующих от сегодняшнего философа внимания к разнообразным мыслительным практикам и многоголосию несводимых друг к другу языков, наконец, общей ситуацией «децентрации».

V

Литература – о какой бы эпистемологической ее значимости ни шла речь – неотделима от игры, репрезентативных ролей и правил. Но литература не только инсценирует читательские стратегии. Она навязывает и собственные сценарии.

Один из таких сценариев – литературно организованное, литературой воспитанное и воспроизводящее литературные ходы мысли перенесение в культуру повседневности топосов литературы. Именно таким перенесением стала эпидемия «авторских философий», о которых наперебой оповещают российские учебные программы, аннотации новых книг и журналов. Курьезность заключена здесь не столько в том, что «авторский философ» выставляется неким философским Джойсом, Кафкой, Хармсом либо Генри Миллером, сколько в том, что эти авторские самоутверждения разыгрываются на фоне полнейшей руинированности академических традиций, институализированных форм существования и воспроизводства философской работы, наконец, полного исчезновения из публичного пространства научного сообщества, способного критически-ответственно реагировать на взбаламученное море философического вздора.

Другая, более интересная реализация сценария литературы – воспроизводство самоотказа философского мышления от претензий на предметное, методологически отрефлексированное определение своих границ и заданий. Это случай, когда под декламацию «философия – философам, филология – филологам» те и другие сеют и жнут на общей ниве литературы.

Возможности подобной «философии общего дела» продемонстрировал еще Михаил Бахтин, правда, в условиях общеобязательного тождества теории, идеологии и философии. Одно из программных его сочинений – «Проблема текста. Опыт философского анализа» (впервые опубликовано в 1976 г.) открывается многозначительной оговоркой: «Приходится называть наш анализ философским прежде всего по соображениям негативного характера: это не лингвистический, не филологический, не литературоведческий или какой-либо иной специальный анализ (исследование). Положительные же соображения таковы: наше исследование движется в пограничных сферах, то есть на границах всех указанных дисциплин, на их стыках и пересечениях.

Текст (письменный и устный) как первичная данность всех этих дисциплин и вообще всего гуманитарно-филологического мышления (в том числе даже богословского и философского мышления в его истоках) <…> является той непосредственной действительностью (действительностью мысли и переживаний), из которой только и могут исходить эти дисциплины и это мышление. Где нет текста, там нет и объекта для исследования и мышления»31.

Конечно, речь здесь не идет ни о философии филологии, ни о филологической философии. Движения в «пограничных сферах» для этого совсем не нужны. Не случайно Ю. Кристева способы работы Бахтина с «непосредственной действительностью» однозначно квалифицировать затруднилась: «Это не литературный, не лингвистический и не философский подход, но все это разом; изобилующий повторениями, а иногда и неточный, он то и дело сдвигает смысл лингвистических терминов и никогда не дает им строгого определения (в самом деле, что означает выражение «слово» вне сферы репрезентации?)»32.

Нетрудно догадаться, почему, говоря о философии, Бахтин прибегает к оговоркам «негативного характера» и почему его «философский анализ» предстает в стороннем восприятии «не философским» и «не лингвистическим». Прежде всего потому, что контекст культуры для него – так же как для всей предшествующей русской философии – не противостоит философскому мышлению как его иное, но, напротив, признается этим философским мышлением в качестве превосходящей и определяющей возможности мышления целостности – целостности литературного универсума. Выпадение из такого универсума, мыслительная обособленность от него влекут за собой смертный грех «монологизма».

И действительно: если литература есть «наше все», если она полифонически организованное «всеединство», в универсуме которого различимы бесконечные сочетания уровней и смыслов, отсылающих в свою очередь к многомерности культуры и культурной памяти, то и познавательные отношения с этими мирами не могут быть сегментарными. Без отмены пограничных правил здесь не обойтись. Поэтому единственно адекватным отношением тут, конечно же, будет текст о тексте, литература о литературе, разворачивающиеся в бесконечное письмо литературы по поводу себя самой. Разумеется, не забывая о стыках и пересечениях.

Любопытно, что, в отличие от Кристевой, отказавшей Бахтину в литературности («это не литературный, не лингвистический и не философский подход, но все это разом»), русская литературоведческая среда тяготеет к другой оптике: «Пользуясь вызывающе-неточным языком Бахтина, можно сказать: творчество Бахтина – это роман»33; «Автор концепций полифонического романа и карнавальной стихии был, возможно, и создателем жанра авантюрно-мифологической биографии. <…> Биографию Бахтина можно рассматривать и как авантюрный роман, и как роман испытания. В ней вместились многие жизненные жанры: личная трагедия, социальная драма, комедия с переодеванием (смена философского метаязыка на филологический, эзотерического на марксистский и т. д.), героическая эпопея с защитой диссертации… Были и лирические страницы, о которых на склоне лет поведал сам Бахтин, вспоминая Ревельский период жизни»34; «Одна из причин непреходящего обаяния теоретических работ Бахтина кроется, очевидно, в самом способе преодоления им привычно сухого языка академической прозы. Его произведения не просто разворачивают аргументацию, они – с поразительной художественной образностью – сплетают целый рассказ, и не один, а целую цепочку сюжетов; некоторые из них легко различимы при первом прочтении, другие разбросаны и скрыты в пышных узорах бахтинской прозы. Сила воздействия повествовательного «кружева» как такового способна в конечном итоге перевесить убедительность того или другого бахтинского аргумента»35. На фоне подобных отсылок к литературным «прообразам» и «первоосновам», удержанных традицией русской культуры, совершенно естественны и те переоценки построений Бахтина, которые, опять-таки опираясь на литературу, предлагают иную квалификацию: «В основе своей философская эстетика Бахтина принадлежит классической культуре монологизма, идеологией которой всегда была фантазма полифонического диалога»36.

Пример из самоописания русской семиотики – вариант еще одной отповеди тому же литературному сценарию.

Несомненно, Лотман хотел видеть литературоведение, которым он занимался, наукой. Одна из его статей, защищавшая структурализм от нападок В. Кожинова и П. Палиевского, так и называлась: «Литературоведение должно быть наукой»37. Заключает эту статью пассаж весьма знаменательный: независимо от Бахтина литературоведение Лотмана также движется в «пограничных сферах», «на стыках и пересечениях»: «Литературовед…> должен быть лингвистом (поскольку в настоящее время языкознание «вырвалось вперед» среди гуманитарных наук и именно здесь зачастую вырабатываются методы общенаучного характера), владеть навыком работы с другими моделирующими системами, быть в курсе психологической науки и постоянно оттачивать свой научный метод, размышляя над общими проблемами семиотики и кибернетики. В идеале – он должен совместить в себе литературоведа, лингвиста и математика. Он должен воспитывать в себе типологическое мышление, никогда не принимая привычной ему интерпретации за конечную истину»38.

То, что Лотман не исключал из сотрудничества и философию – подтверждает не только содержание тартуских сборников «Семиотика», но и его собственные полеты мысли по поводу «семиосферы» или «культуры и взрыва». Конечно, это не было философией в академическом ее понимании. Но ведь та культура, которой Лотман занимался, никогда и не ждала обособляющих разделений философии, филологии и литературы. М. Л. Гаспаров точно подметил: «Лотман перемещает передний край науки туда, где обычно распоряжалось искусство»39.

Следует добавить: и продолжает распоряжаться. Оттого и переход литературоведов к тому, что сейчас зовется «культурологией», был вполне естественным: здесь, в «приграничных сферах», каждый может побыть философом. Словечко «междисциплинарность» – лишь стыдливый эвфемизм, отклоняющий взгляд от темного истока русского способа философствования.

VI

Безусловно, различные изводы «приграничного философствования» – весьма странная литература. Странная в своем упрямом нежелании разделенности и обязывающей обособленности, странная в своем стремлении «охватить все» и обо всем иметь суждение. Странная в своем выборе тем и в демонстративной субъективности их трактовки. Странная в своих отклонениях и устойчивой верности этим отклонениям. И, конечно же, – в непроясненности своих симбиозов.

«Не литература, не филология, не философия, но все это разом…»

И все же, при всех «странностях» – а точнее, благодаря им, – в ней проступают родовые черты русского понимания дела литературы, полностью отвечающие традиционным заданиям местной культуры. То есть такого понимания, в соответствии с которым литература обязана являть собой наиболее адекватный способ существования философии.

Вспомним наблюдение С. Л. Франка: «Типичная для русского философствования литературная форма обусловлена не только внешними историческими обстоятельствами и традициями. <…> Свободная и вненаучная форма философского творчества, господствующая до сих пор, связана в известной степени с его сущностью…» Наблюдение это трудно оценить без симптоматично-простодушного разъяснения А. Ф. Лосева: «Русская философия неразрывно связана с действительной жизнью, а потому она часто является в виде публицистики, которая берет начало в общем духе времени, со всеми его положительными и отрицательными сторонами, со всеми его радостями и страданиями, со всем его порядком и хаосом. Поэтому среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий…»

Современное философствование не нарушает священных традиций русской культуры. Напротив, энтузиазм, с которым сопряжена местная рецепция Беньямина, Делеза, Деррида и деконструкции, свидетельствует о ее упрочении.

Пока у этой «странной» литературы нет имени. В старомодных журналах она прописана в разделах «теории» либо «культурологии». Однако газеты и глянцевые издания, все более охотно печатающие такого рода тексты, косвенным образом выявляют их исходную жанровую природу. Этот жанр – эссе, особым образом оформленная художественная проза. Жанр, долгое время русской литературой не выявленный, не освоенный, не утвержденный, а потому местной философией в недостаточной мере отрефлектированный. Однако после Розанова, Мережковского, Шестова, Бердяева, Федотова можно говорить о более осознанном – хотя бы на уровне предпочтений и выбора – поиске эссеистической оформленности русского способа философствования.

В советской культуре эссеистическое философствование складывалось в стороне от официоза: в изощренном искусстве комментариев и послесловий к переводам, в обзорных статьях, посвященных западной культуре и западным интерпретациям отечественного наследия. К ним примыкали культ эрудиции и непринужденное остроумие культурологических обобщений, обязанных библиотечным курилкам и московским кухням.

И конечно же – журнальный самиздат и тамиздат.

Этот жанр не требовал научного сообщества. Он не предполагал вопросов по поводу «аксиом». Он не оспаривал прав на «собственный взгляд» и «собственную философию». Напротив, поощрял любые позиции, роли, персонажные маски, любые пересечения границ, любые стыки и самые невероятные обобщения. Философией здесь было то, что объявляло себя философией любопытству читателя. Стоит ли удивляться: захваченная замкнутым горизонтом местной культуры, такая философия даже своими переводами чужих текстов рождала собственные образы себя самой, своего дела, предназначения, истории – сама размечала «смены парадигм», распознавала «мейнстрим», утверждала и опровергала авторитеты.

В постсоветском литературном пространстве, ставшем составной частью пространства массмедиального, способ эссеистического мышления, ориентированного на игру с многообразием мыслительных практик, предстал в образе «единственной альтернативы» перестроечной утопии возвращения «власти литературы». Однако это вовсе не означало отказа от литературы как таковой. Скорее, возвращение к ней. На этот раз – через смещение центра тяжести: от текста – к новым авторским практикам, подобным работе режиссера с уже известными прототекстами и «текстурами», провоцирующими при постановочных расслаиваниях все новые и новые интриги.

Историк культуры легко заметит воспроизведение здесь стратегий московского андеграундного искусства 70-х – прежде всего соцарта и концептуализма: их провокационную игру с различениями и меной языков, культурных кодов и персонажных позиций, рефлексию о месте такой игры внутри современного искусства, иронию по отношению к традициям исторического авангарда и демиургической роли автора, закрепленную «режиссерско-постановочной» художественной практикой, заставляющей говорить об авторе-персонаже, авторе-медиуме, авторе-читателе и т. д. Повторение всех этих ходов постсоветским эссеизмом, разумеется, не упрек: проблематика, выявленная визуальными искусствами и литературным концептуализмом, до последнего времени была наиболее продвинутой в русской культуре. Примечательно другое. Неиссякаемый напор литературного производства, с которым связали судьбу московские художники и их почитатели, представляет собой не что иное, как все тот же культурологический эссеизм, к которому русская культура упрямо сворачивает философствующую мысль.

Кто-то возразит: не совершается ли насилие над жанром? Хорошо, пусть игра и противоречия, пусть занимательность, стремление возбудить токи догадок и ассоциативных комбинаций, пусть нарциссизм и произвол, пусть смена многих перспектив без окончательного завершения, но неужели эссе – это и статьи с продолжением, и монографии, и диссертации?

Вопрос безответен, пока всё измеряется правилами жанра. Однако литературный мир русской культуры живет по собственным законам: классический роман здесь написан стихами, авантюрные приключения мошенника названы поэмой, литературовед же пишет роман о Пушкине, увидев невозможность научно доказательных обоснований своей аргументации.

С русскими философами происходило нечто похожее. И современная российская культура, по-прежнему не доверяющая любым разговорам об исконных правах философии на автономию, всегда готова к самым радикальным «антисепаратистским» мерам. Наиболее действенная, неотразимая – та, что обязана родовому лону общих мест, – имеет свойства аксиомы; в одном из нынешних изводов она звучит так: «Мыслитель, не имеющий доказательств своей правоты, чаще всего становится художником. Только художник может убедить в истинности недоказуемого, в этом его величайшая сила»40.

Увы, немеренные силы русской мысли до сих пор не исследованы. Трудно даже сказать, насколько мы превзошли обитателей общеевропейского дома. Во всяком случае, их кабинетные ученые наши художества по убеждению в истинности недоказуемого явно замалчивают^41. Несправедливость? Солидарность с борцами за автономию?.. Не будем терять надежды: если литературно-художественные достижения русской философской прозы еще не изучены, что мешает нам провести другую – на этот раз литературоведческую – конференцию? Тем более что кроме прозы тут найдутся и другие виды и жанры…

Примечания

I. О «фоновых знаниях» см. в кн.: Шабес В. Я. Событие и текст. М., 1989.

2. Барт Ролан Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989, с. 432.

3. Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. I. М., 1991, с. 431–432.

4. Бердяев. Н. Духи русской революции. – Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990, с. 82–84.

5. Розанов В. В. Избранное. Мюнхен. 1970, с. 492.

6. «Поэзия есть истина в форме созерцания; ее создания – воплотившиеся идеи, видимые, созерцаемые идеи. Следовательно, поэзия и есть та же философия, то же мышление, потому что имеет то же содержание – абсолютную истину, но только не в форме диалектического развития идеи из самой себя, а в форме непосредственного явления идеи в образе. Поэт мыслит образами; он не доказывает истины, а показывает ее» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1953,с.431); ср. в статье «Сочинения Державина»: «Истина составляет также содержание поэзии, как и философии; со стороны содержания поэтическое произведение – то же самое, что и философский трактат; в этом отношении нет никакой разницы между поэзиею и мышлением. И однако же, поэзия и мышление далеко не одно и то же: они резко отделяются друг от друга своею формою, которая и составляет существенное свойство каждого. <…> Поэзия рассуждает и мыслит – это правда, ибо ее содержание есть так же истина, как и содержание мышления; но поэзия рассуждает и мыслит образами и картинами, а не силлогизмами и дилеммами» (Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 6. М., 1955, с. 590–591).

7. Лурье С. В.Два пути. (Философия идеи и философия переживания). Современные записки, 1921, № 7, с. 163, 175.

8. Волжский [А. С. Глинка]. Из мира литературных исканий. СПб., 1906, с. 300.

9. Волжский [А. С. Глинка].Указ, соч., с. 301.

10. Франк С. Л. Сущность и ведущие мотивы русской философии. – Философские науки, 1990, № 5, с. 84–85; ср. Франк С. Л. Русское мировоззрение. СПб., 1996, с. 163–164.

II. Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991, с. 213–214.

12. Прот. Зеньковский В. В. История русской философии. Тт. 1–2. Париж, 1948, 1950; Lossky N. History of Russian Philosophy. N.Y., 1951, текст русского оригинала: Лосский Н. О. История русской философии. М., 1994; Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. Т. 1–2. Франкфурт-на-Майне, 1968,1981.

13. Лосев А. Ф. Указ, соч., с. 214.

14. Волжский [Глинка А. С]. Указ, соч., с. 300.

15. Соловьев В. С. Ф. И.Тютчев. – В кн.: Владимир Соловьев, Стихотворения. Эстетика. Литературная критика. М., 1990, с. 287.

16. Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура, с. 213.

17. Киреевский И. В. Поли. собр. соч. в 2 т. под ред. М. Гершензона. Т. 1. М., 1911, с. 273.

18. «Пройдет эта речь уже насквозь всю душу и не упадет на бесплодную землю. Скорбью ангела загорится наша поэзия и, ударивши по всем струнам, какие ни есть в русском человеке; внесет в самые огрубелые души святыню того, чего никакие силы и орудия не могут утвердить в человеке; вызовет нам нашу Россию, нашу русскую Россию, не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные патриоты, и не ту, которую вызывают к нам из-за моря очужеземившиеся русские, но ту, которую извлечет она из нас же, и покажет таким образом, что все до единого, каких бы ни были они различных мыслей, образов воспитанья и мнений, скажут в один голос: “Это наша Россия; нам в ней приютно и тепло, и мы теперь действительно у себя дома, под своею родною крышею, а не на чужбине”». (Выбранные места из переписки с друзьями. XXXI. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность. – Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. Т. 8. Л., 1952, с. 409).

19. Флоренский П. А.Т. 2.У водороразделов мысли. М., 1990, с. 121.

20. Юшкевич П. С. О сущности философии. (К психологии философского миросозерцания). – В кн.: На переломе. Философия и мировоззрение. Философские дискуссии 20-х годов. М., 1990, с. 153–154,161.

21. Самарин Ю. Ф. Предисловие к богословским сочинениям \ С.Хомякова. – Сочинения Самарина Ю. Ф.Т. 6. М., 1887, с. 338.

22. Трубецкой С. Н. Смерть В. С. Соловьева. – Собрание сочинений кн. Трубецкого С. Н. Т. 1. М., 1907, с. 348. Широкое распространение аналогичных характеристик творчества Соловьева – один из побудительных мотивов радикальной переоценки, предпринятой Розановым в ответ на давление местной культуры: «Многообразный, даровитый, нельзя отрицать – даже гениальный Влад. Соловьев едва ли может войти в философию по обилию в нем вертящегося начала: тогда как философия – прибежище тишины и тихих душ, спокойных, созерцательных и наслаждающихся созерцанием умов. Соловьев же весь б[ыл] шум и, нельзя отрицать, – даже суета. Самолюбие его было всепоглощающе: какой же это философ? Он был ПИСАТЕЛЬ – с огромным вливом литературных волнений своих, литературного темперамента – в философию. Он «вливался» в философию, как воды океана вливаются в материк заливами, губами и всяческими изгибами: и пенился, и плескался, и обмывал «философские темы» литературным языком и литературною душою. <…> В КОРНЕ – писатель, один из даровитейших, один из разностороннейших в России. Ему параллели лежат – в Пико де Мирандолла, в Герцене. Но какая же параллель ему в Канте или Декарте? В Беркли или в Маленбранше? <…> Проза его, я думаю, вся пройдет. Просто он не будет читаться иначе как для темы «самому написать диссертацию о Соловьеве». Но ведь так и Пико де Мирандолла “еще существует”». (Розанов В. В. Мимолетное. М., 1994, с. 223).

23. По мнению Эммануила Раиса, «из видных русских мыслителей только Н. Ф. Федоров остается за пределами литературы». (Э. Райс, Против реалистического романа. – Грани, 1978, № 107, с. 164).

24. Степун Ф. [Рец. на кн.:] Карсавин Л. Диалоги. Берлин, 1923. Современные Записки, 1923, № 15, с. 420.

25. См., например, наблюдение П. Губера, высказанное им в рецензии на книгу Л. П. Карсавина «Noctes PetropoLitanae» (1922): «Книга профессора Л. П. Карсавина принадлежит к своеобразному литературному жанру, сравнительно недавно установившемуся в нашей литературе. Это – философская лирика в прозе. Ее самыми выдающимися образчиками можно считать «Столп и утверждение истины» св. П. Флоренского и «Свет Невечерний» С. Н. Булгакова» (Губер П. Метафизика любви. Литературные записки, 1922, № 1, с. 15).

26. Флоренский П. А.Т. 2.У водоразделов мысли, с. 30.

27. Хомяков А. С. Полное собрание соч. Изд. 2-е. Т. 3. М., 1882, с. 50–51.Той же логикой руководствуется Степун, упрекая Вл. Соловьев, «всю жизньтаинственно промолчавшего о самом главном за тюремной решеткой своих рационалистических построений» (Степун Ф. Встречи. Достоевский. Л. Толстой, Бунин, Зайцев, В. Иванов, Белый, Леонов. Мюнхен, 1962, с. 144).

28. Лосский Н. О. Мир как осуществление красоты. Основы эстетики. М., 1998.

29. Краткий философский словарь. Под ред. М. Розенталя и П. Юдина. М., 1952, с. 514.

30. Философия по краям. Интервью А. Иванова с В. Подорогой и М. Ямпольским. – Ad Marginem‘93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии Российской академии наук. М., 1994, с. 15–16.

31. Бахтин М. Проблема текста. Опыт философского анализа. – «Вопросы литературы». 1976, № 10, с. 123.

32. Кристева Ю. Разрушение поэтики. Вестник МГУ. Сер. 9.1994, № 5, с. 57.

33. Гаспаров М. Л. М. М. Бахтин в русской культуре. – Тезисы докладов IV Летней школы по вторичным моделирующим системам 17–24 августа 1970 г. Тарту, 1970, с. 114.

34. Васильев Н. Л. Парадоксы Бахтина и пароксизмы бахтиноведения. – Бахтинские чтения. III. Витебск, с. 69, 72.

35. Несбет Э., Найман Э. Формы времени в «Формах времени». Новое литературное обозрение, 1993, № 2, с. 90.

36. Линецкий В. «Анти-Бахтин» – лучшая книга о Владимире Набокове. СПб., 1994, с. 59.

37. Лотман Ю. М. Литературоведение должно быть наукой. – Вопросы литературы, 1967, № 1, с. 90–100.

38. Указ, соч., с. 100.

39. Гаспаров М. Л. Лотман и марксизм. – Новое литературное обозрение, 1996, № 19, с. 11.

40. Носов С, Розанов В. В. Эстетика свободы. СПб. – Дюссельдорф, 1993, с. 43. Традиционное для русской культуры противопоставление мыслителя-художника (или «художника-мыслителя», «художника – мысли») философу-ученому (обычно «академическому», «кабинетному», «специалисту») с предельной наглядностью выразил М. Бахтин: «Я считаю Достоевского одним из величайших мыслителей. Но я строго различаю: мыслитель и философ. Философ – это ученый, это специальность, и философия – это строгая наука. В этом смысле Достоевский не был философом и даже относился к такой философии скептически, отрицательно» (Бахтин М. М. О полифоничности романов Достоевского. – Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1998, № 4, с. 5–13).

41. См., например, Kuns R. Literature and Philosophy. Structures of Experience. London, 1971; Marias J. Philosophy as Dramatic Theory. London, 1971; Bubner R., Cramer K., Wiehl R. (Hrsg). Dialog als Methode. Gottingen, 1972. Bambrough R. Literature and Philosophy. – In: Bambrough R. Wisdom: Twelve Essays. Oxford, 1974, p. 274–292; Charlton W. Is Philosophy a Form of Literature? – The British Journal of Aesthetics. 1974, № 14, p. 3–16; Peperzak A. Phanomenologische Notizen zum Unterschied zwischen Literatur und Philosophie. – In: Phanomenologie des philosophischen Textes. Freiburg, Miinchen, 1982, S. 98-122; Griffiths A. P. (ed.). Philosophy and Literature. Cambridge, 1984; Danto A. C. Philosophy as/and/of Literature. – In: Rajchman J., West C. (ed.). Post-Analytic Philosophy. New York, 1985, p. 63–83; D.G. Marshall (ed.), Literature as Philosophy – Philosophy as Literature. Iowa City, 1987; Habermas J. Philosophic und Wissenschaft als Lileratur? – In: Habermas J. Nach metaphysisches Denken. Philosophische Aufsatze. Frankfurt, 1988, S. 242–263; H. Kruger, Studien uber den Aphorismus als philosophische Form. Munchen, 1988; Schanze H., Kopperschmidt J. (Hrsg.), Rhetorik und Philosophic. Munchen, 1989; Gabriel G., Schildknecht Chr. (Hrsg.). Literarische Formen der Philosophic. Stuttgart, 1990.

Русская философия как литература.

Ускользающий контекст: русская философия в постсоветских условиях (сборник). Ad Marginem. Москва. 2002, с. 211–243

Культура «за» и «против»

Сходства и различия

Стоит нам задуматься над словом «культура», как мы тут же попадаем в бесконечный мир, который лишь частично, с разной степенью отчетливости размечен нашей картой привычных маршрутов. О том, что карта эта не единственная, что маршруты и масштабы в них могут разниться до крайности – известно уже школьникам. Ведь речь идет не только об истории прошлых культур либо современной их географии, но также о культуре речи, культуре поведения, культурных навыках, культурном наследии, культурных пережитках. Разумеется, картография современных наук о культуре несопоставимо богаче. Тут и Культура с большой буквы, и множество сопутствующих ей «культур» со всякого рода производными: культура повседневности, культура детства, культура питания, культурная антропология, культурная интеграция, культурная инфраструктура, культурная среда, культурная репрезентация, культурная экспансия, культурное своеобразие, культурное строительство, политическая культура, культура политики, культурная политика… Список можно продолжать.

Но что с подобным перечнем делать политику? Если культура столь многомерна и всеохватна, не поглощается ли политический горизонт – горизонтом культуры? Ведь и политические программы, и политические действия, наконец, сама политика могут рассматриваться в качестве одной из составляющих культурного производства в общей системе культуры. Трудно найти культуролога, который бы не истолковал современную политику посредством мифа, архаических ритуалов, культурных архетипов, стадиальных параллелей, культурных норм и конвенций. Политическая прагматика стремится опровергнуть подобные амбиции и освободить себя от притязаний культурного детерминизма. С прагматической точки зрения культура предстает сегментированным «пассивным материалом», используемым политиком. Разве не такова, например, Культура с большой буквы – неразменный фонд человеческой истории, свод «вечных ценностей» и памятников: масштаб и поле актуализации личностных призваний, к которым политик взывает всякий раз, когда апеллирует к «человечности», «гуманизму» и прочим высоким вещам? И разве не такова роль художественной культуры с ее театрами, кино, музыкой, живописью, поэзией, музеями? Разве она не лакомый кусок для политики, особенно для той, что сознает себя частью шоу-бизнеса, зрелищного обмена? А что говорить о всякого рода сегментированных культурах – национальной, местной, традиционной, региональной, молодежной? Какой политик не пытался превратить разговоры об их «сохранении и развитии» в часть своей политической программы? И, наконец, разве не такова же роль всех прочих отсылок к «элитарной культуре», «высокой культуре», народной, буржуазной, поп-культуре, к культурам протеста, культурам маргинальных групп, оппозиционным контркультурам?

Разумеется, сопоставление горизонтов культуры и политики вовсе не сводится к застарелому спору консерваторов и либералов о приоритетах: определяется ли будущее общества его культурой (консерваторы) или политикой, воздействующей на культуру (либералы)? Смысл такого сопоставления – в прояснении сходства основных функций системы культуры и системы политики. Функции эти имеют исключительно важное значение для всей системы социального целого, поскольку именно с ними связаны системные кризисы развития. Таких функций можно выделить три.

Прежде всего – это функция легитимации, утверждающая социализацию, поддержку идентичности, форм лояльности, распределений властных полномочий. Затем – функция процесса, направленная на артикуляцию и объединение интересов, формирование элит, доминантных типов коммуникаций. И, наконец – функция достижений, ориентированная на упорядочивание, стабильность, образование устойчивых норм, канонов, иерархий. И хотя сходство перечисленных функций вовсе не предполагает тождества процессов, происходящих в разноуровневых областях культуры и политики, именно в пространстве этого не проясненного предположения и разыгрывается политическая аргументация «за» и «против» культуры.

Культура как помеха

«Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к кобуре». Обычно эта фраза приписывается Геббельсу либо другим вождям Третьего рейха. Цитата не точная. Правильно она звучит так: «Когда я слышу слово «культура», я спускаю предохранитель своего револьвера». Действительный ее автор Ханс Йост (Hanns Johst), а звучит она в его драме «Шлагетер», премьера которой состоялась 20 апреля 1933 года, в день рождения Гитлера. (Главный герой пьесы – Альберт Лео Шлагетер, нацист, в 1923 году казненный французскими оккупационными властями за диверсию на железной дороге Дюссельдорф-Дуйсбург). Приписывание фразы из пьесы реальным политическим персонажам, конечно, не случайность. Культура и в самом деле может мешать «триумфу воли»: национальной, политической, экономической. С культурой действительно неудобно, пока она воспринимается как своенравная обуза, досадная помеха, неустанно озабоченная собственной исключительностью, независимостью, самозаконностью. Культура и в правду требовательна, даже когда молчит.

Так или иначе, но любые попытки игнорировать ее притязания обычно кончаются катастрофой. Не только для культуры, но, прежде всего – для триумфализма. Во всяком случае, политические выводы из недавнего прошлого свидетельствуют об инерции сегодняшнего политического мышления.

С одной стороны, как мы знаем, политическое сознание по сей день искушается неустанно обновляющимися проектами форсированной модернизации, опирающимися на убеждение, будто общественные системы способны менять свои культурные установки, реагируя на значительные потрясения.

Отсюда – внедрение стратегий по преобразованию культурных ценностей в политическое планирование глобального цивилизационного будущего. С другой стороны, те же выводы формируют и аргументацию самоустранения. При этом аргументы выдвигаются сразу «за» и «против»: да, мы не прочь «войти в европейскую цивилизацию», но против этого – вся наша культура; нет, мы не хотим «войти в европейскую цивилизацию», поскольку против этого – вся наша культура. Под «всей нашей культурой» обычно имеются в виду такие конструкты (или их совокупность) как «наша ментальность», «национальный характер», «самобытность», «особая стать», «советские стереотипы» и так далее.

Легко заметить: каждая позиция принимает культуру как устойчивую идентичность – либо способную к изменениям, либо безнадежно косную. Труднее разглядеть то, каким образом эта идентичность – предельно проблематичная для современной культуры – присваивается политикой в качестве «готового продукта». Притом сформированного политическими средствами.

Культура – поле проблематического

Один из современных остроумцев, повально увлеченных переиначиванием крылатых слов, придал фразе Ханса Йоста предельную злободневность: «Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к словарю». Правильнее, конечно, было бы сказать к словарям: в настоящее время насчитывается несколько сот определений понятия «культура». Не меньше и теорий культуры. Культура – трудноуловимое понятие, не поддающееся однозначному определению. И эта трудность имеет основополагающий характер. Ведь то же самое происходите понятиями «жизнь», «личность», «свобода». Интенсивность и глубина скрытых в них смыслов как будто заставляет эти понятия избегать четких контуров. Кажется, любое проведение границ, необходимых для определения, неизбежно истощает их предметное содержание, безнадежно его упрощает и обедняет. Так оно и есть: культура, приравненная жизни – предельное понятие. Также как жизнь, культура воспринимается в этом случае, как нечто непостижимое, неисчерпаемое; она есть «всё». И в этом качестве предельности указывает на свою всепоглощающую тотальность. Мы безраздельно принадлежим культуре: это наш способ существования, бытия человеком. Мы говорим и мыслим, совершаем осмысленные действия только потому, что имеем культуру – особым образом организованные формы жизни, личности, свободы.

Разумеется, тотальность культуры не означает ее однородности. В той мере, в какой человек способен мыслить о предельном, он может распознавать в нем наличие градаций, иерархии уровней, динамику процессуальных изменений. Современные «словари», отсылающие нас к сотням определений и теоретических моделей культуры, фиксируют именно эти усилия придать тотальности дифференцирующий характер. Ведь только таким образом мы и можем представить себе нечто в качестве предмета теоретической либо проектно-практической деятельности. Именно так и поступают исследователи, представляя нам культурное целое посредством различных подсистем культуры (артефакты, провозглашаемые ценности, базовые представления, формы организации) или выделяя в нем доминирующую культуру и субкультуры (например, религиозные, профессиональные, молодежные, национальных меньшинств и т. д.). Особенность такого различения состоит в том, что оно является одновременно и саморепрезентацией культуры, и выходом из поглощенности ее тотальностью.

В этом – один из главных парадоксов культуры: все, что может быть сказано о культуре, принадлежит самой культуре: ее уровню развития, ее языку, ее традициям, ее способностям репрезентировать знания о самой себе. В этом смысле культура и все, что о ней мыслится и говорится, представляет собой систему самоконструирования, самоописания, самоинтерпретации. Однако при этом культура позволяет посмотреть на себя как бы «со стороны»: увидеть себя как некое Другое. Именно так мы видим местные субкультуры или то, что называем «чужой» культурой.

Конечно же, любой наш взгляд на культуру, даже самый «внешний», все равно остается внутренним взглядом культуры на саму себя. Однако эта парадоксальная совместимость внутреннего и внешнего вовсе не похожа на путешествие муравья по ленте Мёбиуса. Падает ли наш взгляд на культуру из вне или изнутри, падает ли наш взгляд на предопределяющую его точку зрения или на предзаданные ему горизонт и перспективные точки схода – понемногу мы догадываемся о сложности инсценирования того, что мы называем культурой. Сложность эта предопределена тем, что наш взгляд и точка зрения не только обнаруживают Другое, которым и задаются диалогически-познавательные отношения, но также проблематизируют «свое»: позицию, способы рассмотрения, языки описания, базисные и рабочие модели, самоочевидность традиции и господствующих ценностей. В том же ряду и сами наши конструкции. В том числе – «культурная идентичность».

Фигуры Другого

Уже упоминавшаяся политическая аргументация, инсценирующая напряжение между желанием «войти в европейскую цивилизацию» и невозможностью преодолеть сопротивление «нашей культуры», – наглядный пример апелляции к Другому. Притом, что «свое» и «чужое» как образы культурной идентичности могут легко меняться местами в зависимости не только от политических интересов, но также от культурных ориентаций.

Существенно: разделение понятий «цивилизация» и «культура» довольно искусственно. Во многих языках они выступают синонимами: например, можно сказать «цивилизация древнего народа (X)» и «культура древнего народа (X)». Однако именно эта искусственность и позволяет культуре, а вместе с ней и политике, создавать более динамичные конструкции. Прежде всего, противопоставление «цивилизации» и «культуры» обнаруживает скрытые в них другие смыслы, выступающие манифестациями фигур Другого. Так, под цивилизацией можно понимать состояние или степень развития человеческой культуры («античная цивилизация», «современная цивилизация»), или – более общее объединение («цивилизованный мир», «древние цивилизации», «внеземные цивилизации»), или – идеальный порядок в человеческом обществе. Сегодня в слове «цивилизация» появился другой смысл. Современная цивилизация определяется характером взаимодействий между разными культурами и рассматривается как возможность сотрудничества этих культур в конструировании нового мира: одновременно и глобального, и мультикультурного, взаимосвязанного и функционально дифференцированного. Слово «культура» насыщено дополнительными смыслами. Этимологически оно восходит к латинскому cuLtura – «возделывание», «обработка» (от colo – «возделываю», «обрабатываю»). В классической латыни это слово употреблялось редко и лишь в ограниченном числе сочетаний: cuLtura agri – «обработка земли», cuLtura animi – «воспитание души»; вульгарная латынь прибавляет переносное значение: «нравы» (то есть «нечто обработанное», «устоявшееся»). В Древней Греции слову «культура» соответствовало пайдейя – «воспитание», «образование», «образованность». Отзвук этого греческого слова сохраняет наше обиходное выражение «воспитанный человек», выступающее синонимом «культурный человек». И cuLtura, и пайдейя выражают одну важную мысль: культура – не готовая вещь среди других вещей, не «субстанция», но – особого рода формообразующая деятельность (по отношению к докультурному «природному материалу»): способ обработки и продукт одновременно. То есть то, что выступает безусловной социально-исторической ценностью, образцом для воспроизводства. Отсюда ценностное понимание культуры, коррелирующее другие значения: характеристика исторических эпох («античная культура»), обществ, народностей, наций («русская культура»), специфических сфер деятельности («художественная культура», «политическая культура»), наконец, наряду с узкими значениями («духовная культура») – единство материального и духовного мира человека. В современном толковании понятие «культура» – это собирательное обозначение символических, то есть небиологических, приобретаемых аспектов жизни (язык, обычаи, конвенции, коллективные представления и т. д.), образующих совокупное множество «жизненных миров».

На чем основывается такая совокупность в рамках современной культуры или цивилизации – вопрос, породивший бесчисленное множество теорий, не сводимых к общезначимому ответу. Во всяком случае, это множество, представляющее собой единый универсум, всякий раз отсылает нас к пространству проблематического.

Символический универсум

Пространство проблематического – исток современных конструкций универсума культуры. Исток, прежде всего, обязанный опыту различения. Ведь культура и есть различение: способность мысли отделять одно от другого и давать имена. «Когда пространство делится, возникает универсум», – заметил создатель теории «живых систем» Умберто Матурана, знаменитый чилийский ученый и философ нашего времени. Это значит: не единство порождает различия, но, напротив, различие – единство. Для политики это означает: культура – самодифференцирующаяся система, конституирующая при этом также и способы своей дифференциации, самоконструирования, самоописания, самоинтерпретации. При этом она не только учреждает определенные регулятивные принципы по отношению к формируемым ею коллективным представлениям, образцам, ценностям, ожиданиям, стилям жизни и прочим составляющим мир человека вещам, но одновременно и проблематизирует вместе со всем этим миром и саму себя в последующих актах различений. И в той мере, в какой политика способна принять и усвоить культурный опыт различения Другого – опыт диалога, школы, совместной проектной деятельности – в ее власти раздвинуть горизонт, изменить масштаб: стать чем-то большим, нежели технологией манипулирования интересами и выгодами от лица мифической идентичности. Внутри современной культуры разговоры о какой-либо «аутентичной идентичности», к которой можно апеллировать, представляются неприемлемым фундаментализмом. Сегодняшний человек знает: у нас нет прямого доступа к какой-либо «аутентичной» действительности помимо символических языков культуры, ее инструментов, базисных понятий, моделей и стратегий. Язык политики – один из таких языков. Мы не просто «черпаем из мира», но опираемся на предшествующую текстуру формул, концентрирующих частные истины в единое целое. Соответственно, все утверждения, касающиеся мироустройства, являются производными межличностной, интерсубъективной, целенаправленной коммуникации и обращены к уже имеющимся смысловым и семантическим схемам. В этом смысле выработка собственной позиции, на необходимости и плодотворности которой настаивает культура, является неотменяемым условием и нашей идентичности. Идентичности, опирающейся на труд и риск проблематизирующих различений.

Для политики, ориентированной на такую идентичность, вопрос о «европейской цивилизации» и «самобытной культуре» перестает быть вопросом о «готовых вещах». Образы «готового» – образцы культурного прошлого, воспроизводящие репертуар унаследованных коллективных представлений, привычек, стилей – соизмеряются не с общими образами «цивилизации», но с вполне конкретной культурно-политической архитектурой Новой Европы. Сегодня это еще незаконченная постройка из разных материалов, пространств, стилей, взаимосвязанных переходов. Ее незаконченность означает, что в конструировании и строительстве могли бы принять участие и мы. А если это так, мы должны ясно отдавать себе отчет в том, как мы мыслим такое участие в проектной деятельности, конструировании, строительстве. И прежде всего: как мы мыслим о самой мысли. В нашем случае – политической.

Все «за» и «против», о которых неизменно идет речь, начинаются не с культуры «вообще», но с культуры мысли, в нашем случае – политической мысли. Одна из возможностей уяснить себе ее проблематику – увидеть в культуре проблематизацию политики со стороны Другого.

Другого – потому что при всей экспансии политической активности, культура никогда не превращается только в «материал». Формируемая политикой она, в свою очередь, сама формирует политику. Притом весьма произвольно. Самая большая трудность, а вместе с ней и опасность, состоит в том, что политика не видит, не различает встречных, порой более мощных и глубинных воздействий культуры. Хотя культура способна сохранять целостность этих воздействий даже тогда, когда описывает себя в качестве слоистой, мозаичной, «войлочной», то есть, состоящей из множества самых разных элементов самых разных культурных образований, будьте «этническая разнородность» или «мультикультурное общество», обязанных своим появлением фундаментальным переменам: социально-экономическим, технологическим, даже просто новым волнам миграции.

Все сказанное вовсе не предполагает, что политик должен превращаться в философа или культуролога. Но он может и должен расширить зону различения. Ведь только в ней он может осуществлять свободное и ответственное политическое действие, в равной мере соотносимое не только с теми или иными интересами, но также с сознанием и памятью общества.

Вестник Московской школы политических исследований – «Общая тетрадь» 2003 № 2 (25), с. 69–76

Этнос, нация и национализм

С самого начала хочу предупредить: я не знаю, что такое «гражданская нация». Но для меня очевидно, что в настоящее время в России формируется новый политический дискурс, о котором я скажу позже. Итак, допустим, что есть некий этнос, есть нация и есть естественные предпосылки для формирования соответствующего «изма». Или, другими словами, для появления теории национализма, основу которой составляют некие краеугольные камни: национальные интересы, национальная идентичность, национальная культура, национальное государство. То есть речь идет об очевидных идеологических феноменах. Поэтому стоит проверить прочность этих краеугольных камней, чтобы лучше понять: а чем мы, собственно, занимаемся, когда строим современное государство? При этом будем держать в уме проницательное предупреждение русского философа и писателя Василия Васильевича Розанова о том, что филологические ошибки бывают нередко источником ошибок политических.

Начнем с этноса и нации. Первое слово – греческое, второе – латинское. И обозначают они, казалось бы, одно и то же – «народ». Этнос – народ и нация – народ. Однако в науке слово «народ» не используется. Прежде всего в силу его многозначности: под «народом» понимается множество самых разных значений. Население государства – это народ; жители страны – народ (притом что можно сказать: «в России живут разные народы»); представители национальности и народности, скажем, «северные народы /народности» – тоже народ; трудовая масса населения – трудовой народ; выходцы из народа – тот же народ. Или простое скопление людей, когда мы говорим, например «в зале много народу», «при всем честном народе», «ну и народ». Простонародье – тоже народ; в русской литературе девятнадцатого века простонародье нередко выступало в значении «настоящий», «подлинный» народ и противопоставлялось другим социальным группам как «псевдонароду». Сюда же относятся и всякого рода поясняющие характеристики. Так, историки в недавнем прошлом любили писать о «народных движениях» и «народных восстаниях». Те же характеристики – в статусных обозначениях, таких как «народный артист», или в словосочетании, например, «народное торжество». Таким образом, слово «народ» принадлежит множеству смысловых регистров: от бытовых, повседневных до художественных и теоретических. К слову «народ» апеллируют и образы личной или групповой идентичности, и стратегии политической мобилизационной пропаганды.

Конечно, бросающаяся в глаза перегруженность одного слова многозначностью имеет исторические предпосылки. И я хотел бы о них напомнить. А именно – подчеркнуть следующее. В древнегреческом языке, с которого когда-то переводили Священное Писание на старославянский язык, нашему слову «народ», которым переводчики пользовались наряду со словами «люди», «племя», «род», «языки», противостояло пять греческих. И самое любопытное, что четыре из них выступали в качестве эквивалентов древнерусскому «народ». Например, что обозначало слово «охлос»? Для древних греков это была толпа, чернь, массовое сборище, к которому можно прибавить слово «кратия». Отсюда власть черни – охлократия. Или другое слово – «демос». Тоже народ, но уже в смысле граждан, народного собрания. «Лаос» – третье слово, тоже народ; это либо полчище, либо просто множество людей, публика. Когда сегодня о прихожанах в церкви говорят «миряне» – имеются в виду «лаики». Четвертое слово «плётос» – население, народные массы, люди. И, наконец, еще одно, пятое слово: «этнос» – племя, народность, род, порода; или – язычники, так христиане называли всех тех, кто не принадлежал к «народу (лаос) Божьему», к церкви.

В старославянском и древнерусском языках «этносу» соответствуют «племя», «языки», «род». То есть в древнерусском «народ» (народ) это то, что после рода, после племени: то есть «демос», «лаос», «охлос», «плётос» и – самое главное, первое значение – «антропои»: «человеки», homines, люди. Но не «этнос». Греческому слову «этнос» соответствовали «племя» «род», «языки». И вот, если мы теперь откроем Толковый словарь Владимира Даля, то обнаружим, что ко второй половине XIX века русское слово «народ» вобрало в себя все, что у греков именовалось по отдельности (цитирую): «люд, народившийся на известном пространстве; люди вообще; язык, племя; жители страны, говорящие одним языком; обыватели государства, страны, состоящей под одним управлением; чернь, простолюдье, низшие, податные сословия; множество людей, толпа».

В латинском языке – обратное; здесь дифференциация, сходная с греческим разведением и закреплением смыслов средствами отдельных слов. PopuLus – народ, простой народ, народность, общество. A vuLgus – уже что-то «вульгарное»: толпа, чернь, простонародье. Или pLebs (от греч. «плётос») – тоже толпа, народная масса, простой народ. В Древнем Риме была масса свободного населения, и хотя это были не рабы, первоначально они не пользовались политическими правами, в противоположность патрициям. Или слово gens (gentis) – род, родовая община, племя, народность, то есть то, что имеет отношение к происхождению, к наследованию каких-либо признаков.

И наконец, natio. Существительное от латинского глагола nascor – рождаться, происходить от кого-либо, возникать, начинаться. Слово многозначное: это и народ в смысле рода, рождения, происхождения, племени, и народность, класс, сословие, и – народ, который содержит в себе племена и народы. Поскольку русский язык принял и использует без перевода и греческое слово «этнос», и латинское «natio», следует иметь в виду не только их первичные значения, но также и последующие трансформации.

И здесь мы должны отметить: в Средние века, в эпоху Ренессанса и в первые века Нового времени слово «нация» не обозначало народ той или иной страны; для этого пользовались словом populus (англ, people, франц, peuple, ит. popolo). Под «нациями» имелись в виду землячества. В средневековых университетах «нации» выступали в качестве классификационных групп: например, к галльской нации относили выходцев из Италии, Испании, Греции, тогда как бургунды, норманны и валлоны причислялись к пикардийской нации. Либо под «natio» – еще одно значение – понималась «высшая часть общества», светская и духовная аристократия. И только во времена Великой французской революции членами нации стали называть себя представители третьего сословия, а все остальные нацией не были.

Таким образом, термин «нация» в тех значениях, в каких мы его употребляем сегодня, появился достаточно поздно. Во всяком случае, новые значения были зафиксированы словарями около 1830 года. Поэтому естественно спросить: что же такое произошло, что позволяет нам говорить о чем-то новом: вначале был «народ», а потом появилась некая другая величина и народ стал называться «нацией»? В чем состоит различие? И по какому признаку определилась та более широкая общность, принадлежность к которой характеризовала это различие?

Коротко, совсем схематично, остановлюсь на двух предшествующих новым значениям слова natio моделях надплеменной общности, сформулированных еще в античности. Первая модель основана на принципе культуры. Достаточно ярко ее сформулировал философ и ритор Исократ (436–338 до н. э.), ученик Сократа. Его основной тезис: эллинами называются не те, кто имеет общее с нами происхождение, а те, кто участвует в создании нашей культуры. То есть определяющим является не этническое происхождение, но общие ценности воспитания, культуры. Эллинами становятся в той мере, в какой эти ценности усваиваются, определяют образ мысли и жизни. Если вы их не разделяете – вы не эллины, а варвары. И второй принцип, для прояснения которого я процитирую отрывок из Деяний апостолов (это Новый Завет), где рассказывается следующая история.

Апостол Павел приходит в Иерусалим, идет в храм и пытается там проповедовать, что вызывает чудовищный скандал. Потому что для пришедших туда – он отступник от веры отцов, проповедник лжеучения. Слушатели возмущаются, начинают кричать и тут вмешивается власть. Цитата: «Между тем как они кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух, тысяченачальник (военный трибун, комендант римского гарнизона. – Е. Б.) повелел ввести его в крепость, приказав бичевать его, чтобы узнать, по какой причине так кричали против него. Но когда растянули его для бичевания, Павел сказал стоявшему сотнику (центуриону – чин низшего офицерского звания. – Е. Б.): разве вам позволено бичевать Римского гражданина, да и без суда, неосужденного? Услышав это, сотник подошел и донес тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? Этот человек – Римский гражданин. Тогда тысяченачальник подошел к нему и сказал: скажи мне, ты – Римский гражданин? Он сказал: да. Тысяченачальник отвечал: я за большие деньги приобрел это гражданство. Павел же сказал: а я и родился в нем. Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его; а тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его». (Деян. 22,23–29).

Итак, перед нами явно другой, отличный от идеи монокультуры регулятивный принцип. Мы видим: есть граждане и есть какие-то другие люди, которые живут тут же, среди граждан, но гражданами не являются; в случае провинности к ним применяют иные меры: например, их можно бичевать, поскольку по отношению к ним действуют какие-то другие законы. Все это я заведомо упрощаю, но с одной целью – показать, что именно из прошлого находится в фундаменте современных концепций нации.

В первом случае – идея единства культуры, языка, образования, общих традиций, духовных ценностей; во втором случае – принцип гражданства, благодаря которому могут сосуществовать представители разных культур. Тогда не так важно, откуда вы родом или какая у вас религия, а важно то наличие гражданства, как, например, в современной Голландии или Франции, при котором вас не могут, скажем, просто выслать из страны. Почти как во времена апостола Павла.

Но это в Европе, а в России? В русском языке слово «нация», начиная с петровских времен, употреблялось в значении «народ». Даже когда говорили и писали «нация калмыцкая», «нация татар» и т. д. то имелся в виду прежде всего тот или иной народ. Или фраза из «Архива» Б. И. Куракина: «… многие годы жил на Москве… и к нашей нации многую любовь являет» (1705). Прилагательное же «национальный» (национальный характер, национальный художник и т. д.) появилось лишь в конце XVIII века. Только с XIX века (и до наших дней) слово «нация» приобретает все новые и новые определения, отличные от содержания слова «народ». Значения и смыслы слова находятся в прямой зависимости от теорий национальной общности и учений о том, чем является или чем должна быть нация в России. По аналогии с античностью я сведу богатый идеями и аргументацией исторический материал к трем условным моделям.

Первая модель – протестно-славянофильская. В ее основе этнокультурное понимание нации, согласно которому русский православный народ обладает особым, не имеющим аналогов культурно-бытовым устройством включающим в себя общину и соборность как определенные формы «органических» отношений свободной братской общности, а также самодержавие как нравственную силу и т. д. Все учение строилось на представлении о некоей изначальной русской самобытности, противостоящей всему наносному, европейскому. Почему «протестная»? Потому что государство, по убеждению славянофилов, навязывало русскому народу чуждые его укладу западные формы жизни, права, правления, бюрократию и т. д.

Вторая модель – культурно-государственническая. Ее может проиллюстрировать позиция П. Б. Струве первого десятилетия XX века. В этот период Струве активно поддерживал столыпинскую идею «Великой России» и развивал аргументацию поддержки культурной гегемонии. То есть не просто сильной государственности, но именно русской культурной гегемонии. Вот ход его рассуждений: поскольку (по переписи 1897 года) русские племена (великорусы, малороссы, белорусы), образующие русскую нацию, составляют более 65 процентов всего населения, то «России как национальнорусскому государству и единой русской нации историческим ходом вещей предуготована не только политическая, но и культурная гегемония в России… Для инородческих племен России русская культура обладает гегемонией не только в силу физического превосходства и численного преобладания русских. Такая гегемония принадлежит ей в силу ее внутренней мощи и богатства… Гегемония русской культуры в России есть плод всего исторического развития нашей страны и факт совершенный, естественный. Я не знаю, возможно ли преодолеть и разрушить этот факт. Во всяком случае, такая работа, в моих глазах, всегда будет представлять колоссальную растрату исторической энергии населения Российской империи. Ибо не может быть никакого сомнения в том, что постановка в один ряд с русской культурой других ей равнозначных, создание в стране множества культур, так сказать, одного роста, поглотит массу средств и сил, которые при других условиях пошли бы не на националистическое размножение культур, а на подъем культуры вообще. Я глубоко убежден, что, например, создание средней и высшей школы на малорусском языке было бы искусственной и ничем не оправданной растратой психических сил населения. Ибо историческое соотношение между русской («великорусской») и малорусской культурой сложились так, что русский (= «великорус») может быть культурным участником национальной жизни и образованным человеком, не понимая вовсе малорусского языка, но «малоросс», не понимающий русского языка, просто еще безграмотен в национальном и государственном отношении. Он еще не прочел национально-государственного букваря»1.

Легко заметить, тезис Струве почти совпадает с тезисом Исократа: в основе нации лежит культурная общность в прошлом, настоящем и будущем, общее культурное наследие, общая культурная работа, общие культурные чаяния.

Третья модель – имперская. Ее представляют в данном случае реставраторы империи, которые пытались понять смысл большевистской революции. Один из них – яркий мыслитель Александр Салтыков, в тридцатые годы сотрудник эмигрантской газеты «Возрождение». Его тезис: революция – результат славянофильского перерождения империи, ибо именно славянофильский национализм и разрушал Россию. Отстаивая «русскую самобытность», поборники русской исключительности превращали инородцев, иноплеменников из подданных Российской империи в подданных русского народа. Тогда как для Николая I, которого он цитировал, было иначе: «Немец… финляндец… грузин… татарин… Это и есть Россия». И следовательно, Россия – это подданные империи. И дальше Салтыков развивал мысль Пушкина о том, что в России правительство всегда шло впереди народа и осуществляло цивилизаторские функции. То есть империя, по убеждению Салтыкова, продолжала дело Петра и смотрела на Запад, а не на Восток.

А теперь несколько выдержек, чтобы был понятен контекст толкования нации как империи: «Мы не успели еще выработать своего русского слова для означения «нации» – факт далеко не случайный, как не случайно то, что и само слово «нация» у нас далеко еще не обрусело. Поэтому это понятие мы часто выражаем словом «народ». Но «народное» очень часто и многими понимается у нас как «простонародное», и, таким образом, от возвеличивания «народного» к возвеличению «простонародного» – один шаг. В эту-то диалектическо-психологическую ловушку и попали и ушли с головою славянофилы…Нации не состоят из миллионов; они состоят из отдельных людей, сознающих национальные задачи и именно поэтому способных, встав впереди нулей, обратить их в действительную величину. Но кто же создал, взлелеял и вскормил Российскую Нацию? Кто вдохнул в нее жизнь и кем она была жива? Не ясно ли, что наша нация не только олицетворялась, но и была создана Империей и жила и дышала исключительно ею, что она была у нас ничем иным, как ее синонимом, что Империя и была нашей нацией, что только она и давала нам национальное лицо. Нацию рождает не кровь, а право гражданства, или, что то же, – победа. Об этой-то Победе – духовной, культурной и политической – мы должны думать денно и нощно, если желаем восстановить Россию. При этом мы должны непрестанно помнить, что Россия – нация, Россия – великая держава и Россия – цивилизация и культура – неотделимы от Европы. Как нация, как государственность и как культура, мы всегда были частью Европы»2.

Я оставляю в стороне советские толкования нации.

Примеров достаточно, чтобы увидеть как из нейтрального, хотя и размытого по своим смысловым границам слова «нация» (= народ) возникают самые разные проекты, призванные представить некие обобщенные социально, политически и культурно значимые величины. Теперь мы вправе спросить: что же способствовало переходам от прежних значений – довольно простых – к новым? Или иначе: что сделало возможным появление наций?

Ответ современной науки таков: нации появились в результате национализмов. Нация – это продукт национализма. «Именно национализм порождает нации, а не наоборот», – утверждал Эрнест Геллнер^3, один из экспертов Школы. Принцип национализма – в соединении культуры и политики через совпадение границ культуры с границами государства. Однако «культуры, которые национализм требует защищать и возрождать, часто являются его собственным вымыслом или изменены до неузнаваемости»4. «Основной обман и самообман, свойственный национализму, состоит в следующем: национализм, по существу, является навязыванием высокой культуры обществу, где раньше низкие культуры определяли жизнь большинства, а в некоторых случаях всего населения… Это замена прежней сложной структуры локальных групп, опирающихся на народные культуры, анонимным, безличным обществом с взаимозаменяемыми атомоподобными индивидами, связанными прежде всего общей культурой нового типа. Но это противоречивому, что проповедует национализм и во что горячо верят националисты»5.

Что все это означает? Прежде всего то, что нация не есть какая-то особая, изначально присущая народу «сущность», скрытая до поры до времени в толще его жизни. Нация не естественно-исторический феномен, но идеологическая конструкция, сформированная в поле или в пространстве политических практик. Основа же такой конструкции – механизмы различения и обособления. Различения на «своих» и «чужих», на «мы» и «они» и так далее внутри вполне реальных социальных процессов. То есть нация – это некий продукт, полученный в результате определенного идеологического производства. Однако это не значит, уточняет Бенедикт Андерсон, что нации фабрикуются. Нация – воображаемое политическое сообщество, созданное по образу той или иной общности.

Вот почему, кстати сказать, в категориальном аппарате современной социальной науки термин «нация» отсутствует. В науке он имеет тот же статус, что и другие слова обыденного языка, вроде слова «народ». Притом что в поле социально-политических практик мы имеем крайне широкий спектр использования слова «нация», который, разумеется, не может быть приведен к общему знаменателю. Так, мы слышим: нация – это государство. Действительно, ООН – Организация Объединенных Наций – на деле является Организацией объединенных государств. Подобные ряды замещений можно продолжить: национальные интересы могут стать государственными, агент национальной безопасности – агентом государственной и т. д. Однако у такого рода замен есть граница: существуют ведь и многонациональные государства. Или еще пример – отождествление нации с суверенностью. Но ведь есть нации, которые не имеют суверенности. Или – уравнивание нации с обществом. Скажем, «обращение президента к нации», конечно же, обращение к обществу, а не к государству. Однако всякое ли общество есть нация? Праздный вопрос. Или утверждение: нация – общность на этнической основе, подкрепленная общностью происхождения и/или культурно-исторического прошлого. Но разве многие нации не полиэтничны? Что с этим делать?

Или определение нации через национальную идею. В свое время много говорили и сейчас говорят о «русской идее». Однако существенные разногласия по поводу ее возможного содержания заставляют усомниться в наличии такой идеи. Кроме того, есть множество наций, которым ни о каких национальных идеях не известно, они на них не претендуют и прекрасно без них обходятся. И вообще, с точки зрения логики либо национальная идея должна быть изначально национальной, и тогда она несет в себе собственное национальное содержание, либо это просто какая-то идея, приспособленная для специального употребления в целях возбуждения чего-то национального. И так далее.

Мозаичность ответов, оспаривающих друг друга, не должна нас удивлять. Различные участники политических действий борются не только за слова, но также за контроль над их значениями. Почему? Потому что и «этнос», и «нация» легко поддаются политической идеологизации, превращаясь в действенный инструмент политического воздействия. Содержания этих слов, обращенные в символический капитал, обладают мощными социально-политическими функциями. Прежде всего функцией формирования и актуализации коллективной идентичности. На основе этой заданной идентичности и осуществляется консолидация. Например, консолидация во имя суверенности. И одновременно – вместе с объединением – необходимая для тех или иных политических нужд дезинтеграция: территориальная, культурная, этническая, религиозная, экономическая, правовая и т. д. Тем самым содержания все тех же слов могут оказаться эффективным средством мобилизации как для объединений, так и «размежеваний» прежде нерасчлененных социальных групп. В других случаях актуализируются функции легитимации, узаконений от имени «нации» тех интересов и действий, которые прежде не имели законных оснований. И так далее.

Но чтобы все эти значения, смыслы и функции обрели необходимый вес, содержаниям понятия «нация» обычно придаются сущностные или, как говорят философы, субстанциальные характеристики. Таким же образом трактуется и сама нация. Например, говорится о ее исторической судьбе, историческом призвании, о ее устойчивых чертах, о ее душе, ее психологии, ее характере. Тем самым нация превращается в самостоятельную реальность, в некую самотождественную сущность, наделенную непрерывной исторической биографией. Сущность, которая будто бы дана нам в реальности своих проявлений стой же очевидностью, что и природный мир в своих явлениях. Из этой-то сущности и выводятся все последующие образы коллективной идентичности, составляющие арсенал мобилизационного «мы» и «национальных интересов», которым обычно приносятся в жертву интересы личности.

На деле все наоборот: «национальная сущность» – не основа, не субстанция, а всего лишь проективный образ нации, порожденный натуралистическим способом описания социальных процессов. Из науки подобные способы рассуждений давно уже вытеснены критическими или аналитическими подходами. Думается, и для политических практик было бы продуктивнее исходить из внимания к тому, что создано или воссоздано в процессе социальных и коммуникативных взаимодействий. Я не предполагал специально останавливаться на теме этноса. Прежде всего потому, что этнос является таким же продуктом идеологического производства, что и нация. Подобно «нации», слово «этнос» наделено повышенными символическими и ценностными значениями и так же как слово «нация» не употребляется в международной обществоведческой литературе. Вместо него используются другие выражения, например «этническая группа», «этническое меньшинство», «этнические противоречия» и так далее. Разумеется, в идеологиях и политических мифах этнос и нация могут сближаться в проектах «моноэтнических наций». Но это уже другая тема.

И в заключение – важная корректива: хотя слова «народ», «нация», «этнос» не используются в современной науке в качестве терминов и понятий, не следует понимать, будто мы имеем дело исключительно с фикциями, идеологическими фантомами и пропагандистскими манипуляциями. Отсутствие научного единодушия или общепринятых определений, подобных тем что положены в основу геометрии, не может служить опровержением реальности. В таком случае от нашей жизни, от межличностных отношений, от мира наших верований и ценностей не осталось бы ничего. Вопрос в том, каков статус той реальности, о которой идет речь. Статус в научном знании, в области познания, в сфере теории, в поле социальных, правовых, политических (взаимо)действий. Сегодня образы реальности народа, нации, этноса проблематизированы. И от этого невозможно укрыться ни ученому, ни политику-практику. Напротив, всякая подлинная проблематизация заряжена импульсами нового. Буквальное значение греческого слова «проблема» – «нечто, брошенное вперед» (от глагола «балле» – «бросаю» и приставки «про» – «вперед»). То есть эти образы, следуя буквальному значению слова «проблема», самим ходом вещей выведены сегодня на передний край, «выброшены» перед нами как «спорный вопрос» и «задача». Вопрос – о нашей идентичности, о границах между правами личности и коллективными интересами, о взаимодействиях между обществом и государством. Задача – поиск правовых, социальных и политических решений тех же вопросов.

Смыслы слова «нация» в такой перспективе далеко не исчерпаны. Напомню: латинское natio происходит от глагола nascor – рождаться. И действительно, всякий раз каждая нация демонстрировала и постоянно, неустанными подтверждениями, демонстрирует рождение народа через самоопределение. Наше самоопределение не завершено. И сейчас, когда мы говорим о гражданской нации, мы находимся на пороге возможного, еще не ставшего, но уже здесь и сейчас становящегося формирования нового политического дискурса. Одновременно дискурса национального и дискурса о нации. И в той мере, в какой мы будем активно – и практически и теоретически – участвовать в его формировании, возможно образование некоего поля, внутри которого и родятся новые образы. Образы, реальность которых придаст нашей жизни чувство национального достоинства и полноценности.

Примечания

1. П. Струве. Patriotica. Политика, культура, религия. Сборник статей за пять лет. 1905–1910. – СПб., 1911. – С. 523–525. (Курсив и особенности орфографии – автора).

2. Мейер Г.У истоков революции. – Франкфурт: Посев, 1971. – С. 210, 211, 212.

3. Геллнер Э. Нации и национализм. – М.: Прогресс, 1991. – С. 127.

4. Там же. С. 128.

5. Там же. С. 130.

Вестник Московской школы политических исследований – «Общая тетрадь» 2006 № 1 (36), с. 18–26

Раздел второй

Собеседники

Богословские труды профессора В. И. Несмелова (1863–1937)

В истории русской богословской науки и религиозной философии конца XIX – начала XX века имя доктора богословия, профессора Казанской духовной академии Виктора Ивановича Несмелова занимает одно из почетных мест. Труды его, отличающиеся глубиной и оригинальностью философской мысли, научной основательностью, ясностью изложения и широтой эрудиции, до сих пор сохраняют свое непреходящее научно-богословское значение. Таковы его исследования в области патрологии, философской и богословской разработки проблемы христианской антропологии и религиозного знания, в области догматического богословия, в котором он, оставаясь в русле церковного Предания, создал своеобразную концепцию сотериологии.

После выхода капитального философско-богословского исследования В. И. Несмелова «Наука о человеке» Николай Бердяев писал: «…Он продолжает по-новому дело восточного мистического богословия… В выдержанном стиле Несмелова чувствуется дух вневременности, обращение к вечности. В нем нет той надорванности и разорванности, которые чувствуются у людей, слишком погруженных в нашу эпоху, в ее сменяющиеся настроения, в ее злобы дня… Но эти же особенности В. Несмелова делают его чуждым людям нашего поколения. Трудно перебросить от него мост к современной мятущейся душе 1»…

Виктор Иванович Несмелов поступил на первый [XXVIII] курс богословского отделения Казанской духовной академии в 1883 году, сразу же по окончании Саратовской духовной семинарии. В 1887 году он блестяще окончил академию со степенью кандидата богословия и с правом при соискании степени магистра богословия не держать нового устного испытания и не представлять нового сочинения, а только напечатать и защитить свое курсовое сочинение «Догматическая система святого Григория Нисского 2»,

Это сочинение, единственное из 46 представленных на соискание ученой степени, заслужило высшую похвалу: «Несомненно и вполне заслуживает степени магистра богословия^3». В пространном отзыве о труде Несмелова профессор патрологии Д. Гусев писал: «…Сочинение свидетельствует, что автор его – несомненно, человек талантливый, что он обладает весьма хорошими научными и образовательными средствами и выдающимся философско-богословским развитием, и что, наконец, он отличается замечательным трудолюбием. Сочинение его может быть напечатано без существенных переделок и поправок. Без преувеличения можно сказать, что в напечатанном виде рассматриваемое сочинение составит очень ценный вклад в нашу богословскую науку и литературу^4…» Столь же восторженные отзывы о В. Несмелове дали и профессора философии и психологии Б. А. Снегирев и А. К. Волков, Благодаря их рекомендации и ходатайству проф. И. С. Бердникова определением Совета академии от 15 июля 1887 года, «ввиду отличных успехов за время академического образования». Несмелов был оставлен на годичный срок профессорским стипендиатом для приготовления к замещению вакантной кафедры метафизики^5. Спустя год, 21 февраля 1888 года, состоялась публичная защита магистерской диссертации Несмелова «Догматическая система святого Григория Нисского». Официальными оппонентами были профессор Е. А. Будрин и доцент А. Ф. Гусев. Защита прошла успешно, и по решению Совета академии диссертация была удостоена премии митрополита Макария 6. 24 июня 1888 года указом Святейшего Синода В. И. Несмелов был утвержден в степени магистра богословия, а 30 октября, после обсуждения обширного сочинения Несмелова «Проблема знания. Опыт исследования природного начала и формы философского знания», представленного им в качестве «отчета о годичной работе профессорского стипендиата», он был утвержден в должности доцента по кафедре метафизики и допущен к чтению лекций 7

Две первые научные работы В. Несмелова – «Догматическая система святого Григория Нисского» и неопубликованный трактат «Проблема знания» (о нем мы знаем лишь из отзыва проф. В. А. Снегирева^8), несмотря на различие предметов исследования, объединяет одна общая тема, интерес к которой Несмелов сохранил на всю жизнь. Эта тема – соотношение философии и Откровения, знания и веры. Под этим углом зрения написана магистерская диссертация «Догматическая система святого Григория Нисского», в которой молодой ученый пытался «с возможной подробностью» выяснить, «как и насколько святой Григорий успел осуществить на практике свой идеал христианского философа, то есть как именно и насколько он успел сделать христианское богословие научно-философским, а древнюю науку христианской^9». Решение этой задачи Несмелов видел в раскрытии и объяснении учения святого Григория Нисского в связи с его полемикой против нецерковных воззрений разных христианских и полухристианских философов. Учение святого Григория о богопознании, о границах и основаниях рационального познания, отчетливо сформулированное им в полемике против рационалистического богословствования Евномия, пытавшегося сделать человеческий разум критерием истинности Богооткровенного учения, привело, по мысли Несмелова, к созданию святым отцом Церкви глубокой и оригинальной «теории специально-христианского знания». При этом, как указывает далее Несмелов, святой Григорий Нисский первый «определенно указал на ту важную истину, что здравый разум православно-христианского философа должен не подходить к Божественному Откровению как чуждый к чуждому, а выходить из него как свой из своего. Истинная христианская философия сокрыта в книгах Священного Писания, так что тот, кто знает эти Богооткровенные книги, тот некоторым образом усвояетсебе разум Божественный и через то становится истинным мудрецом 10».

Это отождествление христианской философии с Божественным Откровением, – отмечает Несмелов, – составляет «капитальную мысль святого Григория» и служит глубоким внутренним основанием всех его научно-богословских построений. «Человек никогда не может сказать что-либо полнее и более Духа Святого, и слово человеческое никогда не истиннее слова Богооткровенного, а потому само собою понятно, что это последнее слово должно приниматься и усвояться разумно верою как источник абсолютной истины», – таков был вывод Несмелова 11.

Во втором научном труде – «Проблема знания. Опыт исследования природного начала и формы философского знания» – молодой ученый пытался раскрыть и обосновать выдвинутое им положение, что «философия должна быть наукой о бытии в его основе и сущности, какими они представляются, и суть для познающего ума человеческого^12». Из пересказа рецензентом этого ненапечатанного сочинения можно заключить, что в начале своего философского пути Несмелов пережил большой искус эмпиризма и критицизма: он отвергает все исторические формы философии как несостоятельные и приходит к понятию научно-философского знания. Отказывает он и в праве на существование априорной метафизике, подчеркивая при этом превосходство веры, которая «сильнее разума, теоретически полнее и практически жизненнее» его 13.

В этом сочинении, несмотря на крайности некоторых выводов, намечен путь к синтезу веры с религиозным и философским знанием.

Работая над трактатом о проблеме философского знания, Несмелов несомненно находился в русле идей своего учителя и руководителя Вениамина Алексеевича Снегирева (1841–1889) – экстраординарного профессора по кафедре психологии, логики и философии в Казанской духовной академии. Его влияние можно проследить и в более поздних произведениях В. И. Несмелова. Некролог, написанный им по кончине проф. В. А. Снегирева, не только дает важные сведения о творческом пути замечательного философа-мыслителя, но – одновременно – проливает свет и на философские позиции его выдающегося ученика^14. Изучение трудов проф. В. А. Снегирева еще более убеждает, что кроме общего предмета научной работы, их соединяло единство творческих заданий, общность методологических принципов и философских интуиции, а также серьезное отношение к данным позитивной науки и доводам разума. Думается, что заглавие капитального труда Несмелова «Наука о человеке» отнюдь не случайно перекликается с названием одной из статей В. А. Снегирева. Есть некоторая общность и в их творческом пути: В. А. Снегирев, как и впоследствии приступивший в разработке системы христианской философии В. И. Несмелов, осудил вообще всю априорную метафизику, пытавшуюся посредством «чистой мысли» проникнуть до основ бытия и воссоздать это бытие в подлинном, объективном процессе его развития; так же как и его ученик, он пережил увлечение научным эмпиризмом и позитивизмом, затем, отказавшись от попытки построения «философии как системы мировоззрения на основе совокупности научных знаний», вернулся к метафизике, пытаясь создать философскую систему уже как синтез Откровения и позитивного знания. Несмелов вспоминал впоследствии: «Лучший и совершеннейший образец такого философского слияния веры и знания он (В. А. Снегирев) видел у отцов и учителей древней христианской Церкви, которые объединили всю сумму современных им знаний рациональных и поставили их в гармонию с истинами веры, принимая за истину только то, что дано в Откровении и в человеческом знании – то, что не противоречило Откровенной Истине^15». Преждевременная смерть помешала этому глубокому «ученому-мистику» закончить свою религиозно-философскую систему. За осуществление ее взялся его ученик – В. И. Несмелов.

Итог своим многолетним размышлениям о сущности религиозной веры и о ее соотношении с научно-философским знанием Несмелов подвел в курсе лекций на тему «Вера и знание с точки зрения гносеологии» (1912–1913), Здесь он выступает не только как глубокий метафизик, но и как автор оригинальной гносеологической теории интуитивизма. Исходный пункт его рассуждений – «живое мировоззрение», которое у каждого человека, на какой бы умственной стадии он ни стоял, всегда и неизменно слагается из элементов трех разных порядков: из эмпирических познаний о вещах и явлениях мира, из философских определений конечной идеи мира и из религиозных созерцаний законченной картины мира.

Можно, конечно, – оговаривается Несмелов, – выработать довольно связное представление о мире из одних только эмпирических показаний о нем, но это «научное» представление мира в действительности никогда не покроет собою живого мировоззрения человека. Ведь человеку свойственно искать конечные причины бытия и его смысл, а на эти вопрошания любая, даже самая совершенная наука будущего ответить бессильна: ответы на них лежат вне пределов опытного исследования природы. Эти же вопросы ставит и пытается решить философия, ибо задача ее – «внести смысл в вещи, или, скорее, показать смысл, существующий в вещах^17». Однако, как убедительно доказывает Несмелов, в действительности и философия не может дать удовлетворительного ответа: в силу своей природы научная философия может лишь указывать на безусловную основу бытия, но сказать что-либо определенное об этом трансцендентном начале сама по себе она не в состоянии. Научная философия здесь уже должна опираться на религиозное постижение бытия, на все живые элементы религиозного миросозерцания. Однако, вместо того, чтобы составлять единство живого миросозерцания, научно-философское знание и религиозная вера нередко вступают в конфликт между собою. Казалось бы, «религиозная вера и научное знание опираются на разные данные мышления и рассматривают мировое бытие с различных точек зрения, а потому, не переступая своих природных границ, они никогда и ни в чем не могут взаимно противоречить друг другу… И тем не менее, наука и религия в действительности очень редко находились между собою в добром согласии и очень редко не покушались взаимно заменить одна другую 18».

Разобрав теоретические и исторические мотивы этих враждебных покушений, Несмелов особенно внимательно рассматривает одно из главных обвинений, обычно предъявляемых защитникам религиозного мировосприятия от лица науки – обвинение в «гносеологической несостоятельности» религиозного знания. В самом деле, что же представляет собою религиозная вера с точки зрения теоретического мышления? есть ли она действительное познание трансцендентной реальности или же представляет собою хотя психологически и совершенно естественное, но в познавательном отношении все-таки совершенно фиктивное построение человеческого воображения?

Несмелов подробно разбирает эти аргументы и на основе собственного решения проблемы познания приходит к утвердительному выводу: «религиозная вера есть действительное познание трансцендентной реальности». Но это познание не чувственно-рациональное, а интуитивное 19. При этом, – указывает Несмелов, – необходимо различать религиозную веру от религиозных верований: «Религиозная вера есть интуитивное познание Божия бытия и Божия присутствия в мире, а религиозное верование есть логически выработанное из реальных данных человеческой природы, а так же из свободного признания положительных данных общечеловеческого религиозного опыта и некоторых исключительных религиозных опытов людей, особо одаренных светом духовного разумения и чуткостью духовного восприятия, познание Божией природы и Божиих отношений к миру»… Это непосредственное созерцание религиозной тайны мира, достигавшее в некоторых исключительных натурах наивысшей степени ясности, формулировалось этими великими прозорливцами в догматах религиозного откровения и все обыкновенные люди, недостаточно способные к тому, чтобы уловить и перевести в ясные идеи ума все свои непосредственные интуиции сокровенной глубины бытия, всегда мистически жили тайной религиозных догм откровения 20». Религиозное постижение бытия, продолжает Несмелов, это не измышление человека, продиктованное желанием решить безответные вопросы науки, а реальное познание мира сверхчувственного, без которого немыслима духовная жизнь человека.

И потому, нет никаких оснований противопоставить научное и религиозное знание: они строятся на разных путях познающего мышления и касаются различных областей бытия. Однако в составе живого мировоззрения вера дополняет и завершает собою научное познание бытия. И это целостное знание человек призван осуществить в истории.

Проблема гносеологии, как и вопрос о соотношении религиозного и научно-философского знания, интересовали Несмелова не сами по себе – но в связи с построением целостной системы христианской философии. Эта система получила свое воплощение в его двухтомном труде «Наука о человеке» (первое издание: Казань,т. 1, 1898; т. II, 1903)*, обнимающим собою почти все основные темы христианского мировоззрения – от антропологии, онтологии и космологии, до вопросов происхождения зла и учения о спасении.

В 1898 году вышел в свет первый том сочинения «Наука о человеке. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни». Это сочинение было представлено В. Несмеловым Совету Казанской духовной академии в качестве докторской диссертации. Отмечая многочисленные достоинства сочинения В. И. Несмелова епископ Антоний (Храповицкий) писал: «Работая в продолжении более девяти лет над изучением законов познания и над философским раскрытием смысла человеческой жизни, автор старался разрешить эти вопросы прежде всего для самого себя, потом для своих слушателей и не стеснялся перерабатывать и видоизменять те или иные решения философских вопросов до тех пор, пока они не сложились в его голове и сердце и, наконец, в его лекциях в стройную систему, ставшую в то же время его живым, жизненным убеждением, скажем более – его личностью. Достигнув таких плодов своих многолетних усилий, автор счел себя удовлетворенным и свой долг, как учителя философии, исполненным и затем, лишь по просьбам сослуживцев, ради пользы академического журнала, начал печатать свои чтения, придавая им возможно доступную форму, и наконец, по новым настояниям отвне, согласился подать их в Совет на соискание докторской степени^21». 12 декабря 1898 года за первый том сочинения «Наука о человеке» В. Несмелову была присуждена степень доктора богословия и премия митрополита Макария.

В 1903 году появился отдельным изданием второй том «Науки о человеке» – «Метафизика жизни и христианское откровение». Для многих читателей этот труд, посвященный преимущественно богословским вопросам, был новой страницей в отечественной науке. Так, современник В. Несмелова богослов Московской духовной академии А.Туберовский писал: «Когда мы впервые читали «Науку о человеке» проф. Несмелова, особенно второй том этой системы, мы были поражены ее оригинальностью. После препарированного, схоластического богословия книга Несмелова показалась нам откровением своего рода. С особым наслаждением и благодарностью автору прочли мы рассуждения о значении крестной смерти и Воскресения Богочеловека, приятие на себя благим Творцом вины согрешившей твари, необходимость смерти не для юридического оправдания, а для фактического уничтожения греха, установление воскресения в качестве антропологического закона Воскресе-

Здесь и далее ссылки на «Науку о человеке» даются в тексте: римская цифра – том, арабская – страница. Пагинация по последнему изданию каждого тома: (Том I: Казань, 1905; том II: Казань, 1906) ния Жизнодавца – все это были свежие, сильные, глубокие идеи, простые, как сама истина, изложенные ясным, строго научным языком в непретенциозной форме. Удивляться нужно было смелости автора и одновременному согласию с библейски церковным учением. В результате всей системы получалось логическое и вместе психологическое оправдание христианства, отвечавшее внешней действительности и внутреннему опыту».

Однако были и критические отзывы об этой книге, в частности, резкий отзыв профессора догматического богословия Е.А. Будрина, увидевшего в исследовании Несмелова лишь «блуждание в области религиозной мысли, которое в последнее время проникло в нашу богословскую литературу^23». К сожалению, критик, поглощенный разысканием неточностей, прошел мимо главного в книге Несмелова – его религиозной антропологии и его учения о спасении, которое, несомненно, стоит в одном ряду с исследованием архиепископа Сергия (Страгородского) «Православное учение о спасении» (СПб., 1910).

Отправная точка построений В. Несмелова – загадочная двойственность человеческого бытия в этом мире. С одной стороны, человек «сознает себя как свободную причину и цель всех своих произвольных действий, стремится утвердить себя в качестве безусловной сущности» (I, 242, 244)[4], с другой – «при всех своих огромных успехах в культурном преобразовании человек все-таки остается в пределах и условиях физического мира простой вещью мира, которая и возникает и разрушается в силу необходимых законов физической природы и потому неведомо зачем существует под формой личности» (I, 243), Действительная жизнь с необходимостью требует от человека, чтобы он приспособлялся именно к ней, а не к какой-либо другой жизни, тогда как идеальное сознание требует и всегда будет требовать от него, чтобы не он, а действительность была приспособлена к содержанию идеальной жизни. И так как оба эти требования предъявляются человеку не откуда-то со стороны, а развиваются в нем же самом как определения его самосознания и как мотивы его деятельности, то в них-то и создается для человека неизбежная борьба с самим собою, борьба различных принципов жизни, борьба идеала и действительности. Именно этой двусмысленностью человеческого существования и продиктованы мучительные, неустранимые вопросы: «Что такое человек по своей природе, и на что он имеет право надеяться, и чего он должен желать, и как ему следует жить, чтобы раскрыть в своей жизни свою человечность?»(1,12),

По мысли Несмелова, только эти конечные вопросы и делают каждого человека философом, а из их решения создается «философия как специальная наука о человеке» (1,13). Несмелов всюду подчеркивает жизненный, а не отвлеченно-теоретический характер такого подхода к философии. Ведь человек стремится «прежде всего определить и объяснить не мир, а свое собственное положение в мире (1,300) и потому «действительные корни философии лежат не в данных положительного знания о мире, а в познании человеке о самом себе. Таким образом, действительная задача философии выражается не построением общей системы научного мировоззрения, а научным построением живого мировоззрения» (I, 301). Отсюда «философия является специальной наукой о человеке – не как о зоологическом экземпляре, а как о носителе разумных основ и выразителе идеальных целей жизни» (I, 305).

Но, может быть, порыв человека к идеальной жизни, духовные устремления и его моральные запросы – всего лишь иллюзия человеческого сознания? Отвечая на этот вопрос, Несмелов приходит к выводу: бесконечное и безусловное бытие – не пустая абстракция, а служит действительным определением сверхчувственной природы личного бытия (1,268–269). При этом наше самосознание указывает не какое-нибудь воображаемое, а действительное существование человеческой личности в качестве метафизической сущности (I, 202). И как бы человек ни хотел освободить себя от сознания идеального бытия, сделать этого он не может, ибо «человек не в каких-либо умозаключениях предполагает объективное существование идеального мира, а в себе самом непосредственно сознает действительное существование двух разных миров – чувственного и сверхчувственного, физического и духовного: человек не просто лишь верит в действительное бытие сверхчувственного мира, а непосредственно знает об этом бытии, потому что себя самого он не может сознавать иначе, как только в сверхчувственном содержании своей личности» (1,262).

Здесь мы касаемся одной из оригинальных идей Несмелова в области христианской антропологии – его учения о личности, как о реальном «образе Безусловной Сущности». Несмелов развивает свою концепцию в русле библейской и святоотеческой традиции, но вносит в нее существенно новые элементы. В отличие от многих святых отцов Церкви, видевших главное проявление образа Божия или в уме, или в свободе человеческого духа, Несмелов утверждает, что реальным носителем образа Божия является не душа, не дух, не ум, взятые сами по себе, а целостная человеческая личность^24. Именно в личности, как идеальном, сверхчувственном начале человеческого бытия, предметно осуществляется живой образ Бога (I, 256). При этом личность человека «является не зеркалом по отношению к Богу, а самим изображением Бога, и образ Божий в человеке не возникает под формой какого-нибудь явления сознания, а представляется самою человеческой личностью во всем объеме ее природного содержания, так что это содержание непосредственно открывает нам истинную природу Бога, каким Он существует в Себе Самом»(1, 270). Ведь человек потому только и существует в качестве личности, – пишет Несмелов, – что он изображает собою Безусловную Сущность и, наоборот, – он потому только и отображает в себе Безусловную Сущность, что он существует в качестве личности (I, 270). Эта динамическая концепция «образа Божия» в человеке удивительно сближает Несмелова с современным православным «богословием образа отвергающим идею «родственности» (συγγενικος) между природой тварной и нетварной^25.

Углубленное истолкование природы человеческой личности как образа Божия позволило Несмелову создать оригинальное учение о Богопознании, которое современниками было названо «несмеловским доказательством бытия Божия». И действительно, исходя из факта человеческой природы, Несмелов убедительно показывает возникновение идеи Бога как необходимого условия личностного бытия человека. Идея Бога «дана человеку, но только она дана ему не откуда-нибудь совне, в качестве мысли о Боге, а предметнофактически осуществлена в нем природою его личности, как живого образа Бога. Если бы человеческая личность не была идеальной по отношению к реальным условиям ее собственного существования, человек и не мог бы иметь идеи Бога, и никакое откровение никогда бы не могло сообщить ему эту идею, потому что он не в состоянии был бы понять ее. И если бы человек не сознавал идеальной природы своей личности, то он и не мог бы иметь никакого сознания о реальном бытии Божества, и никакое сверхъестественное действие никогда бы не могло вложить в него это сознание, потому что своим человеческим сознанием он мог бы воспринимать только реальность чувственного мира и реальность себя самого, как физической части мира. Но человеческая личность реальна в бытии и идеальна по своей природе, и самым фактом своей реальной идеальности она непосредственно утверждает объективное существование Бога, как истинной Личности» (I, 256–257), Конечно, продолжает далее Несмелов, «мы не знаем и не можем знать, какою жизнью живет Бог, но мы достоверно знаем в познании себя самих, что Бог в Себе Самом есть живая самосущая Личность, Он не просто лишь кажется нам Личностью по субъективным свойствам нашего сознания и мышления, но таким Он реально открывается в нас и таким Он действительно существует независимо от нас, потому что Его бытие безусловное. Он существует, как безусловная Личность, и потому имеет в своей природе все действительные свойства личного бытия: и фактическое богатство всеведущего ума, и реальное могущество действительной свободы, и вечное достоинство единственной цели… В познании Бога как Личности мы имеем полное и совершенное знание о Нем, что Он есть по собственной природе Его, но при этом мы совершенно не знаем и не можем знать, как Он существует. Наша собственная личность живет только в условиях ограниченного существования, и всякая наша деятельность в своем содержании необходимо определяется содержанием различных условий жизни и потому неизбежно распадается на отдельные акты, и необходимо слагается в форму последовательного процесса жизни. Но Бог существует, как Безусловная Личность, и мы не можем перенести на Него условные формы нашей ограниченной деятельности» (I, 270–271).

В учении Несмелова о человеческой личности как о реальном отображении Бога в человеке – ключ ко всей его метафизике, к его истолкованию идеи спасения и искупления. Ведь противоречивая двойственность человеческого бытия есть не только факт жизни, но и свидетельство о виновности человека: «под влиянием злобно-разумной силы человек захотел сделаться богом… Он создал относительно себя необыкновенную иллюзию… Но уже одно то обстоятельство, что человек мог обольстить себя желанием божественной жизни, что он м о г не удовлетвориться своим действительным положением в мире и отвергнуть это положение, одно уже это обстоятельство само по себе доказывает, что человек не случайное порождение земли и не прирожденный раб природы^26»… Нет, человек был создан как свободное творческое существо – в этом действительная природа его личности; но через грехопадение прародителей он «подчинил свой душевную жизнь механической причинности и тем самым ввел свой дух в общую цепь мировых вещей», стал «простою вещью мира», «человеком-вещью».

Но человек не только сам пал – он «извратил богоустановленный порядок бытия». Если раньше мир участвовал в жизненном служении людей Богу и вступал с Ним в живое общение через духовно-чувственную природу человек, то грехопадение уничтожило этот нормальный порядок мирового существования, подчинив закон свободы закону механической причинности. С падением людей все творение Божие «перестало соответствовать разумному основанию бытия» и «подчинилось суете» (Рим. 8, 20). Так, люди, созданные, чтобы просвещаться и светить на земле светом бесконечных Божиих совершенств, «уклонились от выполнения этой цели, потому что им захотелось осветить землю светом своего собственного величия, и они действительно осветили ее позором всех преступлений, какие только в состоянии были выдумать. Поэтому все они заключены под грехом и все подлежат осуждению (Рим. 3,9-12)27».

Решение Несмеловым вопроса о происхождении зла и грехопадении первых людей некоторым современникам «казанского метафизика» показалось недостаточно традиционным и убедительным. Отвечая критикам, В. И. Несмелов следующим образом сформулировал свое понимание проблемы: «Над решением вопроса о происхождении и сущности зла я с небольшими перерывами работал почти 14 лет… Еще на студенческой скамье, когда я занялся исследованием [этого] вопроса по творениям св. Григория Нисского, я уже вполне ясно видел, что наше богословское представление о падении первых людей находится в явном и решительном противоречии с церковно-библейским учением о начале греха. Церковно-библейское учение вполне определенно утверждает, что началом греха было преступление Божией заповеди, по богословскому же пониманию этого преступления, оно было не началом греха, а следствием греховного настроения первых людей, именно следствием их греховной гордости, их недоверия и даже враждебного отношения к Богу. Однако привычное уважение к авторитету богословской традиции и во мне тогда взяло все-таки верх над доводами моего критического мышления, и я в течение многих лет, и в первой моей ученой работе и в разработке второй моей диссертации, продолжал все-таки упорно держаться традиционнобогословского представления… Сточки зрения этого представления я продумал психологию падения великого духа. Эта психология напечатана в моей «Метафизике жизни». Сточки зрения этого же представления, пользуясь молчанием Библии о продолжительности того периода времени, в течение которого первые люди находились в условиях райской жизни, я сочинил было и психологию падения первых людей. Но эта психология, к счастью, не увидела света. При окончательном редактировании моей ученой работы одна страшная идея неожиданно врезалась в круг моих богословских соображений и совершенно разрушила все мои ученые построения. Как-то мгновенно и неотразимо ясно я понял, что если только верно, что первые люди хотя бы даже и на самое короткое время действительно были врагами Бога, то стало быть – дьявол в своей богоборческой деятельности хотя бы даже и на самое короткое время все-таки был победителем, и стало быть – Бог хотя бы даже и на самое короткое время в действительности не был Богом созданного Им мира, так как в лице двух первых людей, стало быть, весь вообще чувственный мир оказался враждебным Богу, и стало быть-никакого Бога в действительности вовсе и нет, потому что побежденный бог не есть реально сущий Бог, а есть лишь просто какая-то абсурдная идея ума. Когда я продумал всю жестокую логику этой страшной идеи, я пережил такую духовную катастрофу, о которой я и до сих пор не могу вспоминать без глубокого душевного волнения, для меня стало до очевидности ясно, что сочиненная мною психология падения людей была только замаскированным богохульством, и потому я раз и навсегда отказался от традиционно-богословского представления о первом грехопадении людей. Для меня стало до очевидности ясно, что необходимо понять это грехопадение так, чтобы преступление Божией заповеди действительно было началом греховного состояния людей, а для этого необходимо указать такие мотивы этого преступления, которые были бы если уже не прямо святыми, то по меньшей мере совершенно безразличными. И, после многих усиленных трудов, я продумал и выработал наконец новую психологию первого преступления, ту именно психологию, которая изложена в моей «Метафизике жизни»28.

Новизна истолкования Несмеловым грехопадения прародителей заключается не столько в раскрытии сущности первого преступления, сколько в понимании и объяснении его мотивов. Несмелов утверждал, что у Бога есть миллионы нерадивых, слабовольных, постоянно забывающих о Нем, а потому глубоко грешащих людей, но «у Бога никогда не было, нети никогда не будет врагов, которые бы при полном убеждении в Божием бытии сознательно отрицали верховную волю Бога и грешили только назло Богу – психологически такие люди абсолютно невозможны^29». Исходя из этого положения Несмелов полагал, что первые люди нарушили Божию заповедь не из желания отвергнуть волю Бога, а только «по обольщению ума». И, тем не менее, Божия заповедь все-таки была ими нарушена, но существо греха заключалось не в ошибке первых людей, а в том, что преступлением Божией заповеди они, не имея никакого желания быть врагами Бога, «извратили богоустановленный порядок бытия и разрушили Божию мысль о бытии^30». Это непосредственно коснулось не только самого человека, но и через него перешло на все мировое бытие. С грехопадением человек «изменился не в существе своей природы, а только в соотношении ее элементов. Он не потерял ни ума, ни чувства, ни свободной воли своей и сохранил туже самую физическую организацию, с которой осуществила его в бытии премудрая Божия воля. И, тем не менее, он все-таки действительно стал совсем другим человеком, потому что его падение осуществило в нем то роковое противоречие тела и духа, которое, как наличный закон его природной природы, подчинило его физическому закону греха и одновременно поставило его в ненормальное отношение и к Богу, и к миру» (II, 258). Так с грехопадения прародителей началось блуждание человека по дорогам истории в поисках истины и смысла жизни, в поисках спасения и искупления от греха…

На свою религиозную антропологию, – в частности на учение о человеке, как образе Божием – Несмелов опирается и в изъяснении идеи спасения. Нравственное сознание, возникающее в человеке из идеальной природы его личности, указывает на понятие истинной жизни и тем самым свидетельствует о недостойности и ложности наличной жизни. Отсюда – неустранимое сознание человеком своей вины и жажда ее искупления, стремление к высшему совершенству и освобождению от вещности природного мира.

Идея спасения была известна всему миру, но содержание ее в истории было неоднозначно. В языческом мире оно было условным и ограниченным, так как идея спасения обычно сводилась к достижению земного счастья и беспечальной жизни, а в естественных религиях выражала себя в магическом и юридическом отношении к Высшему Началу: «Человек воображал себе, что он может купить себе у Бога не одно только прощение грехов, но и всякое изобилие благ земных, и человек придумывал всевозможные средства, чтобы склонить на свою сторону Всемогущего Бога и воспользоваться Его силою в корыстных интересах своего благополучия» (I, 296).

Божественный закон, данный иудеям через Моисея, также не мог спасти человека от греха, ибо, как писал святой апостол Павел, «законом познается грех» и никакая плоть не может оправдаться перед Богом делами закона (Рим. 3,20). Познание закона, разъясняет Несмелов, не дает человеку оправдания наличной жизни, потому что делает его только сознательным преступником закона и всегда виновным перед Богом в фактическом отрицании жизни истинной. Поэтому человек нуждается не в мудром учителе истинной жизни, каковым мог быть и Божий закон, а в Спасителе его от жизни неистинной 11,285).

И по мере развития нравственного начала, человек все более осознавал свою ограниченность – пока не пришел к убеждению, что дело спасения как его личное дело, как собственный акт его силы и мысли в действительности невозможен: спасение должно быть признано делом сверхчеловеческим, божественным. Ведь человек может осуществить предвечную истину бытия и сделать достойною свою жизни только при условии прекращения жизни ложной. Но для уничтожения в себе виновности против истины человек не имеет никакого другого средства, кроме как вместе с виной своей уничтожить и себя самого, и при этом уничтожить так, чтобы после своего уничтожения оставаться живым и достойным жизни. Разумеется, для человека это средство невозможно, ибо, уничтожив свою виновность праведной смертью, он все же умрет и не сможет уже вновь явиться в жизнь (II, 287). Здесь-то, указывает Несмелов, – и открывается для нас чудодейственная тайна Христова дела в мире – спасения человека Богочеловеком Иисусом Христом, «Который в наличных условиях человеческой природы и жизни страдал страданием всех людей, ясно сознающих великую ложь своей жизни и переживающих в себе глубокое мучение этого спасения, и Который умер смертью всех людей, искренне желающих уничтожить в себе всякое преступление против истины жизни и не имеющих для этого уничтожения никакого другого средства, кроме уничтожения себя самих в бессмыслии смерти, и Который, наконец, воскрес из мертвых и Своим Воскресением осуществил в мире спасительный закон всеобщего воскресения» (11,289).

В лице Иисуса Христа, жившего на земле в обычных физических условиях, люди увидели первого победителя зла. Спаситель «действительно возвысился над всеми искушениями зла и действительно раскрыл в Своей человеческой жизни такую полноту нравственного совершенства, которая возможна только в жизни истинного человека от Бога»(11, 304). Исполняя всегда волю и совершая дело Небесного Отца Своего, Он в Своей жизни воплотил мысль и жизнь Самого Отца. Поэтому в полноте такого исключительного откровения Божественной жизни Иисус Христос явился и остается «единственным из людей, действительно победившим зло мирового существования и вполне осуществившим Божию мысль о бытии» (11,304). Благодаря тому, что в Его человеческой жизни Бог действительно был явлен по плоти и оправдан в Духе, мир снова явился действительным откровением Бога. «Уже одним тем, что Христос жил в мире, Он вполне оправдал Божье дело создания мира, потому что для этого оправдания требуется, чтобы мир соответствовал предвечной цели своего бытия, то есть, чтобы он служил действительным откровением Бога» (II. 305). И вот фактом Своей непорочной жизни Христос показал, что и при существовании зла «мир все-таки осуществляет божественную идею бытия», и тем явил «оправдание Бога в Его творческой деятельности» (II, 305),

Однако для оправдания людей перед Богом недостаточно научить их истинной жизни словом и живым примером, недостаточно сообщить вечный закон истинной жизни, в котором они нашли бы небе только суд и осуждение. Для этого необходимо, чтобы в людях был побежден грех. Виновный перед Богом в своем служении греху должен сам победить и уничтожить грех. Атак как невозможность греха немыслима для живого человека, то понятно, что «совершенная победа над грехом может утверждаться не на основании нравственной жизни человека, а исключительно на основании праведной смерти его за истину нравственной жизни» (II, 308). Но для человека такое спасение оказывается невозможным. Только крестная смерть Иисуса Христа, Сына Божия и Сына Человеческого, могла уничтожить всякий грех в человеке и всякую вину во грехе. Он добровольно принес Себя в искупительную жертву, чтобы Своей неповинной смертью спасти от погибели жизнь грешного мира и исполнить святую волю Отца Своего. Это значение крестной смерти Иисуса Христа, как искупительной жертвы за грехи мира, составляет основной догмат апостольского вероучения (II, 310, 312). Крестная смерть Богочеловека, – развивает Несмелов далее свое учение о спасении, – являясь единственным средством к возможному очищению всех грехов всего преступного мира, очищает грехи лишь того, кто признает нужду в искуплении своих грехов, верует в действительность искупительной жертвы Христа и обращается к спасительной помощи Его. На этом основании вполне возможно по силе искупительной жертвы Спасителя мира спасение и злых духов, если только они когда-нибудь сами захотят спасения 11,337)…

Однако для спасения грешного человека недостаточно очистить его от грехов. Необходимо изменить еще и те внешние условия жизни, которые противодействуют достижению им своего спасения, но изменить так, чтобы мир сам остался неприкосновенным (II, 339). Это и совершил Иисус Христос фактом своего Воскресения. Христос воскрес из мертвых для оправдания нашего (Рим. 4, 25), и по причине Его Воскресения должны воскреснуть все умершие люди в полном составе всего человеческого рода (I Кор. 15, 20–22). «Такое значение Христова Воскресения определяется соединением во Христе двух совершенных природ – истинной Божеской природы и истинной человеческой» (II, 340). Истинный Сын Божий благоволил сделаться истинным человеком, взяв человеческую природу от нашей природы путем рождения от Пречистой Девы, а через Свое Воскресение из мертвых Он «принял Свою человеческую природу в вечное и нераздельное соединение со Своим Божеством» (II, 340). Тем самым Сын Божий сделался вечным членом нашего рода и всего мира. «Он несомненно принадлежал к нашему роду как плоть от плоти нашей и кость от кости нашей и несомненно принадлежал нашему миру, воздухом которого Он дышал и плодами которого питался, из элементов которого составилось все Его пречистое тело» (II, 340). Вознесшись на небеса, Он объединил все бытие – земное и небесное – под Своим Богочеловече-ством и стал Вечным Животворящим Главою его. Вследствие этого человеческий род и материальный мир могут быть изменены и преобразованы, но «никогда и никаким путем они не могут быть уничтожены, потому именно, что в составе их теперь находится Сам Всемогущий Творец бытия» (II, 341). Мир наш, как преступный, действительно, будет разрушен, но одновременно с процессом физического разрушения будет совершаться и процесс богочеловеческого творчества Христа, так что «последний момент мирового разорения в действительности естественно окажется моментом завершения Христова дела в мире» (II, 343). и вместе с тем – моментом образования мира, в котором будет обитать Божия правда» (2 Пет. 3, 3; Апок. 21,1)…

Таковы в самых общих чертах богословские воззрения В. И. Несмелова. Разумеется, некоторые частности его системы не выражают всей глубины православного богословия. Нередко Несмелов-философ довлеет над Несмеловым-богословом, и тогда глубокие богословские интуиции и прозрения оказываются в зависимости от рассудочных схем или доводов здравого смысла. Но это частности.

Богословская система В. И. Несмелова – в целом глубокая и оригинальная, – занимает важное место в истории русской православной мысли.

I. Сочинения В. И. Несмелова

1. Догматическая система святого Григория Нисского». Казань, 1887,635 стр.

2. Памяти Вениамина Алексеевича Снегирева. – «Православный Собеседник». Казань, 1889, май, стр. 97-154.

3. Вопрос о смысле жизни в учении новозаветного откровения. – «Православный Собеседник», 1895. Отд. оттиск: Казань, 1895, 39 стр.

4.0 цели образования. – «Православный Собеседник», 1898,т. II,стр. 585–612.Отд. оттиск: Казань, 1898, 27 стр.

5. К вопросу о цели образования (Ответ критику «Русской мысли» г-ну В. К.). – «Православный Собеседник», 1900,т. 1, стр. 71-100.

6. Наука о человеке. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни. Т. I. Казань, 1898; 3-е, испр. и доп. изд. Казань, 1905,418 стр.; Наука о человеке, Метафизика жизни и христианское откровение.! II. Казань, 1903; 2-е испр. и доп. изд. Казань, 1906,438 стр.

7. Несколько страниц из истории высшей духовной школы. – «Православный Собеседник», 1905,т. III, стр. 652–660.

8. Вера и знание сточки зрения гносеологии. – «Православный Собеседник», 1913, январь, стр. 117–125; февраль, стр. 246–262; апрель, стр. 590–618; май, стр. 775–786. Отд. издание: Казань, 1913,95 стр.

Большое значение для понимания воззрений В. И. Несмелова имеют его отзывы о сочинениях на ученые степени, напечатанные в «Протоколах заседаний Совета Казанской духовной академии» (ПСКДА) и в «Приложениях к Протоколам заседаний Совета Казанской духовной академии»(ППСКДА).

Наиболее значительны отзывы о следующих сочинениях:

9. А. И. Вознесенский. Возможность богопознания. – ПСКДА за 1897, стр. 197–219.

10. М. Васильев. О страстях. Библейско-патристическое и современно-психологическое учение. – ПСКДА за 1902, прилож. 3-е к журн. № 12, стр. 14–40.

11. И. Долматов. Русские опыты соглашения библейского шестоднева с данными науки. – ППСКДА. за 1910, стр. 124–130.

12. В. Орехов. Значение индукции и индуктивного метода в выработке религиозно-нравственных убеждений и в научном решении вопросов религии и морали. – ППСКДА за 1910, стр. 296–302.

13. Н. Скворцов. Этическая проблема в современной художественной литературе. – ППСКДА за 1910, стр. 340–351.

14. И.Удалова. Этическая проблема в современном русском идеализме. – ППСКДА. за 1910, стр. 390–401.

15. Н. Успенский. Этика Дарвина перед судом христианского идеализма. – ППСКДА за 1910, стр. 405–416.

16. С. Лавров. Этические воззрения основателя русской субъективной социологии Н. К. Михайловского перед судом христианской философии. – ППСКДА за 1911, стр. 341–345.

17. А. Лозовой. Проблема нравственного воспитания у Гюйо. – ППСКДА за 1911, стр. 346–354.

18. Л. Прокопьев. Проблема теодицеи в философии Шеллинга. – ППСКДА за 1912, стр. 221–226.

19. А. Бельский. Проблема теистического миропонимания в немецкой философии XIX века. – ППСКДА за 1913, стр. 57–73.

20. Н. Можжухин. Проблема христианского миропонимания в философии Шеллинга. – ППСКДА за 1913, стр. 240–241.

21. М. Н. Ершов. Проблема богопознания в философии Мальбранша. – ППСКДА за 1914, стр. 123–166.

22. Н. Лебедев. Библейское повествование о грехопадении первозданных людей в сопоставлении с сказаниями языческой древности и философскими гипотезами позднейшего времени. – ППСКДАза 1914, стр. 395–415.

23. Свящ. М. Люперсольский. Современные механические мировоззрения и доказательство существования Божия. – Нолинск, 1914, ППСКДА за 1914, стр. 596–628.

II. Богословы. Философы. Публицисты о сочинениях В. И. Несмелова

1. Д. В. Гусев. Отзыв о курсовом сочинении студента В. Несмелова «Догматическая система св. Григория Нисского». – ПСКДА за 1887, стр. 180–202.

2. В. [А.] Снегирев. Отзыв об отчете профессорского стипендиата В. Несмелова. – ПСКДА за 1888, стр. 235–237.

3. Еп. Антоний [Храповицкий]. Отзыв о сочинении проф. В. И. Несмелова «Наука о человеке». Т. I. – ПСКДА за 1898. Приложение 17, стр. 1-13. Под заглавием «Новый опыт учения о богопознании» перепечатано в кн.: Еп. Антоний. Полное собрание сочинений. Т. III, Казань, 1900, стр. 417–430.

4. А. [К.] Волков. Отзыв о сочинении В. И. Несмелова «Наука о человеке». Т. I. -ПСКДА за 1898. Приложение 18, стр. 1-22.

5. А. [А.] Соколов. Библиографическая заметка о книге проф. В. Несмелова «Наука о человеке. Метафизика жизни христианское откровение». – «Астраханские епархиальные ведомости», 1903, № 10,13,14,16. [Отд. оттиск: Астрахань, 1903, 33 стр.].

6. Л.Лебедев. Старый вопрос о Боге (Реферат из «Науки о человеке» В. И. Несмелова). – «Миссионерское Обозрение», 1903,13, сентябрь, стр. 289–306.

7. Е. А. Бурдин. Отзыв о сочинении проф. В. И. Несмелова «Наука о человеке».?. 2. -ПСКДА за 1904. Приложение 7 к журн. № 38, стр. 159–239.

8. Н. А. Бердяев. «Опыт философского оправдания христианства» (О книге Несмелова «Наука о человеке») – В его книге «Духовный кризис интеллигенции». Спб., 1910, стр. 274–298.

9. А. М. Туберовский. Воскресение Христово (Опыт мистической идеологии пасхального догмата). – Серг. Посад, 1916, гл. 2 (Концепция В. И. Несмелова), стр. 49–96.

10. Г. В. Флоровский. Пути русского богословия. – Париж, 1937, стр. 445–450.

11. Прот. В. В. Зеньковский. История русской философии.? II. – Париж, 1950, стр. 102–118.

См. также краткое предисловие о. Г. Флоровского на английском языке к фототипическому изданию книги Несмелова «Наука о человеке» ТТ. 1–2. London Gregg International Publishers Ltd. England. 1971, pp. I–III.

Отрывки из этой же книги Несмелова в переводе на немецкий язык даны в онтологии Н. Бубнова: Nicolas von Bubnoff russische religionsphilosophie. Dokumente. Heidelberg. 1956, ss. 185–245.

Для полноты библиографии следует упомянуть еще книгу Н. Н. Глубоковского: Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. Варшава. 1928; в которой Несмелову посвящено несколько строк (стр. 11, 87), а также краткие справки в словарях: «Полный: православный богословский энциклопедический словарь».Т. 2 СПб., изд. П. Сойкина [1914], стр. 1629; «Новый энциклопедический словарь».?. 28, стр. 364; «Философская энциклопедия» Т. 5. М., 1970, стр. 626.

Примечания

1. Н. Бердяев. Опыт философского оправдания христианства. (О книге Несмелова «Наука о человеке»). – «Русская Мысль», 1909, кн. 9, сентябрь, стр. 55–56,

2. Протоколы заседании Совета Казанской духовной академии (далее: ПСКДА) за 1887 год, стр. 217.

3. Там же, стр. 178.

4. Д. Гусев. Отзыв о курсовом сочинении студента В. Несмелова…» ПСКДА, стр. 202.

5. Там же, стр. 222.

6. Там же. стр. 226–227.

7. ПСКДА за 1888 год, стр. 35, 234, 240.

8. В. А. Снегирев, Отзыв об отчете профессорского стипендиата В. Несмелова – ПСКДА за 1888 год, стр. 235–237,

9. В. Несмелов. Догматическая система св. Григория Нисского, Казань, 1888, стр. 623.

10. В. Несмелов. Догматическая система св. Григория Нисского, Казань, 1888, стр. 627.

11. Там же.

12. ПСКДА за 1888 год, стр. 165

13. ПСКДА за 1888 год, стр. 235–237.

14. В. Несмелов. Памяти Вениамина Алексеевича Снегирева. «Православный Собеседник», 1889, май, стр. 97-154. Для уяснения воззрений В. А. Снегирева наибольшее значение имеют следующие» его труды: Учение о лице Иисуса Христа в первые три века христианства. Казань, 1871. Спиритизм как Философско-религиозная доктрина. («Православный Собеседник», 1871, тт. I, III). Психология и логика как философские науки. (Там же, 1876,т. II). Науки о человеке. (Там же, 1876, сентябрь, стр. 62–89). Учение о сне и сновидениях, Историко-критический очерк. Казань. 1886, (первоначально печаталось под разными заглавиями в журн. «Православный Собеседник» за 1875, 1876,1882,1884 г.); Религиозная идея. Харьков, 1891.

15. В. Несмелов. Памяти Вениамина Алексеевича Снегирева. – «Православный Собеседник», 1889, май, стр. 136.

16. В. Несмелов. Вера и знание с точки зрения гносеологии. Казань, 1913, стр. 3.

17. Там же, стр. 6.

18. В. Несмелов. Вера и знание с точки зрения гносеологии. Казань, 1913, стр. 12.

19. Собственная теория интуитивизма В. И. Несмелова во многом приближается к гносеологическим концепциям Н. О. Лосского (см., например, его «Обоснование интуитивизма», СПб., 1908; «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция». Париж, 1937) и С. Л. Франка («Предмет знания. Об основах и пределах отвлеченного знания», Пг., 1915).

20. В. Несмелов. Вера и знание с точки зрения гносеологии. Казань, 1913, стр. 10, 69.

21. ПСКДА за 1898 год. Приложение 17, стр. 2.

22. А. М. Туберовский. Воскресение Христово. (Опыт мистической идеологии пасхального догмата). Сергиев-Посад, 1916, стр. 80.

23. А. М. Туберовский. Воскресение Христово. (Опыт мистической идеологии пасхального догмата). Сергиев-Посад, 1916, стр. 80.

24. В учении об образе Божием в человеке у святых отцов и учителей Церкви существует различные мнения. По этому предмету см. сводку их в кн.: В. Серебрянников. Учение Локка о прирожденных началах знания и деятельности. Опыт установки Локкова учения в связи с христианским учением об образе Божием. СПб., 1892, стр. 266–330; Архим. Киприан [Керн]. Антропология св. Григория Паламы. Париж, 1950.

25. «То, что нам необходимо сегодня выделить, говоря о богословии образа по отношению к человеку, будет относиться к личности человека, поскольку она проявляет Бога, – писал известный православный богослов В. Лосский, – Те богословы, которые хотят найти в человеческом существе «образ Божий» или то, что «по образу», выделяя его как нечто из остальной природы человека, которая «не по образу», никогда не сумеют освободиться от эллинской идеи родства… Человек, созданный «по образу» – это личность человека способная явить Бога в той мере, в которой его природа дает себя пронизать Божественной благодатью (La TheoLogie de L’lmage) = «Вестник Русского Западно-Европейского Патриаршего Экзархата»/ 1959, № 30–31). Ср. также статью В. В. Зеньковского «Об образе Божием в человеке» – «Православная Мысль», Париж, 1930, вып. 2, стр. 102–126.

26. В. Несмелов. Вопрос о смысле жизни в учении новозаветного Откровения. Казань, 1895, стр. 3–4.

27. Там же, стр. 14–15.

28. В. И. Несмелов. Отзыв о сочинении Н. Лебедева «Библейское повествование о грехопадении первозданных людей в сопоставлении с сказаниями языческой древности и философскими гипотезами позднейшего времени». – «Приложения к Протоколам заседаний Совета Казанской духовной академии за 1914 год», стр. 411–412.

29. В. И. Несмелов. Отзыв о сочинении Н. Лебедева «Библейское повествование о грехопадении первозданных людей в сопоставлении с сказаниями языческой древности и философскими гипотезами позднейшего времени». – «Приложения к Протоколам заседаний Совета Казанской духовной академии за 1914 год», стр. 413.

30. Там же.

Журнал Московской Патриархии 1973 № 8. с. 68–75.

(под псевдонимом А. Николаев)

Первое «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева и пути русской религиозной философии

При жизни Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) опубликовал ничтожно мало: несколько отрывочных мыслей, занявших 11 страниц журнала «Телескоп» за 1832 год и – спустя четыре года – первое «Философическое письмо», напечатанное в том же журнале на 36 страницах. Итак, в общей сложности 47 страниц типографского текста без указания имени автора. Остальное – а это были исключительно частные письма и заметки – современники читали только в рукописях, с которыми Чаадаев порой знакомил своих друзей. От его бесед и жарких споров в московских салонах 30-х – 50-х годов кроме смутных впечатлений и анекдотов ничего не сохранилось.

И всё же: что спасло автора безымянных журнальных страниц от забвения? Почему о Чаадаеве говорят, спорят, ожесточенно полемизируют с ним вот уже более полутора столетий? Как только не называли его: «сочинитель без сочинений и ученый без познаний», «первый русский философ», «глашатай свободы», «смелый обличитель реакции», «вольнодумец», «социальный мистик», «декабрист», «реакционер», «русофоб», «хулитель России», «Хлестаков», «провинциал в нимбе пророка, не признанного в своем отечестве»…

Впрочем, спор не закончен. «Образ Чаадаева до сих пор остается неясным», – отмечал о. Г. Флоровский \

I

Неясностью которую полвека назад споткнулся Флоровский, сохранилась и по сей день, даже после появления критических изданий чаадаевского наследия и уточнений подробностей его биографии^2. И эта неясность, на мой взгляд, имеет принципиальный характер, ибо обусловлена она прежде всего самим существом выдвинутой Чаадаевым проблематики, роковым образом предопределившее основную проблематику всей последующей русской религиозной философии и сохранившей от забвения имя и труды автора «Философических писем».

В самой общей Форме эту проблематику можно обозначить двумя словами: Россия и Европа^3.

Проблема эта и для Чаадаева, и для последующей русской мысли представлялась не только фундаментальной, но и универсальной. В центре ее – вопрос о месте и предназначении России, оказавшейся за пределами истории Мирового Духа, воплотившегося, согласно Шеллингу и Гегелю в истории европейской цивилизации.

Полярные ответы на этот мучительный, поистине невротический вопрос представить не трудно. Первый ответ гласит: оказавшись в прошлом вне Истории, Россия через приобщение к европейской цивилизации способна приобщиться и к ее мировым задачам, т. е. войти во Всемирную Историю и в будущем, как народ молодой, полный неистраченных жизненных сил, даже разрешить эти задачи. Другой ответ, выраженный в столь же схематичной форме: Россия изначально принадлежала к истине бытия своей православной верой, своим социальным и нравственным порядком: история же западной цивилизации – суть история заблуждений, роковых ошибок, отпадения от истины; будущее России – в ее задаче приобщить мир к истинному бытию, дать конечное разрешение всем вопросам.

При всей несхожести оба ответа имеют нечто общее. Прежде всего – это выведение на первый план «специфически русского» или «русской идеи» и тут же – заряженный энергиями мессианизма и утопизма – обязательный проект овладения «новым эоном», пленяющий воображение постисторическим будущим.

Один из таких проектов, рожденный псевдофилософской проблемой «Россия и Европа» – проект построения особой, отличной от западной философской традиции, русской религиозной философии, проблематикой которой и была занята русская мысль и литература последние два века.

Не трудно догадаться, что уже сама задача обусловила характерные, если не сказать «родовые» черты соответствующего ей типа дискурса: преимущественный интерес к историософии и к «органическим началам» национальной жизни, принципиальную ретеологизацию философии, идеологическую предрешенность в постановке вопросов и ответов, и – самое главное – «синтетический», а не аналитический подход при рассмотрении любой конкретной проблемы. В таком «синтетизме», замешан ли он на романтизме, платонизме, православии или символизме, всегда остается сильный привкус натурализма, с неизбежностью подменяющего строгую метафизическую и философскую работу мысли «псевдоморфозами» метафизики и философии. Метафизика в русском религиозно-философском дискурсе почти всегда оказывается продолжением физики, «синтетически восполненной религиозным учением – именно тем, что Кант называл «материализмом духов», а мы сегодня – «спиритуалистическим материализмом».

II

Здесь необходимо отметить, что проблема «Россия и Европа» – старая, и, пожалуй, наиболее устойчивая тема русской мысли, восходящая к первым шагам древнерусской книжности. Определялась она прежде всего фактом разделения церквей. Для человека средневековой Руси, которой идентифицировал себя с православием, как единственной религией спасения, западное христианство, представало в образе пагубной ереси, жестокого заблуждения, греха, тьмы, тогда как мир византийского, а затем русского православия, был провозглашен царством истины, света и благочестия.

Идея, что Русь поставлена Богом выше других государств, что центр мировой истории переместился в Россию, – легла и в основу религиозного мессианизма московского царства и сохранилась до наших дней. Противостояние православной, «истинно-христианской» России и «еретического» Запада (при всей традиции культурных, дипломатических и торговых взаимосвязей) столетиями мыслилось как универсальное противостояние двух духовных миров: как антитеза начала и конца, будущего и прошлого, истины и заблуждения, благодати и закона, Христа и антихриста. Не случайно в своей «борьбе с Западом» русские полемисты приравнивают «латинство» (т. е. Римско-католическую церковь) к язычеству: т. е. к чему-то отжившему, осужденному Богом. (Необходимо заметить, что многие из этих мотивов сегодня вновь возводились в церковной среде).

Со времен Петра I знаки плюс и минус резко поменялись местами: западные наука, культура и техника были истолкованы отечественными реформаторами как свет, способный просветить тьму русского ума и жизни. Отныне сама идея просвещения в России обычно связывается с прозападной ориентацией, а в философии начала XIX века, выросшей под влиянием мистицизма и пиетизма александровской эпохи, – с немецким идеализмом и романтизмом, оттеснивших наследие Французского рационализма XVIII века.

Последующая оппозиционная реакция на эту прозападную и будто бы «антинациональную» ориентацию со стороны славянофилов, почвенников, консерваторов и неославянофилов начала XX века вновь поставила вопрос о самобытности России в центр философской мысли. Однако как бы не решался этот вопрос обе оппозиционные друг к другу ориентации – и это, несомненно, предопределено самой проблемой «Россия и Запад» – были обречены на продуцирование мессианских и утопических проектов по овладению будущим.

III

В XIX веке черты эти ярко проявились на его пороге – в эпоху Александра I – эпоху, к которой в значительной мере принадлежал Чаадаев и круг его религиозных идей. Сам Александр I осознавал себя носителем священного мессианского призвания, орудием в руках Божественного Законодателя, предназначившего его к устроению вселенского мира и всеобщего блаженства. В таком настроении был задуман и заключен Священный Союз – некое предварение Тысячелетнего царства. Характерны для этой мессианской атмосферы слова обер-прокурора Св. Синода кн. А. И. Голицина, сказанные по поводу Акта «Братского Христианского Союза» (1815). «Всякому тому ощутительно, кто хочет видеть: сей акт нельзя не признать иначе, как предуготовлением к тому обещанному Царствию Господа на земли, которое будет яко на небеси…»

У Чаадаева (как впоследствии у идейно близкого к нему Вл. Соловьева) – та же вера в водворение Царства Божия на земле: через союз с западным Христианством. Но этот союз Чаадаев ищет не на путях построения вселенской теократической государственности, а в «постепенном установлении социальной системы или церкви, которая должна водворить царство истины среди людей», соединив все, сколько их ни есть в мире, нравственные силы в одну мысль, в одно чувство. И здесь роли России и Европы определяются историческор диалектикой идей, лежащих, по его убеждению, в основе мирового исторического процесса. Ведущей же идеей всемирной истории является для Чаадаева созидание в мире Царства Божия как «восстановление порядка вещей, господствовавшего в мире, пока злоупотребление человеческой свободой еже не ввело в него зло». Только через это созидание и может народ России войти в Историю.

IV

Чаадаев побывал в Европе дважды. Первый раз – вместе с русскими войсками, вступившими в Париж в 1814 году; второй – уже будучи в отставке – в 1823-26 годах; на этот раз он был в Англии Франции, Швейцарии, Германии, Италии. Особенно важными событиями во втором путешествии было знакомство с Шеллингом и «открытие Рима» – города, который дает возможность «физиологически соприкоснуться со всеми воспоминаниями человеческого рода»/11, 80/. «Рим, – не уставал восхищаться им Чаадаев, – это не обычный город, а безмерная идея, громадный факт…Длинные тени его памятников ложатся на весь земной шар дивными поучениями, из его безмолвной громады звучит мощный глас, вещающий неизреченные тайны. Рим – это связь между древним и новым миром, это целая философия истории, целое мировоззрение, больше того – живое откровение» /II, 79–80/. «А римский папа! – восклицает Чаадаев. – Не всемогущий ли это символ времени – не того, которое идет, а того, которое неподвижно, через которое все происходит, но которое само стоит невозмутимо и в котором и посредством которого все совершается?»/II, 80/.

Очевидно: без этого опыта «осевого времени», пронизывающего всю европейскую цивилизацию, без карлсбадских разговоров с Шеллингом о WeLt-Geist – «вселенском Духе, царящем над миром»/11, 94/ многое в «Философических письмах» останется непонятным.

Смысл впечатлений и раздумий, вынесенных Чаадаевым из путешествия по Европе, можно суммировать его же словами из Первого «Философического письма»: «народы Европы имеют общее лицо, семенное сходство. Несмотря на их разделение на ветви латинскую и тевтоническую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю…Еще сравнительно недавно вся Европа носила, название Христианского мира и слово это значилось в публичном праве. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но всё это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов. А каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рассеянные в обществе знания и пользуется ими /I, 326–327/.

Итак, история, традиция, единство, идейное наследие – ключевые слова в чаадаевской герменевтике европейской цивилизации. Можно сказать даже, что они являются синонимами: единство европейской цивилизации образуется благодаря приверженности ее народов традиции, верностью идейному наследию, а также стремлению к исполнению исторической роли, предназначенной Провидением, к постижению цели, начертанной божественной мудростью, т. е. к торжеству Царства Божия на земле. Провидение обращается к народам через идеи, внушает им убеждения; из убеждений создаются интересы, которые, в свою очередь, следуют за идеями,/I, 334/. Таким образом «общество двигалось вперёд лишь под влиянием мысли», интересы в нем «всегда следовали за идеями и никогда им не предшествовали»/! 334/. «И потому, – заключает Чаадаев, – невзирая на всё незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же Царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено, потому, что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле»/I, 336/.

V

Но всё это, согласно мыслям Чаадаева, высказанным в Первом «Философическом письме», не распространяется на Россию. Провидение «как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем благодетельном воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало ни в чем вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить» /I, 329–330/.

Нет, по Чаадаеву, в России и традиций, связывающих народ или отдельного человека с единством людей и идейным наследием человечества: «Мы же, явившись на свет как незаконнорожденные дети без наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из поучений, оставленных еще до нашего появления… наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно… У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не приходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда… Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний. Мы растем, но не созреваем, мы продвигаемся вперед по кривой, т. е. по линии, не приводящей к цели. Мы подобны тем детям, которых не заставили самих рассуждать, так что, когда они вырастают, своего в них нет ничего; всё их знание поверхностно, вся их душа вне их. Таковы же и мы… Нам не было никакого дела до великой всемирной работы./I, 326/.

Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношении: к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чём не содействовали движению вперед человеческого разума, а всё, что досталось нам от этого движения, мы исказили /I, 330/…

Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и будущего, среди плоского застоя /I, 325/… Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру» /I, 326/.

Под этим письмом, написанным в Москве, вместе с датой – 1829,1 декабря – обозначение места: Некрополис.

VI

Письмо Чаадаева было встречено «воплем скорби и изумления»: его суждения о России спровоцировали острую, болезненно-невротическую реакцию со стороны общества и власти. «Ужели русские без омерзения могли читать эту статью? – писал известный автор исторических романов М. Н. Загоскин. – Не злой ли безумец мог написать это?5» «Что за глупость пророчествовать о прошедшем? – вопрошал П. А. Вяземский – пророков и о будущем сажают в желтый дом, когда они предсказывают преставление света, а тут предсказание о бывшем преставлении народа. Это верх безумия!! И думать, что народ скажет за это спасибо, за то, что выводят по старым счетам из него не то, что ложное число, а просто нуль!6» «Если вашему высокопреосвященству угодно будет прочитать хотя бы половину сей богомерзкой статьи, – сообщал Ф. Ф. Вигель митрополиту Серафиму, – то усмотреть изволите, что нет строки, которая бы не была ужаснейшею клеветою на Россию, нет слова, кое бы не было жесточайшим оскорблением нашей народной чести 7».

Общественное мнение о «безумстве» Чаадаева подкрепила резолюция императора Николая I: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного^8». Вслед за этим московскому губернатору была отправлена депеша: В статье Чаадаева «говорится о России, о народе русском, его понятиях, вере и истории с таким презрением, что непонятно даже, каким образом русский мог унизить себя; до такой степени, чтобы нечто подобное написать. Но жители древней нашей столицы, всегда отличающиеся чистым, здравым смыслом и будучи преисполнены чувства достоинства Русского Народа, тотчас постигли, что статья не могла быть написана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок…

Вследствие сего Государь Император повелевает, дабы Вы поручили лечение его искусному медику, вменив последнему непременно каждое утро посещать г. Чаадаева…9»

VII

Реакция на письмо Чаадаева вновь подводит нас к той коренной неясности, о которой упоминалось вначале. Прежде всего – никто не счёл письмо Чаадаева «философским»; в нам увидели лишь очернительный памфлет и хулу на Россию, порожденные помраченным сознанием. Да и в ответах Чаадаеву – никакой философской аргументации мы не найдем. И это не случайно.

А. Герцен, восторженно воспринявший первое «Философическое Письмо», писал позже: «Заключение, к которому приходит Чаадаев, не выдерживает никакой критики, и не тем важно это письмо; свое значение оно сохраняет благодаря лиризму сурового негодования, которое потрясает душу и надолго оставляет ее под тяжелым впечатлением.

Автора упрекали в жестокости, но она-то и является его наибольшей заслугой. Не надобно нас щадить: мы слишком быстро забываем свое положение: мы слишком привыкли развлекаться в тюремных стенах 10.»

С Герценом трудно не согласиться. Действительно: «Наконец пришел человек, с душой, переполненной скорбью; он нашел страшные слова, чтобы с похоронным красноречием, с гнетущим спокойствием сказать всё, что за десять лет накопилось горького в сердце образованного русского и.»

Любой непредубежденный читатель сразу отметит: автор письма скорее проповедник, моралист, обличитель, может бить даже пророк или реформатор, стремящийся поправить ход духовной жизни, но никак не философ в общепринятом смысле слова: ничего собственно философского мы в этом письме не найдем. Да, безусловно, в нем достаточно ясно представлены мировоззрение, идеология, ум, наблюдательность и религиозные убеждения. Однако острая провокативность Первого «Философического письма» и его автора – за чертой философии.

Смысл «Философского письма» вовсе не в критическом анализе исторической, культурной или социальной действительности исторической России, – такого анализа в нём нет; острие письма – в радикальном переворачивании «точки зрения», в разрушении привилегии русского сознания видеть, но не быть увиденным. Такая перемена меняет семантику привычных координат и бинарных оппозиций внутри культурного пространства коллектива.

Перевёрнутым оказывается все: прежде всего – противопоставление «восточное – западное», обычно сочетающееся с оппозициями «хороший – плохой», «правота – неправота», «правда – кривда» (в русском сознании правда связана с небом, Богом; «правда у Бога живет»); затем – противопоставление «сакральное – профанное» («святая, боголюбивая Москва» названа Некрополисом), «свои – чужие», «посвященные – непосвящённые», «свободные – несвободные» (что на архаическом уровне означает оппозицию «человек – нечеловек, «живой – мёртвый»), «главный – неглавный» (или что то же: «мужское – женское»), («дом – чужбина», «семья – сиротство») и т. д.

Естественно, такое перевертывание традиционным обществом оценивается крайне отрицательно: в нём видят нарушение утверждённого порядка – действие, которое совершает только колдун, представитель иного мира, иного порядка вещей.

И действительно, находясь внутри пространства русской жизни, Чаадаев смотрит на неё как Иной, как бы отождествляясь с всегда опасным «образом Иного». (В глубинном смысле это, конечно, и есть подлинно философская позиция, которая у Чаадаева, правда, подорвана его идеологической ангажированностью). Но «иным» для общества может быть либо представитель «иного» мира,т. е. иностранец (со всем спектром значений этого слова в русском языке и культуре: «чужой, чужак, враг, колдун, антихрист, чёрт»; «враг» в русском языке синоним слова чёрт), либо не принимающий норм этого общества: «не нормальный», безумец. И общество, вместе с правительством тотчас соглашается на диагноз: безумие.

Своей невротической реакцией общество еще раз подтверждает, что проблемы «Россия и Запад», «русская самобытность», «русская идея» – не философские проблемы, но проблемы первичной идентификации с надличным целым, заступающие место автономной от коллективного целого «Я-идентич-ности». Чтобы стать проблемами философским они должны были бы стать предметом рефлексии «второго порядка».

Характерно: дальнейшее развитие проблематики русской религиозной философии – через славянофильскую реакцию и почвенничество идет именно по линиям усиления значимости целого: православия, общины, народности, государственности, национальной культуры. «Народы – существа нравственные, точно так, как и отдельные личности» /1,326/, – это утверждение для Чаадаева не метафора, как не метафоры для последующей русской религиозной философии нарциссические фантазии о «государстве – симфонической личности» или о «нации – личности». Это – первичная бытийственная реальность. И задача, индивидуума, как её понимает русская религиозная философия, – найти своё место в онтологически первичном по отношению к его существованию коллективном целом. Именно в этом пространстве и развивается специфическая мифологема – учение о соборности. Соборность маскирует место каждого в отношении целого и других: тех кто стоит в отношении целого и других «правильнее всего», тот и видит вещи лучше всего; и обратно; кто не знает своего места тот не видит вещей «как они есть». Метафорически говоря, русскую религиозную философию занимает обоснование правильной «точки зрения», а не самой возможности зрения как такового или зрения индивидуального. И в этом смысле русская религиозная философия – это всегда идеология, надличного целого, претендующего на всеобщность.

Чаадаев здесь также не является исключением: он сам был идеологом вполне определенной, достаточно догматичной «точки зрения, с которой следует смотреть на мир христианский и на то, что в этом мире делаем мы» / I, 338/ – «абсолютной» точки зрения религиозного универсализма, сформированной не без влияния французского клерикального консерватизма эпохи реставрации, идей Жозефа де Местра, Луи де Бональда, Пьера-Симона Балланша, Фелисите Робера де Ламенне 12

VIII

Однако в реакции на письмо Чаадаева можно вычленить еще один аспект, имеющий непосредственное отношение к судьбам русской религиозной философии. Удар Чаадаева по нарциссизму, в котором пребывало самосознание его современников, был квалифицирован ими как акт дискредитации, клеветы на Россию и ее историю. Несомненно, это было классическое, с точки зрения психоанализа, сопротивление изменению состояния. И как всякое сопротивление – это была борьба с возможностью проникновения выявленного бессознательного в область сознания. Естественно, цензура тут же оттолкнула мысль Чаадаева в область запретного, безумного, «больного», в область иного, чужого и чуждого установленному порядку вещей. Но в этом сопротивлении можно увидеть и один из важнейших импульсов, стимулировавших собственную логику процесса самосознания русской религиозной философии.

Поставив под вопрос место России в истории Разума лишив её отцовского попечения Провидения, более того, описав её как немоту и беспамятство, как пустоту и пробел, как а-топию по отношению к Традиции, Разуму и целям Провидения, т. е. описав её как бессознательное или радикально Иное по отношению к истории европейского мышления и культуры, Чаадаев невольно устанавливает фундаментальную оппозицию внутри провозглашенного им европоцентристского универсализма. Если русское Иное, в силу своей неартикулированности, не выраженности и не объективированности есть бессознательное, то ведь и мировая история оказывается неполной перед вызовом этого бессознательного. Разум обнаруживает здесь ограниченность самого себя. В самом деле, если разум имеет нечто внешнее себе, то это свидетельствует не только о несостоятельности его претензий, но также о его зависимости от занимаемого им специфического места. И здесь оставалось сделать лишь один шаг – шаг, который поспешили осуществить славянофилы, младшие современники Чаадаева^13, – перекодировать, поменять знаки плюс и минус: наделить русское Иное абсолютными ценностными значениями, представить его в качестве универсального высшего мистического бытия. Для этого нужно было только ретеологизировать бессознательное и, описав его как начало внутренне детерминирующее сознание, доверить ему судьбы вселенского будущего. Отсюда – устойчивая для русской религиозной философии программа «высшего синтеза», отменяющего диктатуру рациональных истин западной цивилизации либо в пользу всепримиряющего «всеединства», либо – в более агрессивной форме – во имя русского национального мессианизма.

Впрочем, сходные мотивы звучали уже у самого Чаадаева. И не только в его стремлении подчинить рациональное религиозному. Но и в самой оценке будущего России, которая «находясь в совершенно особом положении относительно мировой цивилизации» /II, 88/, /т. е. являясь областью Иного по отношению к Европе/ выступает в качестве мессианского корректива к западным претензиям на универсализм. «Мы, слава Богу, не принадлежим к Европе» итак, с этого дня наша вселенская миссия началась… Мы призваны обучить Европу бесконечному множеству вещей, которые ей не понять без этого /II, 99/. На нас лежит задача, разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих умы европейцев/II, 89 (…Россия не имеет привязанностей страстей, идей и интересов Европы /II, 96/… Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы /II, 99/… Россия призвана к необъятному умственному делу: её задача, дать в своё время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе, дать разгадку человеческой загадки /11,92/… Таков будет логический результат нашего долгого одиночества; всё великое приходило из пустыни»/II, 99/)

На первый взгляд, Чаадаев здесь перечеркивает всё, что он сказал о России раньше. Но это лишь на первый взгляд. Да, прошлое бытие России, по Чаадаеву, принадлежит больше географии, нежели истории /I, 480; II, 193/. Да, «наша роль в мире, как бы значительна она ни была, как бы ни была славна, – роль доныне лишь политическая; до движения идей в собственном смысле слова нам еще нет дела /I, 489/. Да, существует «глубокое различие между природой их общества и природой того, в котором мы живем» /II, 213/.

Но разве это означает, что Россия по природе своей лишена «высоких предназначений» и великих идей, заложенных в нашей душе Провидением» /11,214/? Несомненно, отвечает Чаадаев, всё это в России есть. В ней нет только осознания, способности понять, воспользоваться поучением, которое даёт ход европейское истории, нет суда над заблуждениями своего прошлого…

То, что Провидение «как будто совсем не занималось нашей судьбой», может означать вовсе не покинутость, но, напротив, – предназначенность! Предназначенность к той особой религиозной мысли, сила которой окажется способной пробудить и преобразовать жизнь целого народа, более того, – сделать его «умственным средоточием Европы», «дать разрешение всем вопросам», возбуждающим в ней споры!.. «Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику ее дело в мире есть политика рода человеческого; Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества» /II, 96/!..

Напомню: всякие интересы, и прежде всего, конечно же, «интересы человечества» – это, по Чаадаеву, то, что в обществе следует за идеями, за религиозной мыслью и, в свою очередь, движет общество и народы вперед – к завершению истории в апокалиптическом синтезе. Последующий ход рассуждений Чаадаева весьма типичен для русского религиозно-философского дискурса: поскольку истина откровения есть также истина разума – а это тождество предопределено тем, что мысль человечества есть мысль самого Бога, что ‘’разум или лучше сказать – дух один на небеси и на земли”/ II, 130/, – то, естественно, и сама мысль, сами идеи оказываются наделенными мессианскими свойствам. Разумеется, не всякие, но лишь «правильные», «единственно-верные», соответствующие истине христианского учения, и не только идеи, но также их носители – мессианские народы… Через них, через «работу сознательных поколений» эти идеи спасительно преобразуют историю, чтобы вызвать окончательное действие: «разрешение мировой драмы, великий апокалиптический синтез»/1,440/– Царство Божие на земле.

IX

Вера в мессианскую силу религиозной мысли, о которой пророчествовал Чаадаев, естественно привела его к проекту построения христианской или – что то же самое – религиозной философии. Сам он так и называл себя: «христианский философ»/II, 135/,

Но что это такое – «христианская философия», отличная от богословия и философии? Чаадаев нигде специально этого не разъясняет. Для него в равной мере неприемлемы как автономная философия, по его мнению, «объясняющая человека только через человека» /II, 39/, так и «чрезмерное благоговение перед библейским текстом» /II, 135/. Однако из совокупности его высказываний ответ приходит сам собой: «христианская философия» – это христианская апологетика, эклектически объединяющая элементы богословия и философии для подтверждения непротиворечивости истин веры, науки, нравственности, авторитета и факта. Философия при этом мыслится не как свободное самоопределение перед вызовом «первых и последних вопросов», стоящих перед человеком, но как идеология: связующее средство для уже известных ответов, нуждающихся в гармоническом согласовании.

«Нет такого человеческого знания, – писал Чаадаев, – которое способно было бы заменить собою знание божественное. Для христианина, всё движение человеческого духа, не что иное, как отражение непрерывного действия Бога на мир. Изучение последствий этого движения даёт ему в руки лишь новые доводы в подтверждение его верований» /I, 353/. И в другом месте, почти теми же словами: «Раз христианство есть слово и свет по преимуществу, оно естественно, вызывает слово и распространяет возможно больший свет на все объекты интеллектуального воззрения человека; оно, христианство, не только не противоречит данным науки, но, напротив, подтверждает их своим высоким авторитетом между тем как наука, в свою очередь, ежедневно подтверждает своими открытиями христианские истины» /II, 136/. В конце концов, такая "философия» с неизбежностью упирается в тавтологию: «наш собственный разум… говорит то же, что и вера» /I, 376/. Но если они говорят одно и то же, то речь идёт уже не о философии, но о чём-то другом: учении, знании, мировоззрении, идеологии.

Знаменательно: в письме к Шеллингу проект религиозной философии предстает у Чаадаева именно в образе такого «совершенного знания», рожденного от слияния философии и религии: «При чтении Васу меня зачастую являлось предчувствие, что из Вашей системы должна когда-нибудь проистечь религиозная философия; но я не нахожу слов сказать Вам, как я был счастлив, когда узнал, что глубочайший мыслитель нашего времени пришел к этой великой мысли о слиянии философии с религией. С первой же минуты, как я начал философствовать, эта мысль встала передо мной, как светоч и цель всей моей умственной работы. Весь интерес моего существования, вся любознательность моего разума, были поглощены этой единственной мыслью; и по мере того, как я подвигался в моем размышлении, я убеждался; что в ней лежит и главный интерес человечества. Каждая новая мысль примыкавшая в моём уме к этой основной мысли, казалась мне камнем, который я приносил для построения храма, где все люди должны будут когда-нибудь сойтись для поклонения, в совершенном знании, явному Богу»/11,128/.

X

Изложенная в этом отрывке религиозно-романтическая программа (заметим: у Чаадаева, она не результат философской работы, а предвосхищающая всякое исследование предпосылка) – общая парадигма русской религиозной философии. Философия эта настойчиво претендует на обладание будущим. Однако, ретеологизировав философию, русская мысль с неизбежностью возвращается к прошлому – тому нерасчленённому симбиозу религиозно-догматической и философской проблематики, характерной для византийского и древнерусского средневековья. «Русская философия должна быть продолжением философии святоотеческой» – настаивал И. Киреевский. «Оправданием веры отцов» называл свою теократическую утопию Вл. Соловьев, а Н. Бердяев последовательно обосновывал древние хилиастические чаяния и средневековую веру в «Третий завет Святого Духа». Такими же «средневековыми» оставались и антропология русской религиозной философии, которая обычно растворяется в космологии, и, конечно же, ее философия истории и культуры, эстетика, наконец, реабилитация архаического магического сознания и теургического действа у символистов, Флоренского, Лосева.

Естественно, с точки зрения строгого Православия – подобное слияние элементов немецкое идеалистической философии, романтизма и христианского вероучения, всегда было сомнительным, чем-то вроде систем «лжеименного гносиса». И сегодня, в церковной среде всё чаще раздаются голоса, осуждающие «гордыню», «беспутство» или «еретичество» русской религиозной философии.

Однако не менее роковым сращение философии и религии оказалось и для судеб русского культурного самосознания, которое, как упрямый алхимик, по сей день обречено на мессианско-утопические рецидивы объединения того, что в конце концов должно быть решительно разъединено: разведено на философию и теологию, критическое исследование и гипотезу, философию культуры и герменевтику, поэтические фантазии и требовательную рефлексию.

Но для этого, очевидно, прежде всего, нужно освободиться от невротических традиций, сгустившихся вокруг псевдофилософской проблемы «Россия и Европа». Её место сегодня должны занять строгое научное исследование, диалог и творческое сотрудничество между теми, кто населяет этот разделённый, но неделимый мир.

Примечания

1. Г. В. Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1937, с. 247

2. См. напр.: П. Я. Чаадаев. Статьи и письма. М., «Современник», 1989. П. Я. Чаадаев. Сочинения. М., «Правда», 1990; П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 1–2., М., «Наука», 1991 (все ссылки в тексте делаются по этому изданию: римская цифра означает том, арабская – страницы); Б. Тарасов. Чаадаев. М., 1986

3. Этой теме посвящена моя статья, составляющая фрагмент большой работы: Е. В. Барабанов. Русская философия и кризис идентичности – Вопросы философии, 1991, № 8. При всем обилии исследований, критический анализ этой проблематики ещё нельзя признать завершенным.

4. А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России. – Собрание в 30 томах. Т. VII, М., 1956, с. 222.

5. Текст в кн.: П. Я. Чаадаев. Статьи и письма. М., 1989, с. 409.

6. Там же, с. 501.

7. Там же, с. 493.

8. Б.Тарасов. Чаадаев, с. 309.

9. Там же, с. 310.

10. А. И. Герцен. Ук. соч., с. 222.

11. Там же, с. 221

12. Подробнее об этом см. в кн. Falk, Heinrich “Das Weltbild Peter J. Tschaadajews nach seinen acht PhiLiosophoischen Briefen.” Munchen, 1954, S. 50–60.

13. Об отношении между Чаадаевым и славянофилами см. Е. MuLLer, Russischer Intel Le kt in europaischen Krise, KoLn, 1960, S. 120–129.

(1991–1992, неопубликовано)

«Игра загадочней всего…»

Вступительная статья к сборнику З. Гиппиус «Стихи, воспоминания, документальная проза»

Давно уже стало естественным, быть может, даже привычным, говоря о поэзии, припоминать пушкинский «магический кристалл», способный соединять мир поэтического воображения с образами новой, творимой художником действительности. Потому что и по сей день таинство магического кристалла – это прежде всего таинство вхождения в наш мир разом и прозреваемо-го, и являющегося:

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне —

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал…

Загадочное сферическое стекло своей благословенной прозрачностью упрямо сближает – и не этимологизирующей памятью только, но уже самим преемством восприятия! – зракопрозреванием, зрением, прозорливостью, пророческим даром прозора: способностью видеть и различать то, что «вдали».

Но всегда ли это так? Для Зинаиды Гиппиус (1869–1945), в поэзии да, пожалуй, и прозе которой многое осмыслено именно через метафору стекла – метафору, подчинившую себе и пространство самой ее жизни, да так, что индивидуальный голос поэта казался, по словам М.А. Волошина, «стеклянночетким, иглистым и кольчатым», а жест приставленного к глазам испытующего лорнета воспринимался как движение к увеличительному стеклу ученого-естествоиспытателя, зашедшего в своих наблюдениях столь далеко, что даже связь с собственной душой и другими людьми осуществляющего не иначе, как беспощадным и неукротимым в своем любопытстве микроскопическим анализом (вспомним хотя бы свидетельство Н. Н. Берберовой о Гиппиус: «Она каждого встречного немедленно клала как букашку под микроскоп и там его так до конца и оставляла») – метафорическая прозрачность стекла, конечно же, уже не благословение, не связь, не праздничная встречало обреченность на смертный холод разъединения. Стекло здесь навсегда останется знаком безответной темноты и одиночества:

Приникнув к темному стеклу,

Смотрю в безрадужную мглу,

И страшен мне стеклянный холод…

Несомненно, это всетотже «магический кристалл», но с совершенно иным местоположением «поэтического глаза». Взгляд здесь движется не извне, но изнутри стеклянной сферы, в которой заключен смотрящий. И с этой переменой точки зрения меняется все остальное. Прежде всего – исчезает являющееся; для него просто нет места. Его место занимает Ожидаемое: ожидаемое в своей возможности и невозможности, ожидаемое как плод мечты или надежды, веры или вещего предчувствия, точного знания или вероятностного допущения, ожидаемое как испытание и укор, призыв и бесплодное томление. Отсюда – и особая поэтика: поскольку ожидаемое всегда, в силу своей не-явленности, есть недовоплощенное, еще не ставшее, до конца не открывшееся, оно неминуемо окрашивается в сумеречные тона отвлеченности, недосказанности, многозначительности. Конкретным оказывается лишь само ожидание, бесконечно усложняющееся в психологическом, метафизическом и религиозном анализе своего «бытия на границе». И рядом с ожиданием – столь же конкретные сомнения и бунт, укоры и смиренье, чувство бессилия и мечта о полноте жизни.

Разумеется, Гиппиус осознавала неизбежность упреков в «отвлеченности» и, одновременно, в излишней интеллектуальной «сложности» и своей поэзии, и своей прозы. Однако от своего пути она не отказывалась. Напротив, с вызовом утверждала свою правоту:

Мне мило отвлеченное

Им жизнь я создаю…

Это не было нарочитым «эпатажем благонамеренных современников», как кажется порой сегодня. Для Гиппиус речь шла о бесспорном: о новом душевном опыте, о переоценке ценностей в искусстве, о новом религиозном сознании. Соотношение сложности и простоты решалось ею не на уровне «стиля», но через верность своему духовному «местоположению», собственному взгляду, своему Ожидаемому и своему опыту ожидания. И от этой своей верности она не отказалась до конца жизни:

К простоте возвращаться – зачем?

Зачем – я знаю, положим.

Но дано возвращаться не всем.

Такие, как я не можем.

Несомненно, правы будут те, кто в этих словах увидит нечто большее, нежели переложение декадентского символа веры; безусловно, в них – еще и обращение к нам, читателям-потомкам: нерастраченная вера Гиппиус в памятливую многомерность живой и оттого всегда сложной культуры. В конечном счете именно энергией этой веры и живы для нас сегодня ее стихи, ее дневники, ее проза, ее критические статьи, ее мемуары – та видимая часть ее сложного мира, к которой мы можем прикоснуться уже здесь.

Другая часть, от глаз скрытая, однако, не менее сложная – биография Гиппиус. Опять-таки, и здесь сложность исходит не от внешних событий, не от приключенческих сюжетов, но от той духовной и творческой напряженности, с которой Гиппиус проживала всякий день, всякую встречу, всякое событие, – все, что она могла увидеть, находясь внутри своего темного магического кристалла.

Зинаида Николаевна Гиппиус родилась 8(20) ноября 1869 года в городе Белеве Тульской губернии. Ее отец, юрист по образованию и службе, происходил из обрусевшей немецкой семьи, переселившейся в Москву, где ее родоначальник открыл в Немецкой слободе первый книжный магазин. Мать – родом из Сибири. После ранней смерти отца в 1881 году от туберкулеза Гиппиус переехала с матерью сначала в Москву, затем – в 1885 году – в Тифлис.

Образование Зинаида Гиппиус получила домашнее: причиной тому были и служебные перемещения отца, и подозрения на наследственный туберкулез. Однако, при всей бессистемности учебных занятий, Гиппиус много читала, уже в семь лет писала стихи, вела дневники.

В 1889 году Зинаида Гиппиус вышла замуж за поэта, писателя и литературного критика Дмитрия Сергеевича Мережковского, с которым, по ее словам, они прожили «52 года не разлучаясь со дня свадьбы в Тифлисе ни разу, ни на один день». После свадьбы Гиппиус с Мережковским переезжают в Петербург, где начинаются ее знакомства с литературным миром столицы – с писателями А. Н. Плещеевым, Я. П. Полонским, А. Н. Майковым, Д. В. Григоровичем. Несколькими годами позже Гиппиус сближается с А. Л. Волынским, ведущим критиком «Северного вестника» (кстати, именно здесь, в декабрьской книжке журнала за 1888 год были впервые напечатаны ее стихи). В начале 90-х годов этот журнал возглавлял идейную борьбу молодых писателей-декадентов с засильем священных традиций шестидесятников. Вместе с прозой Д. С. Мережковского, поэзией А. М.Добролюбова и Ф. К. Сологуба, стихи Гиппиус были частью литературной борьбы за новое миросозерцание и новую эстетику. Именно с этого времени и закрепляется за ней образ поэтессы-декадентки, во имя «красоты зла» восставшей на высокие идеалы отцов.

Этот обывательско-фельетонный образ, уже много лет спустя после смерти Гиппиус, вновь попытался вернуть в литературу поэт и критик Юрий Иваск: «Как и Бодлер, Гиппиус иногда упивалась «цветами зла». Декадентская атмосфера – для нее самая привычная, домашняя, и она как-то обескураживающе-естественно жалила или ломалась; и ее незачем попрекать за манерность. Без позы – не было бы ее поэзии обольщений небытием. Ей нравилось заигрывать со злом, и именно поэтому ей удавалось его художественно воплощать».

Конечно, все это – не более как старая салонная сплетня о «белой дьяволице», «кривляке», «сатанессе». Действительно, Гиппиус, как отмечали все ее знавшие, была необычайно умна, остроумна, язвительна, горда, капризна, знала толк в интеллектуальных и эстетических провокациях, любила розыгрыши и мистификации, но «упиваться цветами зла», «заигрывать со злом»? Для этого она, пожалуй, была слишком умна, к тому же обладала хорошим вкусом и острым чувством «музыкальной фальши» ко всякой пошлости, в том числе в религии и в искусстве.

Из многих свидетельств современников приведу лишь одно неизменно наблюдательного Георгия Адамовича: «В статьях, – хотя бы в тех, которые подписаны псевдонимом Антон Крайний, – по общему мнению, сложившемуся еще задолго до революции, будто бы сказывается ее необыкновенный ум. И в самом деле, она была необыкновенно умна. Но гораздо умнее в разговоре, с глазу на глаз, когда она становилась такой, какой должна была быть в действительности, без раз навсегда принятой позы, без высокомерия и заносчивости, без стремления всех учить чему-то такому, что будто бы только ей и Мережковскому известно, – в разговоре с глазу на глаз, когда она становилась человеком ко всему открытым, ни в чем в сущности не уверенным и с какой-то неутолимой жаждой, с непогрешимым слухом ко всему, что за неимением другого, более точного термина приходится назвать расплывчатым словом «музыка»… Она, как никто, чувствовала и улавливала музыку в других людях, в чужих писаниях, страстно на нее откликалась и всем своим существом к ней тянулась. От всего только бытового, бытом ограниченного, от всякого литературного передвижничества она пренебрежительно отталкивалась, будто ей нечего было со всем этим делать, и даже бывала в отталкиваниях не всегда справедлива, принимая за передвижничество и то, что было им только в оболочке».

Свидетельство Адамовича относится к поздним годам жизни Гиппиус. Но в главных своих линиях характеристика эта верна и для времени более раннего – времени «Северного вестника» и «Мира искусства» (конец 90-х годов), и последующей деятельности в качестве литературного критика в журналах «Весы» и «Русская мысль».

За сорок с лишним лет литературного труда Гиппиус опубликовала 25 книг: это стихи, рассказы, пьесы, критические статьи, мемуары; огромное количество, ее текстов осталось разбросанным по периодической печати и вместе с ее архивными дневниками и письмами только начинает входить в литературный обиход (более всего в этой области было сделано профессором Иллинойского университета Темирой Пахмусс).

В творческой биографии Гиппиус можно выделить несколько важных этапов, последовательно сменяющих друг друга: начальный, «декадентский», охватывающий первое десятилетие жизни в Петербурге; затем – период возвещения «нового религиозного сознания»: время Религиозно-философских собраний (1901–1903) и редактирования журнала «Новый путь» (1903–1904); вслед за ним – этап поисков соединения «правды религиозной и правды революционной», поездка в Париж (1905) и сближение с революционными эмигрантами, в частности, с Б. Савинковым и И. Бунаковым-Фон-даминским.

Существенно: у Гиппиус ни один из последующих этапов не отменял предыдущего; в той или иной мере они по-прежнему продолжали оставаться определяющими и в ее жизни, и в ее творчестве. Это легко обнаруживается не только в ее поэзии или прозе, не только в устойчивости ее религиозно-метафизических теорий, но также и в тех демократических и антимонархических ориентациях, которые мало в чем изменились и после Октябрьской революции.

Собственная метафизическая теория Гиппиус проливает дополнительный свет для уяснения этого постоянства, а, может быть, и нежелания принять внутреннюю эволюцию. Согласно теории, которую Гиппиус развивала на протяжении всей жизни, глубина и подлинность человеческого существования определяется двумя началами: началом свободы и началом любви.

8 ноября 1893 года Гиппиус записывает в своем дневнике: «Мысли о Свободе не покидают меня. Даже знаю путь к ней. Без правды прямой, как математическая черта, нельзя подойти к Свободе. Свобода от людей, от всего людского, от своих желаний, от судьбы… Надо полюбить себя как Бога. Все равно, любишь ли Бога или себя…» (Именно об этом ее знаменитый, наделавший много шума и породивший множество ложных толкований стих, помеченный 1894 годом: «Люблю я себя, как Бога».)

Смысл этого утверждения легко проясняется, если мы вслед за Гиппиус научимся различать понятия «любви к себе» и «себялюбия», «свободы» и «рабского своеволия». «Должна быть свобода, – разъясняет Гиппиус, – но перерожденная в высшее подчинение, свобода, нам еще недоступная. Мы чуем «свободу», но, не понимая, заменяем ее пока ребяческими вольностями, которые, конечно, есть самое беспомощное рабство, только в развевающихся свободных одеждах». Истинная же, «священная свобода», по мысли Гиппиус начинается с любви к себе – через усилие воскресить в себе божественный образ, реализовать абсолютное значение своей личности. Только из такой, выдержавшей все испытания любви к себе, рождается действительно свободное я, способное сказать другому достойное ты и в этом «ты» открыть подлинное равенство «я» и «ты». Лишь через опыт такого равенства личность (отдельное «я») может осуществить правду любви и свободы как в символическом «ты», так и в общественном «мы». Таким образом, не утрачивая своей индивидуальности, человек открывает ценность другого и начинает жить в другом, освобождаясь от изолированности, эгоизма, инстинктов обладания, погружающих его душу еще при жизни в ледяное озеро ада.

«Не любить» для Гиппиус означало «не жить», ибо любовь для нее – это сама жизнь, несущая в себе бессмертие. Но истинная любовь невозможна без свободы, равенства и верности правде, в том числе – правде собственного «я». Отсюда – драматизм, трудность и постоянный соблазн пути любви.

Круг подобных вопросов определился у Гиппиус достаточно рано (и, несомненно, в немалой мере повлиял на мировоззрение Д. С. Мережковского). В первый период творчества – это прежде всего проблема подлинности, абсолютной значимости своего «я» и рядом – сопутствующая ей тема «неправды», «соблазна», «ложного пути», «искушения».

В эпоху религиозных исканий – это проблемы подлинности отношений между «я» и «ты», идентичности «мы», необходимости преодолеть, изжить в себе «ветхое сознание». И главный, мучительный вопрос этого времени – вопрос о правде жизни, правде интеллигенции, правде искусства, мысли, собственного опыта, для которых не нашлось места в церкви. Можно ли соединить правду церкви и правду, выстраданную на трудных дорогах поиска истины, служения добру, Богу и людям? Или необходимо создавать свою церковную общину – прообраз будущей вселенской церкви новой эпохи – эпохи Святого Духа: времени Третьего завета между Богом и человеком? Для Гиппиус это не только теоретические вопросы, но и стимулы к действию – к участию в организации Религиозно-философских собраний, журнала «Новый путь», собственной церковной общины и нового типа богослужения.

В эпоху первой мировой войны и революции, в ситуации катастрофического обвала истории, главными вопросами для нее становятся вопросы свободы и личности. Гиппиус с воодушевлением приветствовала февральскую революцию и решительно не приняла октябрь семнадцатого. Грозные исторические сдвиги она пережила без всякого «опьянения музыкой революции» и без какой-либо капитуляции перед «правотой силы». В предисловии к своей книге «Петербургские дневники. (1914–1919)» Гиппиус разъясняет: «Меня, как писателя-беллетриста, по преимуществу занимали не одни исторические события, свидетелем которых я была; меня занимали главным образом люди в них. Занимал каждый человек, его образ, его личность, его роль в этой громадной трагедии, его сила, его падения, – его путь, его жизнь. Да, историю делают не люди… но и люди тоже, в какой-то мере. Если не видеть и не присматриваться к отдельным точкам в стихийном потоке революции, можно перестать все понимать. И чем меньше этих точек, отдельных личностей, – тем бессмысленнее, страшнее и скучнее становится историческое движение».

Октябрь семнадцатого, разгон Учредительного собрания, Брестский мир, красная диктатура – все это было воспринято Гиппиус как смертоубийственное святотатство по отношению к мечте о свободной России. Морозной ночью 24 декабря 1919 года З. Гиппиус, Д. Мережковский, Д. Философов и В. Злобин, молодой секретарь Гиппиус, навсегда покинули Петербург:

До самой смерти… Кто бы мог думать?

(Санки у подъезда. Вечер. Снег.)

Никто не знал. Но как было думать,

Что это – совсем? Навсегда? Навек?

Молчи! Не надо твоей надежды!

(Улица. Вечер. Ветер. Дома.)

Но как было знать, что нет надежды?

(Вечер. Метелица. Ветер. Тьма.)

Этот свой побег из «Царства Антихриста» Гиппиус до конца жизни мыслила только в категориях полярных, исключающих возможность какого-либо компромисса: Свобода – Рабство, Добро – Зло, Жизнь – Смерть, Верность – Предательство. Поэтому и эмиграцию она воспринимала прежде всего как «посланничество», «свидетельство», «служение». В 1927 году она писала И. Г. Гальперину-Каминскому: «Многие из нас и Россию покинули не для спасения своей жизни (бежать было опаснее), а как раз для того, чтобы свидетельствовать о правде, говорить, кричать о ней. Братья наши знают, что завещанное ими – наш долг – мы исполняли верно. Одного не знают они, и мы сами узнали это лишь здесь: наша правда так невероятно, наше рабство так неслыханно, что людям свободным слишком трудно понять нас, поверить; слова скользят мимо слуха».

Действительно, Гиппиус не услышали и не поняли ни в Польше, где она вместе с Мережковским пыталась препятствовать заключению перемирия между польским правительством и большевиками, ни в Париже, где она призывала к непримиримому бойкоту всех отношений с СССР. Многие ее записи пропитаны изнурительным страхом Кассандры перед неуклонной встречной глухотой: «Польша заключила мир? Ведь это же абсурд, если признаешь Врангеля! Ведь ни большевики, ни мы не скрывали: если Польша даст им «передышку» – они кинут все на Врангеля. Ну, дойдет черед и до Польши. Продала себя за… даже не за золото, а за их золотые обещания…» (запись от 14 ноября 1920). То же бессилие и двадцать лет спустя: «Ни России, ни большевиков никто по-прежнему не понимает. Самый страшный ужас, это – что в конце концов большевикам все простят… И «на колу мочало, начинай сначала», до третьей войны… Понимать (все равно что) помогает только собственный опыт» (запись от 9 апреля 1940).

В эмиграции Гиппиус не раз пыталась совместить деятельность литературную и политическую. Однако любые ее усилия повлиять на исторический ход вещей неизменно оказывались бесплодными. Те абсолютные, религиозные, метафизические и моральные категории, с которыми Гиппиус подходила к толкованию исторической ситуации, в глазах реальных политиков выглядели языком дремучих сектантов. Ее страхи перед «Царством Антихриста», «Мировым Злом», «Всемирной Катастрофой» многие оценивали как поэтические гиперболы и не принимали всерьез. «Торговать можно и с каннибалами», – отвечала ей словами Ллойд Джорджа уставшая от первой мировой войны Европа.

С годами Гиппиус все больше погружалась в литературную работу, которую воспринимала как часть общей для всей эмиграции ответственности за судьбу русской культуры. «Русская культура в опасности, – провозглашает она в 1926 году, не раз затем повторяя эти слова и позже. – И если мы здесь, – не случайное собрание беженцев, а действительно эмигранты, мы должны сознать наш долг перед культурой нашей и перед Россией. Великий смысл в том, что люди, – целый народ по количеству, – никогда не знавшие совершенно свободного дыханья, очутились в условиях свободы и могут свободе учиться… Громадная работа лежит перед эмиграцией. И работа патриотическая… Настоящий патриотизм бескорыстен. Он требует отказа от себя. Мы никогда не увидим России? В чужую землю нас зароют? Пускай, но пока не зарыли, – будем делать наше дело, то, которое нам предназначено, которое именно мы только и можем делать сейчас, ибо только у нас, лишенных земли, – есть свобода. И не для себя будем стараться сохранять и приумножать ценности родной земли, – а для нее. Великая ценность – культура – вся соткана из свободных веяний духа. Дух дышит, где хочет, Россия не забыта; но если его дыханье там для нас еще не приметно – от своего дела отказываться нельзя» (З. Гиппиус. Земля и Свобода// Последние новости. 1926. 8 июня).

Одним из таких «своих» дел стала для Гиппиус организация литературного общества «Зеленая лампа» (1927–1940), собравшего представителей разных поколений эмиграции: литераторов, философов, журналистов, критиков. И здесь Гиппиус также продолжала отстаивать свой основной тезис: «Если эмиграции задана задача выучиться свободе, так значит и художникам она задана. И нечего воображать, что обойдешься какой-то фиктивной свободой фиктивного, химически чистого искусства» (из доклада «Русская литература в изгнании»). Через испытание свободой – верная своим убеждениям и своему пути – шла и сама Гиппиус. Шла вопреки господствующим настроениям и компромиссам. Шла в неотвратимое одиночество.

«В ней было много горечи и разочарования, – вспоминал позже один из молодых посетителей «Зеленой лампы», – она всячески старалась понять новый мир и нового человека, который в чем-то основном от нее ускользал. Ее влекло рассмотреть, чем этот человек жив, во что он верит и что в нем наиболее подлинно. Но подлежавшие расшифровке «новые люди» в большинстве не были склонны открывать свое «внутреннее» – эпоха была не та. И в решительный момент, в самом важном вопросе Зинаида Гиппиус вдруг оказалась в одиночестве» (Юрий Терапиано. Литературная жизнь русского Парижа за полвека. Париж – Нью-Йорк, 1987. С. 35).

Сознание своего одиночества, конечно, не возникло «вдруг». Гиппиус несла его всю жизнь с болью непримиренного понимания и в своей слепоте и в своей прозорливости.

Поэт знал истинную цену мудрости, даже своей собственной:

Кто бури знал, тот мудрость ценит,

Лишь одного мне жаль: игры…

Ее и мудрость не заменит.

Игра загадочней всего…

В уже цитированной статье «Земля и Свобода» защита русской культуры осмыслена Гиппиус как борьба с беспамятством. «Не есть ли основа, корень, суть культуры, проходящей сквозь ряды поколений, – память?» – спрашивает Гиппиус и отвечает: «Живая память – это залог живой культуры. Культура всегда целостность, ткань, свитая из множества нитей, которые тянутся отовсюду, от всех сторон жизни».

Одной из таких живых нитей была для Гиппиус активная сила воспоминания. В литературном смысле это всегда соединение дневника (документалистски сближавшего событие с непосредственным впечатлением от него) и целостного художественного образа, прошедшего жесткую обработку мысли. Но там, где дневник отступает, художественный образ господствует над прошлым, – быть может, к радости неискушенного читателя и недоумению знатока истории. Именно таковы воспоминания Гиппиус «Живые лица» (т. 1–2. Прага, 1925) и книга «Дмитрий Мережковский» (Париж, 1951).

3. Гиппиус. «Стихи, воспоминания, документальная проза».

Москва: ИИЦ «Наше наследие», 1991.

Россия и запад. Взгляд издалека

(предисловие к публикации В. В. Вейдле «Россия и Запад»)

«Россия не удалась в том смысле, в каком удались, что бы ни случилось с ними дальше, Италия, Англия или Франция. Национальной культуры, такой всесторонней, последовательной, цельной и единой, как эти страны, она не создала. Ее история прерывиста, и то лучшее, что она породила за девятьсот лет, хотя и не бессвязно, но связано лишь единством рождающей земли, а не преемственностью наследуемой культуры. Ее творческие силы скудными никогда не были, но их полное цветение стало возможно лишь за сто лет до такой катастрофы, какая еще никогда не постигала ни одну из европейских национальных культур. Ей самой, к тому же, прообраз этой катастрофы пришлось и в прошлом пережить не раз: в гибели киевской земли, в падении Новгорода и особенно в петровской реформе. Уже кочевание ее столицы не может не поразить, если смотреть на него из Рима, Лондона или Парижа, а отъединенность ее последних двух веков от семи предыдущих есть рана, которая накануне ее революционного разгрома еще только начинала заживать. Русская история не раз обрывалась и начиналась вновь, так что приходилось и русское государство заново строить и русскую душу заново воспитывать, а делать это было тем труднее, что русский народ никогда целиком в этих условиях не участвовал и нередко о них вообще ничего не знал. За итальянским Возрождением, за образованием английского государства и Британской империи, за Францией Шартрского собора, как и за Францией наполеоновских войн, стоит весь итальянский, английский, французский народ; но в русской истории весь народ проявлял себя до сих пор почти исключительно в явлениях стихийных: в крестьянской колонизации, казачьей вольнице, в восстаниях Разина и Пугачева, в возвращении с фронта в 1917 году. Основная трудность, с которой так и не справилась ни киевская, ни московская, ни петербургская Россия, как раз и заключается в этой разобщенности народа и культуры, народа и государства, лишающей культурную традицию настоящей прочности и препятствующей лечить однажды происшедший в ней разрыв. Эта трудность уже налицо, когда начинается Россия. Она исконна потому, что ее породила сама русская земля.

Первый факт русской истории – это русская равнина и ее безудержный разлив. Широкими волнами растекающаяся вдаль безбрежная земля есть воплощение беспредельности гораздо более полное, чем море, потому что у моря есть берег и есть другие, дальние берега, к которым уже отплывает Синдбад или Колумб, тогда как земля, и земля, и еще земля без конца ни к какой цели человека не влечет, только и говорите собственной бескрайности. Русские просторы зовут странствовать, бродить, раствориться в них, а не искать новых стран и новых дел у неведомых народов; отсюда непереводимость самого слова простор, окрашенного чувством мало понятным иностранцу и объясняющим почему русскому человеку может показаться тесным расчлененный и перегороженный западноевропейский мир; отсюда и русское, столь отличное от западного понимание свободы, не как права строить свое и утверждать себя, а как прав уйти, ничего не утверждая и ничего не строя».

Этот пространный отрывок заимствован из сборника статей Владимира Васильевича Вейдле (1895–1979) «Задача России», вышедшего в 1956 году в нью-йоркском издательстве имени Чехова; из той же книги взята и публикуемая ниже статья «Россия и Запад».

Для сознания, не утерявшего чутья культурной актуальности, симптоматично здесь все: и название статьи, побуждающее вспомнить известную книгу Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», и властный императив в заглавии сборника, непроизвольно отсылающий к традиции «очередных» и «внеочередных» задач, и, наконец, сам тип дискурса – литературная конструкция из неоговоренных метафизических предпосылок, панорамных обобщений, морального суда и не подлежащих обжалованию приговоров, без каких-либо усилий или сопротивления материала, пронизывающих толщу векового прошлого.

«Удалась или не удалась Россия? В чем тайна русской души? С чего начинается Россия: с земли или – с народа?..» Это – не только вопрошания Вейдле. Подобными вопросами давно полна отечественная сокровищница историософской мудрости. И вдумываясь в них, однажды поражаешься: сродни они не столько философии, сколько лирической магии гоголевской поэмы. Именно в ней обретают они губительную двусмысленность сладкой отравы, от которой невозможно уклониться, к которой возвращаются даже уязвленные опытом похмелья: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем – гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи… Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

Все то же, с разницей в столетье: народ, земля, пространства, таинственная «русская душа»…Дай ответ. Нет ответа…

Одно из объяснений вековой устойчивости такого типа дискурса – традиционная литературоцентричность российского культурного сознания. Это не столько культура книги, сколько культура, растворившая себя в книжности, в книжном слове: культура, погруженная в тотальность литературы, пропитанная литературой, ею одушевляемая, по ее законам живущая и в согласии с этими законами мыслящая. Художественный образ, портрет, тип, яркая метафора, меткое словцо, исповедальный тон, лирическая интимность, сарказм, ирония, пафос здесь кажутся куда более убедительными, чем строгие категории, системы понятий, теоретический анализ или последовательная рефлексия – мысль о самой мысли. Как тут не вспомнить пушкинскую жалобу, что «метафизического языка у нас вовсе не существует». Увы, не существует его в жизни культуры и по сей день. Литературность, ставшая образом и порядком культуры, поглотила саму его возможность. Самодостаточная стихия словесности, не только живущая художественной достоверностью вымысла, но и уравнивающая его с достоверностью знания как такового, – Россия, русская душа, русская судьба по Гоголю, Достоевскому, Толстому, Лескову, Блоку, Солженицыну (на эти темы философствовали Бердяев, Соловьев, Розанов, Шестов, Шмеман; список легко продолжить), – делает маргинальными любые претендующие на метаязык типы дискурсов. Так уж повелось: интерес к русской философии, особенно к отдельным философам, у нас прямо пропорционален степени их литературной одаренности, их включенности в литературную традицию. Не удивительно, что, поднятая до метаязыка, литература по необходимости обретает еще одну грозную функцию – функцию идеологии.

Владимир Васильевич Вейдле – литературный критик, искусствовед, историк-медиевист – причислял себя не к философам, но к писателям. Таким он и был: не просто «автором стихов и прозы», а именно литератором – литератором par excellence. «Он считал себя прежде всего писателем, а не ученым, хотя и обладал огромной эрудицией», – вспоминал близко его знавший поэт и критик Ю. Иваск. Действительно, в исторических, искусствоведческих, критических статьях Вейдле движение его мысли остается всегда и всецело эссеистски-художественным – неизменно подчиненным законам ритмического строя, чутким к музыке речи, к разговорным интонациям, к изощренным стилистическим контурам.

Тем же пластическим законам художественной формы следуют и его историософские сочинения. Это не столько исследования, сколько исповедания. Литературная биография и личная судьба сами собой сплетаются здесь с традицией русского религиозного философствования, любовь и верность Петербургу и петербургской культуре – с эстетикой православия, очарованность Римом – с ностальгией по барской русской усадьбе.

Это соединение, кажущееся сегодня неправдоподобным, для Вейдле было вполне органичным. «Биографически первичным в его жизни был опыт культуры, опыт, кажущийся теперь почти легендарным, того творческого подъема и рассвета ее, которым отмечены были в России последние десятилетия перед революцией, – вспоминал А. Шмеман. – Воздухом этого «серебряного века» В. В. дышал буквально с первых лет своего петербургского детства. Но знавшим В. В. показалось бы, я думаю, неуклюжим, да и просто смешным, определить его как «культурного» человека (особенно из-за действительно смешного в своем напыщенном самодовольстве оттенка, который слова «культурный» и «культурно» получили в языке современной «образованщины»). Был он не «культурным человеком», а неким поистине чудесным воплощением культуры. Он жил в ней и она жила в нем с той царственной свободой и самоочевидностью, которых так мало осталось в наш век начетчиков, экспертов и специалистов. Для В. В. культура была не профессией и не специальностью, а прежде всего прекрасным и светлым домом, в котором, потому что он родился и вырос в нем, потому что дом этот был его домом, он знал, любил и своими ощущал все комнаты. Комнат было много, одна прекраснее и богаче другой, но назывались ли они – итальянской, французской, немецкой, английской, испанской, русской, – были они все комнатами одного дома, частями прекрасного, неразделимого и неразрушимого целого, той единой и единственной европейской культуры, что родилась из встречи античного, греко-римского мира с христианским благовестием^1».

В. В. Вейдле родился в Петербурге, в давно обрусевшей немецкой семье. После окончания Реформатского училища поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где был учеником И. М. Гревса, Л. П. Карсавина, О. А. Добиаш-Рождественской. Там же в 1921–1924 гг. читал лекции по истории средневекового искусства. Одновременно писал стихи в духе акмеизма, статьи о поэтах и поэзии. Был знаком с А. Ахматовой, О. Мандельштамом, провожал на Смоленское кладбище гроб с телом А. Блока. Памятью о встречах и разлукахтех лет пронизаны его поздние книги: «О поэтах и поэзии» (Париж, 1973), «После «Двенадцати» (О последних годах Блока)» (Париж, 1973), «Зимнее солнце. Из ранних воспоминаний» (Вашингтон, 1976).

В 1924 году Вейдле поселился в Париже, где сблизился с В. Ходасевичем, ставшим, по его словам, «лучшим из друзей». Написал о нем книгу: «Поэзия Ходасевича» (Париж, 1928). Кроме того, опубликовал множество статей и рецензий в довоенных парижских журналах «Современные записки», «Числа», «Новый град», «Путь^2». С 1932 по 1952 г. был профессором Православного богословского института по кафедре Истории христианского искусства и Истории западной церкви. Здесь же преподавал и прот. С. Н. Булгаков, о котором Вейдле позже писал: «Никого я в жизни не повстречал, кто произвел бы на меня большее впечатление, кого бы я выше оценил и чья память была бы мне дороже, чем память о. Сергия. Никого не повстречал, кого бы мог с ним сравнить. Труды его для меня неотделимы от его личности, но личность отделима оттрудов, и она мне больше дала, глубже во мне запечатлелась, чем труды. Думаю, однако, что русская богословская мысль – и мысль вообще – когда оцепенение ее кончится, мимо трудов этих не пройдет; а если пройдет, себя обеднит и свое будущее искалечит^3».

После второй Мировой войны Вейдле преподавал в Европейском колледже в Брюгге, в университетах Мюнхена, Принстона, Нью-Йорка. Близко знал многих западных поэтов, ученых – П. Клоделя, П. Валери, Т. С. Элиота, Э. Р. Курциуса, Б. Беренсона. И не просто знал, но дышал вместе с ними воздухом европейской культуры. И этой культурой защищался от удушья русского бахвальства. «Насчет гоголевской тройки, сомневаюсь. Затем ей лететь так, чтобы косились на нее «другие народы и государства»? Не вижу, чтобы честь и слава России состояла в том, чтобы кого-нибудь «оставить позади», и не нахожу, чтобы даже величайшие наши умы и сердца так-таки вообще опередили или превзошли не «наши», но все разно родные нам сердца и умы христианства, Греции, западного мира… Смешна похвальба, основанная на применении к нам особой мерки, что ведь как раз Россию и унижает. Отвратительна та, что ни на чем не основана, кроме как на слепоте ко всему «чужому». Противно было и вызывало брезгливую жалость к Шмелеву, когда он, много лет назад, отвечая на анкету «Чисел» в Париже, объявил Баранцевича и Альбова писателями нисколько не хуже Пруста. Но еще противней похвальба, основанная на лжи и лести. Мучительно стыдно читать, только раскроешь любой советский листок, комплименты тем, у кого палка в руках, перемешанные с готовыми – истошным голосом на ленту записанными – «наша великая», «наша могучая», «наша первая в мире^4»…

По словам Ю. Иваска, многие считали В. В. Вейдле французским писателем, но с середины 50-х годов он писал преимущественно по-русски – это было вызвано его неполной удовлетворенностью своими французскими эссе, хотя французы признали его стилистом-мастером, а министр культуры Андре Мальро наградил его званием «Кавалера ордена литературных заслуг^5».

Первые свои историософские статьи Вейдле напечатал в журнале «Современные записки», из которых возникла французская книга «La Russie presente et absente», переведенная затем на английский, немецкий, испанский языки. Статьи эти не являются в строгом смысле философией истории: в них нет собственно философской рефлексии по поводу исторического знания, рассматриваемого в единстве предмета знания и способов его познания. Россия, русская культура, «русская душа» выступают у Вейдле в качестве некоего символического образа, обретающего черты не столько предметной, сколько литературной конкретности лишь в пространстве выдвигаемых им идеологических задач.

Идеология же, которую отстаивает Вейдле, опирается на веру в универсальный характер христианской культуры. Именно веру, потому что саму эту универсальность как продолжающуюся, действенную, конституирующую жизнь реальность Вейдле никак не обосновывает. Вместо обоснования он лишь иллюстрирует свой тезис собственной же концептуализацией истории: «Вера создает религию. Из религии излучается – религиозная на первых порах – культура… Повсюду в ней сквозит породившая ее религия. Наша музыка, единственная в мире европейская музыка, не только из богослужения возникла, не только была еще в лице Баха музыкой по преимуществу «духовной», но и позже, став «светской», продолжала пользоваться языком, чья понятность вытекает из того, что создан он был для высказыванья душевных движений, связанных с религией, и притом с нашей (т. е. европейской) христианской религией. Язык наш, всех христианских или воспитанных христианских народов, всей нашей поэзии и литературы, являет по-разному следы своей укорененности в языке Библии, христианского благочестия, в богослужебном и богословском языке. Больше того, – и тут мы выходим за пределы искусства, – сама наша мысль, наше понимание мира и людей, вся наша духовная жизнь все еще ищет, а если ищет, то и находит опору в той религии, из которой излучилась наша культура, хотя многие из нас уже и отказываются считать ее своей религией^6».

В этой ретроспективной схеме разрыв между становлением культуры и последующей эмансипацией культурного самосознания кажется чем-то несущественным. Но ведь такое возможно лишь до тех пор, пока мы имеем дело с символическими образами или номинациями, со словами «религия» и «культура», лишенными исторической конкретности и динамики. Из наличия религиозных корней европейской культуры вовсе не следует, что она и в будущем сохранит первоначальную связь с материнским лоном. Смена парадигм культуры, менявших картину мира, а вместе с ней и религиозное сознание, конфликт между знанием и верой, автономия культурных ценностей, претензия человека на совершеннолетие, секуляризация и приватизация христианства, возникновение безрелигиозной научно-технической цивилизации, о которой с презрением говорит сам Вейдле, – все это заставляет предполагать, что «универсальный характер христианской культуры» не более чем идеологическое гипостазирование весьма проблематичных допущений.

Впрочем, Вейдле и сам трагически остро переживал углубляющийся разрыв современной культуры с ее религиозными истоками, ее болезненный распад и умирание. Одну из главных своих книг он так и озаглавил: «Умирание искусства» (1938). определяющим знаком, симптомом умирания было для него угасание «вымысла», подмена его «документом», монтажем, репортажем – нигилистическим отрицанием чуда по-детски целостного знания и веры либо во имя произвола субъективного, либо – ради безличного объективизма. Искусство, утверждал Вейдле, может существовать и без видимой связи с религией, но при одном условии – не должна прерываться связь искусства с верой. Современное искусство разлагается не потому, что художник грешен, а потому, что он, сознательно или нет, отказывается совершать таинства. Здесь позиция Вейдле мало отличалась от неоромантических, религиозно-символистских воззрений на искусство его старших современников: С. Н. Булгакова, Н.А. Бердяева, П.А. Флоренского.

Однако этот культурный пессимизм почти не повлиял на историософскую концепцию Вейдле. Напротив, рассматривая «задачи России», поставленные перед ней христианским прошлым, он верит в неисчерпаемые возможности религиозной культуры. Тут его культурное почвенничество сродни вере художника прошлого в преображающее мир таинство искусства. Таким мистериальным событием было для него ожидаемое – хотя и ничем не обоснованное – будущее обретение «новой жизни» Западом и Россией. В отличие от Данилевского, Вейдле не противопоставляет Россию и Европу. Крещение Руси и передача ей Византией наследия общеевропейской древности было, по его убеждению, включением России в мир Европы. Этим судьбоносным актом и была задана историческая задача России, «которую, худо ли, хорошо ли, в течение больше чем девяти веков она пыталась разрешить». «В самом общем виде, – поясняет Вейдле, – исторический смысл этой задачи заключается в том, чтобы стать частью христианской Европы, – не случайной и пассивной, конечною органической и творческой: не просто к ней примкнуть, а разделить ее судьбу, принять участие в общем ее деле… Нет сомнения и в том, что будущее России ныне, как и всегда, остается неотделимым от общеевропейского будущего. Если ущербу Запада не будет положено предела, если он окончательно станет недостойным великого своего прошлого, тогда не только смысл его собственной, но и русской истории тем самым будет зачеркнут. Если же Запад обретет новую жизнь, то жизнь эта будет и жизнью России: возвратясь в лоно Европы, вернувшись к старой своей задаче, она вернется, наконец, к самой себе^7».

Каким образом Запад и Россия смогут обрести «новую жизнь», Вейдле не объясняет. Он просто верит в возможность чуда. «Самые убийственные мировые катастрофы, хотя бы и те, что уже свершились, или те, которых еще можно ожидать, не нарушают взаимоотношений, установившихся в духовном мире, взращенных невидимым посевом человеческого творчества. Да и что бы ни случилось – можно верить, что Россия будет, и надо знать, что она была^8».

Хватит ли нам такой веры сегодня? И поможет ли она найти философу нужные ответы? Трудно, слишком трудно отрешиться от призрачных видений:… Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.

Примечания

1. Прот. Александр Шмеман. Памяти Владимира Васильевича Вейдле. – «Вестник русского христианского движения». Париж, 1979, № 129, с. 175–176.

2. Подробную, хотя далеко не полную библиографию сочинений В. В. Вейдле можно найти в книге: Людмила А. Фестер. Библиография русской зарубежной литературы, 1918–1968. Boston, 1970.

3. В. Вейдле. <Свидетельство>. – «Вестник русского христианского движения», 1971, № 101–102, с. 61.

4. В. Вейдле. Разговор о бахвальстве. – «Вопросы литературы», 1990, № 7, с. 104.

5. Юрий Иваск. Владимир Васильевич Вейдле. – «Новый журнал». Нью-Йорк, 1979, кн. 136, с. 214.

6. В. Вейдле. Религия и культура. – «Вестник русского христианского движения», Париж, 1965, № 79, с. 18–19.

7. В. Вейдле. Задача России. Нью-Йорк, 1956, с. 16.

8. Там же, с. 17.

Барабанов Е. В.

Россия – Запад взгляд издалека. Вопросы философии, 1991, № 1 °C. 58–63

О письмах из тюрьмы дитриха бонхеффера

В одной из заметок, посвященной теме «европейского нигилизма», Фридрих Ницше предрек гибель христианства от его морали: «Эта мораль обращается против христианского Бога – чувство правдивости, высоко развитое христианством, начинает испытывать отвращение к фальши и изолганности всех христианских толкований мира и истории^1».

Прав ли Ницше? Николай Бердяев, христианский апологет и одновременно страстный борец за интеллектуальную честность в религиозной философии, с горечью цитировал Константина Леонтьева: христианин может быть святым, но не может быть честным.

Дитрих Бонхёффер – один из наиболее известных теологов XX в., человек необычайного личного мужества, активный антифашист, казненный в немецком концлагере за несколько недель до капитуляции Германии, – не только принял допущение Ницше, но, повинуясь интеллектуальной честности, пошел значительно дальше в своих вопрошаниях и выводах:

«Меня постоянно волнует вопрос о том, чем является для нас сегодня христианство и кем Христос? Давно миновало время, когда людям все можно было рассказать словами (будьте теологические рассуждения или благочестивые речи); прошло также время интереса к внутреннему миру человека и совести, а значит, и к религии вообще. Мы приближаемся к абсолютно безрелигиозному периоду: люди просто уже не могут оставаться религиозными. Даже те, кто честно называют себя «религиозными», на деле вовсе не таковы: видимо, под «религиозностью» они понимают нечто иное.

Наши общие христианские возвещение и теология, насчитывающие 1900 лет, опираются на «априорную религиозность» людей. «Христианство» всегда было одной из форм (быть может, истинной формой) «религии». Если же в один прекрасный день окажется, что этой «априорности» вообще не существует, что это была временная, исторически обусловленная форма самовыражения человека, если люди и в самом деле станут радикально безрелигиозными – а я думаю, что в большей или меньшей степени это уже произошло (по какой, например, причине эта война, в отличие от всех предшествующих, не вызывает «религиозной» реакции?), – то что же все это будет значить для «христианства»? У всего нашего теперешнего «христианства» будет выбита почва из-под ног, и нам останется довольствоваться в «религии» лишь несколькими «последними рыцарями» да еще кучкой интеллектуально нечестных людей. Неужели они и есть немногие «избранные»? Должны ли мы со всем пылом, раздражением или возмущением обрушиться именно на эту сомнительную группу людей, пытаясь сбыть им наш залежалый товар? Неужели мы набросимся на нескольких несчастных в минуту их слабости, чтобы, так сказать, «религиозно» изнасиловать их?

Если же мы не хотим этого, если нам в конце концов даже западную форму христианства приходится рассматривать лишь как предварительную стадию полной безрелигиозности, что же за ситуация складывается тогда для нас, для Церкви? Как можетХристос стать Господом и для нерелигиозных людей? Существуют ли безрелигиозные христиане? Если религия представляет собой лишь внешнюю оболочку христианства (да и эта оболочка в разные времена выглядела совершенно по-разному), что же это такое – безрелигиозное христианство^2?»

Существенно: все эти бескомпромиссные вопросы, как и следующие за ними тезисы Бонхёффера о безрелигиозном христианстве в совершеннолетнем мире, не нуждающемся более ни в «гипотезе Бога», ни в его опеке, наконец, неиссякаемая оптимистическая вера в здоровье и разум человека – все это вовсе не досужие фантазии прикованного к письменному столу прекраснодушного прожектера, не гностические игры для посвященных, не апологетические сети и не любовь к эпатирующим парадоксам. Приведенные выше слова писались в фашистской Германии 1944 г., перед лицом смерти, в тюрьме, под вой сирен и грохот непрекращающихся бомбежек. Писались с ответственностью, в твердой и трезвой решимости продумать все до конца. Писались человеком, прочно стоящим на земле, знающим и любящим жизнь столь же глубоко, сколь и литературу, поэзию, музыку, Библию, науку.

Что же давало Бонхёфферу силы исповедовать христианство и наряду с занятиями теологией и пасторскими заботами верить в будущее взрослого свободного от религии человека? В эпоху апокалиптического саморазрушения всех основ культуры, этики, гуманистических ценностей, межличностных связей, наконец, самой человечности человека – на что он опирался, чем руководствовался, когда говорил, что нельзя «охаивать» человека за его мирскую сущность, что нужно отказаться от всех «поповских уловок» и не усматривать предтеч Бога в психотерапевтах или философах-экзистенциалистах (ибо Иисус призывал не к культивированию болезней, а к здоровью, не к новой религии, а к новой жизни), что совершеннолетний мир безбожнее несовершеннолетнего и именно потому ближе к Богу?

Споры вокруг этих и подобных вопросов не утихают по сей день. Одни ищут ответы в биографии Бонхёффера, другие – в его учении, третьи – в общей проблематике «секуляризма», переформулированной протестантской мыслью в начале XX в. Однако ни у кого не вызывают сомнений оригинальность и философская значимость идей Бонхёффера. Его имя стоит в одном ряду с именами Карла Барта, Пауля Тиллиха, Рудольфа Бультманна – мыслителей, в значительной мере определивших своими идеями фундаментальные переориентации сознания внутри западноевропейской культуры нашего столетия.

Дитрих Бонхёффер родился 4 февраля 1906 г. в Бреслау (ныне Вроцлав). Он был шестым из восьми детей в семье Карла Бонхёффера, известного врача-невропатолога. После окончания гимназии Дитрих сам выбирает жизненный путь – это теология, которую он изучает сначала в Тюбингене и Риме, а после 1924 г. в Берлинском университете, где занимается под руководством всемирно знаменитых Адольфа фон Гарнака, Рейнгольда Зееберга и Карла Холля. В 21 год он защищает диплом, посвященный философскому и догматическому исследованию фундаментальных категорий церковной социологии (Sanctorum Communio, Berlin, 1930), а спустя два года – докторскую диссертацию «Акт и бытие. Трансцендентальная философия и онтология в систематической теологии» (Akt und Sein, Berlin, 1931). После нескольких лет работы за границей (Барселона, Нью-Йорк, Лондон) Бонхёффер, в ноябре 1932 г. ставший пастором, преподает систематическую теологию в Берлинском университете, деятельно участвует в экуменическом движении, печатает множество статей, пишет книги. В 30-х гг. одно за другим появились его исследования: «Творение и грехопадение» (Schopfung und Fall.: theolo-gische Auslegung von Genesis 1–3. Munchen, 1934), «Следование за Христом» (Nachfolge. Munchen, 1934), «Жизнь сообща» (Gemeinsames Leben. Munchen, 1939), «Библейская книга молитв» (Das Gebetbuchder Bibel. Salzuflen, 1940).

После прихода Гитлера к власти Бонхёффер сразу же начинает активную борьбу с национал социализмом и поддерживаемым нацистами церковнополитическим движением «Немецких христиан», которое после победы на июльских церковных выборах 1933 г. провозгласило себя «Евангелической церковью германской нации», призванной явить миру «германского Христа деиудаизированной церкви». Бонхёффер выступаете решительными протестами как против псевдохристианской нордической мифологии, так и против «арийского параграфа» в расовом законодательстве «коричневого» Генерального синода. Эти протесты стали частью программ Чрезвычайного союза пасторов – начального этапа евангелического движения сопротивления. После синода в Бармене (31 мая 1934 г.) это движение, утвердившее себя как «правомочную Германскую евангелическую церковь», получило имя «Исповедующая церковь».

Из года в год Бонхёффер неутомимо поддерживал дух членов «Исповедующей церкви»; пренебрегая неудобствами и опасностью, он выступает с докладами, проповедями, руководит семинарами проповедников, рассылает многочисленные письма и заметки, в которых проясняет и формулирует сущность происходящего в Германии.

В 1936 г. нацистские власти лишают его права на преподавание в университете, а затем и вовсе увольняют. И в 30-х гг. и в начале 40-х Бонхёффер не раз выезжал за границы Германии, однако упорно не соглашался эмигрировать. Он выбрал движение политического сопротивления на родине. 5 апреля 1943 г. Дитрих Бонхёффер был арестован по подозрению в участии в заговоре против Гитлера. В заключении под следствием Бонхёффер пробыл два года. Незадолго до окончания войны, 9 апреля 1945 г., он был повешен в концлагере Флоссенбюрг.

После войны стараниями друзей Дитриха Бонхёффера, и прежде всего пастора Эберхарда Бетге, были собраны, прокомментированы и изданы не только книги Бонхёффера (в том числе его объемистая, написанная незадолго до ареста «Этика»), но также его статьи, отдельные исследования, лекции, доклады, проповеди, письма, стихи, биографические материалы. В 1958–1974 гг. вышло шеститомное собрание сочинений Бонхёффера; десятками переизданий печатаются отдельные книги и брошюры; почти все они переведены не только на европейские языки, но и на японский, китайский, корейский и арабский; библиография трудов о Бонхёффере занимает десятки страниц. Одной из самых известных книг Дитриха Бонхёффера стал сборник «Сопротивление и покорность» (первое издание: Munchen, 1951), составленный Э. Бетге. Книга включает материал последних двух с лишним лет жизни Бонхёффера. Она открывается заметкой «Спустя десять лет», написанной на рубеже 1942–1943 гг. и продолжена письмами из заключения.

Заметка «Спустя десять лет» была задумана как рождественский подарок ближайшим друзьям. «Уже тогда слышались предостережения, исходившие главным образом от Ханса фон Донаньи, что Главное имперское ведомство безопасности настаивает на аресте Бонхёффера и собирает материал для обвинения, – комментирует Бетге – Это сочинение, спрятанное между черепицей и стропилами, пережило обыски и бомбежки; оно свидетельствует о духе, которым руководствовались тогда эти люди в своих делах, а позже и в своих страданиях^3».

Безусловно, эта заметка Бонхёффера будет интересна сегодня многим, в том числе и читателям, далеким от религиозно-философской проблематики. Ведь речь идет об изменениях сознания, о сдвигах духовных ценностей, о переиначивании смысла межличностных отношений в условиях тоталитаризма. Все эти перемены проанализированы Бонхеффером с беспощадной точностью, самообладанием и духовной проницательностью. Достойный урок всем нам! Его размышления о глупости, продолжающие христианско-гуманистическую традицию Эразма Роттердамского, несомненно, остаются актуальными и для нас, стремящихся осознать подлинную глубину той антропологической катастрофы, что произошла в нашей стране более семидесяти лет назад.

Письма из заключения распадаются на две части. Первая – подборка писем начального периода из военного отделения тюрьмы Берлин-Тегель, где Бонхёффер провел первые полтора года неволи: с 5 апреля 1943 по 8 октября 1944 г. Это прежде всего письма к родителям, с которыми ему удалось связаться после мучений первых дней тюрьмы. Цензура и следователь читали эти письма, что было известно Бонхёфферу и, несомненно, отразилось на их содержании.

Спустя полгода у Бонхёффера появились надежные люди среди охранников и санитаров, и он смог наладить обширную переписку, в том числе и со своим другом, участником семинара проповедников в Финкенвальде, будущим издателем книги «Сопротивление и покорность» Эберхардом Бетге. Разумеется, сообщения о лицах, которым угрожала опасность, сведения о сопротивлении либо о ходе расследования были исключены. Обмен письмами продолжался до тех пор, пока 1 сентября 1944 г. (после того как было совершено покушение на Гитлера и в руки гестапо попали документы, дневники, материалы о деятелях сопротивления, группировавшихся вокруг Канариса, Остера, Ханса фон Донаньи и др.) гестапо не перевело Бонхёффера в тюрьму на Принц-Альбрехтштрассе, где он содержался в условиях строжайшего режима. «К сожалению, – признается Бетге, – во время этих событий и при аресте издателя (октябрь 1944 г.) письма, написанные в последние месяцы пребывания в Тегельской тюрьме, были из предосторожности уничтожены, остальные сохранялись в надежном месте^4».

В письмах, которые Бонхёффер посылал на волю, не только отчеты о здоровье, самочувствии, полученных письмах или прочитанных книгах; в них также фрагменты его сочинений, молитвы, стихотворения, отдельные мысли. События личной жизни сплетаются в них с событиями мировой катастрофы, крушение надежд на успех заговора – с решимостью выстоять до конца…

В тюрьме на Принц-Альбрехтштрассе возможности переписки оказались ограниченными: Бонхёфферу то разрешали, то запрещали передавать весточки о себе или просьбы о самом необходимом. В феврале 1945 г. семье Дитриха стало известно, что в этой тюрьме его уже нет. Гестапо отказалось сообщить, куда его перевели. Только летом 1945 г., много дней спустя после гибели Бонхёффера, его родные и друзья узнали маршрут его голгофского пути: Бухенвальд-Шенберг-Флоссенбюрг.

Книга «Сопротивление и покорность» привлекает к себе читателей нашего времени не только как свидетельство человеческого мужества, высоты духа, чуткого сердца и последовательной, бескомпромиссной, непереиначенной ответственности. Одной из самых острых, дразняще-провокационных, парадоксальных тем этой книги является уже упомянутая нами тема так называемой безрелигиозной интерпретации христианства.

После выхода нашумевшей книги англиканского епископа Джона А.Т. Робинсона «Честен перед Богом» (Honest to God. London, 1963), в которой провозглашение «кризиса доверия» по отношению к традиционной теологии было подкреплено многочисленными ссылками на тюремные письма Бонхёффера, «Сопротивление и покорность» становится чем-то вроде протоевангелия модной в 60-х гг. «теологии смерти Бога». Впрочем, возвещение «смерти Бога» было скорее радикальным лозунгом, нежели теологией. Молодые американские богословы, такие как Габриель Ваханян, Томас Дж. Дж. Альтицер, Уильям Гамильтон, Поль Ван Бюрен или Доротея Зёлле из Германии, пытались осмыслить и перетолковать опыт секуляризации, исходя из кризиса модернистского сознания, не анализируя, однако, ни характера, ни содержания идеологии, ни структуры миропонимания модернизма. Их теология была знамением перемен, знаком кризисного момента в смене культурных парадигм в сторону постмодернизма. Эти одиночки сформулировали наиболее крайние тенденции общего движения, направленного против господствовавшего в послевоенной философии и теологии Запада экзистенциалистски окрашенного антропологизма с его предельным субъективизмом и приватизацией христианской веры. Отсюда поиск опоры то в социологии (Ваханян), то в социальной психологии (Гамильтон), то в Витгенштейне и «лингвистической философии» (Ван Бюрен), то в культурологии (Альтицер), то в Гегеле и марксизме (Зёлле).

Промежуточный характер «теологии смерти Бога», конечно же, не исчерпал всего запаса творческих идей и философских интуиции Бонхёффера. Именно поэтому и остается открытым вопрос о месте Бонхёффера в горизонте современной мысли: является ли его призыв к «безрелигиозной интерпретации христианства» предвосхищением конца эпохи модернизма или началом какой-то новой эпохи?

Разумеется, мысли Бонхёффера о совершеннолетии мира, не нуждающемся ни в Боге как в «аварийном выходе», ни в религии, о полноте смысла по ту сторону жизни имеют свои предпосылки и свою логику. Одни из этих предпосылок, в частности диалектика западноевропейского Просвещения, хорошо известны, другие, обусловленные религиозно-философским истолкованием проблемы секуляризации, нуждаются в специальном прояснении. В предельно краткой, схематичной форме, к которой обязывает предисловие, собственно религиозно-философские предпосылки тезисов Бонхёффера могут быть сведены к двум основным пунктам. Первый – преемственная связь основных его идей с «диалектической теологией»; второй – теология анти-нацистского сопротивления, логику которого Бонхёффер продумал до конца.

Бонхёффер учился в гимназии, когда в начале 20-х гг. появились манифесты молодых немецких теологов – Карла Барта, Рудольфа Бультманна, Фридриха Гогартена, Эмиля Брукнера, Эдуарда Турнейзена, сгруппировавшихся вокруг журнала «Между временами» (основан в 1922 г.).

Первоначально новое теологическое движение, возвещавшее необходимость возвращения к первоосновам Реформации, называло себя «теологией кризиса», «теологией парадокса», «теологией слова Бога» и только позже – «диалектической теологией». Несомненно, первые именования яснее выражали суть новой позиции: речь шла об осознании глубины кризиса, к которому в период Первой мировой войны пришло европейское религиозное и философское сознание, руководствовавшееся идеями идеализма, либерализма, нравственного, научного и социального прогресса. Новое поколение поставило под сомнение идеалы и ценности своих вчерашних учителей – А. Ричля,А. Гарнака,Э.Трёльча – классиков теологии либерального протестантизма. Были решительно отвергнуты всевозможные попытки редуцировать христианскую весть к морали, культу или идеям социальной справедливости, выделить в христианстве некую «сущность», приспособленную к потребностям современной цивилизации.

Подлинными учителями были провозглашены апостол Павел и Лютер, Кьеркегор и Достоевский, методом мышления – парадокс, исходной позицией – осознание непреодолимого разумом разрыва между Богом и человеком, святыней и грехом, словом Бога и словом человека. Библейская диалектика (или, как позже стали ее называть, экзистенциальная диалектика) отчаяния и надежды, проклятия и милости, неверия и спасения заступила место рационалистической диалектики отвлеченных категорий. А вместе с рационализмом, рационалистической метафизикой и «естественной теологией» была поставлена под сомнение сама идея религии как некоей «изначально присущей», «естественной» связи посюстороннего, вещного мира и запредельного «не-вещного» Бога. Для диалектической теологии откровение Бога в Иисусе из Назарета – «обращенное к человеку слово Бога, ставшее плотью», – предполагает веру, ответ, решение, выбор, жизненное «да» и «нет», радикальную перемену, доследование, а не «религиозный», т. е. свойственный языческому сознанию, способ сакрального опредмечивания, культовой объективации Бога и его откровения. Святость Бога, о которой свидетельствует Библия, означает, что он «абсолютно иной»: беспредельно далекий и беспредельно близкий по отношению к стоящему перед ним «человеку с пустыми руками».

Диалектическая теология решительно отвергала попытки философского идеализма обосновать познание Бога исходя либо из мысли о природном «родстве» между Богом и человеком, либо из представления о некоей общей для Бога и человека «основе», состоящей, скажем, из духа, идеи или разума. Бог – «совсем иной» по отношению не только к миру, но и ко всем попыткам «адекватно» или «исчерпывающим образом» рассказать о нем. И, как совсем Другой и всецело свободный по отношению к миру и человеку, Бог не может быть «уловлен» и «приведен» к человеку ни средствами культа и канонического права, ни через единственно правильное учение, ни через предание, ни какими-либо иными способами.

Поскольку Бог не является объектом и потому исключен из области объективирующего восприятия, к нему вообще неприменима объективирующая речь, которой издавна злоупотребляют теология и катехизисы. Всякие «прямые» высказывания о Боге как таковом невозможны, истинными и законными могут быть лишь экзистенциальные высказывания. О Боге можно человеческого существования деянием Бога, но даже в этом случае разговор о Боге легко соскальзывает в пересказ мифологических историй о Боге. В этом сходятся К. Барт, Э. Бруннер и Р. Бультманн. «О Боге нельзя говорить в форме общих предложений или всеобщих истин, которые истинны без отношения к конкретной экзистенциальной ситуации говорящего…

Когда говорящий это делает, он ставит себя вне фактической действительности своего существования, следовательно, вне Бога, и говорит совсем не о Боге. В этом смысле говорить о Боге не только заблуждение и безумие – это грех^5».

Таким образом, не теологические высказывания, взятые сами по себе, не культ, не отвлеченные догматические конструкции, но сам Бог в его обращенности к человеку через свое откровение и действие является предметом веры. Вне обращенности Бога к человеку, вне конкретного события встречи о боге вообще ничего нельзя сказать. Однако Богу, способному услышать человека и ответить ему, человек может сказать свое доверительное Ты. Но это относится не столько к сфере знания, сколько к сфере человеческого самопонимания. Ведь только через божественное Ты обретает человек свое подлинное существование, а вместе с ним свою подлинную сущность и свое подлинное Я.

Отсюда понятно, сколь нелепо искать «точку соприкосновения» с откровением Бога в каком-то мифическом «религиозном органе», в особом «мистическом даровании» или – будто речь идете музыкальном слухе! – в необычайной восприимчивости человека к слову Бога. Нет, «точкой соприкосновения» божественного откровения с человеком является экзистенция, т. е. сам человек по своей конкретной целостности своего существования. Именно к человеку как целому, находящемуся всегда в определенной ситуации, и обращается Бог для того, чтобы открыть ему не «нечто», не новое знание о мире, истории или законах природы, но себя самого. Такое откровение предполагает встречу, личное самораскрытие. А самораскрытие означает межличностную общность, диалог Я и Ты. Возникновение этой новой общности изменяет экзистенциальную ситуацию в самой ее основе, поскольку человек обретает новое самопонимание.

Термин «самопонимание» не подразумевает какого-то определенного содержания сознания, или какого-то особого состояния сознания, или специальных интеллектуальных усилий. Самопонимание не вспышка мистического озарения и не результат специального психологического анализа. Самопонимание обозначает и включает в себя всю целостность реальной, телесно существующей экзистенции человека, ибо человек по самой сути своей есть существо понимающее. Понимание не равнозначно интеллектуальному процессу постижения чего-то. Грудной младенец, который еще ничего не постигает, тем не менее уже понимает, существуя, себя самого как дитя, родителей как родителей. Иными словами: он реализует свою ситуацию. Так же реализует свою ситуацию перед вызовом керигмы (христианской вести) и человек веры.

Мысль Бонхёффера движется в русле тех же идей. Правда, в отличие от «позитивизма откровения» К. Барта или «демифологизации Нового Завета» Р. Бультманна, для Бонхёффера «человек веры» реализует свою христианскую ситуацию в полной посюсторонности жизни: «Когда наконец раз и навсегда откажешься от претензий сделаться «чем-то» – будь то претензии стать святым или грешником, обратившимся на путь истинный, или церковным деятелем, праведником или нечестивцем, больным или здоровым, – а ведь это я и называю посюсторонностью – жить в гуще задач, вопросов, успехов, неудач, жить, копя опыт и поминутно убеждаясь в своей беспомощности, – вот тогда-то и очутишься всецело в руке Божией, тогда ощутишь по-настоящему не только свою боль, но боль и страдание Бога в мире, тогда вместе с Христом будешь бодрствовать в Гефсимании, и я думаю, что это и есть вера, это и есть «метанойя». Тогда только и станешь человеком, христианином» («Сопротивление и покорность», письмо от 21.7.1944).

Борьба Исповедующей церкви с пронацистской фракцией «Немецких христиан», утверждавшей дарованный Богом порядок в лице Нации, Расы и Вождя и заботившейся о сохранении этого порядка, была в значительной мере борьбой с концепциями «естественной теологии» и «религии». С предельной остротой этот важнейший пункт противостояния сформулировал Карл Барт в тексте Барменской теологической декларации 1934 г.: «Иисус Христос, как он засвидетельствован нам в Священном писании, есть единое Слово Бога, которое мы должны слушать, которому мы должны доверять и покоряться в жизни и в смерти. Мы отвергаем ложное учение о том, что церковь якобы может и должна признавать в качестве источника своего провозвестия помимо этого единого Слова Бога и рядом с ним еще и другие события и силы, образы и истины как откровение Бога».

Этим исповеданием решительно отвергается всякое «и», посредством которого в область христианства входят, а затем с неизбежностью встают на место Слова Бога «естественные», будто бы божественные откровения в образах просвещения, идеализма, гуманизма, позитивистской научности, народности, империи, нации или «богоданного вождя». Каждое из таких «новых выражений высшей истины» в природе, истории, разуме или современности становится предметом религиозного поклонения и ведет к предательству христианства. В этом смысле предательство и подмена христианской веры со стороны «Немецких христиан» – лишь одно из звеньев в цепи новоевропейской интерпретации христианства на основе «естественной теологии».

Нетрудно догадаться: внерелигиозная интерпретация Бонхёффера – не апология секуляризма, но утверждение изнутри меняющего жизнь мира «сверхприродного» характера христианства. Однако, в отличие от диалектической теологии, «сверхприродное» не отменяет природного, не превращает его в «ничто», но освобождает его от всякого демонизма, в том числе и от демонизма религиозной интерпретации. Согласно Бонхёфферу, человек, осознающий себя взрослым, стоит перед Словом Бога без посредника и без препятствий, именуемых религией (Бонхёффер подчеркивал принципиальную разницу между религией или религиозностью, которые не более чем человеческие представления, и верой, которая есть «пересотворение человеческого существования»). Слово Бога призывает человека не к тому, чтобы он обращался с надеждой и мольбой к потустороннему и отворачивался от жизни, но, напротив, тому, чтобы он повернулся лицом к миру, в котором живет. Ответственность человека перед требованиями мира и ближнего «здесь и сейчас» и есть его совершеннолетие. И, как совершеннолетний, он не нуждается более в собственных «гипотезах Бога», в удвоении мира и культивировании несчастья как аргумента для обоснования идеи индивидуального спасения.

В своем новом толковании вести о спасении – центральной темы исторического христианства – Бонхёффер обращается к Ветхому Завету. Отделение Христа от Ветхого Завета он рассматривает как фундаментальное заблуждение, толкающее религиозное сознание к языческим мифам о спасении.

Для Ветхого Завета, так же как и для Христа, по мысли Бонхёффера, спасение происходит по эту сторону границы смерти. «У христианина, – говорит Бонхёффер, – в отличие от верующих в мифы о спасении, нет последней лазейки в вечность для избавления от земных дел и трудностей, но, как Христос («Бог мой, почему Ты меня оставил?»), он должен сполна испить чашу земной жизни, и только в том случае, если он так поступает, Распятый и Воскресший стоит рядом с ним, а он – со Христом распинается и воскресает. Мир этот не может быть снят до срока. В этом общее у Нового и Ветхого Заветов. Мифы о спасении рождаются из человеческого пограничного опыта. Христос же настигает человека в средоточии его жизни» (письмо от 26.6.1944).

Средоточие жизни, о котором говорит Бонхёффер, – это «существование для другого», «жизнь для других». Жизнь со Христом и жизнь для других сливаются для Бонхёффера в понятие Церкви. Здесь он возвращается к теме своей дипломной работы, где не без влияния философии Фердинанда Эбнера и Мартина Бубера уже была намечена концепция церкви как реализации христианской субстанции посредством межличностных отношений, глубиной взаимосвязанности Я и ТЫ.

В письмах же, написанных в последний год жизни, Бонхёффер идет еще дальше: человек, человеческие отношения, переживания человечности обретают у него характер священного, литургического служения Богу: «Едва ли есть чувство дающее больше радости, чем ощущение, что можешь приносить какую-то пользу людям. При этом главное вовсе не в количестве, а в интенсивности. Ведь в конце концов именно человеческое отношение и есть самое главное в жизни… Сам Бог дает нам возможность служить ему в сфере человеческого. Все остальное приближается к «гордыне»…

Это, конечно, не означает, что можно пренебречь миром вещей и материальных достижений. Но что для меня самая прекрасная книга, или картина, или дом, или поместье по сравнению с моей женой, моими родителями, моим другом? Так, однако, может говорить лишь тот, кто нашел в своей жизни человека. Для многих наших современников человек ведь воспринимается просто как часть мира вещей. Это проистекает оттого, что им просто недоступно переживание человеческого. Мы должны быть счастливы, что в нашей жизни были щедро наделены этим переживанием…» (письмо от 14.8.1944).

Являются эти слова выражением какой-то новой «веры будущего» или верности древнему исповеданию предвечной человечности Иисуса Христа? Как они соотносятся с традициями христианской и гуманистической антропологии? В какой мере воплощают опыт современного человека? Обсуждение этих и других тем, с предельной остротой и честностью сформулированных Бонхёффером, безусловно, следовало бы продолжить – правда, после встречи читателя с книгой «Сопротивление и покорность».

Примечания

1. Ницше Ф. Воля к власти. М., 1910, с. 7.

2. Bonhoeffer D. Widerstand und Ergebung. Hamburg, 1974, s. 132.

3. IBID.,s. 8.

4. IBID., s. 8.

5. Bultmann R. Welchen Sinn hat es, von Gott zu reden? – «TheoLogische Blatter», 1925, IV, s. 130.

Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность: Перевод, примечания. А. Б. Григорьев; М.: Библиотека журнала «Путь». Издательская группа «Прогресс». 1994. – 344 с.

После Освенцима

– Доводилось ли Вам бывать на территории концлагеря Освенцим? Если да, то что произвело на вас самое сильное впечатление?

– Первый и единственный раз я видел лагерь Освенцима двадцать пять лет назад (в 1975 году). Впрочем, тогда это был уже не лагерь, но лишь следы лагеря, обращенные в музей. Продвигались мы по этим следам, подобно паломникам по иерусалимской Via dolorosa, – не пропуская ни одного звена в отлаженном хозяйстве нацистского комбината смерти. Экскурсовод, тактично не замечавший нашей потерянности, старался придерживаться документированных фактов и цифр. Многих из них я, конечно, не запомнил и смог восстановить позже, ужаснувшись коварству будто бы «щадящего душу» забвения. Да и могла ли память удержать в себе такое:

«… В январе 1942 года при крематории № I был пущен бункер с двумя газовыми камерами общей вместимостью 800 человек; в июне того же года – второй бункер, четыре газовые камеры которого вмещали 1 200 человек; 22 марта 1943 – крематорий с четырьмя газовыми камерами на 3 тысячи человек, а в июне уже действовали еще три таких крематория. Их мощность позволяла за 5 часов одновременно уничтожить 12 тысяч человек. Летом 1944 года в Освенцим каждый день доставляли 20–25 тысяч евреев для ежедневного уничтожения.

Общее число погибших в Освенциме составило около полутора миллионов человек, 85 % которых были евреями».

Осуществить всё это можно было благодаря самому совершенному оборудованию, специально разработанному видными немецкими учеными и инженерами, а также благодаря немецким фирмам, поставлявшим газ «циклон-Б» и фенол, инъекциями которого умерщвлялись сразу по прибытии беременные женщины и другие осужденные на смерть.

Лагерь Освенцима считался прибыльным предприятием: помимо использования багажа и личных вещей утилизации подлежали останки жертв: зубы из ценных металлов, женские волосы, использовавшиеся для набивки матрасов, кости, из которых на германских химических предприятиях изготовляли суперфосфат…

Нужно ли продолжать?..

Я хорошо помню: тогда, на территории бывшего лагеря, я решительно не мог понять никаких связей, охватить целое. Внимание возвращалось к единичному, частному; глаза упирались в детали, цеплялись за ничтожные мелочи. Они-то и поразили тогда внезапным открытием: даже победившее, триумфирующее зло не содержит в себе ничего, кроме беспредельной тривиальности. Именно тривиальностью – миллионно раз помноженной на смертоносную принудительность – слепила в Освенциме чудовищная, непостижимая реальность невозможного. Она-то и была переходом в антимир, невообразимый и немыслимый для прежних поколений.

– Вы много лет работали в европейских, в частности немецких, университетах. Удалось ли, на Ваш взгляд, западным теологам осмыслить истоки, глубину и масштабность вселенского зло, имя которому «Освенцим»?

– Непостижимость Освенцима по сей день преследует Европу радикальными вопрошаниями о самих основах западной культуры. И прежде всего – о фундаменте христианской веры. Вопросы эти мучают теологов, философов, писателей:

«Если Христос был вместе с жертвами Освенцима – где, на чьей стороне были христиане, христианские церкви, их теологии? Почему они безмолвствовали, потворствуя своим молчанием торжеству зла? Не оттого ли, что были уверены: «Христа не может быть среди этих нелюдей – евреев, когда-то распявших нашего Господа?» А если так, мог ли вообще быть Освенцим без давней антиеврейской традиции в самом христианстве? Но если мы согласимся, будто Христос – вне Освенцима, если Он не с обреченными на смерть стариками, женщинами, детьми, доходягами, если Он не среди тех, чья вина заключалась лишь в том, что они не «арийцы», как не был «арийцем» и сам Христос, – возможно ли всерьез проповедывать веру в искупительную жертву на голгофском кресте? В конце концов, о какой именно вере и вере в какого Бога мы еще можем и должны говорить сегодня?..»

В Германии подобные вопросы набирали силу по мере удаления от времен катастрофы. С особой страстью и мучительной остротой они зазвучали в шестидесятые годы. Их задавали молодые люди – те, чьё детство и юность пришлись на годы войны и послевоенной разрухи. Освенцим стал для них обвинительным заключением просветительскому либерализму их отцов и дедов. И в этом смысле – знаком завершенности прошлого: осуждением исторической ограниченности христианского самопонимания, разрывом с верой в традиционные буржуазные ценности.

Доротея Зёлле, одна из подвижниц обновления христианского сознания, вспоминает:

«Мне было пятнадцать лет, когда закончилась война. И эта величайшая историческая травма, конечно, в значительной мере повлияла на мое развитие. Одним словом, я росла после Освенцима. Я прочла, что на языке, который я так люблю, – языке Гете и Гельдерлина, – отдавались приказы об уничтожении людей, об их отправке в газовые камеры. Узнав об этом, я больше не смогла оставаться в родительском доме, несмотря на весь его либерализм. Потому что этот либерализм в общем-то ничего не сделал, чтобы предотвратить немецкую трагедию. Катастрофам, обрушившимся на нас в этом столетии, он не смог противопоставить ничего, кроме относительной просвещенности, относительного гуманизма и относительной гражданственности…»

Впрочем, ядовитым воздухом разочарований, тоски по прочному фундаменту надежды и, одновременно, разрушительной ненависти к старому миру дышала вся послевоенная Европа. Отсюда – из той же послевоенной травмы – устойчивое стремление ограничить топографию зла и террора, свести их только к преступным действиям строителей Третьего Рейха.

– Ну, а ГУЛАГ, какое место в западной теологии занимает массовое, мотивированное не расовыми, а социальными причинами истребление людей в Советском Союзе?

– Трудно поверить, но именно многие из тех, кто принял боль памяти об Освенциме, слышать ничего не хотели о миллионах жертв классового расизма – о жертвах ГУЛАГа. «Почему?» – мучительно допытывались совестливые люди в России. Что отличало расово-мотивированную бесчеловечность от бесчеловечности классово-мотивированной? То же массовое истребление людей, не знающих, почему и за что их убивают. Та же беспредельная жестокость к обреченным. Та же отрава секретности, доносительства, предательства. То же бесстыдство пропаганды. И та же чудовищная слепящая тьма непостижимого зла, бесконечно усиленного то молчаливым, то шумным соучастием.

Исторически всё объяснимо: с победами Красной армии Советская Россия выступила в новой роли – в роли спасительницы западной цивилизации от гитлеровского варварства. Ее участие в освободительной войне не позволяло вспоминать о том, что столь же чудовищные преступления и еще в большем масштабе совершали большевики в России и что именно они-то и послужили образцом для нацистских организаторов массового террора. Так, тоталитаризм, вчера еще казавшийся несовместимым с самими основами европейской цивилизации, был принят в состав демократического мира, чтобы решать его судьбы.

И это при том, что важнейшие пункты обвинительного заключения на Нюрнбергском процессе, подписанные среди прочих и Главным обвинителем от Советского Союза Руденко, были полностью приложимы к коммунистическому режиму. Так, в обвинительном заключении Нюрнбергского трибунала говорилось:

«Для того, чтобы обезопасить свою власть от всяких покушений… нацистские заговорщики создали и расширили систему террора против предполагаемых или подозреваемых противников нацистского режима. Они сажали в тюрьмы этих людей без суда, держали их в так называемом «предварительном заключении» и в концентрационных лагерях, подвергали их преследованиям, унижениям, ограблению, рабству и смерти…»

А вот выдержка из доклада Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС:

«Массовые аресты и высылки многих тысяч людей, казни без суда и нормального следствия… Признания арестованных добывались жестокими и бесчеловечными пытками… Массовый террор против партийных советских кадров и против простых советских граждан… Массовые выселения с родных мест целых народов…»

Напоминать об этом сегодня – всё равно, что стучаться в открытую дверь. И всё же, именно здесь, у порога будто бы «общеизвестного», «очевидного» и подстерегает нас роковое слепое пятно: невозможность увидеть самое главное – самих себя, свою судьбу, свой путь. Невозможность увидеть правду и честь на перекрестке намерений и последствий. Невозможность принять ответственность – без самооправданий, завистливой униженности или агрессивного высокомерия. Невозможность сделать шаг от растлевающей идеологии выживания к исполненной достоинства жизни.

Говоря об этой слепящей невозможности, я вовсе не имею в виду коллективную вину. Не существует вины или невиновности целого народа. Виновность и невиновность – категории личные, а не коллективные. И Нюрнбергский трибунал осудил не народ, но преступления, конкретных преступников, их злодеяния, их идеологию. Тем самым, он дал народу возможность строить новую жизнь без забвения прошлого. Реализацией этой возможности и стала Федеративная Республика Германия, одна из ведущих стран сегодняшней Европы. Страна, открывшая двери для евреев-иммигрантов и постоянно о них заботящаяся.

Опасный процесс невротического вытеснения неудобного прошлого в область бессознательного был нейтрализован последовательным анализом всех значимых элементов нацистской эпохи: расистской и антисемитской идеологий, их исторических корней, системы нацистского законодательства, экономики, культурной политики, образования, прессы, языка, конкретных постановлений и поступков. Результаты этого тщательно документированного и рационально обоснованного самоанализа, продолжающегося по сей день, представляют собой целые библиотеки всевозможных публикаций, доступных каждому.

Разумеется, дело не ограничилось книгами. Между прошлым и будущим пролегла тщательно разработанная система законодательства, позволяющая сегодняшнему обществу придерживаться правил моральной гигиены и защищаться от вирусов тоталитаризма, вражды и ненависти. И в центре всего – активная память о жертвах былых преступлений.

– Прошло много лет с тех пор, как закрылись ворота сталинских лагерей. Сегодня информацию о том времени может получить каждый, кто того пожелает. Происходит ли, на Ваш взгляд, в постсоветской России процесс осознания чудовищных преступлений, олицетворяемых словом «ГУЛАГ»?

– В России ясной разделительной черты между преступлениями и жертвами провести не удалось. В послесталинские десятилетия шла долгая, изнурительная борьба за то, чтобы избежать ответственной встречи с преступным прошлым. Даже доклад Хрущева был опубликован только во второй половине правления Горбачева, да и то после длительных споров.

В хрущевские и брежневские времена у власти оставались не только организаторы массовых репрессий вроде Суслова, но и продолжатели их дела всё в той же карательной системе, вроде Андропова, преследовавшего проявления инакомыслия лагерями, спецтюрьмами и психушками. Работа по реабилитации жертв сталинских репрессий, начатая во времена Хрущева, к середине 60-х прекратилась вовсе. И конечно же – ни слова о том, что массовый террор против населения, жестокие пытки и расстрелы начались задолго до Сталина. Новая комиссия по реабилитации приступила к работе только в 1988 году.

До сих пор общее число жертв не поддается учету: счета идут на десятки миллионов и разница между ними определяется всё теми же, непостижимыми для ума миллионами. И при том – ни одного открытого процесса над палачами. До последнего времени все попытки приподнять завесу секретности над преступлениями партии и государства против человечности либо жестоко преследовались, либо – изворотливо отклонялись.

Да, жертвы ГУЛАГа оставили после себя памятную литературу, до недавнего времени запрещенную. Тут и воспоминания, и беллетристика, и опыты художественного исследования. Читали их главным образом диссиденты, пока в годы перестроечной гласности не обратилось это горькое наследие в инструмент политизации масс. Затем волна читательского возбуждения спала, оставив и знание, и память о трагическом прошлом чем-то необязательным, факультативным. Примечательно: возникновение и сосуществование двух общественных движений, почти одинаково себя назвавших – «Мемориал» и «Память» – обнаружили, что у страны нет единого прошлого, нет одной и той же катастрофы, нет одних и тех же жертв, взывающих к поминовению. Прошлое оказалось податливым, избирательным, всецело зависимым от идеологических страстей и политической злобы дня.

Теперь коммунистическая партия отошла в тень. Но инерция тоталитарной идеологии сжигает умы и совесть даже её противников. Оттого-то суждения о прошлом по-прежнему некритичны, недостаточно документально и рационально обоснованы. Оттого и нравственная ответственность так легко подменяется либо сентиментальной бесчувственностью, либо – навязчивым морализированием.

Здесь по-прежнему господствует равнодушная к требованиям ума, совести и права стихия бессознательного: реваншистские фантазии о коллективном могуществе, параноидальная вера в еврейского троянского коня русской истории, поиск вездесущего врага, оправдание государственных проявлений садизма. Один из страшных символов этой безумной спутанности жизни – зрелище людей, с портретом Сталина в одной руке и церковной иконой в другой, собравшихся под красными знамёнами возле мавзолея, где лежит мумия организатора массового террора.

Недостаточно сказать, что всё это – «издержки переходного времени», неизбежные, пока мы строим демократию и рыночное хозяйство. Сами по себе ни капитализм, ни демократические институты не способны остановить бесчеловечности: в мире немало государств с рыночной экономикой и жесточайшими авторитарными режимами

Бесчеловечности может противостоять лишь общественная убежденность в абсолютной ценности каждой человеческой жизни, в деятельном законодательстве, защищающем права каждого человека. Но чтобы такая убежденность стала аксиомой повседневности, для этого и нужно принять боль и ответственность за прошлое. Открыть глаза на прошлое, чтобы избежать заразительной слепоты к настоящему. Для этого и нужно воспоминание. Даже, если оно приносит страдания…

Это наша судьба – жить после Освенцима и ГУЛАГа.

(Интервью 1995 г.)

Эйтан Финкельштейн. Только пепел знает.

Интервью, эссе, очерки. Im Werden Verlag, Мюнхен, 2014, с. 18–25

С. Л. Франк. Саратовский текст

(Составители: А. А. Гапоненков, Е. П. Никитина. Отв. редактор В. В. Прозоров. – Саратов: Издательство Саратовского университета, 2006. – 288 с.)

Название рецензируемой книги нуждается в пояснении. Речь идет не столько о трудах, написанных Семеном Людвиговичем Франком (1877–1950) в Саратове, сколько об историко-архивных изысканиях саратовских исследователей жизни и творчества выдающегося русского философа. Энтузиазм архивистов понятен: Франк стоит у истоков почти столетней традиции гуманитарной науки Саратовского университета. Летом 1917 года решением Министерства народного просвещения в университете был основан историко-филологический факультета его первым деканом и ординарным профессором до осени 1921-го оставался С.Л. Франк. Позже, спустя год, Франк, перебравшийся из Саратова в Москву, был арестован и вместе с большой группой ученых и писателей выслан за границу. Здесь, в эмиграции, он развил и привел к завершенным формам многое из того, что начинал еще в России.

Впрочем, в перспективе более широкой у архивистов, текстологов, комментаторов и составителей сборника «С. Л. Франк. Саратовский текст» просматриваются и другие побуждения. Речь идете благородных усилиях по воссозданию нитей духовной преемственности, связывающих современных гуманитариев с предшествующими поколениями ученых. Одна из составляющих такой связи – линия потаенной обращенности к будущим поколениям: хранение А. П. и Л. П. Медведевыми, преподавателями Саратовского университета, в своем домашнем архиве рукописей крамольного, по советским временам, «веховца» и «реакционного идеалиста» Франка. Сбереженные ими манускрипты, случайно обнаруженные, а затем тщательно подготовленные к научной публикации Е. П. Никитиной и А. А. Гапоненковым, несомненно, являются важнейшими документами как для исследователей русской философии, так и для историков университетского наследия.

Однако есть в книге и то, что будет интересно всякому читателю, знающему цену выбора жизненного пути, внутренней борьбы с самим собой и воли к честному самоанализу. Это главная и наиболее ценная находка: Дневник двадцатипятилетнего Франка, начатый им в канун 1902 года и обрывающийся записью 23 июня.

Дневник вводит нас в рубежное для Франка время: за плечами – восемь семестров юридического факультета Московского университета (1894–1898), двухгодичная высылка из Москвы без права проживания в университетских городах, посещение лекций по политической экономии и философии в университете Берлина, написанная там же первая книга («Теория ценности Маркса и ее значение. Критический этюд». М., 1900) и отлучение за нее Плехановым «от церкви» социал-демократии, возвращение в Россию и сдача государственного экзамена в Казанском университете, неудачный, тягостный любовный роман с Фаиной Ельяшевич… Теперь Франк пытается найти опоры, дающие «право жить». И жить не ради жизни, но осмысленно и достойно, не укрываясь от вызовов своего времени. В зимнем Крыму он берется за пересмотр прошлого и решается проложить путь к обретению того смысла, которым мог бы определяться каждый день, каждый час, каждое мгновенье его жизни. «Жизнь для жизни я не понимаю, – записывает он накануне нового 1902 года. – Тяжелый, томительный, скучный процесс жизни должен иметь цель, и этой целью должна определяться каждая его минута. Все остальное – радости, печали, друзья, любовь, болезни, даже смерть – все это должно быть случайностью, добавлением, в котором я не волен и о котором, стало быть, нечего и заботиться… Мне достаточен мой, субъективный смысл жизни. Я нахожу его в двух началах: разум и этический идеал; правда-истина и правда-справедливость, как говорит Михайловский… Без истины вот я не могу жить. Предпочитаю разумную жизнь приятному умиранию… Думай о будущем. Стиснувши зубы, грудью вперед и крепись! А главное, борись со своим ужасом, со всеми темными силами натуры. Еще раз да будет проклят день, когда я побоюсь заглянуть себе в душу, заглянуть в эти страницы» (с. 36–37, курс, автора). И тут же, с первых страниц – девиз, «который так часто повторял великий и одинокий страдалец Герцен: Mut verloren – alles verloren!» («Мужество потерять – все потерять»). Эта строка из стихотворения Гете встречается на протяжении дневника Франка не раз, перемежаясь с призывами к себе «наперекор стихиям стоять на своем посту мысли»: «Борись, борись, борись – и не теряй надежды!» (с. 38). Поле борьбы обозначено не только героической этикой Михайловского и Герцена, но также первым чтением Евангелия и потрясением от «Так говорил Заратустра» Ницше. По отношению к этим вызовам и формулирует Франк свои мировоззренческие, жизнестроительные ориентиры, ставшие предметом его последующих исповеданий. Прежде всего – важность этики, противостоящей морализированию: «Ясно и несомненно только одно: всякие социальные улучшения суть улучшения нравственные. И социальный, и политический вопрос суть вопросы этические» (с. 43); «Всякое морализирование и моральная логика – дичь, пустота, времяпровождение» (с. 45)… Другой ориентир – сопряженная с этикой «метафизика чувства»: «Всякое несознавание великой тайны бытия, всякое отсутствие метафизического чувства есть нравственная плоскость и мертвость» (с. 70; ср. с. 74). И наконец, упрямое отстаивание баланса между началами субъективным («мне достаточен мой, субъективный смысл жизни», с. 36) и объективным («объективное – моя стихия», с. 39) посредством подчеркивания исключительной, характерной для становления феноменологической философии XX века, роли самосознания («в нем сосредоточено первичное данное мира и сознания, тайна всего сущего, нить от мира объектов к неведомому непосредственно данному», с. 69). Даже из приведенных примеров знатокам творчества С. Л. Франка легко увидеть первые завязи его последующих философских построений. Для тех же, кто с философией Франка знаком понаслышке, книга – превосходное биографическое введение в мир мысли и жизни замечательного мыслителя и человека. Ведь кроме Дневника составители сборника предложили читателю еще и конспективные Рабочие записи Семена Людвиговича Франка, и – необычайно интересные как по тону, так и множеству деталей – Воспоминания Татьяны Сергеевны Франк (публикация К. Е. Павловской), вдовы философа, его верной спутницы и самоотверженной помощницы на протяжении 42 лет их совместной жизни.

Сборник иллюстрирован редкими фотографиями (часть из которых публикуется впервые) и воспроизведением страниц рукописей. Диссонансом выглядит лишь цифра тиража: 800 экземпляров. Она тут же обращает нужную книгу в раритет.

Вестник Московской школы политических исследований – «Общая тетрадь» 2006 № 4 (39), с. 105–106 (Региональное книжное обозрение: С. Л. Франк. Саратовский текст. 2006. Саратов.)

Раздел третий

Путь совести. В церкви

Путь совести

– Этого Солженицына судить надо, – сказал мне знакомый, показывая газету.

– За что?

– Там все написано. Предателей все презирают. И нечего меня переубеждать – в наших газетах неправды не напишут…

И я прочел эту правду: «Предательство», «циничная фальсификация», «злонамеренная выдумка», «провокатор и подстрекатель», «матерый деляга», «юродствующий во Христе», «мерзость и ничтожество»… Подобных выражений я насчитал больше семидесяти на шести коротеньких столбцах. Между ними попадались какие-то невнятные фразы о том, что Солженицын восхваляет гитлеровцев, воспевает власовцев, глумится над героическими жертвами нашего народа, понесенными им в войне, и утверждалось, что всем этим Солженицын хотел понравиться западному читателю. Что же это за книга – «Архипелаг ГУЛаг» – о ч е м она? О войне? Написана ли она стихами или прозой, каков ее план, есть ли какая-то последовательность мысли в ней? (Кто понял, что – о тюрьмах и лагерях?) Где-то вскользь промелькнуло, что книга эта «замаскирована под документальность». Тут бы, кажется, автору «Правды» и документы в руки. Но нет. Опять все то же: «состряпанная в угоду…» ит.д.

Как же произошло, что мой знакомый, человек, я знаю, незлобивый, – так вот сразу решил, что надо судить. И не показалось ему странным, что в той же статье толкуется о «Пире победителей», пьесе Солженицына, которая, как тут же сказано, автором не публиковалась. Как же она стала известна в «Правде»? Выкрали ее, что ли, из авторского стола?

Почему Солженицын – предатель? Кого он предал? Какие выдал секреты? Чьи секреты? От кого? Почему умалчивание о зле совпадает с нашим нравственным долгом? Говорят, что он предал дело социализма. Но означает ли это, что преступления, о которых он заговорил – неотъемлемая часть социализма? И кто взял с нас обязательство молчать о фальшивых и нелепых обвинениях, стоивших людям жизни, о вымогаемых признаниях в несовершенных преступлениях, о пытках, о смертях сотен, тысяч, десятков тысяч от голода, холода и нечеловеческих условий? Или об этом уже все сказано и нечего бередить прошлое? Пусть укажут хоть одно исследование, хоть одну книгу, в которых обо всем этом было полно рассказано.

Такая книга должна была давно появиться, и вот она появилась. Большой русский писатель сделал то, что неоплатным долгом лежало на всей нашей литературе и истории. Он стал голосом народной совести. Услышим ли мы его сегодня? Захотим ли услышать? Отрава прошлых насилий, судебных инсценировок, доносов, страха и молчания продолжает разъедать и нашу теперешнюю жизнь. Разве вой глушилок, бдительная цензура и травля вольного слова – не продолжение того же? Не тем же ли ядом пропитаны сегодня закрытые судебные процессы, упрятывание здоровых людей в сумасшедшие дома? Не тем же ли страхом правды подстегивалась охота за «Хроникой текущих событий» и только за то, что она свидетельствовала о новых обысках, новых арестах и новых заключенных?

«Архипелаг» – великое свидетельство, но не только. Это путь к искуплению и очищению. Теперь уже ясно: правда, дозированная сотыми долями, чтобы помягче, побезопаснее и безболезненнее, – не излечивает, а консервирует жестокость и равнодушие. Теперь, когда правда сказана в полный голос – от нас, от всех, от каждого зависит наш нравственный выбор: будем ли мы продолжать лгать, когда ложь уже очевидна, или найдем в себе мужество принять всю правду и жить по ней. Этот выбор не означает ни гражданского неповиновения, ни политических выступлений. Речь идет о восстановлении нравственных основ, без которых немыслимо никакое человеческое общежитие. Солженицын не призывает мстить. Его книга, книга христианина, подводит нас к подлинному пониманию и к конечному прощению. На наших плечах лежит бремя исторической ответственности. Нельзя более уклоняться и ждать: история может не предоставить нам другого подобного случая.

Люди едины в правде. Насилие везде остается насилием. Приклеивать политические ярлыки к свидетельствам о жертвах – нравственное преступление во всех концах земли. Поэтому проявление человечности, солидарности, сострадания никогда не сможет стать помехой для подлинного мира и сотрудничества народов.

Нет, не Солженицына нужно сейчас судить, а самих себя – судом совести.

Евгений Барабанов. 28 января 1974 г.

Москва, Ярославское шоссе, д. 111, кор. 2, кв. 283.

Вестник РСХД. 1974 № 1 (111), с. 130–132

= Жить не по лжи. Сборник материалов. Август 1973 – Февраль 1974. Самиздат – Москва, с. 52. YMCA-PRESS, 1975

Заявление в поддержку «Московского обращения»

Присоединяя свои подписи к МОСКОВСКОМУ ОБРАЩЕНИЮ А. Сахарова, Е. Боннэр, В. Максимова, М. Агурского, Б. Шрагина, П. Литвинова, Ю. Орлова, свящ. С. Желудкова, А. Марченко, Л. Богораз, мы снова просим мировую общественность, интеллигенцию, честных людей разных стран не оставить его без внимания.

Мы поддерживаем требования:

1. Опубликовать «Архипелаг ГУЛаг» в СССР и сделать его доступным каждому соотечественнику;

2. Опубликовать архивные и иные материалы, которые дали бы полную картину деятельности ЧК, ГПУ, НКВД, МГБ;

3. Оградить Солженицына от преследований и дать ему возможность работать на родине.

В сегодняшних советских газетах опубликована подборка ТАСС, смысл которой в «Комсомольской Правде» резюмируется так: «В зарубежной печати появился ряд комментариев, в которых выдворение за пределы Советского Союза Солженицына рассматривается как законный акт Советского государства, предпринятый против отщепенца, ставшего на путь служения международной реакции, ее идеологическим целям – антисоветизму, борьбе против идей мира и социализма».

Одобряющих Указ Президиума, советские газеты относят к разряду честных и прогрессивных людей – не иначе. Готовы ли мы принять такое деление, этот вызов всем, считающими себя честными, оставить безответными?

Неужели свободный мир смирится с очередной фальсификацией мнения перед обманутым и запутанным народом? Неужели проф. Моргентау, Генеральный секретарь ООН Вальдхайм согласятся выступать перед советским читателем сторонниками преследований Солженицына? Ведь именно так они представлены советской прессой.

Возмущение, вызванное беспрецедентным похищением и высылкой Солженицына, не должно кончиться скоропреходящей газетной шумихой. Мы видим в нем действенную поддержку тем, кто готов жертвовать собой ради осуществления демократических и правовых свобод в нашей стране. Сейчас, после высылки Солженицына, эта поддержка незаменима. Мы задыхаемся в паутине лжи. Любое выступление протеста, любая человеческая реакция на обман и жестокость день ото дня становятся затруднительней, вызывая все более крутые и систематические репрессии. Круг сужается. Если вы не хотите, чтобы наш голос был заглушён окончательно, помогите нам.

Существенная помощь сейчас – поддержать МОСКОВСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ.

Помните: в том, о чем рассказано в книге Солженицына «Архипелаг ГУЛаг», есть также и доля вины людей Запада. Многие на Западе равнодушны, а ныне с благожелательным сочувствием смотрели на осуществление в Советском Союзе жестокости, не давая себе труда осознать их смысл и масштаб.

Помните: у вас есть ОБЩЕСТВЕННОЕ мнение, а у нас только мнение ЦЕНЗУРЫ, у вас есть свобода слова, а у нас – только СЕРИЯ НАКАЗАНИЙ за попытки воспользоваться ею.

Не пора ли попытаться покончить с этим? Не пора ли осознать со всей ответственностью, что пользуясь нашей неосведомленностью, вас превращают в соучастников.

Международное общественное расследование преступлений против человечности, совершенных в Советском Союзе, необходимо для того, чтобы не только вскрыть, но и подтвердить известные факты. Не пора ли миру узнать, наконец, сколько же человеческих жизней было загублено в советских тюрьмах и концентрационных лагерях – десятки тысяч? Миллионы? Десятки миллионов? – Сколько? Это нужно знать не ради мести за прошлое, но ради предотвращения ужасного будущего, ради спасения тех, кто сейчас страдает в беззащитности и бесправии.

Международный сбор подписей под МОСКОВСКИМ ОБРАЩЕНИЕМ необходим для того, чтобы выявить, наконец, мировое общественное мнение относительно книги Солженицына «Архипелаг ГУЛаг» и того, о чем она, в такой форме, которая не допускала бы двусмысленных истолкований.

Поэтому мы снова просим всеми средствами массовой информации распространять МОСКОВСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ. Мы снова просим все культурные, общественные, религиозные организации создать Национальные комитеты для сбора подписей под ним.

Солидарность людей не может ограничиться словами. Она – действенна. В этом – наша надежда.

Москва, 17 февраля 1974 г.

Е. Барабанов,?. Великанова, С. Ковалев, Т.Ходорович, В. Борисов

Вестник русского христианского движения, 1974, № 111, с. 130–132

= Жить не по лжи. Сборник материалов. Август 1973 -

Февраль 1974. Самиздат – Москва, с. 149. YMCA-PRESS, 1975

Христианская инициатива

Древние греки сохранили для нас поучительную легенду о сказочном царе Мидасе, который в ненасытном желании господствовать над миром получил от богов страшный дар: все, к чему бы ни прикасались его руки – неизменно превращалось в золото. В конце концов царь умер от голода.

Над нашей цивилизацией тяготеет рок не менее страшный: все, к чему бы ни прикасались мы, о чем бы ни вели рассказ, к чему бы ни звали – все с подавляющей безнадежностью отчуждается от своих подлинных истоков и переходит в самовластный мир идеологии и политизации.

Это явное или скрытое рабство человека у идеологии и политики кажется чем-то неизбывным и непреложным. И может быть, именно поэтому мы стали слишком подозрительны ко всякой убежденности и утвердительности в суждениях. В человеческом знании о том «как надо» – мы обычно прозреваем опасность нарождающегося идолопоклонства. И опыт истории подтверждает – это идолопоклонство совсем не безобидно: во имя «правой» или «левой» идеологической «правды» приносятся отнюдь не метафорические, а самые что ни на есть реальные жертвоприношения.

Кровавые государственные перевороты, гражданские войны, террор и насилие, преследования и гибель в неволе инакомыслящих… Слишком легко во имя отвлеченных идей отнимаются жизнь и свобода как у отдельного человека, так и у целого общества…

Вся планета живет сегодня под знаком возможной тотальной катастрофы на почве идеологической вражды и конфронтации. При этом все мы знаем, сколь здесь непрочны и обманчивы надежды на исключительно политические решения.

В качестве противоядия идеологическому и политическому беснованию, Организация Объединенных Наций выдвинула «Всеобщую Декларацию Прав Человека». Человек, его свобода и убеждения со всей безусловностью ограждены в ней от произвола и релятивизма. Но вот мы видим, как в разных частях света эти безусловные принципы и права претерпевают невероятную идеологическую метаморфозу. И вслед за нею, как неизбежное и неотвратимое следствие, – дегуманизируется человек и культура, духовно деградирует общество.

Все это порождает глубокую тревогу среди христиан всего мира. Христиане – не случайные гости на земле. На нас возложена нравственная ответственность за судьбы мира. И христианство, как религия подлинной духовной свободы, возвещающая высокое назначение человека, именно теперь, в эпоху углубляющихся кризисов и угрожающих обвалов, должно проявить свою инициативу. Прежде всего – это утверждение подлинной иерархии духовных ценностей, утверждение творческой свободы человека. Христианская инициатива – это не новая идеологическая экспансия, но духовная активность, действенная реакция на зло и ложь нашего мира. Только в духе терпения, милосердия и нравственной ответственности христиане помогут вернуть человека самому себе, освободить его от магии идеологического отчуждения.

В этой связи крайне трудно и мучительно говорить о русской Православной Церкви. Трудно увидеть ее реальность лицом к лицу, проникнуть за ту помпезную позолоту и накипь политических страстей. Трудно почувствовать всю сложность переживаемого ею кризиса и сохранить незамутненным виденье ее глубинного света.

Сверху и снизу церковная жизнь прикрыта идеологическим декорумом. Сверху – сановные иерархи пытаются заверить мир, что религиозная жизнь в России исполнена благоденствия и довольства. Снизу – огромное число верующих принимает подневольное существование Церкви как неизбывное и утверждает необходимость отрешенности христианства от жизни мира. Эти две столь несхожие между собой идеологии вместе выявляют наиболее глубокий пласт кризиса – разложение самого христианского сознания. Отчасти в этом повинна тотальная секуляризация, проведенная атеистическим государством, которая крайне сузила границы религиозной жизни, сведя ее только к «культовым нуждам». Но не меньшая вина здесь и самих христиан, подменивших дух Евангельской свободы обрядовым благочестием. И теперь многие верующие искренне полагают, что храм, богослужение и молитва – есть вся полнота христианства. Православный человек ищет и встречает Христа у Евхаристической Чаши, и почти не видит Его в истории.

Однако христианство не исчерпывается культом. Границы действенно христианской жизни простираются гораздо шире. Они включают в себя значительную область культуры, общественной и национальной жизни. И каждая из этих областей нуждается в творческой, преображающей мир активности христианства.

Но мы и сегодня остаемся еще пассивными в отношении к миру. В нас нет собственной религиозной воли, собственного попечения о мире. Мы как будто забыли, что нам доверена великая инициатива, что через нас проходят лучи и энергия Божьего устроения мира.

Разумеется, не христианство, и не Церковь должны устраивать мир, но они должны стать истоком и целью этого устроения. Садовник бросает в землю зерно, но вырасти и принести плод оно может лишь в том случае, если на него упадут лучи солнца. Садовник выхаживает растение, но выращивает его солнечный свет. Только при этом едином усилии возможно созревание доброго плода.

Христианская инициатива. – Две пресс-конференции

(К сборнику «Из-под глыб»).

Москва-Париж, Ymca-Press, 1975, с. 24–28.

Дом общего сиротства

I.

В третий раз ступаю я на землю Федеративной Республики Германии и в третий раз переживаю нечто, похожее на шок. Слишком разные, слишком непохожие миры: тот, в котором я прожил всю свою жизнь, – и этот. Возможно, именно мучительной несхожестью наших миров и предопределен мой сегодняшний подступ к теме «Искусство и общество».

Слова «искусство» и «общество» принадлежат в нашей стране к разряду тех высоких и почетных слов, которые никогда не теряли своего авторитета и притягательности. Притягательности – и одновременно неизбывной, навязчивой двусмысленности. Ведь все мы, в том числе и художник, и то, что с необходимой долей оговорок можно назвать обществом, жили сразу в двух измерениях: официальном, где на действительность смотрели сквозь идеологические очки должного, и неофициальном, где действительность сама собой выступала в качестве критического корректора со стороны существующего. Каждое из этих измерений находилось с другим в непримиримом конфликте, споре, противоборстве.

Вспомним: еще совсем недавно художественное произведение поэта или писателя являлось основанием для его ареста, многолетнего пребывания в лагере, высылки из страны; еще совсем недавно против двух десятков живописцев, осмелившихся выставить свои картины на отдаленном пустыре, были двинуты бульдозеры, поливальные машины, силы тайной полиции; еще совсем недавно, после негласных запрещений уже подготовленных спектаклей, концертов или отснятых фильмов, доведенные до отчаяния режиссеры, композиторы, исполнители вынуждены были эмигрировать из своей страны, не имея возможности хотя бы в нескольких словах объяснить причины принятых ими решений своим согражданам. Ведь те, кто средствами машинописного «Самиздата» пытались кристаллизовать общественное мнение, – сами платили за свою общественную или нравственную инициативу годами жесточайших преследований, тюрьм, спецпсихобольниц либо – пожизненным, а затем и посмертным изгнанием.

Социально-политическая перестройка последних лет значительно изменила ситуацию. Возникли независимые от государства общественные движения и организации; художники и писатели обрели право выставлять и печатать вчера еще запрещенные произведения. Приоткрылся и железный занавес: выставки современного искусства, концерты новой музыки, переводы книг, большая доступность информации, общие культурные и исследовательские программы, наконец, частные поездки за границу – все это значительно изменило духовный климат Москвы.

И все-таки даже эти благотворные перемены неспособны погасить нарастающее чувство тревоги. Сегодня, после того как отошли в прошлое страсти, кипевшие вокруг борьбы между «официальным» и «неофициальным», обнажилось нечто куда более страшное: перед нашим взором предстал тот катастрофический обвал истории, под тяжестью которого – вместе с десятками миллионов человеческих жизней! – оказались погребенными не только общество, искусство, культура с их традициями и мечтами о будущем, но и все то, что могло сделать нас их полноправными наследниками: наше достоинство, наше бесстрашие, наша честь, наконец, наша идентичность.

И вот, после потрясения всех основ, – потрясения, чудовищная неправдоподобность которого ускользает от всех попыток опознать его подлинное существо, – мы, так и не привыкшие к своему сиротству, вновь и вновь возвращаемся к одним и тем же вопросам, в тщетном усилии восстановить распавшуюся связь времен: что же в конце концов произошло? В чем смысл того трагического опыта, к которому мы все приобщены, но который упрямо не хотим признать собственным опытом, словно речь идет о других временах и других людях? Да и что это такое – наша историчность и наша общность? И что такое искусство и общество в условиях всеобщей болтливой немоты и беспамятства? Что остается от жизни, от культуры, искусства, общества, если мы не можем найти способа отличить бывшее от несбывшегося, реальность от ее имитаций? И где искать точку опоры, если разрушена основа основ – сама наша идентичность? И если наша надежда найти дорогу к собственному дому, к самим себе – не иллюзия, не завистливая мечта сиротства, – на что мы все-таки надеемся, повторяя горькие слова Анны Ахматовой:

Меня, как реку, Суровая эпоха повернула. Мне подменили жизнь.

В другое русло, Мимо другого потекла она, И я своих не знаю берегов.

Никакое серьезное продумывание этих вопросов в горизонте понимания трагического опыта моей страны не может миновать важнейшего исторического сдвига – эпохи экспансии утопического проективизма, овладевшего пространством исторически сложившихся ценностей социальной, культурной и религиозной жизни.

Речь идет о начатом русской революцией тотальном разрушении «старого» мира и организованном построении «нового», будущего мира по чертежам и планам утопических проектов. Это разрушение было направлено не только на какие-то отдельные формы жизни, культуры и социально-экономических отношений, но и на ту фундаментальную, архетипическую структуру человеческого бытия, которую я буду в дальнейшем называть сферой ойкоса.

Что такое ойкос?

Это – основополагающий принцип всей нашей цивилизации, основа ее идентичности, ее жизненности, ее динамики.

В буквальном смысле греческое слово ойкос, – так же как и древнееврейское байт или славянское дом, – это одновременно и кров, и семья, то есть жилище, строение, место и все, что дом составляет и дому принадлежит: семья, хозяйство, труд, быт, строительство, наследство; это также сложная структура семейных и родовых взаимосвязей, иерархия и порядок, распространяющиеся на окружающую дом пространственную среднее «окультуривание» и ее защита; наконец, это принцип личной идентичности (вспомним выражение: «быть как у себя дома») и даже характеристика умственных возможностей (эвфемизм интеллектуальной ущербности: «не все дома»).

Эксплицитно дом – это также язык, свой народ, своя страна, право, честь, нравственность, память и верность заветам. Совсем обобщенно дом, ойкос – это среда обитания человека – очеловеченный мир: мир как жилище, дом для всей семьи человечества.

На уровне мифологии и религии ойкос – это Божественная семья, управляющая домом-миром. В иудеохристианской традиции символика ойкоса использована для выражения присутствия абсолютного начала в человеческом мире. Вспомним: Бог-Отец, Бог-Сын, Бого-Матеры Библия называет еврейский народ Домом Израилевым и символически уподобляет народ сыну, дочери, невесте и т. д.

В христианской традиции ДОМ – это Дом Небесного Отца, в который человек вступает через веру в Иисуса Христа; то есть это Церковь, храм, община, где все друг другу «братья» и «сестры». Православная церковь и сегодня настаивает на понимании священника как «духовного отца», по отношению к которому все верующие его прихода являются «духовными детьми». Не случайно в этой традиции история именуется «икономией», то есть буквально «домостроительством»: процесс, означающий сотрудничество Бога и человека для спасения мира.

От слова ойкос происходят и другие фундаментальные понятия, ставшие основополагающими координатами нашей цивилизации:

экономика – буквально домоуправление: принципы, правила и законы ведения хозяйства;

экумена – человеком пространство мира: обитаемый мир в его гуманитарном единстве и коммуникативной соотнесенности;

экология – способы обживания человеком окружающей среды.

Существенно: при всем рационалистически-секулярном характере сегодняшнего использования этих понятий мы легко попадаем в фантасмагорический мир, лишь только забываем о древних смысло-формах и живой реальности первоначальных значений. И, напротив, мы можем оказаться во власти опасных социокультурных имитаций, если не будем критически задумываться над тем, почему современное рационалистически-секулярное сознание так настойчиво эксплуатирует сферу мифологического, сакрального, архетипического. Один из наиболее ярких примеров – назойливость наших газет и лозунгов: «братство народов»; «братская помощь»; «единая семья народов»; «города-побратимы»; «общеевропейский дом»; «сыны советского народа»; «дочь партии»; «внучата Ильича» и т. п.

Конечно, эта маскирующая пропагандистски-идеологическая эксплуатация была бы абсолютно нефункциональна, если бы не наличие и значимость смыслообразующих и энергетических начал сферы ойкоса в духовном пространстве современной действительности. Наличие, подкрепленное неистощимой потребностью.

Безусловно, неустранимое и многослойное наличие сферы ойкоса в структурах нашей культуры и нашего сознания, наконец, в самой ткани нашей жизни, можно назвать «материей» всей общеевропейской цивилизации. Именно эта «материя» и была «архе» – первичной реальностью всякой локальной культуры. На протяжении истории она обретала разные формы, но оставалась тождественной своей субстанции.

И вот эта-то материя и была тотально атакована и в значительной мере разрушена или подменена утопическим проективизмом. Это было вторжением «Другого» – новых символических значений, новых ценностей, новых ориентиров, норм, директив, правил. Такое тотальное господство «Другого» над материей – то есть господство отвлеченных схем и принудительных сверхличных принципов над живой жизнью – можно назвать новым идеократическим патриархатом.

Произошло то, что лучше всего может быть описано языком Жака Лакана, создателя структурного психоанализа, одного из провозвестников постмодернистской культуры. Напомню: в системе Лакана «Мать», материальное начало, с которым ребенок себя первоначально отождествляет, – есть реальное. Этому реальному противостоит символическое – фигура Другого, или Отца, Закона: область сверхличных, всеобщих, социокультурных смыслов. Разрыв с материей, всецелое, тотальное господство символического, согласно Лакану, ведет к исчезновению субъекта: субъект предстает как функция культуры. Не культура является атрибутом индивида, а индивид оказывается атрибутом культуры, говорящей при помощи субъекта. Сам же по себе субъект есть ничто, пустота, заполняемая содержанием символических матриц. Отсюда и задача «Я»: путем создания собственного образа встать на место субъекта и таким путем редактировать «речь Другого».

То, что Лакан описывает как постмодернистскую ситуацию поглощенности человека культурой, где субъект есть ничто, и было осуществлено с трагической необратимостью в стране тоталитарного господства утопического проективизма, то есть в ситуации торжества модернистского сознания.

С поразительной глубиной этот процесс прохождения через небытие, через мистическое ничто революционной ночи во имя абсолютной власти «Другого» описывает в своей прозе Андрей Платонов:

«Нам все теперь стало ничто», – объясняют свою причастность новой истине будущего его герои-коммунисты. А на вопрос, является ли один из активистов «действительно лицом», следует ответ: «Какое я тебе лицо? Я никто; у нас партия – вот лицо!»

Знаменательно: утопический проективизм, с неизбежностью переродившийся впоследствии в тиранию идеократической действительности, выступал под знаменем материализма и во имя материализма. Это была установка на снятие дуализма «материи» и «Другого» во имя создания новой семьи народов и нового дома. Естественно, дальше маскирующей эксплуатации мифологии дело не пошло. Для всякого зоркого взгляда, каким, например, обладал писатель Андрей Белый, было очевидно: «Победа материализма в России привела к полному исчезновению в ней всякой материи».

Умирание, опустошение сферы ойкоса оказалось, быть может, самым трагическим в этом процессе исчезновения материи. Разрушение самого места и образа обитания, разрушение структуры семьи, связей с прошлым, отречение от заветов отцов, от общечеловеческой гуманитарной солидарности, от экуменического – то есть не разделенного «железным занавесом» – единства культуры, экономической инициативы, экологического равновесия велось во имя «пользы будущего времени», говоря языком Платонова; но это будущее, сгустившееся в фигуре Другого, не могло принести ничего, кроме смертоносного запустения.

Старый, насчитывающий два тысячелетия истории дом был признан чужим и чуждым; там, где это было возможно, он был до основания разрушен, чтобы освободить место для строительства «нового общепролетарского дома».

Чем закончилось это эпохальное строительство, всем хорошо известно. Подлинным символом новой жизни, навязанной, извращенной мечтой о принудительном счастье, стал не «Новый дом коммунистического человека», но подчинившийся своим законам и своей судьбе, бесконечно расширяющийся, всепоглощающий Котлован: особое пространство выживания, вместе со своими кладбищами отгороженное и перегороженное рядами колючей проволоки.

Можно ли этот мир подправить, частично перестроить, сделать пригодным для достойной и человеческой жизни?

Очевидно, этот вопрос не есть вопрос только экономический, только социальный, только правовой. То, что происходило и происходит в бескрайних пространствах Котлована, ставшего для всех нас домом общего сиротства, свидетельствует о том, что катастрофичны само содержание и образ жизни, катастрофичны сам человек и человечность.

II.

Если попытаться обозреть все то, о чем сегодня говорят со страниц советских газет, журналов, книг, с многочисленных трибун или экранов телевизоров, – то мы не найдем ни одной сферы, ни одного аспекта жизни, которые бы не были затронуты какой-то общей глубокой и разрушительной болезнью, – болезнью, которая сводит на нет подчас самые скромные надежды.

Нет, речь не идет только о прошлом. И сегодня импульсы инициативы гаснут в безмерной толще молчаливой пассивности, равнодушия, морализирования, цинизма и страха перемен. Вряд ли это случайно. И вдумываясь в смысл бывшего и происходящего, приходишь к страшному диагнозу: разрушение «сферы ойкоса» напрямую сопряжено с тем, что можно назвать антропологической катастрофой. (Слово «антропология» используется в данном случае исключительно в философском, а не в этнологическом смысле.)

Что же произошло?

В этой краткой статье я упомяну лишьтри наиболее важных аспекта: исторический, психологический и философский.

В историческом аспекте социальный эксперимент, начавшийся с революции 1917 года, означал тотальный разрыв с традиционными ценностями и формами жизни: население всей страны потеряло частную собственность; коллективизация, раскулачивание и организованный голод изменили смысл труда крестьянина; «железный занавес» закрыл мировой горизонт, вырвал страну из истории; идеология интернационализма, маскировавшая военную агрессию и политическое манипулирование, подменила реальность экумены; «великий террор» установил новые цены человеческой жизни; партийно-государственная монополия на культуру, на информацию, на общественную деятельность, наконец, на поиск собственных путей в науке, литературе, искусстве на долгие годы исключила возможность каких-либо альтернатив. И, что так же важно, народ был натравлен на веру своих предков, отстаивавших божественный образ человека и человеческой жизни.

На языке психологии смысл этого эксперимента можно описать как тотальную депривацию – отлученность населения России от наследия византийской и европейской культуры и соответствующих ее реальностям архетипических образов, веками формировавших структуру личности, семью, межличностные отношения, этические ценности, социальные ориентации, правила поведения. Подобно тому как была разрушена сфера ойкоса, тотальная депривация разрушила традиционные, сформированные тысячелетним трудом христианства коллективные образы Отца (Бога), Матери (Церкви), сыновства и братства. Их подменили новые образы: отца – Вождя народов, матери – коммунистической партии, братства – солидарности в классовой, а впоследствии идеологической борьбе. Историческая неустойчивость этих имитаций (возникновение сталинизма, а затем последующая десталинизация) привела в конце концов к разрушению того, что американский психотерапевт Э. Эриксон назвал «базисным доверием». Область социально-психического подчинилась парадигмам инфантилизма; определяющими стали несовершеннолетнее «несчастное сознание», страх ответственности, чувство личной виновности перед святыней государства, потребность в патернализме, подмена этики морализированием, доверчивое простодушие и одновременно циничный скептицизм, толкающий на поиск компенсаторных удовлетворений. Психический мир нового человека оказался подобным психическому миру детского дома, коммунальной квартиры или – концлагеря.

Рассматривая последствия этого социального эксперимента на языке философского дискурса (прежде всего в аспекте философии культуры), мы можем обнаружить, что наряду с преобразованием социально-психического мира была разрушена и структура «когито», того самого cogito, которое Декарт соединял с существованием: cogito ergo sum. Мышление и существование потеряли необходимую онтологическую связь; мышление как поиск «начал и концов» оказалось опасной помехой для существования. Мышление стало дискретным и функциональным. На место мышления встала прагматическая изобретательность, направленная на выгрызание мелких преимуществ.

Соответственно разрушенным оказалось и «интеллигибельное пространство» – пространство, в котором работа мысли или нравственный поступок обретают безусловный умопостигаемый смысл не только для отдельной личности, но и для общества. Реальные общественные связи заменила собой всеохватывающая идеология, на языке которой обязано было мыслить и говорить все население страны.

Существенно: идеология в тоталитарной системе не есть то, во что «верят» или «не верят», она не есть «система убеждений»; идеология – это то принудительное жизненное пространство, которое принимают или не принимают ценой самой жизни. И если мы вошли в это пространство, – а такое вхождение предопределено господствующим порядком вещей, всей системой, начиная с детского воспитания, – то «когито» теряет всякий смысл: язык идеологии сам «думает» за нас, сам– помимо нас! – задает непреодолимые оппозиции: «мы» – «они»; «свои» – «враги»; «родина» – «чужбина»; «патриот» – «отщепенец»; ортодоксия – ересь, «единственно правильное учение» – извращенное заблуждение. Смысл слова определяется через предикаты «истинный» или «ложный» («истинная демократия», «истинная свобода», «истинное равноправие» в противоположность «ложной», то есть буржуазной, свободе или демократии) и полностью растворяется во всеохватывающем идеологическом пространстве. Язык этого идеологического пространства коллективен, поднадзорен и камуфлирует себя.

Идеологию можно описать как всеохватывающую функционально-семантическую, знаковую систему, навязывающую смыслы по отношению ко всему существующему. В этом аспекте идеологию с полным правом можно истолковать и как гностическую систему и как язык.

В качестве гностической системы идеология есть полнота знания обо всем существующем, которое толкуется под знаком дуалистической борьбы двух начал: антагонистических классов, двух культур, двух противоборствующих систем, двух исторических эпох, двух мировоззрений и т. д.

В качестве языка идеология есть целостная система для описания этого фундаментального дуалистического разделения. При этом такого рода описание полностью исключает возможность нейтралитета или неучастия: язык идеологии всегда выступает в качестве аксиологического письма.

Существенно: в этом письме – литературном тексте, картине, скульптуре, театральной постановке, фильме, наконец, в любом официальном высказывании – означающее господствует над означаемым, знак – над значением. Более того: значения приписываются самому знаку. Свойствами подлинной реальности наделяется сам текст, который легко превращается в первореальность.

Соответственно, меняется и роль «чтения»: чтение словесного текста, рассматривание картины или скульптуры, просмотр фильма становятся подтверждением должного и одновременно удостоверением социального статуса читателя и зрителя. То есть чтение знаменует функцию реализации власти тотальности над субъективностью. Там же, где субъективность еще не преодолена, ее наличие оценивается как ущербность и вина. Отсюда – неиссякаемая моралистичность идеологизированного сознания.

Таким образом, труд самоидентичности, предполагающий свободное самоосуществление, самостоятельный поиск истины, доверие к своему опыту, интеллектуальную честность, бескорыстие, независимость последовательно подменяется обязанностью принимать лишь готовую систему идентификаций. В самой же этой системе называния (номинации) приравниваются делам и вещам, лозунги – жизненным принципам, цитаты из отчетных докладов – сокровенной мудрости, отмеченные государственными наградами книги, картины, фильмы или роли – подлинным произведениям искусства. Так возникает мир имитаций, подмен: имитация права, памяти, истории, критического анализа, знания, научной работы, литературы, искусства.

При этом идеология осуществляет не только социальную, но и эстетическую власть. Эстетика – неотъемлемая «часть общепартийного дела». На разных уровнях, в том числе и на бессознательном, человек формируется как запрограммированная «машина желаний», для которой создаются специальная литература, живопись, оперы, песни, оратории, театральные постановки и кинофильмы. И хотя все это именуется «искусством реализма», в нем нет ничего от подлинной действительности: это искусство задумано как реализация запланированных заранее принудительных коллективных сновидений.

Говоря языком психоанализа, назначение идеологии состоит в том, чтобы резервировать, формировать, а затем экстериоризировать энергию подсознательного. Одним из действенных средств такого рода манипуляций является искусство «социалистического реализма». Силами этого искусства читатель и зритель идентифицируется с массой, где идеология обретает свою собственную телесность и попадает в пространство поднадзорности. Ускользание же из этого пространства оценивается как опасное отщепенство, предполагающее субъективное чувство ущербности и виновности. Но поскольку страх и вина уже встроены в структуру власти, разоблачения и покаяния преступников, стимулированные идеологическими чистками, только усиливают могущество власти.

Естественно, «когито» мешает всей этой системе: последовательное мышление разрушает фикции общезначимости, обнажает деспотический характер языка и ставит под сомнение абсолютный характер гностических истин. Отсюда неизбежные для мыслящего человека ситуации виновности и страха, либо – ситуации сопротивления. И то, и другое неизбежно ведет к трагическому столкновению с системой власти. Так мышление оказывается опасным и ненужным для существования; место мышления занимают хитрость, изобретательность, эгоистическая практичность, необходимые для выживания.

Что все это может означать для искусства?

Здесь не место давать рецепты. Но есть точка, где вопрос об искусстве и вопрос о человеке совпадают. Эта точка – возвращение творческой способности критически различать живую реальность и ее мертвые образы.

И опыт нашего «исторического обвала» – катастрофы, не сопоставимой ни с каким Чернобылем, – заставляет с горечью признать, что человек может потерять способность различать жизнь и выживание. Имитация жизни, мысли, ощущений, этики, имитация религиозной веры и имитация искусства способны обрести бесконечную власть над человеком.

Перед этой властью может оказаться бессильной и социальная, и политическая, и экономическая перестройка. Сама перестройка может оказаться имитацией.

И здесь нет для нас другого пути, кроме пробуждения чувства реальности, верности ее присутствию. И для искусства, и для общества, и для самой нашей рефлексии о них – это одновременно призыв и вызов: напоминание о том, что совершеннолетие не есть сиротство, а наша забота о подлинном масштабе человечности не может проверяться очередной идеологией, заменяющей какую-то другую идеологию.

Конечно, такое согласие на критическое различение не сделает нас неуязвимыми и недосягаемыми. Оно не отметит нашей боли и не принесет немедленного процветания ни нашему искусству, ни нашему обществу. Но, может быть, оно поможет нам вернуть реальность смысла, цели, идентичности, реальность языка и взаимопонимания. Ибо вне этой реальности чужое и мертвое по-прежнему живут в нас. И чтобы увидеть это, есть только один путь – путь радикального и последовательного вопрошания. Путь риска, труда, готовности идти до конца. И только на этом пути горький хлеб сиротского выживания способен пресуществиться в истинный хлеб жизни.

Страна и мир. (Мюнхен). 1990, № 2 (56),

март-апрель, с. 151–157.

Моральные уроки советской истории

Что может предложить современная этика?

Школе гражданского просвещения исполняется 30 лет – официально она ведет свой отсчете 1992 года. Но еще до этого, ее основатели Елена Немировская и Юрий Сенокосов провели два мероприятия за границей. Конференция «Моральные уроки советской истории» прошла 4–9 августа 1992 года в Ко под Женевой (Швейцария) под эгидой общества «Моральное перевооружение». Искусствовед, историк русской философии и литературы, почетный доктор теологии Тюбингенского университета Евгений Барабанов свое выступление на конференции посвятил роли церкви и нравственных ориентиров в обществе, едва освободившемся от тоталитарной системы принуждения. Как в новых условиях соотносятся автономная и теономная этика и влечет ли за собой «духовное возрождение» также утверждение ценностей свободы, личной ответственности, права?

В первый день мы выработали программу нашей работы и отвели этот день под проблематику теологического или религиозного осмысления тех моральных уроков, которые предлагает нам советская история.

Чтобы избежать двусмысленности, попытаюсь кратко пояснить свою позицию. Я родился в атеистической семье ортодоксальных коммунистов. Достаточно рано пережил религиозное обращение и пришел в церковь. В православную церковь. Было самое начало 60-х годов – время хрущевского гонения на церковь. Строго контролируемая властью деятельность церкви сводилась к «отправлению культа». И – никаких форм социальной активности, кроме участия высших иерархов в пропагандистских акциях вроде «борьбы за дело мира». В Москве тех лет я ощущал себя «белой вороной» среди старух. Молодежи в храмах практически не было. Были дети священников, были семинаристы, встречались отдельные чудаки. Но уже в середине 60-х возникло что-то вроде процесса цепной реакции. Теперь мы – имею в виду нескольких сверстников, непостижимым образом пришедших к вере, – стали находить друг друга: встречаться, устраивать домашние семинары, переводить книги, налаживать религиозный самиздат, открывать для себя русскую религиозную философию. Круг новообращенных стремительно расширялся. К концу 60-х с разных сторон заговорили о близящемся религиозном возрождении в России.

И вот сегодня, спустя почти четверть века, – теперь уже на фоне восстановления храмов и монастырей, обращений и крещений – я пытаюсь понять: как, в какой мере это связано с опытом жизни в условиях тотальной несвободы? Является ли то, что сегодня принято называть «духовным возрождением», также утверждением ценностей свободы, личной ответственности, права? Или, как говорят скептики, мы имеем дело с реставрацией когда-то отвергнутого историей варианта авторитарной идеологии? Если нет – как объяснить популярность в сегодняшней церковной среде идей национал-патриотической державности, ксенофобии, агрессивного преследования инакомыслия? Что означают эти тенденции в горизонте общего, в том числе западноевропейского, перехода от эпохи модерна к постмодерну? Что это? Новый фундаментализм? Реакция на модернизацию и вестернизацию? С чем мы имеем дело: с неоромантической реставрацией Средневековья? Или, быть может, с узаконенной русской традицией формой коллективного невроза? Или – с очередной утопией идеального порядка? Иначе как объяснить перемены в отношениях власти и церкви? Не имеем ли мы дело с новой государственной идеологией, которую циничное правительство подсовывает потерявшему всякие опоры человеку? Неужели – очередная ловушка для обреченных на идейную резервацию инфантильных сирот-идеалистов.

Вчера мы говорили о тоталитарной системе принуждения. О системе предписанных сверху общезначимых истин, обязательных для всех приоритетов, ценностей, норм, правил, образцов. О системе, в которой готовые ответы предшествовали вопросам и служили руководством в распознавании признаков истины и заблуждения, добра и зла… Само же выпадение из системы или противостояние ей оценивались двузначно. Официальными представителями системы такие люди клеймились «отщепенцами», «идеологическими противниками», «врагами»; с позиций же несогласных они воспринимались героями, носителями общественной совести, высокой жертвенной нравственности.

Перестройка разрушила целостность советского мира и сопутствовавшие ей правила распознавания истин и заблуждений, добра и зла. Сменились ориентиры патернализма, а вместе с ними – контуры привилегированного пространства. Образцом для преобразований стал мир Запада. Мир или, быть может, миф Запада: открытая система правового государства, экономически процветающего. Именно с этой системой и связывались достоинство и свобода человека, права человека, демократия, плюрализм, экономическая инициатива и так далее.

Правда, в альтернативе советскому прошлому скоро обнаружился и другой полюс. Плюрализм, свобода, демократизация, экономическая инициатива предстали на нашей почве как произвол, нигилизм, этический релятивизм, как грозные знаки духовного и морального одичания. И одновременно – в ответ! – как потребность нового порядка, властной опоры, единой картины мира, общей системы ценностей, наделяющих особым статусом привилегированное пространство коллективной идентичности. Заговорили об историческом уроке советского режима, когда в наиболее острый для себя период Второй мировой войны Сталин открыл православные церкви и обратился к национально-патриотическому чувству населения. Сегодня восстановление такого привилегированного пространства снова претендует на фундамент национально-государственного единства. Такова в предельно упрощенной форме трагическая дилемма посткоммунистической ситуации.

Итак, с одной стороны, свобода и плюрализм, угрожающие релятивизмом, потребительским материализмом, эгоизмом, хищничеством, нигилизмом. С другой – потребность во всеохватывающей правде целого, в целостной системе, в духовности, в восстановлении национальных традиций и прав на особый русский путь, что в совокупности отменяет, – да, я это подчеркиваю, – отменяет ценности свободы и плюрализма.

Как подобная дилемма трактуется русским православием? В христианской этике обычно говорят об оппозиции автономии и теономии (от греч. Theos – Бог и nomos – закон). Сразу оговорюсь: автономия, если не сводить ее к карикатуре, – это не только своезаконность, но и самоответственность человека за облик мира, который он обрел в процессе секуляризации. Главным предметом автономной этики являются этические вопросы совершеннолетия. Вопросы, которые не разрешить простой апелляцией к авторитетам. Например, вопросы экономического роста, безработицы, защиты окружающей среды, регулирования рождаемости, политической власти, контроля над ней и так далее. При этом автономия предполагает большую или меньшую релятивизацию того, что представлялось раньше безусловными нормами и правилами. То есть нормы и структуры правильны в той мере, в какой они способствуют раскрытию возможностей человека, помогают его идентичности, его самоосуществлению. Социально важно лишь, чтобы это самоосуществление не наносило ущерба другому. В этом смысле автономная мораль может совпадать с классическим золотым правилом: не делай другим того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе.

Теономия – полагание закона Бога определяющим принципом всякой человеческой жизнедеятельности. В христианской этике теономия предполагает ультимативный характер божеских норм и правил. Здесь этика опирается на безусловный императив: ты должен. Возлюби Бога, возлюби ближнего, как самого себя, не укради, не пожелай, не убий – все это императивы. Не гипотетическое «хорошо бы» или «ты мог бы», не социальное «так удобно тебе и другим», но – «ты должен». Не какое-то безличное «мы должны», но личностное «ты». Ты – степень абсолютной личной ответственности. Безусловное здесь не доказывается «чистым разумом» и не выводится из природных и социальных условий. Оно обосновывается абсолютным. В христианско-библейской традиции это слово Бога и его воля. Безусловное есть Бог, его слово, его воля, которые наделяются качеством откровения и принимаются в аспекте беспредельной актуальности.

Обычно автономия противопоставляется теономии как самозаконная деятельность разума или этика личной свободы, противостоящая высшим ценностям. И обратно: теономию обвиняют в авторитарной репрессивности, в подавлении инициативы и пытливости творческой активности. Этот теоретический спор между теологией и философией легко становится опасным конфликтом в широком пространстве социальных отношений. Для современной России он перерастает в системный конфликт между ценностями своего прошлого и ценностями новоевропейского Просвещения, между ценностями антично-византийского наследия и ценностями секуляризации.

Что здесь может предложить современная этика? Прежде всего – необходимое самоограничение: сама по себе система даже очень высоких этических норм не есть абсолютное. Мы выходим за границы теономии, когда абсолютизируем мораль. То есть абсолютизация морали – это уже не мораль, а морализм, некая отвлеченная идеология, когда говорят, мыслят и живут от лица некоего «мы», от лица некоего «у нас», от лица неких «наших». То есть от лица того морального «мы», которому обязательно противостоят аморальные «они». Конечно, это уже не теономия, но авторитарная этика, авторитарная мораль – соблазнительная имитация морали теономной. И конечно, все тот же инфантилизм, хотя и выступающий под гримом взрослости. То есть авторитарная мораль, или господство морали, всегда является моралью господства, господства некоего целого, не важно – партии, класса, передового общества, народности, конфессии. Некая принудительная мораль для всех и для других. Мораль для избранных, где все равны, но всегда есть кто-то, кто более равен, чем другие.

Итак, с точки зрения взрослости, совершеннолетия, о котором говорил Кант, автономную и теономную мораль вовсе не обязательно противопоставлять друг другу. Забота христианской теономии – грех, а не абсолютизация этического кодекса. Этика – только динамическая проекция решений проблемы греха и спасения. При этом современная теология позволяет рассматривать секуляризацию как осуществление или радикализацию самих принципов христианства. Сами же безусловные требования Бога можно рассматривать как то, что принципиально нуждается в условном, что от этого условного неотторжимо. Так, например, мы не знаем слово Бога как таковое. Мы не слышим, не читаем слово Бога помимо слова человека, помимо всех условностей человеческого языка. И взрослый, открытый безусловному, принимает условное как условное, не смешивая его с абсолютным. Сама потребность различения и есть факт наличия интеллектуально и морально взрослого сознания. Ведь сознание – при всем многообразии его содержаний! – есть прежде всего работа критического различения. С личной ответственности за ясность и точность такой работы и начинается совершеннолетие.

Если говорить об этике взрослости с точки зрения содержания морального сознания, вспомним Андрея Дмитриевича Сахарова, его мужество говорить и действовать в защиту гонимых. Вспомним его решительный протест против афганской войны. Протест этот не был воспринят ни обществом, ни церковью той страны, в которой он жил. Полагаю, не только из-за страха. С позиций господствующей авторитарной морали голос Сахарова был всего лишь голосом отщепенца. Он оставался отщепенцем и для советского общества, и для Русской православной церкви. Была ли этика Сахарова автономной? Возможно. Он никогда не ссылался на Бога, на сакральные тексты и священные предания. Но всякий духовно чуткий человек найдет в его словах и делах следы трансцендентного.

Вспомним известную притчу о страшном суде в Евангелии от Матфея: «В тюрьме был, и вы посетили меня. Жаждал, и вы напоили меня. Алкал, вы накормили меня. И то, что вы сделали одному из людей, сделали мне», – говорит Христос.

А что же православная церковь? Понятно, ее позиция не есть позиция автономной этики. Но в какой мере известная нам жизнь церкви воплощает этику теономную? Живет ли она в согласии с ней? Я не призываю к суду справедливости над русской церковью. Судьба Русской православной церкви – страшная, трагическая судьба. Вера церкви не отступала от благой вести о спасении через Иисуса Христа. Но никакой ясно сформулированной этики, соединяющей Евангелие с правом человека на свободу и достоинство, наша церковь не предложила. Нужно определенно и ясно сказать, что господствующая этика Русской православной церкви – этика преимущественно обиходная, нежели книжная, – это авторитарная этика, этика самодостаточного целого, этика коллективного «мы». Личное же – поглощено освоением великой аскетической традиции спасения, борьбы с соблазнами мира сего. Поставленная в условия резервации, церковь была вынуждена защищать идентичность собственной целостности. И только отсюда мы можем понять, почему русская церковь также вынужденно предавала своих мучеников, называя их политическими преступниками. Вспомним письмо Солженицына Патриарху: почему церковь замкнулась в соглашательском молчании? Почему не поднимала голоса в защиту гонимых? Почему преследовала всякое инакомыслие внутри, в своих рядах?.. Таких «почему» можно задать великое множество, включая сегодняшние национальные конфликты, включая сегодняшнюю конфессиональную борьбу между христианскими православием и инославием, между разными юрисдикциями внутри православия, борьбу ожесточенную, порой доходящую до ненависти и прямой агрессии.

И здесь мой главный вопрос – вопрос сегодняшней встречи: означает ли все сказанное, что теономная этика лишь пережиток прошлого? Для многих людей, живущих по законам и технологиям социальной адаптации либо по законам правоты того целого, к которому они принадлежат, вопрос лишен смысла. Императивы Бога для них – архаический реликт, рудимент седой старины. Сегодняшний мир, если и допускает право Бога на свое слово в мире, то лишь при условии соблюдения пакта о взаимном ненападении: место слова Бога к человеку – в древних священных книгах, представляющих наши «культурные традиции». И если современная этика порой ссылается на них, то делает это исключительно для собственных нужд, для подтверждения собственной правоты. Конечно же, «нашей» правоты!

И все-таки иногда что-то останавливает нас в нашей непобедимой правоте. Иногда всего лишь одна фраза, скажем: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный». Что это? Мы прекрасно знаем, что никакой человек, никакой святой не может быть совершенен как Бог. Бессмыслица? И все-таки именно это недосягаемое совершенство, ультимативное призвание к нему почему-то возвращает нам чувство свободы и достоинства, открывает совсем иное, новое измерение взрослой ответственности. Это может случиться по обе стороны идеологического фронта: и среди защитников этики автономной, и среди апологетов этики теономной. Свободно принятый императив решительно меняет масштабы в отношении ко всему, что грозило поработить нас. Поработить не только отчаянием и неудачами, но и ловушками успехов, достижений, престижа, самолюбия, амбиций и прочих издержек одномерной автономии. И здесь, даже в самой ожесточенной войне принципов, идей, приоритетов, мы вдруг догадываемся о том, что однажды открылось замечательному русскому философу Семену Людвиговичу Франку. В 1943 году он написал в записной книжке: «Да, фашизм будет побежден. Но кто победит? Победит тот, кто простит первый. Победит Бог».

07 декабря 2022

С сайта Школы гражданского просвещения:

https://sapere.online/50-let-shkole-evgenij-barabanov-chto-mozhet-predlozhit-sovremennaya-etika/

= Вестник Московской школы политических исследований – «Общая тетрадь» 2013 № 2 (62), с. 114–119.

Приложение

Раннехристианская эстетика

Ни античность, ни средневековье, ни тот переходный период между ними, который принято называть «эпохой раннего христианства», не знали эстетики как обособленной философской дисциплины в новоевропейском смысле слова. В литературных памятниках того времени мы не найдем не только самого термина «эстетика» или какого-либо его эквивалента, но и всей той проблематики, с которой обычно ассоциируются наши представления об этом предмете^1. Сколь бы тщательно мы ни изучали произведения Платона и Аристотеля, являющие собою вершину античной эстетики зрелой классики, или творения Климента Александрийского и Тертуллиана, открывающие традицию оригинальной патристической мысли, мы нигде не встретим и намека на постановку вопросов, скажем, о природе эстетического суждения, о специфике эстетического восприятия или о сущности художественного творчества, – вопросов, без которых немыслима сегодня ни одна система эстетики.

Но означает ли это, что эстетика как специальная дисциплина в эпохи античности и средневековья содержалась в недрах культурного бытия только имплицитно, в качестве «наивной мудрости древних» и лишь в процессе «исторического развития общества» и стремительной дифференциации отдельных наук обрела, наконец, свою самостоятельную жизнь, свое «подлинное лицо»?

Или же наоборот – никакой эстетики в ту пору не было, а то, что мы теперь называем античной или средневековой эстетикой, в действительности есть лишь плод нашего упрямого, порой подсознательного желания отыскать эволюционную связь между настоящим и предшествующим, чтобы любой ценой, даже ценой насильственной модернизации прошлого, утвердить и оправдать основания своей новоевропейской культуры?

Мы ставим эти вопросы отнюдь не для того, чтобы подвести читателя к какому-то новому «всеобъемлющему» определению эстетики или доказать тот несомненный факт, что и до Канта или Гегеля эстетика все-таки существовала. Наша задача иная – показать те трудности, с которыми сталкивается современный исследователь при изучении эстетических систем прошлого. Ведь долгое время этих трудностей не замечали вовсе: новоевропейские идеи и концепции – особенно идеи Прогресса, Просвещения и Гуманизма – представлялись настолько универсальными, что казалось, будто с их высоты могут быть поняты и истолкованы любые духовные проявления прошлого. Правда, при таком подходе нередко исчезало и само «прошлое»; оно превращалось либо в иллюстрацию, либо в «историческое подспорье» для решения собственных проблем: в античности искали прообразы собственных идеалов, подтверждение их «разумности» и «прогрессивности»; в средневековье – видели их отрицание. И в самом деле, о каком изучении средневековой эстетики может идти речь, если руководствоваться, например, просветительскими воззрениями Бэкона Веруламского, считавшего христианское средневековье чем-то вроде всеобщего заболевания, или утверждениями Гегеля, настаивавшего на том, что средневековая жизнь есть конгломерат противоречий и бесконечной лжи, а искусство этого периода – «торжество черной ночи»?

Мы упомянули Бэкона и Гегеля не случайно: долгое время даже серьезные историки рассуждали также. И потому неудивительно, что совсем еще недавно, несколько десятилетий назад, во всех общих курсах по истории эстетических учений эстетика Средних веков обычно отсутствовала: за разделами, посвященными Платону, Аристотелю и Плотину сразу следовало изложение или эстетики эпохи Возрождения или учений Нового времени 2. Исключением оказалась лишь эстетическая система Августина (354–430), да и потому только, что рассматривалась она как один из «вариантов» неоплатонической традиции.

Одна из причин, заставивших исследователей прийти к таким выводам – отсутствие в эпоху средневековья как специальных произведений, посвященных вопросам искусства, так и четких, «безусловно эстетических» категорий. И действительно, если даже такая универсальная категория всеобщей эстетики как «прекрасное» постоянно двоится и перетекает, скажем, в категории «добра» или «блага», несомненно принадлежащие этике, или попросту отсутствует, или подменяется совершенно иной, но столь же универсальной категорией, как, например, «простота» (в эстетической системе Тертуллиана), то исследователю приходится либо вовсе отказаться от анализа категорий, поскольку они не являются «безусловно эстетическими», и тем самым отказаться от изучения самой эстетики, либо – пересмотреть основные принципы и методологические предпосылки своего подхода к предмету…

Однако было бы крайне несправедливо и близоруко из-за отсутствия самой идеи эстетики или проблем, актуальных для нас сегодня, отрицать в прошлом наличие того специфического осознания мира, того духовного отношения человека к Реальности, которое с необходимостью раскрывает себя в целостном мироощущении, творчестве и жизни.

Очевидно здесь нужно идти другим путем: не ограничиваясь формальным отбором материала, следует расширить само понятие об эстетическом применительно к изучаемой эпохе. Это значит – искать выразительные формы освоения бытия в самом христианстве. Не христианство становится предметом истории эстетики, но христианское видение мира. Это означаеттакже, что не только искусство, но и теология, космология, этика, онтология, натурфилософия – несут в себе черты этого видения. Еще более полно запечатлены его формы в культе, в литургической поэзии, в молитве.

Настоящий очерк написан в качестве введения к более обширному исследованию по истории раннехристианской эстетики. Он представляет собой попытку воссоздать ту эстетическую структуру бытия, которая открывалась взору церковных писателей III–IV веков^3.

1. Бытие как исходный эстетический принцип

Одно из центральных мест новоевропейской эстетической теории обычно занимает учение о прекрасном. Еще полстолетия назад «эстетическое», «прекрасное» и «изящное» даже были синонимами. Однако было бы большой ошибкой начинать изучение патристической эстетики с учений о красоте. И вовсе не потому, что такого учения не существовало или оно было «еще не развито». Нет, отцы Церкви говорили о красоте много и подробно. Но теория прекрасного, вопреки всем принципам эстетики новоевропейской, занимала в их системе не центральное, а наоборот, периферийное, прикладное положение. Красота для них не автономна и не суверенна. Прекрасное есть качество, свойство, модус бытия. Понятие красоты покрывается понятием бытия. Ибо бытие – это не логическая связка, не отвлеченная возможность, но первичная реальность, изначальное совершенство и безусловная онтологическая объективностью в эстетическом аспекте – предельная интегрированность всех положительных эстетических категорий. Вот почему безобразное, например, понимается в патристической литературе прежде всего как неполнота бытия, его недостаток, ущербность, а не как нарушение меры или пропорций. И наоборот: идеал совершенства есть полнота бытия, плерома (πλήρωμα). У святых отцов и учителей Церкви не раз встречаются указания на красоту языческого искусства.

Однако в их собственной эстетической системе нет места подобной красоте, поскольку она не просто «иная» красота, но, как учил еще Климент Александрийский, «знак не существующего», нечто «меональное» – не сущее, не бытийственное.

Учение о бытии – фундамент всей патристической эстетики, но, одновременно, и «камень преткновения» для сознания новоевропейского. И действительно, нам крайне трудно рассматривать категорию теологии, философии и онтологии как универсальный принцип эстетики. Но именно с этого и следует начать, чтобы наиболее адекватно понять всю систему в целом.

Бытие в мировоззрении церковных писателей ранней патристической эпохи не есть отвлеченная и самостоятельная категория, но неотъемлемое качество истинно-сущего – Бога, через которого «всё начало быть, что начало быть». Бог – единственный обладатель и источник бытия. Он ни от кого не получил его; оно принадлежит Ему по самой Его природе, И ничего не существует вне Бога, даже самого «вне». «Ничто не может пребывать в бытии, не пребывая в Сущем… Что не в Сущем, то не существует совсем», – учил св. Григорий Нисский^4. Этот принцип настойчиво утверждает всё святоотеческое богословие.

Но если Бог обладает своим бытием вполне и всецело, то неё сотворенное владеет им лишь в той мере, в какой оно дано ему. Всё существующее только потому и существует, и движется, и живет, что оно причастно животворному Божественному бытию, которое есть высшее совершенство и благо. Сам по себе тварный мир не обладает самостоятельным бытием. Подчиненный разделению и распаду, он в любое мгновение может быть размыт волнами окончательного уничтожения и исчезнуть в небытии. Только силой Божественной Любви сохраняется жизнь от «нетления» и всеобщей смерти.

Причастность твари бытию есть дар Сущего – в этом также сходятся все раннехристианские церковные писатели. Одним из первых эту мысль наиболее четко выразил св. Ириней Лионский: «Все происшедшие существа, которые были сотворены и творятся, пребывают и продолжают свое существование в течение длинного ряда веков по воле Творца Бога, так что Он дарует им и то, чтобы они произошли вначале, и то, чтобы существовали после… Ибо жизнь не от нас, и не от нашей природы, но даруется по благодати Божией. И посему, кто сохранит дарование жизни и благодарит Давшего, получит и долгие дни в век века. А кто отвергает ее и не благодарен Творцу за то, что он сохранен и не познает Дарователя, тот сам лишает себя пребывания в век века»5.

Бытие как совершенство, благо и красота, бытие как дар, который получили все вещи, вызванные из небытия творческим актом Божественной любви для того, чтобы восходить к совершенству – вся эта система миропонимания радикальным образом отлична от античного мироощущения. В античности бытие вещей также есть преимущество, но преимущество, вырванное из рук слепой матери-судьбы, темной иррациональной необходимости (Ананке), которой подвластны даже бессмертные боги. Над всем царит предельная, всеохватывающая форма безличного господства. Вещь, с её частным бытием, не знает будущего, ибо, как учил еще Анаксимандр, «из чего возникают все вещи, в то же самое они и разрешаются согласно необходимости. Ибо они за свою нечестивость несут наказание и получают возмездие друг от друга в установленное время»6. Отсюда те постоянные ноты трагического пессимизма, «коррелята художественному таланту греков», по выражению Ницше^7, которым проникнута античная мысль.

«Высший дар – нерожденным быть; Если-ж светты увидел дня – О, обратно стезей скорей в лоно вернись небытия родное!» – поёт хор в трагедии Софокла «Эдип в Колоне»8. Этот поэтический комментарий к стародавнему народному преданию о вещем сатире Силене, который под принуждением раскрыл тайну бытия царю Мидасу о том, что лучше всего для человека было бы не родиться, а следующее за этим благо – умереть как можно скорее, на долгое время стал широко распространенным надгробным трюизмом. «Я не был – и стал; я был – а теперь уже не существую; вот всё», – читаем в одной из древнегреческих эпитафий^9. «Быстро мы из ничего вновь переходим в ничто»; «Не забывай никогда, что родился и ты тоже смертным, ибо мольбами судьбы никому избежать невозможно», – вторят латинские надгробия^10.

Христианское сознание ранней патристической эпохи пронизано другой идеей: мир призван к вечной и совершенной жизни и бытие вещей есть задание их дальнейшего совершенства. «Бог дает бытие для того, – учил Ориген, – чтобы оно было чистым и совершенным, чтобы оно было столь же достойным и совершенным как и даровавший его Бог»11. Поэтому все вещи, причастные истинному бытию, прекрасны, но красота их – мера их бытийственного совершенства.

Бытие, понятое как творческое задание, означаеттакже, что весь мир и все вещи его наполняющие, прекрасны не в своем самообособлении и самоутверждении, но потому, что призваны осуществить высшую цель, для которой они созданы. И цель эта не внеположна твари, а изначально ей присуща. «Ты создал нас, чтобы искать Тебя, и неспокойно сердце наше, доколе не успокоится в Тебе», – восклицает бл. Августин^12.

На христианском Востоке эта цель была осознана как «т е о с и с» – «обожение», то есть безусловное и окончательное воссоединение всего тварного бытия со своим Творцом^13. «Мир создан не только для бытия, но и для б л а г о б ы т и я (ευ είναι) – учил св. Афанасий Александрийский^14. Именно в возможности реального осуществления этого «крайнего предела желаемого» (выражение св. Василия Великого) отцы Древней Церкви видели основное преимущество христианской веры, утверждающей осмысленность человеческого существования и истории. Ведь человек, через которого целенаправленный, телеологический модус бытия расширялся до значения всемирно-космической истории, не есть вещь среди других вещей, но «великое и драгоценное создание^15», отмеченное печатью богоподобия. Он – средоточие силовых линий горнего и дольнего миров, разумное и ответственное существо, призванное через свою «причастность Божественному естеству» (2 Петр. 1, 4) возводить мир из рабства греху и тлению к немеркнущему свету Божественной Жизни. И, восходя к Богу «через участие в первообразной красоте и через отражение её», человек и сам «получает её вид»16. Онтологическое основание этой миссии – факт Боговоплощения, благодатно преобразовавший природу человека и разрушивший преграду между ним и Богом. «Бог сделался человеком, чтобы мы обожились»17.Это дерзновенное утверждение св. Иринея, повторенное затем св. Афанасием Александрийским^18 открывает для человека не только реальную возможность преображения его духовнотелесного существа, но и является глубинным оправданием человеческого познания и творчества.

Переводя патристическую мысль на «дифференциальный» язык современной эпохи, можно сказать, что «теозис» есть не только религиозный, но и эстетический идеал. Правда, здесь необходима оговорка – наше якобы уточняющее «не только» в действительности более запутывает, нежели разъясняет: ведь «религиозное» и «эстетическое» в патристическом сознании не противостоят друг другу, а составляют органическую целостность. И поскольку для отцов Церкви нет автономных сфер жизни, то и красота человека или мира (как, впрочем, и всё «эстетическое) есть прежде всего реальный знак присутствия в них Божественного естества и силы (φύσης και δύναμης). Здесь один из парадоксальнейших моментов раннепатристической эстетики: абсолютное, трансцедентное миру начало оказывается одновременно и началом имманентным, которое самым интимным образом присутствует в вещах, пребывает в них, их устрояет, обживает и украшает. «Божеское естество (φύσης), – писал св. Григорий Нисский, – будучи нечто совершенно иное с чувственною и вещественною сущностью, однако же проникает собою каждое из существ и растворением Своей силы во вселенной содержит существа в бытии»19. Эта богословски-догматическая установка, основанная на различении Божественной сущности самой в себе (οὐσία) и деятельного состояния Божественной природы (φύσης), получившая свое дальнейшее раскрытие в учении св. Григория Паламы о Божественных энергиях, способствовала созданию новой эстетической концепции космоса и нового отношения к материи.

2. Эстетика космоса

Живой религиозный опыт Богоприсутствия свидетельствует, что Бог не только творит и поддерживает мир, но и пребывает в нем. «Распростершись всюду, и горе и долу, и в глубину и в широту, Он всё наполнил ведением о Себе», – восклицает св. Афанасий. В этих словах – одна из наиболее универсальных тем патристической эстетики: тема об откровении Бога Творца в созданном Им мире, о соотношении тварного мира с Божьим замыслом о нем.

Патристическая мысль здесь разрабатывает те положения, которые уже присутствуют в Ветхом Завете. «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь»… «Многочисленны дела Твои Господи! Все соделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих», – читаем мы в Псалмах (Пс. 18, 1; 96,6; 103,24).

С еще большей ясностью эта же тема выражена в «Книге Премудрости Соломона», соединившей практическую мудрость еврейских притч с греческим умозрением. Это – одна из самых богатых эстетическими идеями книг Ветхого Завета. Близкое к античному мирочувствию учение о красоте космоса, устроенного посредством «меры, числа и веса» (Прем. 11, 21) сочетается в ней с библейским учением о личностном творении мира Богом. Здесь же сформулировано и эстетически окрашенное космологическое доказательство бытия Божия, согласно которому красота мира есть знак существования и величия Творца.

«Подлинно суетны по природе все люди, у которых не было ведения о Боге, которые из видимых совершенств не могли познать Сущего, и взирая на дела не познали Виновника, а почитали за богов правящих миром, или огонь, или ветер, или движущийся воздух, или звездный круг, или небесные светила. Если, пленяясь их красотою, они почитали их за богов, – то должны были бы познать, сколь лучше их Господь, ибо Он Виновник красоты, создал их. А если удивляясь силе и действию их, то должны были бы узнать из них, сколько могущественнее Тот, кто сотворил их; ибо от величия красоты созданий сравнительно познается Виновник бытия их» (Прем., 13,1–5).

В приведенном отрывке, обличающем эллинистический политеизм с его религиозным искусством, уже содержится основная тема раннехристианской эстетики, аргументация и характер ее полемики с языческой античностью. Но что особенно важно: со всей определенностью здесь сформулировано учение о мире как о художественном произведении, в котором красота природы рассматривается как откровение художественного разума её Творца.

На рубеже новой эры эллинофильствующий иудей Филон Александрийский (21/28 до н. э. – 41/49 н. э.), писатель особо чтимый древнецерковными авторами, выразил эту идею с предельной четкостью: «Никакое произведение искусства не может явиться само собою. Мир же есть произведение в высшей мере художественное, а потому и он должен быть образован существом, обладающим совершеннейшим разумом»… Согласно Филону, человек, рассматривая устройство мира, с такою же необходимостью приходит к признанию Бога Творца, как рассматривая статую или город он приходит к мысли о скульптуре и архитекторе^20. В другом месте он прямо называет Бога «Архитектором» мира. Однако мысль Филона о зримой красоте мира, как о первой ступени восхождения к «высшей красоте», находится в зависимости не только от эстетики Платона и стоиков, но и от его же метода аллегорического толкования бытия и истории. Этот метод, столь важный для предпринятого Филоном религиозно-философского синтеза библейской традиции и античного умозрения, в эстетике приводит его к обостренному спиритуализму: мир, вместе с его красотой (так же как и любая строка Библии) теряет свою самобытную ценность и безусловность и, превращаясь в аллегорический знак «невидимого», становится материалом для произвольных разгадок «таинственного» смысла. Все это знаменует отказ как от чувственно-символического характера библейского ощущения природного мира, так и от античных идей рационально постигаемой красоты.

Раннехристианские писатели, следуя библейской традиции и Филону Александрийскому, так же полагали, что лучшим свидетельством о величии и совершенстве Бога является созданный Им мир. Но эти эстетические темы они разрабатывали на основе символического реализма.

«Если хотите, – обращается Тертуллиан к язычникам, – мы можем показать вам Бога из Его творений, столь многочисленных и столь великих, которые нас окружают, поддерживают, увеселяют и устрашают, или из свидетельства самой души»21. Это телеологическое доказательство бытия Божия занимает в раннепатристической, а затем и средневековой эстетике одно из центральных мест: красота и целесообразность мира свидетельствуют, что Бог есть не только абсолютная полнота бытия, не только «Высший Разум», но и Творец, Художник, Первопричина красоты идеального и вещного мира. Тот же Тертуллиан писал: «Один цветочек с огорода, не говорю уже с луга, одна раковина с какого-нибудь моря, не говорю уже с Красного, одно перышко куропатки, умалчиваю о павлине, говорят ли они тебе о Творце как обыкновенном художнике?»22

И сам термин «космос», означающий всю совокупность тварного бытия, христианские писатели истолковывали в эстетическом аспекте – как «украшение», «порядок», «меру», «красоту», «гармонию»23. Отсюда – часто встречающиеся в текстах древнецерковных авторов определения Бога в Его отношении к миру: «Художник вселенной», «Архитектор», «Строитель», «Зиждитель», «Украшатель».

Эти эпитеты, восходящие к античной традиции, однако, не следует истолковывать ни в платоновском, ни в платоническом смысле. Античность не знала ни учения ex nihilo, на котором особенно настаивали христианские писатели, ни идеи личного Творца. «Демиург» Платона – это «мастер», «работник», «ремесленник», устрояющий космос с его порядком и красотой посредством созерцания идеальных первообразов^24. «Перводвигатель» Аристотеля также не является личной творящей субстанцией (Met, IV, 8, 1012b 30). У стоиков и в орфических гимнах эпохи эллинизма под демиургом обычно понималась природа: «художница, попечительница и промыслительница всяких благ»25.

В раннехристианской эстетике, наоборот-Творец космоса и человека находится вне мира, по ту сторону природы или идеальных образцов. Его творчество личностно, абсолютно свободно и независимо. «Бог не походит на живописца, в котором видимый перед очами образ возбудил нечто, чего не мог бы начертать один ум», – писал св. Григорий Богослов^26.

Творение мира – дело Пресвятой Троицы. Три Лица творят совместно: мир, получивший бытие от Отца через Сына, пронизан Логосом, конструирующим и придающим смысл всему существующему абсолютным личностным принципом, связан в целостное единство Святым Духом. «В творении, – учил св. Василий Великий, – представляй первоначальную причину сотворенного – Отца, и причину зиждительную (την δημιουργικήν) – Сына, и причину совершительную – Духа»27. В этой формуле для нас важен следующий, также связанный с учением о бытии аспект раннехристианской эстетической теории: учение о Логосе как идеальном личностном формообразующем начале. Ведь «Художник вселенной», «Архитектор» и «Устроитель» космоса посредством красоты, числа, веса и меры и есть Логос. Он есть высший образ красоты, ее начало, причина и источник. И нет ничего в мире, что пришло бы в бытие помимо Слова^28.

Здесь необходимо вспомнить об античном и, прежде всего, стоическом учении о Логосе, с которым раннехристианская эстетика связана своими существенными элементами. Логос у ранних стоиков – это идеальная основа мира, пронизывающая своим дыханием (πνεῦμα) весь мир, в котором действуют частичные логосы, подобно семени таящие в себе творческую силу (λόγος σπερματικός) Посидоний (135-51 г. до н. э.), представитель Средней Стой, выдвинул теорию, значительно повлиявшую на патристическое богословие и эстетику. Согласно этой теории, в мировом Логосе даны премирно логосы вещей, как «идеи» и «образцы», которые не отделены от него, но суть его мысли. Хотя мировой Логос есть имманентная миру его основа, но в ней заключена идеальная, а, следовательно, вечная совокупность идей или логосов. Эта же мысль легла в основу космологии Филона Александрийского; частично она вошла и в христианскую эстетику. Для раннехристианской литературы, – отмечает В. В. Зеньковский, специально занимавшийся вопросом христианской космологии, – характерна устойчивость античной терминологии: понятия «логос сперматикос» означающие идеальное начало, энтелехийно направляющее развитие явлений и, в тоже время, связывающее все явления в живое единство космоса, сохраняются вплоть до Максима Исповедника (580–662 гг.)29. Вслед за стоиками и Филоном патристическая мысль утверждает действительность идеальной стороны космоса. Бог творит прежде всего идеальный мир (κόσμος νοητός). Об этом говорится в учении Оригена о Сыне Божием, в котором заключены «начала, формы и виды» всей твари^30, у св. Григория Нисского, утверждавшего идеальный и реальный лик космоса^31, у св. Григория Богослова, настаивавшего на предсуществовании идеального мира в Боге в качестве Его «умопредставлений» и «образцов»32.

В основе космологии и эстетики св. Василия Великого лежит убеждение в разумности или «логосности» мироздания. «Созидая мир Словом (Логосом) Божиим, – писал св. Василий, – Творец рассудил, что все в мире прекрасно, все «добро зело», но эта «красота сознается по смыслу (логосу) создания». «Логосы» пронизывают всю вселенную. Они заложены в каждой ее части, являются реальным основанием этих составных частей, делают все целое и все части в отдельности осмысленными. Каждое существо исполняет в творении некий свой «логос». Даже роса, иней, холод и зной восхваляют Творца в соответствии с вложенными в них «логосами»33. Наиболее близкий к Божественному Логосу отблеск его есть логос человеческий, который и руководит им в опознании этих «тварных логосов», а через них – возводит его к их источнику и прототипу – к Логосу Ипостасному, Богу. Таким образом, если «неизреченный Логос внушает Мудрому Создателю различные изменчивые формы твари», то задача человека состоит в том, чтобы через разумение мельчайших частей вселенной научиться мудрости Художника»34. Ведь оба мира – и чувственный и мысленный – не только сходны по своему составу, не только «сродны по одинаковому отношению к Логосу», но и поставлены во внутреннюю гармоническую связь между собою. В чувственных вещах, которые есть «предначертания или оттенки невидимого» можно созерцать идеи мира мысленного. Чувственный мир есть символ мира духовного, и посредством своих λόγoι сливается с ним, ибо божественные идеи смысла, цели и красоты одинаково проявляются и там и здесь.

Патристическая концепция «логосности» бытия имела огромное значение для дальнейшего развития христианской эстетики: с ней связаны учения о прекрасном, о символе, о формах эстетического созерцания и познания, о практическом эстетическом идеале.

3. Образ совершенства

При кажущейся близости античной и патристической космологии все же нельзя не заметить разделяющей их глубокой пропасти. Раннепатристическая эстетика не исчерпывается лишь космологическим аспектом учения о Божественном Логосе. Логос, о Котором возвещается в первой главе Евангелия от Иоанна, – это прежде всего Сын Божий, вочеловечившееся Слово, Богочеловек Иисус Христос. Он – Единосущный Отцу Сын Божий, который, как гласит Символ Веры, «для нас человеков и для нашего спасения сошел с небес и воплотился от Духа Святого и Марии Девы и вочеловечился, был распят за нас при Понтии Пилате, и страдал, и был погребен, и воскрес в третий день, по писаниям…» Осознание этой главной истины христианской веры уже в самые первые века породило немало христологических ересей, бурных споров и догматических столкновений. Продолжение их можно обнаружить и после Халкидонского собора – в борьбе Православия с иконоборчеством и даже в более позднее время. Борьба за православную христологию нашла свое отражение и в эстетике.

В патристической эстетике историческая личность Христа обычно понималась как целостный образ совершенства, то есть – эстетический идеал, сообразно которому должна осуществляться жизненно-практическая и духовнотворческая деятельность человека. Правда в эстетике II и III веков визуальный образ Христа еще двоился: совершенство Спасителя казалось некоторым не всецелым. Так, для Тертуллиана, который в споре с художником-еретиком Гермогеном утверждал, что нет ничего нелепее, как мыслить нечто общее «между Богом, сотворившим мир, и красотой, ранящей душу», образ Христа лишен всяких черт зримой привлекательности. Тертуллиан всячески подчеркивает и заостряет его эстетическое несовершенство: «тело Его не имело даже человеческой красоты, о небесной же красоте нечего и упоминать…. в Его теле не видно и следа чего-либо небесного»35…

Евангельский рассказ о Христе, Его унизительная и позорная смерть не имели ничего общего с теофаниями языческих богов, являвших собою высшую красоту телесно-пластических форм^36. И из полемики Оригена с язычником Цельсом можно видеть, что именно этот пункт был одним из основных аргументов языческой критики христианства. «Воплощенному божественному духу, – писал Цельс, – во всяком случае следовало бы превосходить других людей или ростом, или красотою, или силою, или величием, или красноречием, потому что немыслимо, чтобы тот, в ком больше было божественного, чем в других людях, ничем бы не отличался от обыкновенного человека; а между тем(тело Иисуса) ничем не отличалось от других и, как говорят, не выделялось ростом, красотой, стройностью»37. Пластически мыслящее сознание античного человека отказывалось принять кенотический образ Божественного Спасителя. И, может быть, именно поэтому так резко настаивал на этом образе Тертуллиан, утверждавший принципиальное противостояние Афин и Иерусалима.

Но восточная патристическая эстетика столь радикального противостояния не приняла. Отвергая крайности как эллинского телесно-пластического мирочувствия, так и восточно-гностического спиритуализма, она утверждала живое, а потому парадоксальное единство внешнего и внутреннего, телесного и духовного. Преображение и Голгофа в ней не противостоят друг другу, но неотъемлемой частью входят в нетленную славу Воскресения. И самоуничижение Христа понимается не только в плоскости сотериологической икономии, но и в плоскости «божественной педагогики» – как путь, открытый человеку для восхождения к нетварному Свету божественной красоты. «Только чтобы приспособить себя к немогущим выносить лучей и блеска Его божества, Он делается как бы плотью и плотски ведет свои разговоры до тех пор, пока всякий, сначала принимающий Его в таком виде, а затем постепенно поднятый Словом выше, не окажется, наконец, в состоянии созерцать начальный Его образ», – писал Климент Александрийский. Образ Христа, – «равнозначного в своей красоте Отцу»38, – есть образ высшей, идеальной красоты и гармонии. Именно это религиозно-эстетическое переживание образа Христа, наиболее ярко выраженное в творениях Климента Александрийского и Оригена и получило впоследствии широкое развитие.

В раннехристианском искусстве оно нашло свое воплощение в статуе Доброго Пастыря из Латеранского музея, в образах юноши на стенах катакомб, а позднее – в византийских мозаиках и иконе. Точно так же и «педагогический» аспект «подражания Христу» (явившийся основным в раннехристианской концепции практического эстетического идеала) дальнейшее свое развитие получил в аскетической практике, в учении о «красоте добродетелей».

4. Эстетическая оценка материи

Борьба Церкви с различными формами спиритуализма и гностического дуализма поставила перед христианским сознанием проблему религиозно-эстетического оправдания плоти и материи. Это имело принципиальное значение не только для догматического творчества, но и для эстетики и искусства. Уже первохристианской проповедью Воскресения, – этим радостным благовестием о восстановлении и преображении целостного человеческого существа для новой жизни, – был нанесен смертельный удар всему языческому мироощущению, колебавшемуся между крайностями безудержного гедонизма и спиритуалистического гнушения плотью. Христианство утверждало иное: человеческое тело не случайность, не самоцель и не придаток духа. Дух, душа и тело составляют одно живое существо. Нет целостного человека, если нарушится полнота этого состава. Как и весь мир, тело ранено, уязвлено, испорчено грехом, как и вся тварь, оно «стенает и мучается» в ожидании избавления – но это не означает, что оно должно быть упразднено и отброшено. Наоборот, оно будет восстановлено и преображено для вечности, В этой перспективе открывалось совершенно новое видение телесно-материального мира: плоть есть украшение духа, начаток той красоты, которой суждено раскрыться и засиять в полноте Царства будущего века.

Не «спиритуализм», не «мироотрицание» христианства, а его реабилитация плоти и материи в действительности оказались «соблазном» для языческого мира. Ведь спиритуализм как философская и жизненная позиция возник задолго до христианства. Уже в эллинизме, – если не говорить о более древней культуре Индии, – резкое разделение между духом и телом, основанное на представлении о том, что дух человека исшёл из другого, высшего мира и носит в себе его жизнь, толкало многих на пути бегства от мира и плоти^39. Убеждение, что связь с плотью для духа унизительна и осквернительна, оборачивалось ненавистью к «темнице духа» – телу и всему материальному миру. Эта же, почти физическая брезгливость к телу остается характерной и для позднего греко-римского мироощущения. Достаточно вспомнить только о популярности Плотина и его учения или о более позднем времени, когда волна манихейства прокатилась по всей империи. Примечательно, что философ-неоплатоник Порфирий, ученик и биограф Плотина, начинает его жизнеописание именно с рассказа о том, как его учитель «казалось, стыдился быть в теле… И при таком расположении духа он отказывался говорить что-либо о своих предках, или родителях, или о своем отечестве. Он не пускал к себе ни ваятеля, ни живописца»40…

В платонизме и неоплатонизме, из которого порой ошибочно выводят раннехристианскую эстетику и теорию искусства, отрицательное отношение к телу и физической материи – не случайность. Для платонизма материальный мир – проявление отрицательного начала, ибо материя сама по себе суть небытие, μη ον, нечто бытийственно, онтологически не существующее. Она искаженный и мутный отблеск высшего царства идей. Отсюда и задача «философа» (то есть всякого человека, достигшего понимания этой истины) как об этом учил Платон в своем «Теэтете» (176 в): «бежать отсюда туда возможно скорее».

Но антитеза идеального и реального не могла решиться только посредством «бегства» из этого мира. Она постулировала синтез, над которым со времен Платона билась вся античная мысль. У того же Платона мы находим неоднократные попытки преодолеть дуализм: с одной стороны – это античная концепция космоса, в которой Платон пытается реабилитировать мир через факт приобщения его к вечным идеям (Tim, 29а и след.); с другой – учение об эротическом восхождении от менее совершенных отблесков идей красоты, затемненных материей, к более совершенным и, наконец, к чистой, «божественной красоте в цельности ее идеи», к красоте «без примесей и без искажений, не обремененной человеческой плотью, человеческими красками и всяким другим бренным вздором» (Conv., 211е). Но это соединение земного с небесным при помощи «эротического восхождения», оказывается почти фиктивным – достаточно только сравнить рассказ об эротическом любовании прекрасным, которому посвящена вторая речь Сократа в «Федре» (251а – 252d) с речью Диотимы о последней ступени эротического восхождения в «Пире» (211е), чтобы понять что здесь не просто противоречие, а глубокий внутренний диссонанс, который обычно затушевывается нашим эстетическим переживанием платоновских творений^41. В действительности же, у лестницы «эротического восхождения» нет онтологической опоры «внизу» – она «разматывается» в небытии. При этом «все творцы и те из ремесленников, которых можно назвать изобретательными» (то есть все те, кто образуют первую, нижнюю ступень иерархической лестницы) по существу находятся в меональном мире. Можно также вспомнить и о художниках, которых Платон изгоняет из своего идеального Государства за то, что их искусство представляет собой «тень теней»42.

В эстетике Плотина противоречие между крайне спиритуалистическим, резко аскетическим отрицанием материи и восторгом перед красотой зримого мира сказывается гораздо ярче и резче. Для Плотина материя не только полное отсутствие всего положительного (πενίᾱ παντελής – Ennead. II. 4. 14), но и начало зла (πρώτον κακών – Ennead. III. 2. 3; П. Э. 16–17). Даже «будучи причастна добру, материя все же остается злом. В отличие от положительного сущего, она как отсутствие, ирреальное и беспредельное, есть зло, безобразие и ложь, притом навсегда и неизменно. Такова «так называемая материя»43. Земная красота есть следствие и отблеск «красоты умной», красоты истинно-сущего. Отсюда, всякий, «кто взирает на прекрасное в телах, должен не гнаться за ними, но зная, что они – образы, следы и тени, стремиться к тому, образом чего являются прекрасные вещи» (Ennead. I. 6. 8). Конечный же вывод выражен не менее определенно чем у Платона: бежим в дорогое отечество, туда, откуда мы пришли^44…

Этот метафизический дуализм христианство снимало самим фактом воплощения и воскресения во плоти божественного Логоса. И хотя мир поврежден грехом и лежит во зле (Ин. 5,19), тем не менее, и весь мир, и сама материя суть создание всё того же единого Бога, который «так возлюбил мир, что отдал Сына своего единородного» (Ин. 3. 16). Отсюда уверенность, что мир и человек в будущем веке будут очищены и восстановлены в своем первоначальном, догреховном состоянии, ибо придет время, когда вся «тварь освобождена будет от рабства тления в свободу славы детей Божиих» (Рим. 8,21) и «будет Бог все во всем» (1 Кор. 15, 28).

В Послании апостола Павла к Коринфянам идея развоплощения отвергнута с полной решительностью: «не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью» (2 Кор. 5, 4). «Здесь он наносит смертельный удар тем, которые унижают телесное естество и порицают нашу плоть», – комментирует эту фразу св. Иоанн Златоуст. «Смысл его слов следующий: не плоть хотим сложить с себя, но тление; не тело, но смерть. Инее тело, и иное смерть; иное тело, и иное тление. Ни тело не тление, ни тление не тело. Правда, тело тленно, но не есть тление. Тело смертно, но не есть смерть… Грядущая жизнь уничтожает и истребляет не тело, но приставшее к нему тление и смерть»45.

В литургической практике первых веков христианства также можно найти немало примеров эстетической реабилитации материального мира. Приобщая к таинствам и священнодействиям и плоды земные, и хлебные злаки, и дела рук человеческих, Церковь возносит материю, призывает увидеть ее не как автономную сферу, но как образ будущего всеобщего преображения. По свидетельству св. Кирилла Иерусалимского с благодарности за творение мира, – неба, земли, моря, солнца, луны, звезд и «всей разумной и неразумной твари, видимой и невидимой», – начинался евхаристический канон иерусалимской литургии^46. «Ты наполнил мир твой и украсил его», – читалось во время одного из древнейших богослужений. «И не только мир создал ты, но сотворил и гражданина мира (κοσμοπολίτηv) – человека, явив его украшением мира (κόσμου κόσμοιν)»47…

А «ригорист из ригористов» Тертуллиан доказывал в своем трактате «О воскресении плоти», что земля, из которой создан человек, не может быть презираема, ибо она прославилась уже тем, что «к ней прикасались руки Художника вселенной», а плоть человека «еще славнее от Его дыхания, устранившего все грубые элементы материи^48». Все поражаются искусству великого Фидия, создавшего Юпитера Олимпийского из слоновой кости и золота, забывая при созерцании его о веществе, из которого сделана статуя. Но неужели человек мог сотворить бога с большим совершенством, нежели Бог человека? Более того, – развивает свою мысль Тертуллиан, – если мы «в свинец, в медь, в железо, даже в серебро не вставляем драгоценных камней Скифии и Индии и блестящих жемчужин Красного моря, а напротив того, украшаем их чистейшим золотом самой отличной работы; если для лучших вин и благоуханий готовят сосуды, соответствующие их качеству, если мечи, украшенные золотом, одевают в превосходные ножны, то можешь ли ты себе представить, чтобы Бог вложил в какой-либо презрительный сосуд тень Души Своей, дыхание Своего Духа, деятельный образ Слова Своего и чтобы осудил их на изгнание в поносное место»49? Аналогичную аргументацию можно встретить у многих раннехристианских писателей, особенно в их комментариях на книгу Бытия, где человек выступает в качестве «царя вселенной», как подобие Божией царственной власти^50. Однако царственный образ человека, утерянный им в грехопадении, есть лишь основа и задание его дальнейшего совершенствования. Это – возможность, требующая своего осуществления на пути к теозису – окончательному воссоединению с «первообразной красотой». Не чувственно-реальное, взятое в своем самообособлении, не духовное, отторгнутое от всего материального, но нерасторжимое их единство, преображенное в свете полноты Божественной Жизни, является нормой и мерой подлинной красоты человеческого существа.

5. Эсхатологический аспект

Осознание патристической эстетикой бытия космоса и человека в перспективе их дальнейшего совершенствования, получило свое завершение в эсхатологии – учении о τα εσχατα, конце и конечных свершениях, лежащих за пределами теперешнего мира. Эсхатология – итог всемирной истории, окончательное разрешение всех противоречий бытия.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: вот скиния Божия с людьми, и Он будет обитать с ними, и они будут Его народами, и Сам Бог будет с ними» (Откр. 21, 1–3).

Для раннехристианских писателей этот новый мир не только «грядет» – он уже существует. Более того, – он единственный истинный мир, который уже начал овладевать миром земным; и обратно: земной мир уже начал получать к нему доступ. «Истинный» означает здесь не идеальный мир Платона, – всегда присутствующий и всегда чуждый тому материальному миру, в котором живет человек, – но абсолютную реальность «отверстого неба», о которой свидетельствует ежедневно совершающаяся литургия.

И потому конец космоса для раннехристианских писателей отнюдь не «катастрофическое многоточие» (выражение о. Сергия Булгакова), которым оканчивается книга мира и истории, не исчезновение мира, но претворение, преображение его в «новое небо» и «новую землю». «Не субстанция и не вещество творения упраздняется, ибо истинен и верен Устроивший его, но «проходит образ мира сего», то есть то, в чем произошло расстройство, – писал св. Ириней Лионский. – Когда же прейдет этот образ и человек обновится и восстанет для нетления, тогда явится новое небо и новая земля, в которых будет пребывать новый человек»51. Почти то же самое читаем и у св. Кирилла Иерусалимского: «Мир этот прейдет и явится лучшим… Не будем скорбеть, что мы одни умираем. И звезды скончаются, но, вероятно, восстанут снова. Совьет Господь небеса, но не для того, чтобы погубить их, а чтобы снова воздвигнуть их в лучшем виде»52.

Всё творение Божие, призванное Им к бытию, – нерушимо и бесконечно. Но прежде оно должно очиститься, подобно золоту, от примесей, внесенных в мир грехом. «(Образ золота, наиболее часто употребляемый раннехристианскими писателями, примыкает к символике света, золота и драгоценных камней, данных в Апокалипсисе^53). Другой распространенный образ – образ зерна, умирающего и вновь возрождающегося в колосе, но уже отличающегося от первоначального зерна «по величине, по красоте, по разнообразию и по наружному виду»54. Св. Мефодий Патарский, а за ним и другие церковные писатели, в качестве примера используют художественную практику, уподобляя Бога скульптору, который переплавляет испорченную злыми людьми статую^55…

В своем эстетическом модусе учение о конце мира есть одновременно учение об абсолютном эстетическом идеале, где все идеальные начала бытия: красота, свет, жизнь, благо, истина, совершенство, – сливаются в завершенном единстве и полноте.

Изложенная нами схема эстетической структуры бытия, так, как она трактовалась раннехристианскими писателями нуждается в дальнейшем развитии и углублении. Прежде всего это касается учения о прекрасном, эстетического идеала, теории искусства и художественной практики. Этим темам и будут посвящены наши следующие очерки.

I. Учение о прекрасном

1. Добро и красота

Раннему христианству был чужд автономный эстетизм, и уже только потому многие церковные писатели весьма осторожно пользовались категорией прекрасного. Прекрасное для них нерасторжимым образом соединено с истиной; и там, где связь эта нарушена, где красота намекает на безразличие к истине, где прелести её скрывают имморализм или гедонизм, отцы церкви нередко говорят об обманчивом, лживом, даже демоническом характере красоты. Некоторыми церковными авторами II–III веков эта последняя тема переживалась особенно остро. Таков, например, Тертуллиан, для которого понятие красоты вообще не обладало универсальным эстетическим характером. Тертуллиан стыдится красоты, противопоставляет ей простоту и естественность, ищет для неё нравственного оправдания. И хотя он оговаривается, что нельзя осуждать красоту в этом мире, поскольку она составляет преимущество тела и является «украшением, вышедшим из рук Божиих и служит богатым одеянием души»56,тем не менее, само её существование в нашем мире для него предельно двусмысленно: красотой прельщаются демоны^57, она начало суеты и гибели человека^58, она мёд, отравленный ядом^59.Тертуллиан почти формулирует ту эстетическую антиномию «идеала Мадонны» и «идеала содомского», которой мучился Достоевский. Для него, так же, как и для Достоевского, красота есть та «страшная и таинственная вещь, где все противоречия вместе живут, где дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей»60. Сам Тертуллиан весьма чувствителен к прекрасному – он наблюдателен и точен в своих характеристиках всякий раз, когда речь заходит о красоте женских украшений, причесок, косметики, одежды, о театральных зрелищах или о мире окружающих его вещей. Однако в наблюдательности его чувствуется тот напряженный, граничащий с пристрастием интерес, от которого можно уйти только радикальным образом – закрыть глаза, отвернуться, никогда не смотреть. При всём суровом ригоризме и язвительности, в трактатах его, бичующих роскошь и зрелища, порой сквозит какая-то личная беспомощность и незащищенность перед тем возможным болезненным ранением, которое оставляет в душе всякая встреча с красотой.

Этот же психологический мотив недоверия к прекрасному у раннехристианских писателей встречается довольно часто. Св. Иустин Философ, например, писал: «Мы совершенно уверены, что всякий, удаляющийся оттого, что кажется красивым, и стремящийся к тому, что почитается трудным и странным, получает блаженство»61. Характерно здесь слово «кажется» – за ним стоит целая программа миропонимания. «Кажется» – это не только возможность «субъективизма», иллюзии или обмана при восприятии какого-либо объекта, но и опасность оказаться в плену относительных ценностей. Поэтому, не отрицая объективности прекрасного в мире, св. Иустин полагает «нормативное», аскетическое отношение к нему.

Конфронтация прекрасного и нравственного – постоянная тема всей раннехристианской эстетики. Но относится она не к объекту, а к воспринимающему и оценивающему мир прекрасных вещей и явлений человеку. Именно в нём, в его душе совершается эта борьба. И здесь обнаруживается всё то же глубинное противоречие человеческой природы, о которой писал апостол Павел римлянам: «не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… Желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу: уже не я делаю то, но живущий во мне грех» (7,15–20)… По мысли большинства раннехристианских писателей, красота, сияющая в этом мире, не опасна: она – свидетельство величия Творца вселенной. Опасно лишь – пристрастное отношение к ней, стремление к обладанию, идолослужение твари, духовное рабство.

В этой связи особенно интересен ход рассуждений св. Иоанна Златоуста, предпринявшего попытку реабилитации красоты и эстетического переживания. По мнению константинопольского святителя, само по себе эстетическое переживание прекрасного не является зазорным. Оно становится таковым, когда подменяется низменной чувственной страстью, когда человек слепнет «в дыму греховного вожделения». Ведь эротическое влечение лишь прикрывается стремлением к прекрасному: «страстная любовь» пытается спрятаться под маской эстетического любования, но в отличие от него – она лишена бескорыстия.

«Отчего же рождается эта любовь? – спрашивает Иоанн Златоуст. – От красоты лица, скажешь ты, то есть, когда красива и благовидна будет та, которая уязвляет. Но ты не справедливо говоришь это: если бы красота лица привлекала к любви, то такую девицу любили бы все. Если же не все любят её, то и любовь эта зависит не от естества и не от красоты лица, а от бесстыдных глаз. Когда ты, пристально смотря на неё, чрезмерно удивляешься ей и разжигаешься в сердце своем, то ты уже уязвлен… Как же возможно удивляться красоте и не любить?… Не спеши, человек. Я много знаю таких, которые удивляются и хвалят, между тем не любят. Но чтобы ты более не спорил с нами об этом, я спрошу тебя: Давид не был ли благообразен и весьма доброзрачен, особенно по красоте своих глаз? Что же? Увлечен ли был кто-нибудь страстной любовью к нему? Никто. Следовательно, любовь не связана неразрывно с удивлением»62.

В этом рассуждении св. Иоанна Златоуста можно вычленить следующие положения, равно важные как для общей эстетики, так и для учения о прекрасном:

1) истинная красота вещей объективна и безусловна;

2) эстетическое восприятие прекрасного всеобще и необходимо;

3) эстетическое восприятие прекрасного бескорыстно (или иначе: для того, чтобы быть действительно эстетическим, восприятие должно быть бескорыстным);

4) задача человека различать в себе эстетическое переживание и псевдо-эстетические влечения.

Последние два пункта почти ничего не добавляют к учению о прекрасном, так как относятся к проблеме эстетического восприятия. В свою очередь и признание объективности прекрасного в природе и искусстве как будто бы также ни о чём не говорит. Однако, если мы вдумаемся в существо патристического понимания объективности, то должны будем отметить одну простую, но крайне важную для всех дальнейших рассуждений посылку: «объективный мир», предстоящий человеку, есть мир сотворенный, тварный. Творческая воля Бога вызвала его из небытия к бытию – и в этом открывается величайшее чудо тварного мира. Мир не самосущен: всем своим строем, всей своей красотой он свидетельствует о Творце и Художнике. Поэтому-то раннехристианская эстетика и называет Бога «Источником прекрасного». Божественность прекрасного и делает это прекрасное объективно существующим.

2. Источник прекрасного

Мотивы психологического недоверия к прекрасному относятся к наиболее ранней эпохе – эпохе становления раннехристианской эстетической теории. Конечно, не малое значение имеют здесь и традиции богословских школ, вне которых невозможно, например, объяснить, почему у св. Климента Александрийского – современника Тертуллиана – учение о прекрасном разработано более основательно.

Климент Александрийский, также как и следующие за ним восточные христианские писатели, различает несколько ступеней прекрасного. Для них совсем не одно и то же: красота Божественная и красота мира вещей, красота духовная и красота телесная. Их учение о прекрасном – принципиально тео-центрично.

«Ничего нет прекраснее Бога. Он – причина всего, что прекрасно», – читаем в «Педагоге» (1, 8) св. Климента. «Бог – красота нерождённая и бесплотная, – вторит ему Мефодий Патарский, – красота, не имеющая начала и не причастная разрушению, неизменная, нестареющая и ни в чём не нуждающаяся, сам в Себе и по Себе Свет, обитающий в неизреченном и неприступном жилище, преизбытком могущества содержащий, творящий и образующий всё»63… Как полнота совершенства, Бог есть абсолютная красота: красота невыразимая и непостижимая, источник и причина всяческой красоты, гармонии и порядка.

Спустя столетие эти мысли становятся уже общими положениями и в патристической эстетике: «Нет такого слепца по уму, – восклицает св. Григорий Нисский, – который бы сам собою не понимал, что Бог есть главная, первая и единственная красота, Первообраз всякой красоты»64.

Никогда ещё красоту не возносили так высоко. И многим современным историкам эстетики кажется, что «абсолютизация» прекрасного в конце концов превратила красоту в «пустую абстракцию», оторванную от реального мира и эстетических переживаний. «Красота перестала быть предметом созерцания и опыта, оказалась отданной исключительно спекуляции, отодвинутой в сферутаинственного», – отмечает историк средневековой эстетики Владислав Татаркевич^65. Но так ли это на самом деле?

Если тщательно проанализировать все тексты, характеризующие природу и свойства «высшей красоты», о которой говорят церковные писатели III–IV веков, то прежде всего обнаружится, что прекрасное не исчерпывается строго «эстетическим»: прекрасное одновременно есть и доброе, и духовное, и праведное, и святое. В этой многозначности повинно не только греческое слово каХос;, объединяющее в себе понятие добра-и-красоты, но и общее учение о Боге как абсолютном совершенстве, в котором красота не может быть отделена от истины и добра. По мысли раннехристианских писателей, благо не может быть безобразным, как не может быть истинно прекрасное не добрым^66. Абсолютная красота равнозначна благу. Отцы церкви здесь решительно отходят от Плотина, считавшего красоту лишь «оболочкой» добра. «Прекрасное и благое суть одно, ибо всё устремляется по всяческой причине и к прекрасному, и к благому; и во всем бытии нет ничего, что не было бы причастно прекрасному и благому», – скажет впоследствии таинственный автор Ареопагитик^67, развивший идеи Климента Александрийского и каппадокийцев.

Но «сама в себе» абсолютная красота неприступна, неопределима, непознаваема и неописуема. Для неё нет исчерпывающих аналогий в чувственном мире – хотя она и первообраз, энтелехийный принцип всякой чувственной красоты^68. К ней не приложимы понятия цвета, формы или величины^69. Она не имеет вида^70, всегда равна себе^71, проста, ибо «выше приращения и умножения, недоступна никакой перемене и изменению»72.

И всё-таки – Бог открывается миру, свидетельствует о Себе сиянием красоты. «Умное созерцание» её есть дар человеку, приводящий его в неизреченное изумление:

«Как относительно солнечных лучей, кто не видел света от первого дня рождения, для того напрасно и бесполезно толковать на словах о свете, потому что сияние лучей нельзя ощутить посредством слуха, так и касательно истинного и умного света, каждый должен иметь свои глаза, чтобы усмотреть эту красоту; кто узрел её по некоему божественному дару и вдохновению, тот хранит неизъяснимое изумление в тайне сознания; а кто не видел этой красоты, тот не будет чувствовать и того лишения, которое терпит. Ибо как может кто-либо изъяснить ему это чуждое для него благо? Как представить его взорам невыразимое? Собственных слов для означения этой красоты мы не знаем, примера между существующими предметами нет никакого»73…

Можно ли этот вдохновенный, почти экстатический опыт св. Григория Нисского свести только к интеллектуальной рефлексии? Разве красота, о которой он нам свидетельствует, – «отвлеченная абстракция», а не реальный предмет напряженного созерцания и эстетических переживаний?

Конечно, положительные определения этой высшей, «неизреченной» красоты, о которой говорят раннехристианские писатели, имеют по существу символический характер: они только указывают, намекают нам на Реальность, подводят к тому пределу, за которым начинается сокровенное – неистощимая и вечно недостижимая сущность Божия. Но этот «символизм» – символизм реального мистического опыта. Контекст, в котором мы читаем о способе восприятия или о характере переживания этой «вожделенной красоты», обычно изобилует такими словами, как «молчание», «радость», «изумление», «восторг», «восхищение», «блаженство». (Эта терминология остаётся неизменной для всей последующей мистической традиции христианства). И часто приходится читать о «безмерности», «беспредельности», о «море божественной красоты» (Григорий Богослов). Но как бы ни соблазнительно было интерпретировать эту «беспредельность» в духе новоевропейского иррационализма, отцы и учители древней церкви никакого повода для такого толкования не дают. Напротив, они настойчиво подчеркивают: красота разумна, «логос-на», она – «умный свет», ибо имеет своим источником Божественный Логос. Подобно солнечному свету, который не отделим от своего источника и соединяет в себе одновременно несколько свойств, высшая красота не отделима от совершенства сверхразумной Божественной Личности, от неистощимого богатства Преизбыточествующей Жизни.

3. Красота мира

Мы говорим: «понятие красоты в раннехристианской эстетике совпадало с понятием совершенного бытия». Но что это означает? Ведьтварный мир не обладает безусловным совершенством: в нём царствуют распад, смерть, тление, грех… «Восходит солнце, настаёт зной, и зноем иссушает траву, цвет её опадает, исчезает красота вида её» (Иак. 1,11). И словно «трава», этот же путь обречен пройти человек; через болезни и старость движется он к пределу распада и разложения. Где красота вида его? «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, бесславну, не имущую вида», – слышим мы церковное песнопение при погребении. И не только человек – вся тварь «стенает и мучается» в ожидании избавления.

Да, совершенство не осуществлено в нашем мире, но оно задано ему – отвечают отцы и учители церкви. И человек призван различать вечное и временное, идеальное и преходящее. «Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, но золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа», – призывает апостол Петр первых христиан.

Но как увидеть, как явить эту «нетленную красоту» в себе и в мире? Как понять диссонансы и противоречия, окружающие нас в жизни?

Прежде всего – изменить точку зрения: увидеть тварный мир не «снизу» – на уровне житейской суеты, чувственных пристрастий и корыстных влечений, но посмотреть на него «сверху вниз», посмотреть на мир так, как смотрит на него Бог, – учит эстетика раннего христианства. Субъективное, частное, эгоистическое должно отступить перед всенаполняющей Реальностью. Тварное бытие должно быть понято в своей живой целостности и внутреннем единстве, увидено как художественное произведение, вышедшее из рук Божиих и причастное Его сверхмудрому замыслу. Нет, не Реальность призвана соответствовать нашему восприятию, но восприятие – Реальности.

«Сотворенные вещи, – разъясняет св. Ириней Лионский, – как ни разнообразны и многочисленны, находятся в стройной связи с целым мирозданием, но рассматриваемые каждая в отдельности, они взаимно противоположны и несогласны, как тон цитры, состоящий из многих и противоположных друг другу звуков, образует через расстояние между каждым из них одну согласную мелодию. Поэтому любящий истину не должен обманываться расстоянием каждого тона, ни воображать, что один звук принадлежит одному художнику и творцу, а другой – другому, или, что один устроил высокие тона, другой – низкие, а третий – средние, но признавать только одного Творца, как доказательство мудрости, справедливости, благости и красоты целого произведения. И те, которые слышат мелодию, должны хвалить и прославлять художника, удивляться напряжению одних звуков, обращать внимание на слабость других, прислушиваться к средним, рассматривать и характер других звуков и то, к чему относится каждый из них, и исследовать причину их, но никогда не уклоняться от правила, не отступать от Художника^74…

«Ничто не создано без причины! Ничего по случайности! Во всем некая неизреченная премудрость!» – восклицает Василий Великий в своём «Шестодневе»75. И потому, создав мир, окинув его взором, Бог сказал: «да, он прекрасен». «Это не значит, что взор Бога тешило созданное Им; и не так Он принимает прекрасное, как это делаем мы, но прекрасное есть то, что выполнено в соответствии со смыслом художества и сообразно своей конечной цели»76.

Провозглашая целесообразность как основу и внутреннюю причину красоты мира, раннехристианские писатели утверждали динамическую природу тварного бытия: и космос, и «малый космос» (человек), и органическая и неорганическая природа – все они созданы по идеальным прообразам Божественных идей и только впоследствии – самовольно растрачивая и теряя себя – уклонились от них. Но мир призван к полноте совершенства, к причастию и общению с Источником Вечной Жизни – и, влекомый этим призывом, этим Божественным замыслом о себе, мир стремится к Богоподобно растению, тянущемуся к солнцу…

На первый взгляд, мысль о «вечных прообразах», согласно которым Бог предопределил и произвёл всё сущее, имеет как будто бы платоновское звучание. Да и сама терминология: «первообразы», «парадигмы», «идеи» – разве не указывает она на Платона? Эти лексические «совпадения» внесли немало путаницы в историю средневековой эстетики: патристическое миропонимание не раз толковали как «один из вариантов» неоплатонизма^77. Бесспорно: влияние Платона на святых отцов было очень велико, но из этого вовсе не следует, что раннехристианские писатели остались верными учениками великого греческого мыслителя. Напротив, в патристической эстетике мир платоновских идей существенным образом перевернут: «идеи» и «образы» это не безличные модели, по которым демиург копирует мир, но – Божественные мысли, творческие волнения, подобные «словесам» книги Бытия и Псалмов. Чтобы творить, Бог мыслит творение, и Его мысль придает бытию вещей их реальность и онтологическую устойчивость, «держит» вещи над бездной небытия, из которой они вызваны, является действительной нормой их существования. Однако Божественная мысль о вещи, её замысел, её образ не есть природная сущность или субстанциальное ядро вещей, не есть носитель их свойств и состояний. Лучше всего её можно было бы назвать истиной вещи, её трансцендентной энтелехией^78.

Увидеть мир в перспективе грядущего Царства Славы – значит уже сейчас, здесь созерцать истину вещей: подлинную и нетленную красоту, «по общению с которой и всё прочее есть и называется прекрасным»79. Об этой красоте непрестанно свидетельствуют мистики, святые, духовидцы. Её возвещает икона и литургическая поэзия, призывая всех нас иметь «чистое око души»…

Но не означает ли устремленность к грядущему, горнему, идеальному – равнодушия и безразличия к красоте материального мира? На этом тезисе настаивают многие историки средневековой эстетики. Однако обвинение в «мироотрицающем спиритуализме» должно быть решительно отвергнуто: раннехристианские писатели утверждают иерархический характер прекрасного, настойчиво указывают на его трансцендентный источник, но при этом вовсе не отрицают «низших» ступеней красоты. Более того, утверждая, что красоту материального мира мы можем и рассмотреть, и понять, и передать другому через словесное описание, – «изображая словом как бы на некоторой картине»80, раннехристианские писатели внимательно всматриваются в образы этой красоты, особо выделяя такие свойства, как «простота», «ясность», «целостность», «соразмерность частей», «порядок», «мера», «целесообразность».

Простота – это зримая умом форма идеальности вещи, свободная от всего случайного, тёмного, преходящего, чувственнострастного. Простое чаще всего совпадаете прекрасным и характеризует его в модусе совершенной беспримесности: ясности и чистоты. Такова красота света, солнца, дня; она же являет себя в белизне, белых одеждах, человеческой душе, подобной «струе бесконечного света»81.

Эти же определения выступают и как внешне-качественные модификации: прекрасные вещи характеризуются прежде всего как светоносные, обладающие блеском, ясностью и чистотой. При этом важно помнить: в патристической эстетике нет «просто» внешнего; внешнее лишь указывает на внутреннее или же это внутреннее проявляет, ибо всё «видимое есть некоторое предначертание или оттенок невидимого»82. И если в «умном мире» простое есть одновременно и целое, то в мире чувственном, представляющем собою бесконечную множественность, целостность вещей не дана, но лишь задана. Она осуществляется («структурируется») в них скрытыми «логосами» посредством порядка, меры и гармонии. Эти логосные принципы, конституирующие эстетические структуры, восходят к «смыслу всех смыслов» – Божественному Логосу, ибо «вещи, по природе одна другой противоборствующие и противоположные, не соединились бы между собою, если бы не был совершеннее их связавший их Господь… Всемогущее, всесовершенное, святое Отчее Слово, низшедши во вселенную, повсюду распространило силы Свои, озарив и видимое и невидимое, в Себе всё содержит и скрепляет, ничего не оставив лишенным силы Своей, но оживотворяя и сохраняя всё во всём, и каждую вещь в особенности, и всё в совокупности – всё делает Оно не противодейственным, но производящим одну согласную стройность»83. Эту же мысль утверждает и Григорий Богослов: «Прекрасное не прекрасно, если произведено вне порядка. Всё устроилось по порядку, и устроилось Словом. Порядок устроил вселенную, порядок держит земное и небесное; порядок у существ умопредставляемых, порядок в вещах чувственных, порядок у Ангелов, порядок в звездах, в их движении, величине, взаимном отношении и светлости»84… Порядок, таким образом, есть принцип жизненной и эстетической целостности, приводящий посредством меры отдельные части в гармоническое единство. Порядок конкретизирует эстетическое целое, придает ему структурную законченность, но эта законченность обретается лишь через универсальный ограничивающий и нормативный принцип – меру^85. Мерой достигается совершенная гармония, подобная гармонии музыкальной, согласно которой – по учению раннехристианских писателей – устроен космос и «микрокосмос»86.

Иногда некоторые из отцов церкви порядок отождествляют с пропорциональностью – «стройностью» и «складностью» в сложении частей, придающих предметам «блеск видимой красоты» (выражение св. Григория Нисского). Несомненно, в этом пункте учение о красоте как определённом виде соразмерности почти полностью совпадаете многочисленными эстетическими теориями античности^87. Однако за этими внешними «совпадениями» не следует упускать из виду одну из главных и наиболее самобытных черт раннехристианской эстетики: понимание порядка и меры, «структурирующих» формы прекрасных вещей, находится в нераздельной связи с идеей всеобщей целесообразности. Целесообразность это не столько прагматическая, зримая «данность», что было уже у Ксенофонта^88, – сколько универсальный над-мирный закон Божественной любви, влекущий тварь к совершенству. «Всё, что происходит в мире, Бог неизреченным искусством Своей премудрости обращает на общую пользу, к общему преуспеянию всего бытия, – писал Ориген. – Те самые твари, которые настолько удалились друг от друга вследствие разнообразия душ, Он приводит к некоторому согласию в деятельности и желаниях, чтобы они, хотя и различными движениями своих душ, но всё-таки работали для полноты и совершенства единого мира, и чтобы самое разнообразие умов служило к достижению одной общей цели совершенства… Все отдельные души или духи, – словом, все разумные субстанции, как бы мы их ни называли, – не принуждаются силою делать, вопреки своей свободе, то, что не согласно с их собственными побуждениями, – у них не отнимается свобода воли. Различные движения их воли искусно направляются к гармонии и пользе единого мира; одни существа нуждаются в помощи, другие могут помогать, иные же возбуждают брани и состязания против преуспевающих – и всё это затем, чтобы в борьбе лучше обнаружилось усердие этих последних, а после победы надёжнее сохранилось состояние, приобретённое ими путём затруднений и страданий»89…

Эти слова Оригена – общее положение в патристической эстетике: всё от Бога, всё пронизано животворящей силой Божественного Слова, всё должно возвыситься и вернуться к Нему, через «обожение» прийти к более глубокому соединению с Ним… Там же, где красоту подменяет «красивость», эстетизм, украшательство, когда меркнет умный свет Логоса, церковные писатели обычно говорят о тленности и ничтожности «мирской красоты». Разумность и целесообразность прекрасного – вот главный святоотеческий критерий при решении нравственных и эстетических апорий.

4. «Свет красоты»

Своеобразным эквивалентом красоты в раннехристианской эстетике служит понятие света. Отцы церкви, говоря о Боге, слова «свет» и «красота» используют как синонимы – и то и другое у них означает «теофанию»: действенное откровение Бога миру и человеку. И потому символика света – один из основоположных элементов средневекового искусства. Вспомним о золотом фоне византийских мозаик и икон, об искусстве витража и эмалей, исихастские споры о «нетварном свете» и их отзвук в древнерусской иконописи: всё это – постоянные, «стержневые» темы христианской эстетики.

В раннехристианской эстетической теории учение о свете также занимает немаловажное место; напряжённый интерес к нему постоянно вытесняет внимание к цвету, который обычно рассматривался как характеристика чувственно воспринимаемых вещей. Здесь патристическая концепция света несомненно восходит к библейской и новозаветной. Если в древнегреческом мироощущении и художественной практике понятия красоты и совершенства обязательно включало в себя цветную насыщенность – об этом свидетельствует полихромная скульптура и архитектура архаики и высокой классики, – то в ветхозаветной традиции интерес к цвету почти полностью вытеснен переживанием световой интенсивности бытия. Авторов библейских книг интересуют не столько оттенки цвета, сколько светонасыщенность вещей, динамизм и интенсивность света. «Наивысшую красоту иудеи находили в бесформенном и преображающем огне и в жизнесозидающем свете», – замечает один из исследователей иудаистической культуры^90. Действительно, «свет» – одна из центральных категорий библейской эстетики. Благодаря своему метафорическому характеру, эта категория легко соединяет в себе сразу несколько значений: образ высшего творческого начала, принцип жизни и знания, сферу прекрасного… Ночь – антитеза дня и света – обычно толковалась как символ грехопадения, предельной закрытости и замкнутости индивидуального бытия. Таков Шеол, таков внутренний мир «сынов тьмы» – безумного и грешника. Евангелист Иоанн, обычно скупой на детали, замечает, однако, что Иуда, решившийся совершить предательство, уходит в ночь: «а была ночь» (13, 30). Символическая борьба света и тьмы пронизывает почти все книги Библии, приобретая конкретный, всеобъемлющий смысл в Новом Завете: «Свет во тьме светит и тьма не объяла его», – читаем в первой главе Евангелия от Иоанна; а в последней книге христианской Библии, Апокалипсисе, неустанное пресуществление ночи в день заканчивается триумфальной победой света, Вечным Днем, в котором уже никогда не будет места никакой тьме. (Откр. 21, 23–24).

Согласно интерпретации раннехристианскими писателями библейского рассказа о творении мира, мрак и ночь не были созданы Богом – «был вечер, и было утро: день один» (Быт. 1, 5). Ночь первой главы книги «Бытия» понималась как знак несуществующего, абстрактного ничто, отделенного от сущего своей природой, в то время как «утро» и «вечер» означали последовательность событий, творческую их поступательность, образующую «единый день», как измерение чистого света. Этот свет, подчеркивали раннехристианские комментаторы, не является оптическим феноменом, который появился лишь в четвертый день; первоначальный свет, бывший в абсолютном смысле, in principi, αρχή – то есть откровение Лица Божия. Поэтому первый день творения, отмечают отцы церкви, не первый, но один, единый (piav), выпадающий из ряда остальных: он есть альфа, которая несёт в себе омегу – заключительный аккорд единого и нескончаемого «восьмого дня^91», абсолютную полноту, плерому.

В произведениях раннехристианских писателей слово «свет» всегда многозначно: это и оптический феномен, и категория этики; рассудочная аллегория и поэтическая метафора; незаменимое понятие мистического богословия и литургический символ. Однако при всей многозначности, в нём нерасторжимы – метафизический смысл и эстетическая характеристика. Свет есть некоторая форма идеальности, придающая вещам и поступкам светоносность, ясность, чистоту и блеск; принцип целостности, объединяющий собою всё созерцаемое. Короче: свет в раннехристианской эстетике выполняет ту же эстетическую функцию, что и прекрасное. Различие между ними обнаруживается лишь на границах их эмпирических проявлений: прекрасное в вещах характеризуется соразмерностью частей, тогда как свет представляет собой нерасчленимое целое.

Обычно византийскую и средневековую теорию света возводят к эстетике псевдо-Дионисия Ареопагита (V в.). Это не верно. Уже у св. Григория Богослова можно найти стройное учение об иерархии света.

Высший, абсолютный источник всякого света – Пресвятая Троица: «Бог есть свет высочайший, неприступный, неизреченный, ни умом непостигаемый, ни словом неизрекаемый, просвещающий всякую разумную природу, тоже в мире духовном, что солнце в чувственном, по мере нашего очищения представляемый, по мере представления возбуждающий к Себе любовь и по мере любви вновь умопредставляемый»92.

Вторая ступень света, по учению св. Григория, свет «умного» или ангельского мира – «некоторая струя, или причастие первого Света».

«Третий свет есть человек, что известно и язычникам, ибо светом «форос; называются люди… которые наиболее уподобляются Богу и приближаются к Нему»93.

Аналогичные, хотя и не приведенные в столь четкую систему рассуждения, можно найти и у других раннехристианских писателей: Климента Александрийского, Василия Великого, Григория Нисского, Макария Египетского и многих других. Все они говорят о Боге как о «Свете Неприступном», к которому всё стремится и тяготеет. Только через причастие лучезарным озарениям, в меру вместимости духовного света, всё существующее существует, живёт и движется. Эти светоносные лучи некоторые писатели называют «Божественным мраком», ибо они ослепляют силой своей «невместимости»94.

По мысли раннехристианских писателей, пребывание в свете есть единственно возможное условие для подлинного познания и общения. «Если мы ходим во свете… то имеем общение друг с другом» (I Ин. 1, 7). В этих словах патристическая традиция усматривала новый путь, открывающий человеку действительный способ существования множества в единстве. Если неведение или заблуждение есть начало разделения и обособления, то только свет, рассеивающий тьму не разумения, собирает всё воедино, приводит дробящие сомнения к единому знанию. Именно поэтому новокрещенные в древней Церкви нередко назывались νεοφώτιστος или νεόφυτος^95 новоосвещенными: Отсюда же – символика свечей и белой одежды.

«Свет красоты»… «Красота света»… Эти понятия являются порой в нерасчленимом тождестве. Указывая на реальности иного мира, они сливаются, превращаясь в символ совершенства… Но и здесь, на земле, пронизывая тьму и глухую отчужденность, касается нас таинственное сияние светлой Красоты, обращая текучий, распадающийся, безобразный мир в высшую эстетическую реальность… Эта реальность, – как и много веков назад, – сияет нам пасхальной радостью – началом грядущего немеркнущего дня:

«Пасха! Господня Пасха! Она у нас праздников праздник и торжество торжеств.

Она превосходит все торжества, не только человеческие и земные, но даже Христовы и для Христа совершаемые, как солнце превосходит звезды.

Прекрасно у нас вчера блистало и сияло всё светом, каким наполнили мы и частные дома, и места общественные, когда люди, всякого рода и всякого звания, щедрыми огнями просветили ночь, в образ великого света.

Света, каким небо сияет свыше, озаряя целый мир своими красотами.

Света премирного, который в Ангелах.

Света в Троице, Которою составлен всякий свет, от неделимого Света разделяемый и украшаемый…

Но прекраснее и блистательнее нынешняя светозарность: потому что вчерашний свет был предтечею великого и воскресшего Света.

Ныне же празднуем самое Воскресение, не ожидаемое еще, но уже совершившееся и примиряющее собою весь мир».

II. Теория зрения

1. Библейская традиция

Вместе с новым пониманием бытия христианство внесло в мир и новое его видение, новый тип визуального к нему отношения. «Все открыто перед очами Господа», – читаем в послании апостола Павла к Евреям. А в одной из древнейших христианских эпитафий конца II века, так называемой «эпитафии Аверкия», найденной в 1883 году близ Иераполя, говорится об огромных, всевидящих очах Пастыря, которыми Он смотрит на мир и человеческую душу. Мир для Бога прозрачен и проницаем. «Ничто не ускользает от взоров Божиих: ни настоящее, ни будущее, ни способ существования каждого существа… Он внимателен ко всему, что происходит на мирской сцене и во всех уголках этой сцены. Одним взглядом Он обнимает и целое и подробности», – отмечает Климент Александрийский^96.

Для достигшего совершенства христианина мир также становится разомкнутым и прозрачным: он постигает «что было и что будет», прозревает божественные тайны, сокрытые в вещах и их причинах, созерцает ангельские силы и свет божественной славы… И эта позиция постулировала не только экстатическое визионерство, но и последовательную «теорию» зрения, уходящую своими корнями как в античную, так и в библейскую, новозаветную традицию. Исцеление Христом слепых, о которых так много говорится в Евангелии^97. Его слова о соблазнах, приходящих через глаз, и о глазе как светильнике тела завершаются в последней книге Нового Завета – Откровении Иоанна Богослова – подчеркнуто визуальным характером явленных образов. Церковная традиция закрепила за автором этой книги еще одно имя: «Тайнозритель».

Зрение может быть извращено, искажено или ложно направлено: можно «смотреть и не видеть» – об этом не раз говорится в Библии. Не менее часто упоминается и об «очах души» или «очах сердца». Однако это вовсе не то «умное зрение», о котором учили античные философы. Античное умозрение, говоря словами Льва Шестова, «по самому существу своему есть стремление отыскать позади, впереди или над живыми существами извечно существующие и господствующие над мирозданием непоколебимые начала^98». Высшая польза очей, как свидетельствует об этом Платон в своем «Тимее» (47Ь), состоит в том, чтобы через созерцание законов мироздания будить в человеке стремление исследовать природу Вселенной. «А из этого возникло то, что называется философией и лучше чего не было и не будет подарка смертному роду от богов…» При всей изначальной близости понятий «знание» и «виденье», античная мысль не доверяла физическому зрению, полагая, что за пластически очерченным, телесным по природе универсумом скрыта более глубокая, «истинная» сущность бытия, которую способно постичь лишь интеллектуальное созерцание. Об этом недоверии к человеческому глазу недвусмысленно говорит Парменид во вступлении к своей поэме «О природе»:

… повсюду орудовать мыслью

Должно тебе, чтобы мог обличить и кажимость сути.

Да не подвигнут тебя многолетней привычки соблазны

Глаз применять тут слепые лучи…

… нет, одним ты лишь разумом должен

Взвесить, внимая усердно, мое многоспорное слово^99.

Эту принципиальную установку античного миропостижения можно проиллюстрировать многочисленными примерами из творений Платона или Плотина, можно также вспомнить популярные мифы о слепом мудреце Гомере, о царе Эдипе, который не видел гибельных путей судьбы, хотя и был зряч^100, о Тиресии, прорицателе из Фив, который лишился зрения, потому что увидел купающуюся Афину, или предание о Демокрите, выколовшем себе глаза для того, чтобы целиком отдаться философскому созерцанию: ибо «зрение глаз препятствует зрению души»! Однако дело не в примерах, а в существе: «умственное зрение» для античного грека полагало дистанцию в его отношениях с миром, символизировало свободу его духа, возможность освобождения от чувственного мира через интеллектуальную отрешенность, открывало путь к постижению первичной сущности бытия, пребывающей над миром богов и идей.

Напротив, библейская традиция настаивает на ценности человеческого зрения, хотя и требует радикальной его перестройки: «просвети»… «открой»… «отврати очи мои» – подобные молитвенные обращения не раз встречаются в текстах Псалмов. Знание, которое по-еврейски обозначается словом «jada», имеет первичное значение «видеть», «наблюдать», «примечать» – то есть значение чисто визуальное, «оптическое», без всякого оттенка греческого «умозрения». Даже у Филона Александрийского, втянутого в орбиту греческой культуры, отношение к зрению преимущественно библейское: для него слова Божий являются Его делами и как таковые относятся к области зрения… Все это заставляет отказаться от построенной некоторыми культурологами и эстетиками упрощенной схемы, согласно которой в эллинизме доминирует видение над слышанием, а в иудаистической традиции – слышанье над видением.

Библия – книга не только слова, но и зримых образов: слово и образ находятся в ней и диалогическом единстве, постоянно дополняют друг друга и не существуют сами по себе: слова, обращенные к Ною, завершаются видением радуги, а драматический спор Нова с Богом – многочисленными картинам мира, которые открывают и в то же время охраняют божественную тайну. Последние слова Иова, обращенные к Богу, особенно характерны: «Я слышал о Тебе слухом уха, теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь» (Иов. 42. 56)… Кроме того, как заметил немецкий гебраист Г. Киттель, в мессианских текстах выражение «слушай Израиль…» вытесняется другим выражением: «возведи очи свои и смотри»… Подобных примеров можно привести множество: картины теофаний восполняются видениями пророков, а тексты Апокалипсиса пронизаны бурной динамикой форм и цветов, говорящих на своем собственном пластическом языке…

Возвращение зрения – дар Божий; и потому неопровержимым был аргумент: «разве бес может отверзать очи слепым?» (Ин. 10, 21 ср.: Пс. 145, 8). И хотя человеческому зрению недоступно видение Лица Божия, тем не менее оно способно различать присутствие божественной славы в космических явлениях, созерцать мир как литургическое славословие своему Творцу как возвышенную проповедь. Библейской традиции чужды абстрактные формы благочестия: весь опыт божественного присутствия направлен к одному, всё превосходящему, конкретному устремлению – желанию видеть Бога. И христианское благовестие о воплощенном Боге-Слове радостно отвечает на тоску ветхозаветных пророков и визионеров о Мессии – зримом мосте над пропастью, отделяющей Творца от творения: «Жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам»… Видение, вера и религиозное знание соединяются христианским опытом в единое органическое целое. И как существует видение, предшествующее вере, так, в свою очередь, существует вера, приводящая к знанию и видению.

2. Аскеза глаза

Раннепатристическая теория зрения сочетает в себе как библейские, так и античные элементы; она настаивает на ценности физического зрения, но требует восполнения его интеллектуальным и мистическим созерцанием. Зрение познает красоту, благоустройство, закономерность видимого мира и тем самым указывает на его Творца^101. Но оно способно и ввести в заблуждение, если не будет подкреплено умозрением. «Взирая издали на четырехугольную башню, мы думаем, что она круглая, а такая мысль есть обман зрения», – отмечает Иоанн Златоуст^102. Но кроме оптических обманов, глаз подвержен обольщению «приятным цветом» и прочими «суетными вещами», искажая своей пристрастностью подлинную картину бытия и увлекая человека в пагубу. Это происходит оттого, что зрение наиболее интимным образом соединяет человека с созерцаемым объектом, ибо душа, согласно воззрению раннехристианских писателей, посредством глаз «принимает в себя вторжение подобий, которые текут от видимых вещей»103, и получает их черты.

Поэтому «возводящие взор к истинному Божеству приемлют в себя черты, свойственные естеству божественному, а внимающий суете идолов претворяется в то, что у него перед глазами, из человека делаясь камнем»104. Соединение человека с «подобием вещей» указывает на глубокое, корневое единство души и зрения. Ведь «зрячая душа» для раннехристианских писателей отнюдь не метафора, а безусловная реальность, на которой и возводилась вся теория зрения. Отсюда – огромное значение аскезы глаза, методологии и дисциплины правильного созерцания бытия. Эта система воспитания зрения необходимым образом включила в себя как внутренний мир человека, так и сам предмет созерцания – многоплановый, иерархийный строй бытия, возводящий человека по ступеням созерцания к Первоисточнику всякой жизни.

За педагогическими наставлениями раннехристианских писателей стоит одна основная мысль: глубина человеческого видения находится в непосредственной зависимости от глубины и совершенства нашей веры, онтологической укорененности в духовном мире. «Хотя и все мы одарены зрением, однако не все смотрим на предметы одинаково; на один и тот же предмет различные люди смотрят с различных точек зрения», – писал Климент Александрийский^105. Св. Иоанн Златоуст поясняет эту мысль следующим рассуждением: «Слыша о крещении, неверующий представляет одну воду; а я вижу не только видимое, но и невидимое очищение души, совершаемое Духом. Он думает, что у меня только омыто тело; а я верую, что и душа стала чистою и святою, и представляю гроб, воскресение, освящение, оправдание, установление, наследие, небесное царствие, дарование Духа, так как я взираю на видимое не простым зрением, но очами духовными»106.

Принятие христианского благовестия – это всегда радикальная перестройка внутреннего мира человека, переоценка сложившейся системы ценностей, которая с необходимостью ведет к перестройке зрения, глаза, мировоззрения. Однако существует и обратная зависимость: правильно направленное, дисциплинированное зрение формирует душу и ум, уготовляя их к принятию веры. «Глаз христианина должен быть серьезен», – учит Климент Александрийский новопросвещенных и настойчиво советует «избегать всяких вещей, которые обижают глаз»107. К этим внеэстетическим объектам, «обижающим глаз», раннехристианские писатели относили прежде всего мир античной культуры, с его театральными и цирковыми представлениями, мистериальными действами, пластикой, ювелирными украшениями, косметикой и прочими «скользкими образцами телесной природы», выражаясь языком св. Киприана Карфагенского^108. Чаще всего «зрелищному» миру эллинистической цивилизации противопоставлялась «вторая Библия» – природа, «от начала знающая своего Творца»109.

«Христианин, если только пожелает, имеет гораздо лучшие (нежели языческие) зрелища, – писал Киприан Карфагенский. – Он имеет перед собой ту красоту мира, которую можно видеть и удивляться ей. Пусть он смотрит на восхождение и захождение солнца, которые попеременно возвращают дни и ночи; на круг луны, своим возрастанием и ущербом обозначающий течение времен; на сонмы сверкающих звезд, постоянно с высоты изливающих свете необычайною удобоподвижностью; пусть он созерцает уравновешенную толщу земли с ее горами и беспрерывно текущие реки с их источниками, обширные моря с их волнами и берегами, постоянный, с величайшей соразмерностью распростертый повсюду воздух, все оживляющий своим благорастворением, – и во всех этих частях природы пусть созерцает обитателей, свойственных каждой части: в воздухе птиц, в воде – рыб, на земле – человека. Эти и другие дела Божий должны составлять зрелище для верных христиан»110. Ошибочно было бы видеть в этом отрывке тоску по буколической идиллии или «руссоистскую» тягу к природной простоте. Природа здесь не замкнутая самодостаточная эстетическая данность, но развернутый символ воплощенной божественной Премудрости, указывающей человеку путь к подлинной эстетической Реальности.

И потому для Тертуллиана, например, природа уже не только «живая свидетельница» величия Художника, но и учительница, по отношению к которой человек обязан быть внимательным и смиренным учеником^111. Созерцая природу, он всегда может найти в ней бесчисленное множество подтверждений истинности откровения или примеров для правильного образа жизни^112.

На христианском Востоке те же педагогические идеи опирались на учение о «логосности» бытия. Поскольку все вещи содержат в себе идеальный принцип смысла, цели и красоты, возводящий их к мировому Логосу, то задача человека состоит в том, чтобы, не останавливаясь на чувственной стороне вещей, стремиться узреть в мире его сокровенные идеи и таким образом восходить к их божественному прототипу^113. Но так как «зрительная» деятельность души двояка – «одна усматривает истину, а другая блуждает вокруг суетного»114, – то раннехристианские писатели «немало места уделяют методологии созерцания, состоящей в устроении целостного взгляда на мир, «ока единого», по терминологии св. Григория Нисского^115. Именно это «око единое», сочетающее в себе зрение и духовно-интеллектуальные усилия, противостоящее частным, а потому всегда деформированным точкам зрения, позволяет увидеть во «второй Библии» не только знаки, но и сокрытый в них смысл. Иоанн Златоуст поясняет это следующим примером: «Дети, видя книгу, не понимают того, что видят, между тем знающий грамоту найдет в написанном смысл, услышит голос отсутствующего, будет беседовать с ним»116… Зрение в раннехристианской эстетике не исчерпывается пассивным «наблюдением», но предполагает четкую оформленность внутренней духовной деятельности, соединяющей зрительный акт с общей религиозно-этической направленностью сознания^117.

3. «Феория»

Греческое слово θεωρία, которым столь часто пользуются отцы и учители церкви^118, обычно переводится как «наблюдение», «обозрение», «созерцание», «видение», «любование». Перевод этот весьма условен, ибо содержание греческого термина отнюдь не исчерпывается обозначением лишь пассивной позиции «созерцателя». Этимология указывает нам два слова – thea («вид», «зрелище», «достопримечательность») и horo («смотрю», «вижу», с оттенком заинтересованности, оформленности), что требует от перевода иных нюансов: «исследование», «размышление», «умозрение». Иначе говоря, «феория» означает такое зрение или зрелище, в котором зрящий фактически разбирается. Зрелище – это то, что отличается достаточно сложным и интересным составом, достаточно интересной формой и содержанием. Если сознательно расчлененно относиться к разным его моментам, то это значит, что у нас есть «феория» этой видимости»119.

Само по себе соединение зрительного восприятия и интеллектуальной рефлексии ничего необычного не представляет – со времен Платона эта тема настойчиво разрабатывалась античной эстетикой. Но что нового внесла в неё эстетика раннехристианская?

В словаре раннехристианских писателей понятие «феории» сохраняет традиционное для эллинской философии значение – значение сознательного конструирования непосредственно-созерцаемой действительности. Но в отличие от античного мироотношения это оформление непосредственно-данной предметности предопределено совершенно иной позицией сознания по отношению к бытию. Бытие – это благо и красота, дарованные нам творческим актом Божественной Любви. И потому христианское видение мира, феория, предполагает возможность самого широкого спектра различных точек зрения – от непосредственного наблюдения до интеллектуального узренияи мистического созерцания. Обусловленные изначальным единством мироощущения, каждая из этих точек зрения отличается, однако, глубиной проникновения и характером благодатных дарований, различным уровнем человеческих возможностей^120.

Если наблюдение над жизнью мира возводит христианина к восторженному изумлению Премудростью Художника, к молитвенному трепету перед Творцом Вселенной, то зрение – суть духовно-интеллектуальный дар проникновения в глубь вещей, способность различать за видимой оболочкой скрытый «логос» в его эйдетическом аспекте. Наблюдать мир – значит «употребить зрение руководителем к незримому, познавая Бога из красоты и благоустройства видимого^121»; узреть тайну вещи – это увидеть лежащую за границами эмпирической телесности и внешних причинно-следственных связей ее истину, увидеть вещь в ее изначальной связанности с Идеей идей.

Но возможна и еще большая глубина видения, когда «душа, став совершеннее, уже не привлекается тем, что показывает телесное око, взирая умом на одно то, что выше видимого»122. Это – созерцание: бесстрастное, невозмущенное и молчаливое единство души с «умным небесным светом». В созерцании просветляются ум и сердце, уготовляется путь к мистической встрече, к принятию божественного откровения. Этот путь – путь преображения и обожения, позволяющий уже здесь, на земле, стать человеку действительным «сонаследником совершенного света Пресвятой Троицы» (Григорий Богослов).

Конечно же, связь патристической теории зрения с античной эстетической традицией, в частности с эстетикой неоплатонизма, остается достаточно глубокой. Но еще глубже – их различия, обусловленные целенаправленностью сознания познающего субъекта. Если для Аристотеля, например, «умозрение есть то, что приятнее всего и всего лучше»123, то для патристической эстетики весь смысл феории состоит в том, чтобы с предельной полнотой осуществить абсолютный смысл христианской веры, не сбиться с узкого «пути восхождения» к благобытию Царства Божия.

Целенаправленность зрения одновременно есть и его воспитание: глаз христианина должен избегать двусмысленных и соблазнительных зрелищ, не увлекаясь льстивой кажимостью вещей и явлений. Он призван всегда бодрствовать, трезво различая мирскую, «профанную» красоту от красоты священной и непреходящей^124. Созерцать прекрасное – значит соблюдать непреложную дистанцию в отношении к объекту. Климент Александрийский писал об этом так: «Очаровываемые созерцанием прекрасного, мы должны прославлять Творца; дальнейшее же наслаждение прекрасным через приближение к нему, прикосновение и употребление его – уже вредно и быстро минуя за себя отмщает раскаянием. Кратковременность наслаждения красотой цветка и красотой человеческой через соприкосновение обнаруживается тотчас. Оба от прикосновения к ним блекнут – и цветок, и красота… Наслаждение этими вещами, выходящее за пределы созерцания, есть уже бесчинство, а не просто удовольствие. Наслаждаться же нам следует, как повелено было наслаждаться в раю: не допуская в душу пожеланий и страстей»125.

III. Практический эстетический идеал

1. «Афины и Иерусалим»

Христианство выступило на арену истории не только как новая «религиозная доктрина», но и как стройное педагогическое учение, призванное радикальным образом изменить человека старого мира. Учение о зрении – лишь один из элементов обшей теории научения и воспитания. Возможность достижения «образцового» совершенства, «идеала» через педагогику и школу-характерная черта всего эллинистического мира. И в этом – существенное отличие поздней античности от эпохи ранней классики, где героями, философами или политическими вождями рождались, становились и были, а не учились ими быть.

На первый взгляд ту же близость к эллинизму наблюдаем мы и в раннем христианстве. Евангелие повествует о Христе как о «равви» – то есть Учителе, Наставнике, «Пастыре Добром»; Его отношения с окружающими – отношения учителя и учеников, а степень постижения учения – соразмерна степени посвящения: из общего числа последователей особо избираются двенадцать апостолов, которым «дано знать тайны Царствия Божия» (Марк. 4,11), и только трое из них поднимаются на Фаворскую гору или присутствуют в Гефсиманском саду. Впоследствии этот принцип многоступенчатой эзотерии закрепляется посредством иерархии в институте Церкви и проецируется на мир. О том же свидетельствует и трехчастное деление храма, где клиру, мирянам и катехетумам (= «оглашенным») отведено своё, четко ориентированное по отношению к святыне (престолу) пространство: алтарь, неф, притвор. То же деление и в богослужебном круге и в чине литургической мистерии. Его мы находим и в оригинальной теории научения, созданной Климентом Александрийским, согласно которой язычник, отказавшийся от своих заблуждений и ведомый Божественным Логосом, шаг за шагом восходит по ступеням познания и Совершенства. Логос, бывший сначала «Увещателем», выступает затем как «Педагог», наставляющий на путь практического нравственного совершенствования, и наконец открывается как «Учитель», обращенный к духовно-интеллектуальным способностям человека для того, чтобы посвятить его в созерцание высших тайн и привести к подлинному знанию^126…Этот труд Климента Александрийского как нельзя лучше выражает общую формулу раннехристианской педагогической концепции.

И всё-таки, мы ничего не поймем в раннехристианской педагогике, если согласимся рассматривать её только как один из «вариантов» обще-эллинистической увлеченности выучкой и воспитанием. Евангельский «равви» менее всего похож на учителей философии или риторики – об этом постоянно, настойчиво, упрямо говорят все раннехристианские авторы. И сколь бы ни были значительны у них классические реминисценции или совпадения в стиле и характере обличительной аргументации, направленной против эстетизирующего гедонизма, сколь бы ни были велики повторения или заимствования идей античной эстетики – мы всегда должны помнить о глубочайшей пропасти, отделяющей христианское мирочувствие от мирочувствия языческой античности. Бесспорно: христианская критика позднеантичного эстетизма, беспощадное бичевание роскоши и пресыщенности языческой элиты – суть повторение требований уже высказанных когда-то Платоном, Аристотелем, Плутархом, Цицероном или Сенекой. Но повторение повторению – рознь: в отличие от бессильного, отвлеченно-теоретического морализма античных писателей, христианские проповедники настаивают на безусловном и неукоснительном осуществлении нравственных принципов в жизни каждого человека, в жизни всего общества. Конечно, многим современникам эти требования казались наивными, неосуществимыми, утопичными. Но раннее христианство жило энтузиазмом и верой. Оно прекрасно понимало, что человек поздней античности ощущает себя слабым и неуверенным, отчужденным от органических форм существования, выброшенным на периферию духовного космоса. Этот человек подавлен беспредельной мощью империи, растерян перед её безличными, сверхчеловеческими заданиями и масштабами; в нём подорвана способность созидать гармоническое единство внешнего и внутреннего, искусственного и природного. Да, он способен вдумываться, вживаться в идеалы прошедших героических эпох, способен чутко переживать эпическую красоту прошлого – но это лишь обостряет в нем чувства непреодолимого разрыва, неосуществимости подлинно-высокой жизни, обреченности вечно оставаться в замкнутом кругу эклектизма, стилизации, эпигонства. И раннехристианские писатели употребляют все усилия, чтобы разорвать магический круг самодовлеющего эстетизма. Истина требует выбора, напряжения воли, готовности к жертве. Тертуллиан определяет этот выбор как выбор между «самой древней на земле» традицией библейской мудрости – и миром греко-римской цивилизации. Сам он проповедовал радикальное отвержение всех ценностей античной культуры: философии, риторики, изобразительного искусства, литературы, театра. «Что общего между Афинами и Иерусалимом? Академией и Церковью? Еретиком и христианином? Наше учение – из портика Соломона, который сказал, что Господа следует искать в простоте сердца. Пусть вспомнят об этом те, кто выдумал стоическое, платоническое и диалектическое христианство. Мы не нуждаемся в любознательности после Иисуса Христа; нам нет нужды в исследовании после Евангелия. Если мы веруем – то мы ни в чем, кроме веры, не нуждаемся»127… Позиция Тертуллиана – одна из наиболее крайних в конфронтации христианства и античной культуры. Но и у Климента Александрийского – восторженного эллинофила, знатока и почитателя греческой мудрости – находим то же самое противостояние «варварской» истины христианства и эстетически-изощренного заблуждения «афинской» философии:

«Поскольку истина обнаруживается в двух видах, а именно в словах и сущностях, то множество людей, – а таковыми именно и состоят эллинские философы, – стремясь к грациозности и поверхностной красоте речи, останавливаются исключительно на словах, тогда как мы, варвары, имеем дело с сущностью вещей. Вот почему и Господь не напрасно при сошествии на землю принял на Себя тело презренное и невзрачное (Ис. 53, 2–3). Он опасался, как бы слушатели не стали увлекаться блеском Его красоты и не прошли вниманием Его учения и чтобы, обращая внимание лишь на внешность Его и удивляясь лишь телесной красоте Его, – которая всегда должна занимать положение подчиненное и коей нужно поступаться, – не отклонились от стремления к истине, постигаемой лишь разумением. Итак, что нам до акциденций языка? Нам следует иметь дело лишь со значением слов, а не со словами»128.

В этой системе соподчинения сущности и видимости, смысла и явления, разумного и прекрасного – ключ к пониманию своеобразия христианской педагогики. Здесь же – и граница между оригинальным и заимствованным; путь к встрече Иерусалима и Афин.

Центральная идея, основание раннехристианской концепции практического эстетического идеала – утверждение гармонического соответствия «внутреннего» и «внешнего», призыв к преодолению восточно-эллинистического дуализма «души» и «тела». По мысли раннехристианских авторов, красота внутреннего мира человека не может не отражаться в красоте его внешнего вида; она проявляется во всем: в манере поведения, одежде, выражении лица и даже походке^129. Ведь добродетель, – как писал тот же Климент Александрийский, – «есть не что иное, как порожденная Логосом гармоническая настроенность души, обнаруживающаяся во всем образе жизни» и обусловливающая «красоту желаний и стремлений»130.

Подобные идеи высказывали и другие раннехристианские писатели. При том эстетические категории, в которых мыслилось проявление внутренней красоты, буквально те же, что и в учении о прекрасном. Это – «гармония», «упорядоченность», «мера», «простота», «целостность», «естественность», «чистота» и так далее. В качестве антитезы им противостоят: «беспорядочность», «безобразность», «распущенность», «искусственность». Заметим также, что христианские добродетели нерасторжимы с их эстетическими коррелятами: целомудрию, например, соответствует чистота и целостность; вере – простота и ясность; кротости – мера и естественность. Ум – начало упорядочивающее и проводящее в стройную гармонию все отдельные части, дабы явить «красоту целого».

Учение раннехристианской эстетики о гармоническом единстве добродетели и красоты, о равновесии внутреннего и внешнего невольно заставляют вспомнить античные представления окалокагати и^131. Однако неверно искать в них истоки эстетического идеала раннего христианства. Ни о каком заимствовании не может быть и речи. И не только потому, что в эллинистический период гармония «прекрасного» и «доброго» обнаружила в себе ту роковую трещину, изжить, залечить которую не могла ни педагогическая выучка, ни стоическая аскеза; но и потому также, что античный идеал «прекрасного-и-хорошего» – суть идеал прекрасного тела, нерасторжимо соединенного с такими античными добродетелями, как богатство, власть, сила, здоровье, воспитание и т. п.132 В христианстве всё иначе: когда отцы церкви говорят о красоте человеческого тела, то прежде всего имеют в виду целомудренную красоту «внешнего вида» без какого-либо намека на статуарно-гимнастические совершенства. Внешность отображает красоту внутреннего мира человека, красоту его духовной жизни^133, которая не имеет ничего общего с добродетелями язычников. Душа и тело находятся в совершенно ином иерархическом соподчинении: «Первее всего красота душевная, – писал Климент Александрийский, – когда душа бывает украшена Святым Духом и блистает исходящим от Него светом праведности, рассудительности, великодушия, умеренности, любви к добру и стыдливостью; никакая из вещественных красок не может уподобиться красоте этих свойств; и лишь затем следует заботиться о телесной своей красоте, о соразмерности одежды и обуви частям тела, а равным образом о цвете волос^134».

Эту соразмерность «внутреннего» и «внешнего» – с акцентом на «внутреннем» – мы видим и в образе идеального христианина, изображенного Тертуллианом: «Лицо его мирное, кроткое, чело чистое, не омраченное морщинами скорби или гнева; брови радостно сдвинуты, глаза опущены от скромности, а не от несчастья; рот запечатлен красотою молчания; цвет лица, какой бывает у людей безмятежных духом или ни в чем не повинных; движение головы направлено против дьявола, а усмешка – это угроза против него; одежда вокруг верхней части тела бела и плотно прилегает к телу, чтобы она не вздувалась и не причиняла беспокойства^135…» К этому описанию трудно подобрать иллюстрацию из современного Тертуллиану позднеримского или раннехристианского искусства. Даже египетские эллинистические портреты (так называемые «фаюмские портреты»), или надгробия из Пальмиры, или общеизвестный «Портрет Елены» (IV в.) из Копенгагенской глиптотеки – все они несут в себе мучительную неизбывность дуализма временного и вечного, какую-то глубокую пораженность тайной мимолетности жизни, недоумения перед загадкой бытия… И потому, скорее всего, зримую параллель эстетическому идеалу Тертуллиана мы найдем в ранневизантийском искусстве – в репрезентативных групповых портретах императрицы Феодоры со свитою из церкви Сан-Витале в Равенне или в головах ангелов из алтарного свода церкви Успения в Никее, особенно в лике δύναμις, – еще античном и уже византийском, – парадоксально сочетающим радостную, гармоническую умиротворенность со скрытой в глубине человеческой чувствительностью… Безусловно – эти образы исполнены внутренних противоречий. Но ведь те же самые противоречия и у Тертуллиана! Он проповедует меру и гармонию, но мера в его эстетике – это прежде всего «норма», закон, категорический императив, почти запрет. И в то же время, при всех ригористических крайностях, Тертуллиан не забываете привлекательности законченных и соразмерных форм: его почтительное отношение к Фидию^136 или едкая ирония над неудачными картинами художника еретика Гермогена^137 выдают не изжитый еще вкус к античному художественному канону…

Иллюстративные примеры из византийского искусства не представляются нам произвольными; ведь и у Тертуллиана речь идет не о телесности, не о психологии, не о лице как носителе конкретно-психологического содержания, но о том символическом воплощении идеи, к которому более всего применимо русское слово л и к^138

Несомненно приведенный выше отрывок из Тертуллиана – одна из первых стадий зарождения идеи иконы, нормативная ее предпосылка, намёк, не получивший непосредственного отклика, живого развития. Во многом повинна здесь и неразвитая эстетическая терминология: термин persona, которым пользуется карфагенский проповедник, на юридическом языке означал носителя прав и обязанностей, а в эстетическом аспекте – маску или личину. И хотя Тертуллиан всегда различает эти два значения, а в трактате «О зрелищах» даже противопоставляет красоту естественного человеческого лица театральной маске как принципу лжи^139, тем не менее, свой эстетический идеал он может выразить лишь посредством описания, а не эстетических категорий. Правда, и на христианском Востоке дело с терминологией обстояло не намного лучше: там еще во времена св. Афанасия Александрийского не было создано необходимого понятия для обозначения форм идеального личностного бытия. В тринитарных спорах первоначально пользовались словом лрбасояоу – заимствованным из театрального быта и означавшим как лицо, так и маску! Лишь позже, когда каппадокийцы слову «ипостась» ояоотаак;, означавшему сначала «существо» (= substantia) придали смысл индивидуального начала (св. Василий Великий) и лица (св. Григорий Богослов, Григорий Нисский), стало возможным говорить о лике, как о высшем, идеальном образе личностного бытия. Здесь небезынтересно отметить, что слово «лик» в применении, например, к иконописному изображению Христа, имеет свой теологический эквивалент в термине «ипостась», который самым нерасторжимым образом связан с понятием «существа», «усии». (В патристическом богословии ovoia = бытие, сущность, essentia, но с оттенком «существования», а не «эссенции»). Существо имеет только ипостасный образ существования и вне ипостаси не мыслимо. Для будущего христианской эстетики, – эстетики византийской и, прежде всего, теории иконы, не знающей «усии» вне «ипостаси», сущности вне лика, – эта тема имела исключительно важное значение. Более того, сравнительный анализ греческой и латинской богословской терминологии вскрывает и некоторые особенности теоретических предпосылок средневекового искусства Запада, где термин «persona» (лицо, маска, личина) дальнейшего эстетического углубления и развития не получил^140.

2. Мимезис

Другой аспект раннехристианского эстетического идеала связан с учением о подражании. В качестве нормативного принципа он присутствовал уже в Новом Завете: «Подражайте (μιμηταί) Богу, как чада возлюбленные», – читаем в послании апостола Павла к Ефесянам (5, 1). Требование подражания Христу высказывает и апостол Иоанн: «Кто говорит, что пребывает (περιεπατήσεv) в Нём (т. е. Христе), тот должен поступать так, как Он поступал (περιεπάτειv)» (I Иоан. 2, 6). Термин περιπατέω буквально означает «ходить» (т. е. ходить так, как ходил Христос) и в данном случае имеет тот же смысл, что и «мимезис» в послании к Ефесянам или «imitatio Christi» у Фомы Кемпийского. В этих словах, которых кстати сказать не знала ветхозаветная традиция^141, старая идея античной эстетики – идея подражания – обретает новую жизнь^142. Правда, коренным образом меняются акценты: человеческое существование, деятельность, творчество становятся отныне подражанием не природе или героям античного мира, но Богочеловеку Иисусу Христу. Он – совершенный образец, канон, принцип; единственный и в то же время универсальный. «Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос», – говорит апостол Павел в послании к Галатам (2,19–20). Григорий Нисский, комментируя эту фразу «Послания», следующим образом выразил сущность раннехристианского понимания мимезиса: «Павел гораздо точнее всех и уразумел, что есть Христос, и своими делами указал, каковым должен быть именующийся Его именем. Он так живо подражал Ему, что в себе самом показал отображение своего владыки, посредством самого точного подражания изменив вид своей души на подобие Первообразу, так что уже не Павел, казалось, жил и говорил, но жил в нем сам Христос»143».

В приведенном рассуждении св. Григория чрезвычайно важно понятие «первообраза» – основоположное для всей патристической эстетики, соединившей идею мимезиса с учением об образе и подобии человека Богу. В книге «Бытия», на которую опирались в своих построениях раннехристианские писатели, концепция образа и подобия присутствует в предельно аморфном виде и не выражает того утвердительного, прямого смысла, который ей придал перевод Семидесяти^144. Но раннехристианские писатели создавали свое учение, опираясь прежде всего на греческий перевод Библии, последовательно проводя идею существенного сходства между Богом и человеком. С обострением тринитарных споров концепция образа была перенесена и в сферу «троичного богословия»: Христос как первообраз человеческой красоты Сам есть образ Отца, отображающий Его красоту-учил св. Григорий Нисский^145.

Термин «образ» (εἰκών) в греческом языке имел два значения: образ как изображение, изваяние, портрет, картина, и образ как отображение, уподобление, сходство. Это же различие находим и в дефиниции Оригена: «Иногда образом называется то, что обыкновенно изображается или высекается на каком-нибудь материале, то есть на дереве или камне. Иногда же образом называется рожденный по отношению к родившему, именно когда черты родившего совершенно похожи на черты рожденного. В первом смысле образом можно назвать человека, сотворенного по образу и подобию Божию, второе же значение образа приложимо к Сыну Божию… Этот образ заключает в себе указание на единство природы и сущности (natura ac substantia) Отца и Сына»146.

Из этого определения, ставшего «классическим» для раннехристианской эстетики, видно, что два значения образа получают у Оригена сущностное различие: Христос как образ Отца единосущен, тождествен Ему, субстанционально един с Ним, тогда как образ Бога в человеке подобен картине (иконе!) или изваянию, то есть художественному произведению, не имеющему с образом никакой субстанциональной связи или тождества. Ту же мысль проводит и св. Афанасий Александрийский, сравнивая образ с портретом^147, и св. Григорий Нисский, уподобивший образ Божий в человеке «чертам кесаря на меди»148.

Здесь раннехристианская эстетическая концепция образа утверждает те же положения, что и в учении о прекрасном: первообраз единосущного Отцу Логоса-Христа являет собою высший, абсолютный эстетический принцип, структурирующий «материал» тварного мира, в то время как образ Его в человеке представляет собой «художественную действительность» или только возможность «художественной действительности». «Человек с самого рождения получает преимущество быть образом Божиим, подобия же Богу он должен достигать посредством совершенствования», – учил Климент Александрийский^149. Образ – это потенциальная заданность бытийственного совершенства человека, которую он призван осуществить через уподобление божественному Первообразу. Образ Божий – конструктивная часть всего человеческого существа: «им охраняется и поддерживается вещественное», которое «само в себе безобразно и неустроено^150». И опять здесь выступают принципы порядка и меры, ибо образ не есть какая-либо определенная и локальная характеристика человеческого существа. Это не ум и не добродетель, но внутреннее оформляющее начало всего существа человека в целом, его личность, совершенствование которой беспредельно: «будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» (Мф. 5,48; Лк. 6, 36).

Учение об образе Божием в человеке позволило раннехристианским писателям слить понятие мимезиса и совершенства. Подражать Христу – значит понять свою жизнь как неустанное творчество на пути к богосыновству, совершенству, теозису. Св. Григорий Нисский разъясняет: «Если бы мы учились искусству живописи, и учитель предложил нам на картине какой-либо прекрасно начертанный образ, то конечно, каждый бы из нас должен был в своем живописании подражать этому прекрасному изображению, чтобы картины всех украсились по предложенному образцу. Точно также каждый есть живописец собственной жизни, а художник дела жизни есть свободная воля, краски же для воспроизведения образа – добродетели… Для изображения первообразной красоты мы должны брать сколько возможно чистые краски добродетелей, смешанные между собой по правилу искусства так, чтобы нам стать образом Образа, через деятельное подражание отпечатлевая первообразную красоту»151…

Область творчества определяется здесь противоположностью «естества» и сверхприродного задания. Но эта противоположность, – выступающая в начале как воинствующее противоборство духовного и телесного, внутреннего и внешнего, священного и мирского – должна быть не упразднена, не отброшена, не подавлена, но возведена к предельной гармонической соразмерности. И путь к ней – подражание совершенной красоте и гармонии Логоса – Христа.

3. Небесная гармония

Раннехристианское эстетическое учение о гармонии – античного происхождения: в нем нетрудно услышать мотивы философии пифагорейцев, Гераклита, Платона, стоиков. В христианскую концепцию практического эстетического идеала оно вошло вместе с аллегорическим методом экзегезы. Св. Иустин Философ был одним из первых, кто сравнил христианских праведников с музыкальными инструментами – цитрами и лирами, струны которых, вибрируя под божественным смычком сошедшего с неба Святого Духа, сообщают миру о небесной гармонии^152. У Климента Александрийского та же мысль развернута более подробно: он говорит о божественном происхождении гармонии от Христа-Орфея, «Божественного Певца», укротившего не только природу и животных, но и «самых диких зверей – людей»153. Параллель между Христом и Орфеем имела прочную и распространенную традицию в эпоху раннего христианства; достаточно вспомнить лишь искусство римских катакомб, украшения христианских саркофагов, светильников, перстней, чтобы убедиться в популярности этой аналогии^154. Но Климент Александрийский дает ей более углубленную эстетическую трактовку. Во введении к своему «Протрептикосу» он писал: «В качестве прекрасного одушевленного инструмента Бог создал человека по образу Своему; но Он и Сам есть инструмент, звучащий полнотою гармонии, инструмент благородный и святой, неземная мудрость, небесное слово… Сколь могущественно было Его новое пение!.. Поистине оно всё мироздание украсило гармонией и разногласие стихий привело в согласный порядок, дабы всё сущее стало гармонией»155.

Учение Климента Александрийского о гармонии поражает своим сходством с античным мироощущением, с музыкой небесных сфер пифагорейцев, с чувством всеобщего космического лада у Платона и неоплатоников. А как не вспомнить Гераклита, для которого гармония космоса «многозвучна и многообразна как гармония лиры и лука»? Лук – система противоборствующих сил; чем сильнее их напряжение, тем лучше лук. Уменьшить или уничтожить сопротивление его обоих концов – значит уничтожить самый лук. Но тетива может превратиться и в струну лиры; лира построена на том же принципе, что и лук: она есть многострунный лук. Здесь уже можно реально созерцать и слышать, как из противоборства возникает «прекрасная гармония»156.

В античное учение о гармонии раннехристианская эстетика вносит новый принцип: основа и источник всеобщего космического созвучия – мировой Логос, Бог, устрояющий и определяющий собою стройность и порядок бытия. «Как музыкант, настроив лиру и искусно сводя густые звуки с тонкими, и средние с прочими, производит одно требуемое сладкогласие: так и Слово, божественная Премудрость, держа вселенную как лиру, и что в воздухе, сводя с тем, что на земле, а что на небе – с тем, что в воздухе, целое сочетая с частями, прекрасно и стройно производит единый мир и единый в мире порядок; само неподвижно пребывает у Отца, и всё приводит в движение своим снисхождением во вселенную, чтобы каждая вещь благоугодна была Отцу и обладала подлинно божественной стройностью^157»,

Соответственно небесной гармонии, – посредством подражания ей, – устраивается и «микрокосмос» человеческого существа вместе с «гармонической сообразностью образа жизни^158». И потому для Григория Нисского «музыка есть не что иное, как призыв к более возвышенному образу жизни, наставляющий тех, кто предан добродетели, не допускать в своих нравах ничего немузыкального, нестройного, несозвучного, не натягивать струн сверх должного, чтобы они не порвались от ненужного напряжения, но также и не ослаблять их в нарушающих меру удовольствиях: ведь если душа расслаблена подобными стояниями, она становится глухой и теряет благозвучность»159.

Подобное понимание целостного человеческого существа как инструмента, настраиваемого в созвучии с музыкальной гармонией, «перестройка» себя в подобие лиры (символ гармонии, жизни и красоты), требующая внимательного отношения к своему внутреннему миру и внешнему виду, – постоянный мотив раннепатристической эстетики. Кроме Иустина Философа и Климента Александрийского мы встречаем его у Евсевия Кесарийского^160, Афанасия Александрийского^161, Василия Великого^162, Григория Нисского^163, а много позже – у византийских гимнографов^164.

Однако, здесь мы подходим к другой теме: человеческое совершенство и святость немыслимы вне благодатной помощи. Святыня невозможна без Духа Святого. – говорит Василий Великий. «Через Духа – восхождение сердец, руковождение немощных, усовершение преуспевающих… Отсюда – предведение будущего, разумение таинств, постижение сокровенного, раздаяние дарований, небесное жительство, ликостояние с ангелами, нескончаемое веселие, пребывание в Боге, уподобление Богу и крайний предел желаемого – обожение»165… Но полнота благодатных даров Святого Духа подается в Церкви и через Церковь. И потому всякое творчество – в какой бы плоскости оно ни находилось – остается для христианина нерасторжимо связанным с жизнью Церкви, с ее таинствами, ее духовным опытом… Тут открывается уже иной пласт христианской эстетики, новая её область – эстетики Церкви, эстетика культа, эстетика религиозно-социального символизма. Но обсуждение этой темы – предмет специального исследования.

1. Раннехристианская эстетика. Введение. – Вестник русского христианского движения. 1975, № 116, с. 53–76.

2. Раннехристианская эстетика. I.Учение о прекрасном. – Вестник русского христианского движения. 1976, № 119, с. 71–87.

3. Раннехристианская эстетика. II.Теория зрения. – Вестник русского христианского движения. 1977, № 120, с. 49–59.

4. Раннехристианская эстетика. III. Практический эстетический идеал. – Вестник русского христианского движения. 1977, № 121, с. 62–76.

Примечания

1. Термин «эстетика» был впервые введен в 50-х годах XVIII столетия вольфианцем А. Г. Баумгартеном (1714–1762) и вошел во всеобщее употребление лишь в XIX веке. В античности обычно пользовались названиями отдельных учений об искусстве, как например, «поэтика», «риторика», «музыка», «архитектура» и т. д. Впоследствии они стали самостоятельными дисциплинами, разрабатывавшими формальные и технические средства искусства. Кроме того, уже в эпоху эллинизма специальному анализу подверглись отдельные эстетические категории, которые иногда выносились в названия трактатов, например, «О прекрасном» у Плотина или «О возвышенном» у Псевдо-Лонгина.

2. В качестве наглядной иллюстрации приведем слова известного русского историка эстетики проф. А. М. Миронова: «После того, как в творениях Плотина и его современников античная эстетика нашла для себя историческое завершение, – дальнейшее существование и развитие ее приостанавливается на огромный период времени, охватывающий свыше 12 столетий средневековья… За этот долгий период человечество не только не делает никаких новых приобретений в области изучения вопросов эстетики, но даже утрачивает, и все то богатое и драгоценное достояние, которое классическая древность успела создать в течение целого ряда веков» (А. М. Миронов. История эстетических учений. Казань, 1913, стр. 162. Курсив автора). Почти то же самое говорил и немецкий историк эстетики Макс Шаслер (М. Schasler. Kritische Geschichte der Aesthetik. Berlin, 1862, S. 253), а в конце 20-х годов – Бенедетто Кроче, посвятивший в своем капитальном труде средневековой эстетике всего лишь несколько страниц (В. Croce. Aesthetic. London, 1929. р. 174–179).

3. Ради большей простоты, мы отказались от специального обзора современной литературы по истории средневековой эстетики. Укажем лишь наиболее важные книги: Е. de Bruyne, L’esthetiquc du Moyen Age. Louvain. 1947; K. Swoboda, L’esthetique de St. Augustin et ses sources. Brno. 1933; W. Tatarkiewicz, Estctyka sredniowieczna. Wroclaw-Warszawa-Kralow. 1962; A. Grabar, Le premier art Chretien. Paris. 1966; P. A. Michelis, An Aesthetic Approach to Byzantine Art. London, 1955; G. Matthew, Byzantine Aestetics. London, 1963; P. Evdokimov, L’art de I’icone. Theologie de la Beaute. Paris 1970.

4. Григорий Нисский. Большое огласительное слово, 32; О душе и воскресении. PG. t. 46, coL 93В; О надписании псалмов, 13. PG. t. 44, coL 480А.

5. Ириней. Против ересей. II, 34.2–3.

6. А. Маковельский. Досократики. Ч. 1, Казань, 1914, стр. 37.

7. Ф. Ницше. Рождение трагедии. Поли. собр. соч. Т. 1, М., 1912, стр. 51.

8. Софокл. Драмы. Перевод Ф. Зелинского. Т. П. М., 1915, стр. 272. Ср. у Феогнида: «Лучше всего для смертных, конечно, совсем не родиться, и совсем не видать сияющих солнца лучей. А уж родившись – сойти поскорей сквозь врата преисподней и лежать глубоко под могильной землей» (Theogn. 425).

9. Цит. по кн.: Н. С. Арсеньев. Жажда подлинного бытия. Берлин, 1923, стр. 26.

10. Ф.А. Петровский. Латинские эпиграфические стихотворения. М, 1962, стр. 102-ЮЗ и след.

11. Ориген. О началах, 1.3.8. Ср. радикальное отвержение идеи необходимости и судьбы у св. Василия Великого (Беседы на Шестоднев, VI, 5–7. PG. t. 29, coL 128А-135С).

12. Августин. Исповедь, 1,1.

13. См. И. В. Попов. Идея обожения в древне-восточной Церкви. – «Вопросы филоСофии и психологии», 1909, кн. 97 (П), стр. 165–213; П. Минин. Главные направления древне-церковной мистики. Сергиев Посад, 1916.

14. Афанасий Александрийский. Против Ариан. Сл. 2.

15. Григорий Нисский. О девстве, 12.

16. Григорий Нисский. О девстве, 11. Почти в тех же выражениях об этом говорили Климент Александрийский (Педагог, I, 8) и св. Василий Великий (О Св. Духе, 9).

17. Ириней. Против ересей, III, 10,2: «Filius Dei firet fiLius hominis ad hoc, ut et homo fieret filius Dei».

18. Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 54, PG. t. 25, coL 192В.

19. Григорий Нисский. О душе и воскресении. PG, t. 46, col 72D-73A. Ср. у Василия Великого: «Мы же утверждаем, что познаем Бога нашего по действованиям, но не даем обещания приблизиться к Самой Сущности. Ибо, хотя действования Его и до нас нисходят, однако сущность Его остается непреступною» (Письмо 234 к Амфилохию, PG, t. 32, coL 869АВ).

20. Филон Александрийский. De specialibus Legibus I, §§ 32–35. Это космологическое обоснование монотеизма встречается у Филона достаточно часто (см., напр., Legum allego ria rum III, §§ 97–99; De posteritate Caini §§ 167–168; Quis rerum divinarum heres sit § 111).

21. Тертуллиан. Апологетик, 17.

22. Тертуллиан. Против Маркиона, 1,13.

23. См., например, у Тертуллиана: «Бог всю вселенную со всем богатством элементов, тел и духов произвел из ничего, словом, которым повелел, разумом, которым устроил порядок, силою, которой всё мог, для украшения своего величия. Поэтому греки называли мир Koopov, «украшение» (Апологетик. 17). Ср. у Афанасия Александрийского: «Ведение о Боге можно заимствовать также от видимого, потому что тварь порядком и стройностью, как бы письменами, дает уразуметь своего Владыку и Творца. Которого она возвещает» (Слово против язычников. PG, t. 25, coL 69А). Эту же мысль можно найти и у других христианских писателей (см. Ориген. О началах, II, 3,6; Мефодий Патарский. О Воскресении, 14; Василий Великий. Беседы на Шестоднев, 1,6–7. PG, t. 29, coL 16В, 20А).

24. А. Ф. Лосев. История античной эстетики. Софисты, Сократ, Платон. М., 1969, стр. 552–555.

25. А. А. Тахо-Годи. Природа и случай как стилистические принципы новоаттической комедии. – В кн.: Вопросы классической филологии. Вып. 111 – IV. М., 1971, стр. 239 и след.

26. Григорий Богослов. Слово 4, о мире; ср. Василий Великий. Беседы на Шестоднев, II, 2. PG.t. 29, col. 334–338.

27. Василий Великий. Книга о Духе Святом,XVI, 38. PG.t. 32, coL 136 АВ.

28. Афанасий Александрийский. Против ариан. Слово 2.

29. В. В. Зеньковский. Проблема космоса в христианстве. – В кн.: Живое Предание. Париж, Ymca-Press, [1937], стр. 72. См. также Иустин.

30. Ориген. О началах, I, 2, 3.

31. «Надлежит верить, что в каждое из существ вложено некое премудрое и художественное слово… Созерцаемая в твари премудрость есть слово»… (Григорий Нисский. О Шестодневе. Русский перевод «Творения» ч. 1. М., 1861, стр. 15).

32. Григорий Богослов, Слово 4, о мире; В. В. Зеньковский. Указ. соч. стр. 73.

33. Василий Великий. Беседы на Шестоднев. III, 9. PG.t. 29, col. 76 ВС.

34. Василий Великий. Беседы на Шестоднев. VI, 2. PG. t. 29, coL 145 С.

35. Тертуллиан. О плоти Христа, 9.

36. См., например, Ф. Ф. Зелинский. Древне-греческая религия. Пг., 1918, стр. 45–65; Он же. Религия эллинизма. Пг., 1922.

37. Ориген. Против Цельса, VI, 75.

38. Григорий Нисский, О совершенстве. Ср.: «Нет в Отце ничего безобразного (apopcpov) и непрекрасного, что бы ни отражалось в красоте Сына» (Там же).

39. Дуализм тела и души, физического и духовного наблюдается уже у Исократа. См. А. А. Тахо-Годи. О древнегреческом понимании личности на материале термина soma. – В сб.: Вопросы классической филологии. Вып. 111 – IV. М., 1971, стр. 289–290.

40. Порфирий. О жизни Плотина, 1.

41. Это в свое время подметил прекрасный знаток античности С. Н. Трубецкой: «Непримиримый дуализм общего и частного, вечной идеи и призрачного явления, формы и материи Платон побеждает как величайший из художников, гармонией, красотою тех идеальных образов, которые он вызывает» (С. Н. Трубецкой. Учение о Логосе. Собр. соч., т. 4, М., 1906, стр. 30–31). Об эросе в учении Платона см. А. Ф. Лосев. Эрос у Платона. – В сб.: Г. И. Челпанову от участников его семинариев… М., 1916; Он же. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930. Об эстетике Платона в целом: А. Ф. Лосев. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969; История античной эстетики. Высокая классика. М., 1974.

42. «Живопись – наводительница теней вместе с фокусничеством и многими подобными хитростями»… (R.P.X. 602-602d).

43. П. П. Блонский. Философия Плотина. М., 191В, стр. 94–05.

44. Плотин. Эннеада 1,6, 8.

45. Иоанн Златоуст. De ressurect Mortuorum, 6. Ср. у Оригена: «Нечистое в собственном смысле есть то, что происходит от греха (ало как1аф. Природа же тела не есть нечистота (u miapa). Телесность сама по себе, по своей природе, не связана с грехом, – этим источником и корнем нечистоты» (Против Цельса, 111,42).

46. Кирилл Иерусалимский, Пятое тайноводственное слово, 6.

47. Собрание древних литургий восточных и западных, ч. 1, СПб., 1874, стр. 118.

48. Тертуллиан. О воскрешении плоти. 6, 7.

49. Там же.

50. См., напр., Василий Великий. Беседы на Шестоднев. VI, 1. PG. t. 29, coL 11D; Григорий Нисский. Об устроении человека, 2; М. Ф. Оксиюк. Эсхатология св. Григория Нисского. Киев, 1914; Г. В. Флоровский. О воскресении мертвых. – В кн.: Переселение душ. Сб-к статей. Париж, Ymca-Press, [1935], стр. 135–167.

51. Ириней. Против ересей, V, 36,1.

52. Кирилл Иерусалимский. 15 огласительное слово, 3.Аналогичные высказывания можно найти и у других церковных писателей – см., напр., Василий Великий. Беседы на Шестоднев, 2–3; Августин. О граде Божием, XX, 16.

53. См. С. С. Аверинцев. Золото в системе символов ранне-византийской культуры. – В кн.: Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа. Сб-к статей в честь В. Н. Лазарева. М., 1973, стр. 43–52.

54. Григорий Нисский. О шестодневе. Русский пер. «Творения»., ч. 1, М., 1861, стр. 2; Тертуллиан. О воскрешении плоти, 12.Тема зерна как прообраза будущей жизни восходит к Евангелию от Иоанна (12, 24) и развивается уже апологетами: «Вся природа, к нашему утешению, внушает мысль о будущем воскресении… Цветы увядают и расцветают, деревья после зимы снова распускаются, семена не возродятся, если прежде не сгниют; так и тело на время скрывает жизненную силу под обманчивым видом мертвенности. К чему это нетерпеливое желание, чтобы оно ожило, когда еще зима в полной силе? Нам также нужно дожидаться весны нашего тела» (Минуций Феликс. Октавий, 34).

55. Мефодий Патарский. О воскресении, 23. Ср. Феофил Антиохийский. Три книги к Автолику, II, 26; Иоанн Златоуст. Толкование на пророка Исайю, 51.76

56. Тертуллиан. О женских украшениях, 2.

57. Там же.

58. Там же.

59. Тертуллиан. О зрелищах, 27.

60. Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы. Собр. соч.,т. 9, М., 1958, стр. 138–139.

61. Иустин. Вторая Апология, 11.

62. Иоанн Златоуст. Толкование на второе послание к Коринфянам. Бес. VII. Ср. известную историю, рассказанную св. Иоанном Лествичником: «Некто поведал мне о необычайной и самой высшей степени непорочности; он сказал: «Один, воззрев на женскую красоту, прославил при сем Творца, и от единого взора погрузился в любовь Божию и в источник слез. И чудно было видеть – что для другого послужило бы рвом погибели, то для него сверхъестественно стало венцом славы». Таковой, если всегда в подобных случаях имеет такое же чувство и делание, – еще прежде общего воскресения уже восстал нетленным» (Лествица, 15,61).

63. Мефодий Патарский. Пир десяти дев,VI, I; ср. у св. Дионисия Александрийского: «Бог выше всякой похвалы, изумительнее всякого изумления, славнее всякой славы и превыше всякой высоты». (Из толкований на книгу Иова, IX.10).

64. Григорий Нисский. О девстве, 11. PG.t.46, coL 368D-369A.

65. W.Tatarkiewicz. Estetyka sredniowieczna. Wroclaw-Warszawa-Krakow, 1962, стр. 37.

66. См., например, определение прекрасного у св. Григория Нисского: «Прекрасно всё то, что состоит в свойстве с первоначальным благом». (Об устроении человека, 12).

67. Псевдо-Дионисий Ареопагит. О Божественных Именах, IV, 7. IPG. t. 3, coL 701.

68. Григорий Нисский. Об устроении человека, 12.

69. Григорий Нисский. О девстве, 10.

70. Григорий Нисский. О девстве, 11.

71. Там же.

72. Там же. Ср. у св. Григория Богослова: «Что просто, то и нечисленно, а что подлежит счислению, то необходимо рассекается, хотя бы и не было счисляемо, а рассекаемое подлежит страданию, ибо сечение есть страдание» (Послание 1, к монаху Евагрию, о Божестве).

73. Григорий Нисский. О девстве, 10.

74. Ириней Лионский. Пять книг против ересей, II, 26, 2; ср. также 11, 30, 3.

75. Василий Великий. Беседы на Шестоднев, V, 8. PG. t. 29, coL 113А.

76. Василий Великий. Беседы на Шестоднев, III, 10. coL 76С.

77. См., например, A. Grabar. Plotin et les origines de I’esthetique medievale. – «Cahiers archeologiques» I. Paris, 1945. Он же. La premier art Chretien. Paris, 1966.

78. Г. В. Флоровский. Тварь и тварность. «Православная Мысль», вып. 1, Париж, 1928, стр. 176–212. Эстетический смысл понятия «истина вещи», т. е. полное соответствие вещи своему предвечному замыслу, «идеалу», лучше всего может быть понят на материале средневековой гимнографии. См., например, Тропарь святителю Николаю Мирликийскому: «Правило веры и образ кротости, воздержания учителя, яви тя стаду своему, яже вещей истина (q toy лрауцатшу dXf]0eia). Или текст Отпуста: «Достойно есть яко воистину (ощ aXqOax;) блажити Тя, Богородице»…

79. Григорий Нисский. О девстве, 11.

80. Григорий Нисский. О девстве. Мир как художественное творение уподоблялся раннехристианскими писателями не только картине или музыкальному произведению («пифагорейский мотив»), но и книге, храму, городу, скульптуре: «Творение, подобно написанному в книге, своим строем и гармонией указует на своего Владыку и Создателя». (Афанасий Александрийский, Слово против язычников, 34. PG. t. 25, coL 69); «Неправильно поступил бы тот, кто почитал бы творения вместо художника, кто изумлялся бы городским строениям и пренебрегал строителем». (Там же, 47, coL 96); «Куда бы ты ни пошел, небо представляется тебе как твердая и устойчивая статуя. Оно окружает тебя, говорит и проповедует о Творце». (Иоанн Златоуст. Толкование на пророка Исаию, 51); «Художника можно уподобить Богу, а статую – миру… Человек – прекрасное изваяние в великолепном храме». (Мефодий Патарский. О сотворенном).

81. Григорий Богослов. Слово 4, о мире. 71

82. Григорий Богослов. Слово 45, на Святую Пасху.

83. Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 37,42. Ср.: Ориген. О началах, II, 1, 2–3.

84. Григорий Богослов. Слово 32, о соблюдении доброго порядка в собеседовании.

85. О мере, как универсальном Божественном законе, см., например, у св. Григория Нисского: «Каждому существу должно оставаться при собственной своей мере и при своём мериле, так что не может произойти ни увеличения, ни сокращения в том, что отмерено Богом и объемлется Его могуществом. Каждое существо навсегда остается при собственной своей мере, даже когда естество существ оказывается изменчивым». (О Шестодневе).

86. Климент Александрийский. Протрептикос, 1,5; Строматы, У1,11; Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 31–32,42; Евсевий Кесарийский, Похвальное слово царю Константину, 14; Василий Великий. Толкование к надписаниям псалмов, I; Об устроении человека, 12. См. также подборку текстов в книге: Музыкальная эстетика западно-европейского средневековья и Возрождения. М., 1966.

87. Ср. у Плотина: «Почти все утверждают, что красоту, воспринимаемую зрением, порождает соразмерность частей друг с другом и целым и с примесью красок. И для тех, кто это утверждает, вообще для всех остальных, быть прекрасным – значит быть симметричным и соразмерным». («О прекрасном», Эннеада 1,6,1).

88. Подробнее об этом см. в статье А. А. Тахо-Годи. Классические и эллинистические представления о красоте в действительности и искусстве. – В сборнике: Эстетика и искусство. Из истории домарксистской эстетической мысли. М., 1966, стр. 15–53.

89. Ориген. О началах, II, 1, 2.

90. Thorleif Boman. Das hebraische Denken im Vergleich mit dem griechischen. Gottingen. 1954; аналогичные наблюдения можно найти в книге М. О. Гершензона «Ключ веры», Пг., 1921.

91. Григорий Богослов. Слово 41, на святую Пятидесятницу. Василий Великий. Беседы на Шестоднев, II, 8. PG.t. 29, col 44.

92. Григорий Богослов. Слово 40, на святое крещение. Ср. у св. Дионисия Александрийского: «Бог же есть вечный Свет, который никогда не начинался и не прекратится. Перед Ним и с Ним находится вечное Сияние, безначальное, всегда рождающееся и проявляющее Его. Это Сияние и есть Премудрость». (Творения св. Дионисия. Казань, 1900, стр. 32, 141).

93. Согласно учению св. Григория Нисского, первый человек был создан светоносным: «сияющим по подобию первообразной красоты».

94. Григорий Нисский. О Шестодневе; О жизни Моисея.

95. Климент Александрийский. Педагог, 1,6; Мефодий Патарский. Пир десяти дев, VIII, 6; А. С.Уваров. Христианская символика. М., 1908, стр. 24.

96. Климент Александрийский. Строматы, IV, 17; VII, 2.

97. См.: Мф. 9, 27–31; 12, 22; 20, 30–34; Мрк. 8, 22–26; 10, 46–52; Лк. 11, 14; 18, 35–43; Ин.9,1–7.

98. Лев Шестов. Афины и Иерусалим. Париж. YMCA-PRESS. 1951. стр. 233.

99. Цит. по кн.: Ф. Ф. Зелинский. Древне-греческая литература эпохи независимости. Ч. II. Пг., 1920, стр. 70. Другие варианты перевода см. и книге: А. Маковельский. До-сократики. Ч. II. Казань. 1915.

100. «Трагическая ирония в беседе зрячего слепца Эдипа со слепым прозорливцем Тиресием и заключительная жалоба хора на власть видимости заставляют увидеть и самоослепление Эдипа в этом же смысловом контексте противоположения видимости и сущности: обманутый очевидностью и прозревший незримое, Эдип выкалывает глаза, которые его предали. Его знание обращается на него самого, его зрение обращается вовнутрь. Оказалось, что мудрость-сила, мудрость-власть – это вина и слепота, мрак чернейшего неведения: теперь он во мраке физической слепоты ищет иную мудрость – мудрость самопознания. Ему нужно очень зорко видеть как раз то, чего глаза не видят». С. С. Аверинцев. К истолкованию символики мифа об Эдипе. – В сб.: Античность и современность. М., Наука, 1972, стр. 102.

101. «Тело имеет у себя глаза, чтобы взирать на тварь и из примечаемого в ней всестройного порядка познавать Создателя». Афанасий Александрийский. Слово против язычников. Ср. Григорий Богослов. Слово 28, о богословии второе.

102. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам, VI. См. также Василий Великий. Беседы на Шестоднев, VI.

103. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 4.

104. Там же.

105. Климент Александрийский. Строматы, 1,1.

106. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам, VI. Ср. у Тертуллиана: «Христианин с здоровыми глазами не видит в женщинах женщин, ибо его душа слепа для страсти» (Апологетика, 46); у Оригена: «Не у всех, которые видели Иисуса, самый акт созерцания был одинаковым, но что, напротив, он различался в зависимости от познавательных сил каждого лица» (Против Цельса, II, 64).

107. Климент Александрийский. Педагог, 11.7.

108. Киприан Карфагенский. О зрелищах. (Принадлежность этого трактата св. Киприану некоторыми исследователями оспаривается).

109. Тертуллиан. Против Маркиона, 1,10.

110. Киприан Карфагенский. О зрелищах. То, что подобные мысли уже высказывались античными философами, признают и сами христианские авторы, но они требуют перейти от слов к делу: «По мнению философов, гораздо лучше и больше соответствует человеческому достоинству, если мы будем созерцать не чеканку, а небесный свод, – если мы будем дивиться этому прекраснейшему творению художества, которое украшено, как цветами, мерцающими светочами звезд, а не восхищаться всякими расписными, вылепленными или осыпанными жемчугом предметами. И все же философы, красноречиво призывая нас презреть земное и вглядываться в небеса, сами не избегают общественных зрелищ, получают от них удовольствие, охотно на них присутствуют, в то время как для нас эти зрелища, средство возбуждения пороков и сильнейшее орудие развращения душ, подлежат отмене: счастливой жизни они ни в чем не способствуют, но в высшей степени мешают» (Лактанций. Божественные установления, VI, 19).

111. «Учительница – природа, ученица – душа. Все то, чему та научила или эта научилась, сообщено Богом. Учителем самой учительницы» (О свидетельстве души, 5). Такое понимание природы позволило Тертуллиану выдвинуть оригинальный тезис, который сам он назвал «новым» и которому придавал большое значение – тезис о душе как «naturaLiter Christiana», природной христианке. Душа как часть природы – суть одна из строк «естественного писания», где любой человек может вычитать пророчество о Творце жизни.

112. «Природа сама просвещает нас касательно известных догматов, таких, как бессмертие души, принятого большей частью людей, и существования Бога, всеми почти признаваемого» (Тертуллиан. О воскрешении плоти, 3). Ср.: «О крещении», 9; или гимн природе, заканчивающийся следующими словами: «Для твоей пользы Бог послал тебе прежде пророчеств учительницу природу, для того, чтобы ты, ученик природы, тем легче поверил пророчеству» (О воскрешении плоти, 12).

113. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 13; ср. Плотин. Эннеада, 1,6, 8.

114. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 8.

115. Там же.

116. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам,VII, 2.

117. Согласно учению св. Афанасия Александрийского, Адам, а вместе с ним и все человечество, «уклонились от созерцания высшего» и «начали рассматривать самих себя. А рассматривая себя, занявшись телом и иными чувственными вещами, и обольщаясь этим как своею собственностью, впали в вожделение» (Слово против язычников, 3). Ср.: Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам, V, 2.

118. Климент Александрийский пользовался словом (воззрение, созерцание), означающим высшую степень посвящения в Елевсинскихтаинствах.

119. А. Ф. Лосев. История античной эстетики. Софисты, Сократ, Платон. М., 1969, стр. 458–459.

120. Григорий Богослов разъясняет это положение, пользуясь образом Моисея на горе Синае: «Бог повелевает мне проникнуть в облако для беседы с Ним. Я желал бы, чтобы появился какой-нибудь Аарон, который мог бы быть спутником в моем путешествии и находиться близ меня, даже если бы он и не осмелился войти в облако… Священники становились бы на горе пониже… Но народ, который совсем недостоин того, чтобы подняться, и не способен к столь возвышенному созерцанию, остается у подножия горы, не приближаясь к ней, потому что он нечист и непосвящен: он мог бы погибнуть. Если он постарается несколько очиститься, он сможет услышать издали звуки труб и голос, т. е. какое-нибудь простое объяснение тайн»… (Слово 28. о богословии второе).

121. Григорий Богослов. Слово 28, о богословии второе.

122. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 10.

123. Аристотель. Метафизика. 12, 7,1072 в. Эту же самоценность созерцания отстаивает и неоплатоник Ямвлих (умер около 330 г. н. э.): «Нет ничего странного, если созерцание покажется ненужным и неполезным; мы назовем его не пользою, но благом» (Protrept. 9, 60А).

124. Климент Александрийский. Строматы. II, 20.

125. Климент Александрийский. Педагог, II, 8.

126. Теории научения Климента Александрийского соответствовала его религиозно-философская трилогия: «Увещание к эллинам» («Протрептикос»), «Педагог» и «Строматы» (последний труд остался незаконченным). Аналогичные идеи были высказаны Оригеном: «Различны образы Логоса» (тои Хоуоо popcpai), под какими Он является тем, кто хочет стать Его учениками. Логос поступает так сообразно со степенью восприимчивости каждого из них: иначе – по отношению к тем, кто еще только недавно начал более или менее удачно преуспевать [в знании Его учения], и иначе – по отношению к тем, кто уже близко подошел к добродетели, и иначе – по отношению к тем, кто стоит уже на пути к праведности» (Против Цельса, IV, 16).

127. Тертуллиан. О неправомочности еретиков, 7.

128. Климент Александрийский. Строматы, VI, 17.

129. См., например, Тертуллиан. О воскресении плоти, 15; О терпении, 15. Климент Александрийский. Педагог, 1,12. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 6.

130. Климент Александрийский. Педагог, 1,13.

131. Греческий термин каХокауа9(а состоит из двух слов: каХос;= красота, прекрасный и ayaOdq = добрый, хороший.

132.0 понятии калокагатии в античной эстетике см.: А. Ф. Лосев. Классическая калокагатия и ее типы. – «Вопросы эстетики», вып. 3, М., 1960, стр. 411–473; История эстетических категорий. М., 1965, стр. 100–110.0 калокагатии у Платона – А. Ф. Лосев. История античной эстетики. М., 1969, стр. 288–294.

133. Григорий Нисский. Точное изъяснение Песни Песней Соломона, 6,

134. Климент Александрийский. Педагог, III, 11.

135. Тертуллиан. О терпении, 15.

136. Тертуллиан. О воскресении плоти, 7.

137. Тертуллиан. Против Гермогена, 44.

138. Понятие «лик», столь часто употребляемое в трудах по византийской и древнерусской иконописи, эстетике и искусствознанию, осталось по существу неразработанным. Согласно Н.Тарабукину, – мыслителю, незаслуженно забытому сегодня, – «лик, лицо и маска – суть три стилистические категории изображения человека. Лик – олицетворение идеи, символ, идеограмма. Лицо – это внешне точное и психологическое раскрытие конкретной личности в портрете. Искусство портрета impLicite реалистично. Маска – лишь знак. Маска свойственна искусству архаическому (древнегреческие куросы) или искусству фольклора, как маски комедии deLL’arte. Искусство маски – условно. Лик портретируется, когда идея конкретизована и индивидуализирована. Лик превращается в маску, когда идея схематизируется («типизация человека»). Лицо становится ликом, когда конкретная личность является носителем идеи» (философия культуры, 1940. [Рукопись]).

139. Тертуллиан. О зрелищах, 23.

140. Более подробно эта тема развита в экскурсе прот. С. Булгакова «Учение об ипостаси и сущности в восточном и западном богословии» – «Православная мысль», вып. 1, Париж, 1928, стр. 70–88. Много интересных наблюдений можно найти также в книге Л. П. Карсавина «О личности», Каунас, 1929.

141. Отсутствие понятия «подражание» в Ветхом Завете, – отсутствие, обусловленное абсолютной трансцендентностью Бога, – помогает понять и один из мотивов отказа от изобразительного искусства у иудеев. Запрещение изображений («Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, я что на земле внизу, и что в воде ниже земли» Иез. 20,5) по существу есть запрещение имитации, подражания, идолопоклонства твари. Но невозможно подражать и Богу. Дистанция между Ним и человеком беспредельна: «Мои мысли – не ваши мысли, не ваши пути – Мои пути, но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших», – говорит Бог через пророка Исайю (55, 8–9). Для ветхозаветного человека остается лишь следование божественным законам и заповедям (см., например, Лев. 26, 3–4; 3 Царств. 6,12; Иез. 5, 5–8).

142. О понятии подражания в античной эстетике см.: С. В. Толстая-Меликова. Учение о подражании и об иллюзии в греческой теории искусства до Аристотеля. («Известия Академии Наук СССР», 1926, № 12, стр. 1151–1158); А.Лосев, В. П. Шестаков. История эстетических категорий, М., 1965, стр. 204–236.

143. Григорий Нисский. О совершенстве.

144. Текст «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт. 1, 26) в древнееврейской Библии означал: «по Нашему образу, как Нашему подобию». Современная библейская критика связывает эту фразу с полемикой против египетского культа животных: сотворение человека по образу Бога указывает на господство человека над миром животных, аналогичное господству Бога над всей тварью. Текст имеет главным образом негативное значение: ничто Божественное не присуще животному и не требует поклонения, так как один только человек создан «по образу Божию». Кроме того, ни пророки, ни псалмы, ни книга Иова, ни столь человечное Второзаконие не говорят о существенном сходстве Бога и человека. Впервые идея образа, близкая к патристической концепции, появляется лишь в позднеэллинистической «Книге Премудрости», где «София» характеризуется как «отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ (eikcdv) благости Его» (Прем. 7, 26).

145. Григорий Нисский. О совершенстве. Основанием для этого тезиса служили новозаветные тексты: Евр. 1, 3; Кол. 1,15.

146. Ориген. О началах. I, 2, 6.

147. Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 14.

148. Григорий Нисский. Об устроении человека, 16.

149. Климент Александрийский. Строматы, II, 22; Ориген. О началах, III, 6,1; «Человек сотворен по образу Божию, но это еще ее значит, чтобы вместе с тем он был сотворен тогда и по подобию Божию» (Против Цельса, IV); Тертуллиан: «Итак, при содействии [в крещении] благодати Божией становится человек на пути к достижению подобия Его, которое имеет к образу Божию отношение обратное. Образ – в образовании человека, в сотворении, подобие же – в вечности. Ибо через дуновение получил он при сотворении Духа Божия, но после, через падение, Его лишился” (О крещении, 5). Обзор мнений св. отцов и учителей церкви об образе Божием в человеке можно найти в книге В. Серебрянникова «Учение Локка о прирожденных началах знания и деятельности. Опыт установки Локкова учения в связи с христианским учением об образе Божием», СПб., 1892, стр. 266–330 и в труде Архимандрита Киприана [Керна] «Антропология св. Григория Паламы», Париж, Ymca-Press, 1950. Очень важны также статьи В. В. Зеньковского («Об образе Божием в человеке» – «Православная мысль», вып. 2, Париж, 1930, стр. 102–126) и В. Н. Лосского («La theologie de rimage». – «Вестник Русского Западно-Европейского Патриаршего Экзархата», 1959, № 30–31).

150. Григорий Нисский. Об устроении человека, 12.

151. Григорий Нисский. О совершенстве.

152. Иустин. Увещание к эллинам, 8.

153. Климент Александрийский. Протрептикос, 1,4.

154. Об образе Христа-Орфея в раннехристианском искусстве см. в кн.: A. Hauzner. AltchristLiche Orpheus DarsteLLungen. Leipzig, 1903, а также этюд В. А. Нарбекова «Орфей в древне-христианском изобразительном искусстве» (Казань, 1900), в котором впервые в русской литературе намечены контуры иконологического метода.

155. Климент Александрийский. Протрептикос, I, 5.

156. Б. П. Вышеславцев. Символ лука и лиры в античной эллинской философии. – «Вечное в русской философии», Нью-Йорк, изд. имени Чехова, 1954, стр. 158–165. Обзор античных эстетических учений о гармонии можно найти у W. Tatarkiewicza «Estetyka starozytna». Wroclaw – Warszawa-Krakow, 1962; ср. В. П. Шестаков. Гармония как эстетическая категория. М., «Наука», 1973

157. Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 42.

158. Григорий Нисский. О надписании псалмов, I, 3.

159. Там же. То, что музыкой можно воздействовать на душу (хорошей музыкой ее можно улучшить, плохой – испортить) – один из наиболее древних тезисов античной эстетики. Греки употребляли здесь выражение «психагония» (\|/г>хауа)у1а) “ управление душами. Танец, а еще более музыка, обладали по их убеждению психагогической силой: музыкой можно вводить душу в хороший или дурной «этос» (fjOoc;).

160. «Божественный Логос, силою и могуществом которого держится все, приняв в свои руки человеческую природу, как бы некоторый музыкальный инструмент-творение своей мудрости – стал исполнять таинственные песни уже не бессловесным тварям, а разумным существам» (Евсевий Кесарийский. Похвальное слово царю Константину, 14).

161. Афанасий Александрийский. Слово против язычников, 31–32, 38,42.

162. Василий Великий. Толкование на псалом 29.

163. Григорий Нисский. Об устроении человека, См. также подборку текстов в книге «Музыкальная эстетика западно-европейского Средневековья и Возрождения», М., 1966, стр. 107–112.

164. В греческой службе св. Косьме Маюмскому читалось: «Вот духовная цитра, лира священная»… Почти то же самое – в службе Иоанну Дамаскину:

«Как назовем тебя святый?

Пастырем ли носящим цитру?

Или цитрою пастыря?» (В. А. Нарбеков. Ук. соч., стр. 63).

165. Василий Великий. О Святом Духе, 9.

Том II

Русское искусство в постисторических контекстах

Статьи о современном искусстве

Предисловие

Евгений Барабанов. Взгляд на современное искусство

Евгений Викторович Барабанов принадлежит в современном искусствоведении к довольно редкому крылу авторов, в чьем поле зрения почти с одним и тем же пристальным вниманием лежат интересы как современного богословия, так и искусства и притом – авангардного и поставангардного. В подобном способе мышления не видится особой исключительности, а лишь свидетельство богатой одаренности автора, который в силу органически присущего ему дарования[5], а также глубокой воцерковленности и огромной эрудиции не только в некотором роде продолжает традиции, начатые представителями религиозного русского ренессанса, то есть о. Сергием Булгаковым и Н. Бердяевым, писавшими помимо философских и богословских вопросов не только о литературе, но и о живописи. Оба заостряли свое внимание на творчестве Пабло Пикассо. А интересы такого философа, как В. Розанова были не ограничены. Он писал обо всех видах искусства вплоть до балета. Что же касается Евгения Барабанова, то он в одном из своих интервью очень точно сформулировал диадность своего мышления. Отвечая на вопрос интервьюера о парадоксальности своих интересов к теологии и одновременно к авангардному искусству, он сказал: «Ничего парадоксального в этом не вижу. Речь идет вот о чем: каким образом христианская весть, возникшая две тысячи лет назад, может быть актуальна сегодня… это серьезная проблема, над которой размышляет вся современная философия. А современное авангардное искусство – оно говорит нам о тех изменениях, которые с нами происходят, об изменениях нашего мышления и языка… Я стал искусствоведом, написал дипломную работу по раннехристианской эстетике, руководствуясь идеей возможного «синтеза» богословия, философии и искусства. Пытаясь понять себя в непрерывных изменениях истории, мы получаем больше шансов в этом вопросе». Интерес к авангардному искусству у Е. Барабанова публично вылился на бумагу в 1975 году после выставки неофициального искусства на ВДНХ. Выставки самой репрезентативной по количеству и участников, и представленных в ней направлений в серии освободительно-бунтарских шагов художников, годами пребывающих в изоляции, не имеющих права показывать десятилетиями наработанное искусство. По тем или иным параметрам оно не соответствовало идеологическому кодексу, разработанному государством и его чиновниками. Статья, опубликованная в «Вестнике РХД» в Париже, была скорее информационной, относящейся к жанру чисто исторического очерка так называемой освободительной истории художественного движения, проникнутой не столь пафосом ценностных ориентиров искусства, сколько пафосом свободы. Должно было пройти 15 лет, когда перестройка в стране дала толчок уже другим ориентирам художественного процесса, чтобы Евгений Барабанов заговорил в рост своего философского творческого мышления о фундаментальном понимании самой природы искусства. Перемены, произошедшие в России, разломав железный занавес, распахнули двери западному искусству. Центральный дом художника города Москвы превратился в площадку для его демонстрации. Весной 1991 года здесь открылась выставка западногерманского коллекционера Ленца Шенберга. Она представила работы крупнейших западноевропейских художников послевоенного поколения, объединенных не столько вкусом коллекционера, сколько единством творческой сверхзадачи. Авторство от России в статье «Зеркальные мистерии нуля» в объемном каталоге выставки, осмысляющей взаимосвязи искусства дюссельдорфских художников группы «Z» (зеро) с идеями «О» (нуля) Казимира Малевича, рожденными в 1915 году, а также «Нового реализма» Ива Кляйна и его союзников по искусству с предшествующими идеями Марселя Дюшана и, наконец, влияние последних на практики в неофициальном искусстве 70-х в Москве, принадлежит Е. Барабанову. В этой развернутой аналитической статье обнаружилось необъятное поле знаний автора как в области русского искусства (теорий и практик авангарда 20-х годов) и всех художественных и идейных течений, рожденных в пространстве неофициального искусства после сталинской поры, так и в истории западноевропейского авангарда, его основных направлений и своеобразных особенностей творчества каждого из его ведущих имен. Это знание дало ему возможность постигнуть порой видимые, а порой только угадываемые инспирации этих взаимовлияний в предложенном для русского зрителя искусстве. В результате интеллектуальных и созерцательных свидетельских постижений мистериальных отражений, которые живут в душе русского и западного искусства, и родился Евгений Барабанов как глубокий исследователь процессов, которым посвящен данный сборник его трудов по искусству. Поэтому статья «Зеркальные мистерии нуля» может явиться прологом к нему.

«Место искусства». 1991 г., журнал «Творчество». Статья написана в стиле постмодерного многоголосия, затрагивая теоретически проблему топографии и топологии искусства. Автор подходит к анализу московской сцены, уже пользуясь терминологическим языком современной философии. Он говорит о метаморфозах, в которых на протяжении человеческой истории искусство занимало место в объеме культуры. Он анализирует искусство в пространстве мышления постмодернизма, где функции художника и зрителя резко изменились. «Современный зритель – не отчужденный наблюдатель, ученик или потребитель, но активный соучастник события искусства», – говорит Е. Барабанов. В этом контексте произошли трансформации отношений не только между зрителем и художником, но и между художником и критиком – теоретиком искусства. В поисках универсальности необычайно важными оказались не только выставки, но и теории и даже мемуары самих художников. И завершается статья словами: «Таким образом, место искусства обретает еще одну устойчивую манифестацию художника, размышляющего об этом месте перед ускользающим фактом проблематичности или даже отсутствия топоса…».

В 1996 году появляется статья «История после истории», написанная для каталога выставки в русских музеях собрания немецких коллекционеров Кенды и Якоба Бар-Гера. Выставка называлась: «Нонконформисты. Второй русский авангард». То есть через 20 лет Е. Барабанов рассматривает ту же историю, которая им ранее была описана, но уже в совершенно новом времени, в статусе свободы, за которую боролись его идейные бунтари. В этом более развернутом тексте ему удалось проследить развитие и становление так называемого нонконформизма, выявить и достаточно живо и ярко прописать все наиболее отчетливо сформировавшиеся в нем течения и, самое главное, – насколько название выставки «Нонконформисты. Второй русский авангард» отвечает сути того процесса, которым альтернативное официальному искусство жило и эволюционировало. И как проницательно верно заметил Е. Барабанов, приведя слова Ролана Барта, о котором в ту пору никто не мог знать из художников, именующихся нонконформистами и авангардистами: «Быть авангардом – значит распознавать умершее». А именно это качество могло объединить представителей всех названных и осмысленных в нем автором течений – от абстракционистов через фантастов, символистов и метафизиков до концептуалистов и соц. артистов. Статья Е. Барабанова названа «Истории после истории». Фундаментально осветив весь процесс, он вывел имена художников, чье творчество вопреки разного рода переменам было исполнено собственной судьбы и в своей экзистенции питалось вечными смыслами, а не пыталось соревноваться с корифеями от искусства по ту сторону русской границы. Создав серию именных портретов художников от Вл. Яковлева до Г. Брускина, назвав их непокоренными, он завершает свой анализ четким выводом. При сравнении «второго авангарда» (в лице художников, представленных в коллекции Кенды и Якоба Бар-Гера) с европейскими тенденциями, а не с отдельными всемирно известными именами, обнаруживается, что среди них «Каждый художник – выверенная формула творческого мироощущения, образ вполне определенного художественно-эстетического сознания, позиции, способа жизни».

К этой проблеме, которая возникла в результате именования коллекционерами Кендой и Якобом своей коллекции как «Второй русский авангард», многими считавшимся необоснованным, Е. Барабанов вернулся в своей написанной уже на несколько лет позже предыдущей, в 2000 году, с посвящением имени уже умершего, можно сказать, дерзкого Якоба Бар-Геры, живой исторически развернутой статье «Непокоренный авангард». Здесь он ярко и подробно прослеживает и рождение, и погребение первого русского авангарда. Здесь слышится яркое восторженное многоголосие его лидеров, жаждущих преобразовать путем революции жизнь и искусство в России, а также весь мир и самого человека. А затем он привел щемящие высказывания этих лидеров, начиная с К. Малевича и кончая Н.Удальцовой, по поводу погребения их утопических надежд и факты последовательной расправы государства над всем, имеющим инакомыслие, путем расстрелов, арестов, высылок, запретов. В статье прекрасно, исторически детально продемонстрированы в документах – десятилетиями живущие карательные меры, применяемые государством ко всему живому и, в частности, к искусству. И только послесталинское поколение художников, тоже прошедшее через многообразные препоны государства, сохранив свою независимость, можно сказать, подвижнически начало прорывать этот застой. И в этом бунте Е. Барабанов видит родственные связи их с первым авангардом, хотя «второй» никоим образом не помышлял о переделке мирового человечества и не вступал в конфликт с Божественным создателем. Странно, что такая замечательная статья в свое время не была опубликована.

Зато в статье «Время перемен», написанной в 2006 году к каталогу «Искусство 1960–1985 в Советском Союзе», это явление рассматривается уже в новом ракурсе в дискурсе истории искусства с желанием прояснить «в какой мере слова и сочетания “нонконформизм”, “нонконформистское искусство”, “художники-нонконформисты” могут приниматься в статусе понятий, а не метафор?.. Могут ли они служить опорой актам мышления, суждений, умозаключений, обоснованных оценок?».

«Вольный воздух московского гетто» (2011) – это еще один свежий взгляд на феномен, казалось бы, уже столь изученный самим автором, – существование московских художников-неофициалов. Но здесь во главу угла им поставлен анализ взаимосвязей контекстов исторического, художественного, общекультурного и музейного. И из осмысленных им предикатов истории, из множественных разнообразных и достаточно выразительных высказываний самих художников выявляется достоверная картина генезиса творчества московского гетто. Говоря словами автора, «Разнообразие форм и образов независимого искусства открыло непривычное для послесталинских лет понимание того, что действительность не есть только контролируемая властью данность, но также задание, задача, предлагающая художникам и зрителям быть творцом новой реальности: реальности свободы».

Иным, в некотором роде примыкающим к статье о выставке К. и Я. Бар-Гера, является эссе «Метафизическая живопись». Ибо в нем под увеличительным стеклом говорится об одном уже описанном в предыдущей статье направлении. Названы и достаточно охарактеризованы имена художников данного направления. Это В. Вейсберг, Д. Краснопевцев, М. Шварцман, Э. Штейнберг. Здесь тонко прослеживаются и описываются особенности творчества каждого из них. Автор в этом эссе рассматривает существенное отличие русских художников-метафизиков от итальянских, где впервые зародилось и было проименовано это творческое течение, зачинателем которого были Джорджо де Кирико, позднее Карло Карра, а затем Джорджо Моранди. Надо заметить, что всякий раз, когда Е. Барабанов говорит о тех или иных проблемах, появившихся в русском искусстве, за ним стоит огромное знание того, как и когда те же проблемы возникали на Западе. Культурный горизонт знаний автора удивительно обширен, не говоря о богословском и философском самосознании, от которого и отталкивается он как аналитик процессов искусства. И если западные метафизики пытались в своем пространстве где-то на грани фантазии и черной мистики показать загадочность действительности и непредсказуемость явлений, что в конечном итоге вылилось в сюрреализм, то в творчестве русских метафизиков всегда содержатся размышления о вечности, о Божественном присутствии в мире, в их жизни и в их образности. В статье «Перед концом века» автор подробно уже в социально-политическом и также художественных контекстах рассматривает новые тенденции, появившиеся в эти годы на сцене искусства неофициалов. Поколение молодых всеми параметрами своего художества являлось оппонентом деятельности предшествующих. Культивации персонализма, о котором Е. Барабанов говорил в тексте о метафизиках, противопоставлялся дух коллективистской культуры и художественных практик. Анализу данных явлений и тем, историческим и социально-политическим переменам, которые вершились в стране в эти годы, и посвящен его дискурс.

Как мы видим, охват тем и проблем Е. Барабановым крайне обширен. Помимо глубоких развернутых монографических статей о художниках, творчество которых его интересовало, его увлекают проблемы и темы, кругом вопросов неразрывно связанные с развитием и спецификой изменения самого искусства в координатах истории и политических перемен, произошедших в стране, ибо они повлияли на функции институций, с коими искусство непосредственно связано. А это – музеи с их внутренней политикой, это жизнь критиков, теоретиков, историков, обслуживающих издательства, журналы, и всякую продукцию, связанную с искусством, то бишь телевидение и в наши дни Интернет.

В статье «Музейный универсум» автор фундаментально прослеживает историю зарождения этого культурного феномена с конца XVII века и разного рода модификации, произошедшие внутри его жизни в связи с его влиянием на взгляды общества и существование художников, чье бытие и творчество зависят в некотором роде оттого статуса, который им определит музей. Фетишизация образа музея в жизни искусства со временем приняла почти религиозный характер. Его роль стала столь влиятельной, что произведение, помещенное в пространство музея, обретало особую ценность, почти нетленность в сознании общества. Нужно было случиться революции, чтобы авангардные художники увидели в музее не культовое пространство вечных ценностей, а «кладбище искусства». И как ни странно, в XX веке именно авангард, желающий взорвать пространство музея, занял в нем главное место. В этой статье Е. Барабанов приводит целый ряд выразительных высказываний как художников-авангардистов, так и их теоретиков, от Ф. Т. Маринетти, до К. Малевича и В. Кандинского. «Самоархивация авангарда. Генеалогия vs история» – название данной статьи четко отвечает ее содержанию. Статья написана шесть лет спустя после текста «Музейный универсум» и, можно сказать, является выразительной дополнительной репликой к начатому разговору о важнейшем этапе истории русского искусства XX века. А точнее, о тех бунтарских идеях и замыслах по созданию нового типа музея лидеров авангарда. Здесь и К. Малевич, и В. Кандинский, и А. Родченко, и Н. Пунин. Замыслы же их и грандиозны, и наивны. Но этот разноголосый хор объединен только одной идеей: создателем и организатором будущего музея должен стать художник. Все эти высокие и утопические идеи были, как известно, вскоре погребены единым большевистским государственным окриком: «Долой формалистов!». Под этим девизом и стал осуществляться после разгрома проект советского музея. И, как это ни странно, но сегодня музей современного искусства в западном мире превратился из творца, определяющего духовный и эстетический смыслы искусства, в дирижера его высокой коммерциализации. В подобной социологической и культурной ситуации жизнь художника и самого искусства, попадающие в руки коммерции, стали зависеть от рынка. И эта сторона – не духа, а тела художника и искусства – не ускользает от внимания Е. Барабанова. Он в 2002 году пишет статью «Искусство на рынке или – рынок искусства?», где проявляет глубокие знания в сфере как советской, так и западной экономики. И анализируя действия рынка искусства этих вечных оппонентов, он подробно освещает те необходимые основополагающие структуры, без которых нормальная рыночная экономика в сфере искусства функционировать не может. Развернутая сеть галерей и международных ярмарок искусства – это одна из форм, которая может помочь развиваться зарождающемуся в России рынку искусства. Разумеется, и в этом столь важном механизме музейной и рыночной жизни художества важная роль отводится критике. В эти же годы рождается его статья «К критике критики». Именно она, по мысли автора, должна быть инструментом диагностики всех значимых феноменов арт-мира. В ходе анализа генезиса так называемой арт-критики Е. Барабанов вычленяет два ее направления. (Разговор идет о критике искусства в России в соответствии с датированным периодом.) Современная критика, по его размышлениям, является, с одной стороны, наследницей официальной государственной критики, господствующей у нас десятилетиями, а с другой – критики, к ней резко враждебной, зарожденной в стенах андеграунда. Особенности той и другой и их несостоятельность сегодня подробно проанализированы Е. Барабановым. Статья «Единство трех “К”» может рассматриваться как важный и дополнительный комментарий к предыдущим текстам, описывающим феномен арт-рынка и арт-критики, где под буквой «К» автор рассматривает три необходимых качества, которыми сегодня должны располагать коллекционер и ориентированный на искусство зритель. Первое «К» – это «конвенция», второе «К» – «компетенция» и третье «К» – это капитал. Последний необходим для коллекционера.

История XX века и особенно ее вторая половина преобразила не только весь круг институций, так или иначе связанных с искусством, но само искусство, где его виды и роды не стали изолированными, а взаимопроникают друг в друга и, в конечном счете, пытаются изменить исконную природу искусства. Порою именно время накладывало на эту природу отпечаток. И она органически постепенно менялась. Порой бунтари от искусства, так называемый авангард, хотели ее взорвать. И взорванная ими территория, и внесенные ими в ее жизнь изменения постепенно приживались в сфере искусства, обогащая его природу, но не изменяя ее абсолютно. Другая его часть, назовем ее традиционной, продолжала и живет по сей день своей жизнью. И она иногда удивляет своими откровениями. Нечто подобное стало происходить на поле битвы одного из самых древних плацдармов искусства – его живописи. Одно из западных крыльев бунтарей в искусстве решило отменить живопись, появившуюся с самого начала человеческого существования, о котором еще вспоминают. Они провозгласили смерть живописи. Хотя некоторые представители первого русского авангарда на парах своего подъема тоже прибегали к таким лозунгам. Но мы уже знаем их судьбу. Молодое поколение московских бунтарей в 90-е годы подхватило их крик. И многие живописцы той поры жили под угрозой этого крика. Данной альтернативной ситуации в жизни русского искусства посвящена статья Е. Барабанова «Смерть живописи в девяностых». Борьба с живописью началась не в девяностых, а намного-намного раньше и шла она постепенно, как параллельно с ней шло восхождение на престол искусства фотографии, которая заняв среди родов других древних искусств почти равное с ними место, начинает оказывать влияние и на их природу. Истории метаморфоз фотографии, появившейся только в XIX веке в виде дагерротипа, и стремительной трансформации ее художественных и технических возможностей посвящена статья «Возможность невозможного».

В статьях «Ресурс этического» и «Стадия рефлексии», написанных в 2005 году, присутствует некая общность смыслов и перекличек. Отталкиваясь от этики Канта, через Ницше с его смертью Бога, экзистенциализм Хайдеггера, затем послевоенного Т. Адорно, Е. Барабанов подходит к новым философам. Он подробно останавливается на философии Э. Левинаса с его «нейтральным бытием», порывающим с господством порядка тотальности. Именно эти философские смыслы являются стимулом практик современных западных художников. Текст заканчивается итоговым, я бы сказала, взволнованным вопросом. «Сегодняшний день подводит к пересмотру прежних границ рефлексии и ее предмета – границ того, что мы могли бы видеть и познавать, не предавая этического».

«Постсоветская художественная субъективность». Подзаголовок «Стратегия vs рефлексия». Темой, а точнее, проблемой этого аналитического и одновременно исторического текста является наблюдение изменений смыслов рефлексии в зависимости от смены парадигм, свершившихся за последние полвека в гуманитарной и художественной сферах. Когда переход от экзистенциалистской феноменологической рефлексии к структуралистской, а позднее – к постструктуралистской повлиял как на практику искусства, так и на его восприятие – Е. Барабанов подробно рассматривает все стадии этих перемен до собственного отказа от рефлексии. Отказ, как считает Е. Барабанов, был подготовлен загодя, еще негативным к ней отношением либерально-демократической тенденции в русской литературе XIX века. В ней данное крыло литераторов видело главного врага «естественности» и «здоровья» личности. «И теперь уже не рефлексия, но правильные стратегии должны подтвердить… «естественность» и «здоровье» образов актуальности, на которую «нацелена современная художественная субъективность» – такими достаточно тревожными словами завершает автор свои мысли о рефлексии.

Статья «Мера вещей. Образ человека в русском искусстве» написана для каталога выставки, куратором которой сам он и являлся. В ней прослеживается история эволюции постулата афинского софиста Протагора: «человек есть мера всех вещей». Путь этот проходит через коррекцию почти его современника идеалиста Платона, а далее идет к ветхозаветному постулату, где мерой всего является Бог, и завершается новозаветной истиной, где Иисус Христос – «Путь, истина и жизнь». Богочеловек Иисус Христос становится масштабом, мерой, критерием для всякого человека, отождествляющего себя с христианской верой и культурой. И, согласно исторической хронологии, автор через икону, затем живописную образность важнейших исторических эпох подводит читателя и зрителя к современному искусству, как бы утратившему и образ, и самого человека. Здесь он снова возвращается к дискурсу о современном искусстве – искусству постпостмодерна. Этот замечательный дискурс имеет свое продолжение и в текстах устных выступлений Е. Барабанова за круглым столом на важных для современности конференциях. Одна из них-об отношениях Церкви и современного искусства в журнале «Нескучный сад» (2008 г.). Другая – в Институте философии под названием «Что такое искусство?» Особенно убедительно и со свойственной ему внятностью Е. Барабанов высказывает выношенные им за годы обдумывания мысли, с надеждой вопрошающие, но достаточно радикальные для среды современных русских философов. Заканчивает он свое выступление такими словами: «… по ту сторону всех “непонятно” и “бессмысленно” современное искусство обнаруживает удивительную силу преодоления абсурда утверждением осмысленности движения к новой действительности. Притом, что именно здесь – в неотступном утверждении нового – явственно различимы “вечные вопросы”: “кто мы?”,“откуда при шли?”, “куда идем?”. В каждом из них – утвердительное “да”… “да” новому отношению к будущему, но без обожествления прогресса и прочих утопий великого обновления,“да” настоящему, но не абсолютизации “вечной” современности, оторванной от прошлого и будущего».

В итоге хочется сказать: все, что написал Евгений Барабанов об искусстве, поражает богатством знаний, углубленностью подходов, тонкостью наблюдений и смелостью вопросов, которые нам преподносит дыхание современного искусства.

Г. Маневич

Февраль 2024 года, г. Москва

Сентябрьская выставка московских художников 1975 года

1. «Год искусства»

Утром 15 сентября 1974 года небольшая группа московских художников появилась со своими картинами на одном из пустырей Беляева. Был ли это акт отчаяния, безысходности, дерзости? Вопреки запретам, цензуре и всеобщему замалчиванию художники решились заявить о своем существовании, о том, что они нуждаются в зрителе и стремятся к диалогу.

Эта первая выставка на открытом воздухе по существу так и не состоялась – художников и зрителей встретили поливальные машины, бульдозеры, милиция, дружинники. Некоторые картины были уничтожены. Казалось, всё кончено… Однако дальнейшим событиям – вплоть до сентября нашего, 1975, года – суждено было развиваться иначе.

29 сентября в Измайловском парке состоялась еще одна, на этот раз уже разрешенная властями, большая бесцензурная выставка картин на открытом воздухе. В ней приняло участие более 60 художников. Спонтанно, без специально продуманного плана экспозиции они либо расставляли вокруг мольбертов свои произведения, либо просто держали их в руках. То, что десятилетиями не выходило за пороги мастерских, подвалов и чердаков и было известно лишь небольшому кружку приятелей и знакомых – предстало теперь перед многотысячной толпой зрителей во всю ширь измайловского поля. И что особенно важно: художники разных возрастов, разных эстетических ориентации и стилистических направлений встретились не только лицом к лицу со зрителем, но и впервые узнали о существовании друг друга. Оказалось: в глухой, немотствующей среде многие из них независимо друг от друга обдумывали общие проблемы и – что удивительно – находили порой сходные решения.

Измайловская выставка продолжалась всего лишь четыре часа. У всех одно ощущение: «четыре часа свободы!» Свободы не своеволия, не вызывающего бесчинства, не эстетического «терроризма», не мимолетного и отчаянного «всё дозволено», но суверенного творческого права, поиска, мужества, нравственной ответственности. Ощущение неосознанного духовного сдвига. Выставка обнадёживала, заставляла новыми глазами посмотреть в будущее, иначе осмыслить судьбу нашей культуры…

Ежедневно выставку посещало около 2–3 тысяч человек. Но чтобы попасть на неё, иногда приходилось стоять в очереди по 5–6 часов.

И действительно, после выставки на открытом воздухе в Измайлово события в мире «неофициального» искусства стали развиваться неожиданно бурно: несколько дней не закрывались для посетителей двери в квартиру коллекционера А. Д. Глезера; затем – большая выставка Двадцати московских художников в павильоне Пчеловодства на Выставке достижений народного хозяйства; после неё – выставка в Ленинграде; несколько позже – весенний просмотр работ к предполагаемой Всесоюзной выставке, проходивший в мастерских и квартирах московских художников; и, наконец, – десятидневная сентябрьская выставка в Ленинграде…

И вот теперь – выставка в Москве.

2. Дом Культуры ВДНХ: 21–30 сентября

Официально разрешенная выставка 144 московских художников должна была открыться в субботу, 20 сентября, в два часа дня. Уже с утра сотни москвичей томились ожиданием перед Домом Культуры на Выставке достижений народного хозяйства. С каждым часом толпа прибавлялась. Прошли все сроки, однако выставка так и не открылась…

Как выяснилось, накануне ночью администрация тайно убрала из экспозиции около 40 работ разных художников. Многие из участников выставки узнали об этом за несколько минут перед вернисажем и отреагировали на редкость решительно и единодушно: прорвавшись в залы, они – в знак протеста против самоуправства цензуры – сняли со стен почти все выставленные ими картины. После такого «скандала» об открытии выставки нечего было и думать… До позднего вечера шли переговоры с представителями власти. Победили художники: большая часть картин была возвращена и экспозиция вновь восстановлена.

На следующее утро перед зрителями открылось удивительное, ни на что не похожее, необычайное по своей фантастичности зрелище: огромное фойе, галереи, лестницы, комнаты, простенки и закоулки – решительно всё было увешано абстрактными и сюрреалистическими картинами, рисунками, коллажами, обставлено «поп-артистскими» предметами или скульптурами. Впечатление мощное – и нашего, непривычного к современному искусству зрителя несомненно ошеломляющее.

…Вот, в углу, под табличкой «Тише, идет эксперимент» в огромном гнезде из сучьев, сена и листьев сидят художники-концептуалисты: они «высиживают яйцо», предлагая зрителям на время поменяться с ними местами (на третий день показ этого экспоната был запрещен); тут же, на стене, алый кумач, с ровными рядами торчащих ниток: «24 узелка на память» – дерзкий перифраз сакрального числа пропаганды. Впереди, над всем залом, парят семь огромных холстов В. Линицкого (р. 1934) – «Апокалипсис»: причудливые и яркие религиозно-символические импровизации на темы «Видений» Иоанна Богослова. По стенам – две картины О. Рабина (1928), – одного из первых современных советских «подпольных» художников; рядом – написанный в мрачных тонах «Мужчина» И. Киблицкого; тут же – значительных размеров Туринская плащаница с текстом пасхального тропаря и «Портрет Иуды» А. Куркина (1947). Далее – строгие, геометрические абстракции О. Яковлева (1948), динамические композиции П. Беленка (1938), декоративные металлические пластины Б. Боруха (1938), ясные, гармоничные по цвету натюрморты М. Одноралова (1944) и экспрессивные, подчиненные колористическому единству знаковые формулы М.Шпиндлера (1931)…

В отдельном зале – живописцы старшего поколения, имена которых уже давно известны коллекционерам: Ян Ливенштейн (1923), Александр Харитонов (1931), Анатолий Зверев (1931), Владимир Яковлев (1934). Рядом с ними – жанровые картины Н. Конышевой (1938) и Д. Гордеева (1940), двух вполне оригинальных художников «примитивистов».

В углу галереи, на полу, сидит группа художников-хиппи. Цензура не допустила к экспозиции их программную работу – гобелен «Хипповый флаг», – усмотрев в перечеркнутом пограничном столбе и надписи «Страна без границ» особенно устрашающую крамолу. В знак протеста эти юноши и девушки сняли со стен все свои рисунки, в том числе и символичный «Автопортрет» И. Каменева (1955): во весь холст длинноволосое лицо хиппи, вокруг которого суетятся маленькие человечки в касках – один стрижет садовыми ножницами его волосы, другой вбивает в губы металлические болты, третий малярной кистью перекрашивает глаз в красный цвет. (Этот «Автопортрет» появился на стене лишь несколько дней спустя после открытия выставки).

На центральной галерее разместились художники, которых здесь называют «авангардистами». Их экспозиция также усечена цензурой: нет двух рубашек Г. Сапгира, на которых были написаны сонет «Дух» и сонет «Тело». Зато в другой нише осталось самое натуральное, с красным шарфом и бутылкой кефира в кармане, «Пальто художника М. И. Одноралова» М. Рогинского (1931) и Л. Бруни (1950) – концептуальная реплика на известные всем с детства музейные экспонаты. Рядом – медитативные композиции Н. Алексеева (1953) и строгий, в черно-белых «кругах» холст Р. Занеровской (1930); чуть дальше – яркие, рассчитанные на эпатаж коллажи С. Волохова и, как будто по контрасту с ними, очищенные от экспрессионистических эмоций и литературщины нео-супрематические «Композиции» А. Юликова (1943); еще дальше – эксперименты в стиле поп-арта С. Бородочева и А. Дрючина (1949)…

Пора остановиться, чтобы в конец не утомить читателя каталогизацией экспонатов. Однако, тутже спешу заметить – остановились мы как раз на полпути: далее зрителя ждали крайне интересные, и по своему значительные, произведения художников Е. и В. Кропивницких, Потаповой, М. Стерлиговой, О. Целкова, А. Жигалова, М. Рогинского Е. Измайлова, Л. Повзнера… Впрочем, уже при одном перечислении упираешься в непреодолимые трудности: на выставке около 800 работ; развешанные плотно, в несколько рядов, вес они требуют подробного описания, тщательного анализа и, конечно же, – систематизации. И нужна здесь не короткая статья, а большая, рассудительная и умная книга. Создать её – одна из актуальных задач наших искусствоведов, эстетов и социологов.

Уникальность Сентябрьской выставки московских художников – в её широком, изначальном демократизме: к участию в выставке приглашались все желающие, независимо от идейных убеждений и эстетических ориентации* (*не могли быть выставлены работы лишь «антисоветского» и «порнографического» характера. Некоторая мифологичность этих терминов (естественная для идеологизированного сознания) заставляла цензуру снимать картины как с политическими, так и эротическими мотивами.) Правда, не все из «подпольных» художников откликнулись (не выставили, например, своих работ известные живописцы В. Вайсберг, Д. Краснопевцев, Д. Плавинский, В. Немухин, Б. Свешников, И. Кабаков, В. Янкилевский, Э. Штейнберг, группа «соц-арт»); другие, боясь потерять работу и положение, решили пока в подобных «полудиссидентских» мероприятиях не участвовать; некоторых – не пропустила цензура. И всё-таки, благодаря мужественной настойчивости художников и продуманной логике экспозиции, перед нами предстала удивительная, но многом неожиданная даже для знатоков и снобов, широкая панорама современного московского «неофициального» искусства. Конечно, и до Сентябрьской выставки можно было составить «менделеевскую таблицу» художественной жизни «неофициальной» Москвы; однако многие её «клетки», наверное, остались бы пустыми. Теперь их можно заполнить и отдельными именами, и группами, и направлениями.

Разумеется, основные, «магистральные» в искусстве XX века течения – сюрреализм, экспрессионизм, беспредметная живопись, ташизм, абстрактный экспрессионизм, поп-арт – были представлены московскими художниками и на Измайловской выставке, и, частично, в павильоне «Пчеловодство». Но представлены случайно, не полно, не развернуто.

В этом отношении Сентябрьская выставка отличается от всех прошлых весьма выгодно. Кроме подражания «классическим», уже много лет известным по музейным каталогам и «Историям искусств» образцам современной живописи, было на ней представлено и немало работ вполне самостоятельных, оригинальных. Особенно хороши «примитивисты», среди которых следует выделить С. Рубашкина с его серией картин на темы еврейского быта. Изящны и красивы работы группы художников «ретроспективистов» – М. Рогинского, Н. Измайлова, Л. Повзнера, впервые принявших участие в московских выставках этого года. Высокий профессиональный уровень у сюрреалиста С. Арутюняна. Однако еще более интересно, на мой взгляд, творчество художнике в-концептуалисте в: В. Скерсиса, Г. Донского, М. Рошаля (авторы «Гнезда») и Л. Бруни. И их работах обозначился принципиальный разрыв с ретроспективными и консервативными традициями «неофициального» московского искусства. И в этом смысле Сентябрьская выставка может быть с полным правом названа первой выставкой московского «авангарда».

3. Традиция и авангардизм

После февральской выставки «Двадцати» в павильоне «Пчеловодство» возникли острые споры о дальнейших путях развития «неофициального» искусства в России. И художники, и зрители не раз высказывали мнение, что в наших условиях подлинно современное, «авангардное» искусство невозможно – слишком уж велик отрыв России от основного русла общемировой культуры. Да и технически выполнить многие замыслы в наших условиях просто непосильно. Достаточно взглянуть хотя бы на небольшой, «репродукционный» формат картин, чтобы понять, в каких «малогабаритных» квартирах и мастерских вынуждены работать художники.

Опровергать эти возражения можно было лишь «теоретически», в «мечтах» или же ссылкам на «славное прошлое» 20-х годов: лучизм, супрематизм, конструктивизм и прочие, вполне самобытные явления русского искусства. Однако действительность – выставки 74–75 годов – была тем «упрямым фактом», которым опровергалась всякая, даже весьма стройная теория. Не умаляя духовного, культурного, социального значений этих выставок, нужно признаться: новых пластических идей, эстетических концепций, глубинной и изначальной самобытности они не явили. Зрителя, знакомого с историей современного искусства, не покидала мысль, что всё им увиденное – есть своего рода «второй эшелон» в развитии мирового искусства. И даже изобразительный язык современной «неофициальной» живописи – это как будто бы «сдвинутая», не совсем точная калька с языка западного искусства двадцатилетней или, подчас, сорокалетней давности. Над всем господствует ретроспективизм, стилизация, подавленность современной культурой.

Наблюдая эти черты современного «неофициального» советского искусства на выставке Восьми московских художников в Гренобле, известный искусствовед И. Н. Голомшток определил наше «подпольное» искусство как «искусство ностальгирующее по культуре». Безусловно это так. В условиях целенаправленного отбора и стерилизации ценностей мировой культуры, «подпольное» искусство выступает прежде всего в качестве духовной реакции на художественный и эстетический вакуум. И чаще всего, подобная реакция оказывается в значительной мере «консервативной». Именно этим и объясняется обращенность наших художников к явлениям общемировой культуры, особенно к недавно еще «запрещенным» Эль Греко, Босху, Гойе, импрессионистам и постимпрессионистам, кубизму (впрочем, на кубизме 1910-х годов современное (!) западно-европейское искусство в экспозициях наших музеев и обрывается), к древнерусской иконе и фреске, – вплоть до русского авангарда начала века.

Противостояние навязанной эстетической однозначности – это борьба не только за «спиритуальные» – принципы, но и за вполне материальные – «вещные» – ценности. И среди монументально-ортодоксальных нагромождений, музей, древнее и классическое искусство превращаются в некий общечеловеческий – и уже потому спасительный – ориентир. Здесь-то и берет свое начало основная стилистическая черта, отделяющая советское «подпольное» искусство от искусства современного Запада.

Одна из наиболее острых, больных проблем, перед которыми стоит современный западный художник – это борьба с тиранией «рыночного потребления» искусства, борьба с «миром вещей» – символом духовного отчуждения и мертвящей объективизации. Отсюда решительный отказ художников создавать «вещи». «Важна не вещь», – говорят они, – «а художественная концепция; источник подлинных творческих эманаций – сам художника не созданные им «произведения искусства».

Подобные рассуждения для большинства наших художников остаются чуждыми и непонятными. Но именно на этой почве и возникает основной парадокс: то, что в современном западном искусстве выступает как «авангардистское», т. е. революционное, бунтарское, взрывающее мир потребительских ценностей и привычных шаблонов – у нас становится консервативным, традиционным, обращенным к прошлому или, говоря одним словом, – «музейным». В самом деле, взгляните внимательнее, скажем, на произведения московских «поп-артистов»; их коллажи, созданные по законам классической композиции, приведенные к утонченному колористическому единству, покрытые лаком и вставленные в «музейные» рамы самими же авторами, – с точки зрения современного искусства почти полная бессмыслица. Бессмыслица, потому что поп-арт ввёл в искусство не коллаж (что делали уже кубисты), но саму жизнь – случайный, неосмысленный взгляд «человека толпы», брошенный им на действительность из окна автомобиля или во время прогулки; эстетически осмыслил как банальную, так и мифическую – «абсурдную» – действительность современной цивилизации. В этом-то и состоит его «художественное открытие», «новое слово» в искусстве.

Наши же художники, прежде всего хотят быть «классиками», «мастерами», «профессионалами». Отсюда – одна из наиболее характерных стилистических особенностей московского «неофициального» искусства: стремление к «вещизму», «картинности», к законченности, к проработанной фактуре и, конечно же, лаку. При такой неосознанной «музейной» ориентации становятся понятными и склонности к подражанию «образцам», и тяга к салонности, и пафос стилизации – черты может быть и значительного, но все-таки глубоко провинциального искусства.

Всё это – историко-культурный аспект. Но есть и другой: социологический, поясняющий «рыночный» характер многих произведений нашего «подпольного» искусства. Дело в том, что в условиях монополизированной, стремящейся к монолитности культуры художник-нонкомформист борется прежде всего с «идеологическим потреблением», с навязанной ему ложью; но борется как аутсайдер, выброшенный из упорядоченного социального космоса. И чтобы не впасть в черную нищету, не умереть с голоду, не исчезнуть в безвестности, он – пользуясь художественными принципами и методами авангардного искусства! – стремится создать «вещи на продажу», нисколько не мучаясь проблемами «потребительской культуры». В его самосознании «авангардное» искусство – это в первую очередь ортодоксальное в идеологическому не исключительно эстетическом смысле.

Все эти противоречия обнаружились и на Сентябрьской выставке. Опять-«музейная» ориентация, опять – унифицированность стилистических приемов и вкусов. Опять – провинциальная «экстравагантность, претензия «значить», а не «быть». В этом смысле значительное количество работ можно определить одним словом: маньеризм.

Но были на ней и художники, избравшие нехоженые тропы. Этим-то Сентябрьская выставка и отличается от всех предшествующих: она убедительно показала, что и в наших условиях возможно подлинно «авангардистское» искусство. И потому на фоне стилизаторства и салонного эстетизма работы художников-концептуалистов, например, выглядели буквально как «откровение». Никаких украшательных тенденций и литературщины, никаких «интрижек» с обывателем. Всё серьезно: и напряженный пульс мысли, и воля к творческому исканию. И оказавшись лицом к лицу с этой новой эстетической реальностью, многие зрители словно барахтались в пустоте. Так было, когда они стояли перед «Гневом» В. Скерсиса, Г. Донского и М. Рошаля, или перед «Пейзажем с Полифемом» Л. Бруни, или перед лаконическими композициями А. Юликова и Н. Алексеева.

Я объединил эти, наиболее интересные на мой взгляд, имена вовсе не по общности эстетической позиции или стилистических приемов. И то, и другое у них слишком различно: для одних свойственно создание, либо острое пародирование общих мифов,т. е. возвращение, нашего зрения к социологическому стереотипу, запечатленному в визуальном мифе; для других – А. Юликова и Н. Алексеева, например, – характерно совершенно противоположное: снятие всякого внешнего сюжетного, литературного и мифологического наслоения. Их работы не «рассматривать» нужно, не «разглядывать» (как это мы обычно делаем перед холстами сюрреалистов), но сосредоточенно созерцать, ибо «минимализм» их живописи провоцирует сознание обратиться к более глубоким, не проявленным пластам эстетической реальности.

И все-таки оба эти полюса – и мифологическое «Гнездо» для человека и демифологизированные, интеллектуально-медитативные «Композиции» А. Юликова и Н. Алексеева – объединяются: объединяются как две различные точки в рамках одного эстетического целого – нового, порвавшего с рутинными традициями псевдо-модернизма, подлинно современного искусства.

4. Религиозные мотивы

Эта тема заслуживает особого внимания: ведь почти в каждой второй картине, независимо от возраста и эстетической ориентации художников, можно разглядеть если и не непосредственно «христианские сюжеты», то, во всяком случае, либо их элементы, либо мотивы, почерпнутые из культовой жизни. Купола, кресты, нимбы, распятия, терновые венцы, церквушки, иконы – вместе и порознь, кстати и некстати – кочуют с картины на картину.

Что это: серьезная взволнованность проблематикой христианства? или реакция на «запретную тему»? или какой-то более глубокий поворот творческого сознания?

О некоторых художниках можно сказать однозначно – кресты и крылатые ангелы для них лишь аксессуары, необходимый компонент «диссидентского коктейля» в стиле «рюс»; коммерческий символ «загадочной русской души». Однако о произведениях других – этого не скажешь. В них чувствуется искренность, целенаправленность исканий, желание поделиться собственным духовным опытом. Некоторые из этих верующих художников явно объяты «неофитским» восторгом: они считают своим нравственным долгом проповедовать христианство кистью, созидать «религиозное искусство». На деле это выглядит большей частью наивно, прямолинейно, лубочно. Да и что иного может выйти из эклектического соединения иконы, сюрреализма, предметов культа и упрощенной идеологии? Но более всего поражает другое: эти «православные» художники, озабоченные назидательными сюжетами, как будто боятся свободы и творческого дерзновения. Они как будто не верят, что всякое подлинное творчество религиозно и свято. И потому на выставке современного искусства их работы на редкость не историчны; они – осколок каких-то сумеречных, переходных времен декадентского «начала века».

Более интересны религиозные мотивы в произведениях тех художников, которые далеки от церковной ортодоксальности. Они также пытаются выразить свои наболевшие духовно-религиозные переживания. И делают это рискованно, без оглядки на авторитеты и каноны. Может быть поэтому, воплощенные ими образы мира и оказались столь далекими от лубочной идилличности. Наоборот, в их произведениях мир лишен устойчивости и равновесия. Всё надорвано, расплавлено, двусмысленно, кошмарно. Всё пронизано тревожными мистическими вибрациями и предчувствиями. И человек беззащитен перед властью этого мира, у него нет ни укрытия, ни стойкой надежды, он – покорная игрушка надличных стихий и космических процессов.

Повторяю, воплощено всё это пластически беспомощно и нередко искажено ложными, призрачными наслоениями «литературного» мышления. Однако это не отменяет духовной подлинности самого свидетельства – переживания тревожного и смятенного пульса нашей эпохи, острого опасения за судьбу человека в современном мире.

5. «Вторая культура»?

Говоря о выставке московских художников, я определял их искусство как «подпольное» или «неофициальное». При этом пользовался кавычками, чтобы подчеркнуть условность принятой терминологии. Теперь же хочу указать, что традиционное и у нас, и за рубежом сочетание слов «подпольное искусство» нуждается если и не в замене, то во всяком случае, в серьезном переосмыслении.

В русском языке слово «подпольный» буквально означает «деятельность, ведущуюся втайне от властей», в современном контексте – деятельность подрывную, враждебную власти. Однако уже Измайловская выставка еще раз подтвердила то, что и так было известно многим любителям современного искусства: холсты с абстрактной живописью, также как и картины сюрреалистов или опыты художников поп-арта ничего «подпольного» в первичном и общепринятом смысле этого слова в себе не содержат. И уж совсем непонятно применение слова «подпольный» к художникам, пишущим почти реалистические портреты, натюрморты и пейзажи.

Точно также и словосочетание «неофициальное искусство»: и выставка в Измайловском парке, и выставки на территории ВДНХ и в Ленинграде состоялись вполне «официально», т. е. с разрешения министерства культуры и горсовета. Однако почему же оба эти термина еще продолжают бытовать?

Думается, это не случайность, не архаизм. В нашей стране между искусством «официальным» (признанным, выставляемым) и искусством «неофициальным», «подпольным» (невыставляемом, поскольку не признанным в качестве «искусства») существует вполне реальная и глубокая пропасть. Правда, в последнее время, где-нибудь на выставке молодых соцреалистов иногда ловишь себя на мысли, что между ними и «подпольными» художниками грань в области стиля кажется почти размытой. И всё-таки она существует. Прежде всего – в отношении к господствующей идеологии, культуре, эстетике, к творческому самосознанию.

Возникновение «неофициального» искусства относится к началу 30-х годов, когда появилось знаменитое «Постановление ЦК ВКПб от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций», ликвидировавшее все независимые художественные объединения. Вот тогда-то, после бурных разгромов несоответствующих стандартам соцреализма школ, направлений и отдельных художников «формалистов», значительное количество картин надолго остается достоянием только мастерских. В 40-50-е годы «неофициальное» искусство – это искусство «не выставочное»,т. е. частное, личное, интимное, лишенное помпезности и позолоты. Чаще всего, это не идеологизированные пейзаж, натюрморт, портрет, этюд. (Таково было творчество Фалька, Тышлера, Удальцовой, Древина и многих других). «Неофициальная» живопись никогда не мыслилась её представителями как открытая оппозиция искусству «официальному». Это была глухая борьба отдельной личности за свой путь, свою свободу, свое видение и истолкование мира.

И сегодня, на Сентябрьской выставке, поражаешься некоторым датам, проставленным у фамилий художников: Е. Кропивницкий – 1893 год рождения! Потапова – 1892, М. Синякова – 1898, С. Рубашкин – 1906, М. Стерлигова – 1914, А.Тяпушкин – 1919…

Нет, это не «ретроспективная» выставка, это – наш «авангард». Наверное, самый трагичный «авангард» во всемирной истории искусства. Некоторых уже нет в живых. И здесь невольно задаешься страшным вопросом: как же жили, работали, на что надеялись эти люди? Да ведь не только они: возраст многих художников 40–50 лет, и большинство – яркие, сложившиеся индивидуальности. Не один десяток лет, – из года в год, – они пишут свои картины и – как будто не существуют вовсе. О них знают лишь некоторые, коллекционеры, родственники и близкие друзья. И всё. Кругом лишь молчание: напряженное, тревожное, удушающее. И сколько художников – да разве их одних? – осталось в этом молчании навсегда.

Вот это и есть «подполье» – подполье культуры.

Но, может быть, последние выставки отменили фундаментальное разделение искусства на «официальное» и «неофициальное»? Упразднили «подполье»?

Положительные ответы поспешили дать некоторые западные комментаторы. Сентябрьская выставка московских художников предстала в их изложении как «убедительная демонстрация начавшегося либерализма в области культуры». Видимо, они исходили из отжившей вместе с либерализмом идеи монолитности нашей культуры. Однако та культура, которая была обречена на монолитность, покорилась своей судьбе. Но в заботах о монолитности не заметили возникновения чего-то другого. Его как будто и не разрешали, но и забыли запретить. Было ли это действительно забвением? или одной из любезностей «разрядки международной напряженности»? Но что «что-то» выросло, разрослось и вот, сегодня, – существует. Без гонораров, без творческих союзов, без путевок и без рекламы. Существует без права на существование.

Пытаясь осмыслить это существование, некоторые наши социологи и эстетики (несомненно благожелательные к художникам) в «частном порядке» предложили свой термин: «вторая культура». Что и говорить, словосочетание соблазнительное, ибо позволяет избежать болезненного, всегда мучительного для совести, разговора о трагической судьбе художника в условиях, противопоказанных всякому искусству. Да и творчество его – это уже не акт духовного усилия и нравственного мужества, а некоторая «производная» в процессе «диалектической дифференциации» культуры. Конечно, любая научная интерпретация имеет право на существование, в том числе и социологическая. Однако мне представляется, что вне системы подлинных духовных ценностей и свободного нравственного выбора, перед которым встает человек в нашем обществе, социологическая модель становится ущербной и неадекватной.

Да, внутри нашего общества происходят сейчас весьма сложные и глубокие процессы. Но не все они могут быть объяснены из оптимистической концепции «прогресса». И Сентябрьская выставка московских художников служит тому прекрасным подтверждением: противоречия и конфликты, возникшие между художниками и цензурой имеют пока еще принципиальный, а не случайный характер. Сегодня борьба идет не между «первой» и «второй» культурами, но между теми, кто утверждает культуру, её ценность и смысл, и теми, кто этот смысл отрицает в угоду надличным окостеневшим схемам. Борьба идет за то, чтобы и человек, и искусство, и культура освободились бы наконец от бремени идеологических прилагательных.

Сентябрь 1975.

Вестник русского христианского движения. 1975, № 116, с. 232–245.

Для «искусства»: пятнадцать лет спустя

Середина семидесятых – переломный этап в судьбе московского «неофициального» искусства. Сегодня это видно куда отчетливее, чем в ту пору. Прежде всего речь идет, конечно, об изменении социального статуса того, что не имело права именоваться искусством.

1975 год – первый год компромисса: после полулегальных независимых выставок на открытом воздухе или в частных квартирах художники, согласившиеся с предварительной цензурой, наконец получили возможность показать широкому зрителю свои произведения на «официальной территории» – сначала на ВДНХ, потом в крохотных подвальных залах на Малой Грузинской улице, 28. Право участвовать в проходивших здесь выставках было доверено лишь тем, кто стал членом специально образованной живописной секции Горкома графиков. В секцию принимали лишь идеологически лояльных художников, согласных на цензурный фильтр выставкома. Возникло неизбежное разделение: одни готовы были показать свои работы любой ценой, другие хотели стать членами выставкома, третьи вовсе отказались принимать навязанные им правила игры. В результате многие художники в той или иной мере оказались втянутыми в общую стратегию идеологического контроля и поднадзорности. Так, движение «художников-нонконформистов» за право показывать свои произведения широкому зрителю вошло в запланированное для него властями русло.

Унизительность и бесперспективность ситуации вынудила несогласных покинуть СССР. Если в первые четыре года 70-х из Москвы и Ленинграда эмигрировали немногие (художники М. Гробман, О. Прокофьев, М. Шемякин, В. Григорович, А. Незданов, Ю. Куперман, В. Шапиро, В. Стесин, Г. Файф, В. Бахчанян, Г. Худяков), то во вторую половину 70-х количество художников, уехавших на Запад, резко увеличилось: 1975 г. – В. Воробьев, Я. Виньковецкий, А. Косолапов, В. Кульбак, О. Лягачев, Л. Мастеркова, В. Ситников; 1976 – Э. Неизвестный, Э. Зеленин, М. Кулаков, Л. Нусберг, И. Шелковский; 1977– В. Комар, А. Меламид, И. Захаров-Росс, О. Целков, А. Леонов, Г. Битт, П. Бурдюков, Б. Рабинович, А. Рапопорт, М. Паладян: 1978 – О. Рабин, А. Рабин, В. Кропивницкая, М. Рогинский, Ю. Жарких, В. Чернышев, А. Путилин, А. Данов, Е. Есауленко; 1979 – В. и Р. Герловины, В. Космачев, В. Котляров, М. Одноралов, Л. Соков, В. Стрельников. Эмиграция продолжалась и в 80-е годы. Усилиями художников-эмигрантов многое сделано для пропаганды советского «неофициального» искусства. Речь идет не только о разнообразных выставках, но также о музее современного русского искусства, устроенном А. Глезером, о журнале современного «неофициального» русского искусства «A-Я». К несчастью, всего этого мы здесь на родине пока еще не видели.

Середина семидесятых – это также и перелом внутри самого художественного процесса. В самых общих чертах его сущность может быть осмыслена через метафору зеркала: Сентябрьская выставка 1975 года сфокусировала и отразила некий целостный, хотя и неполный образ не только того, что делали по разным углам малознакомые друге другом московские художники, но и того, как и чем они духовно жили. Хорошо помню: у многих этот зеркальный образ восхищения не вызывал.

С середины семидесятых начался необходимый, давно назревший процесс художественной дифференциации. Выставочные группировки этот процесс ускорили, закрепив проявившиеся различия. Одна часть художников осталась верна экзистенциально-метафизической проблематике шестидесятых годов; другая, никогда никакой литературщины не принимавшая, продолжала линию пластических, орнаменталистских, неогеометрических экспериментов: третья застряла в салонном сюрреализме и «православном» крестово-купольном китче. Тогда же на художественную сцену вышло искусство, остававшееся в тени бурных общественных событий середины 70-х, – искусство концептуализма, соц-арта, постмодернистского художественного сознания. Это искусство предполагало совсем иную жизненную и художественную позицию: богемно-артистическое или экзистенциально-религиозное противостояние избыточности идеологического пространства сменилось художественно-эстетическим исследованием его содержания, механизмов, архетипов, символов, мифов, пропагандистских стереотипов, культовых тотемов. Это было трудное изживание некритического понимания искусства как реализации коллективных желаний. У истоков нового движения стояли Э. Булатов (его программный «Горизонт» был написан в 1972 г.), И. Катков, В. Комар и А. Меламид, И. Чуйков, В. и Р. Герловины, А. Монастырский и группа «Коллективные действия», в поэзии – Д. Пригов, в скульптуре – Б. Орлов, творчество которых и определило дальнейшие линии московского авангарда 80-х.

Журнал «Искусство». М., 1990 № 1, с. 54–57

Зеркальные мистерии нуля Московское искусство на фоне европейского неоавангарда

До недавнего времени представления советского зрителя о современном искусстве Запада были обусловлены идеологической доктриной, делившей искусство на «прогрессивное» и «реакционное». Та незначительная часть произведений зарубежных художников, которую мы видели в постоянных экспозициях музеев, относилась к искусству «прогрессивному»; о нем разрешалось писать книги и читать лекции. К искусству «реакционному», «упадочному» причислялось все остальное: дадаизм, сюрреализм, метафизическая живопись, беспредметное искусство, кинетизм, конкретное искусство, поп-арт, оп-арт, гиперреализм, концептуализм, минимализм, неоавангард 70-х годов, – короче, все, вплоть до «искусства трансавангарда» нашего десятилетия. При этом то, что скрывалось за упомянутыми здесь маловразумительными названиями, заочно квалифицировалось как «искусство вырождения», «псевдо-искусство», «анти-искусство», «не-искусство».

Естественно, сама мысль о прямом, неопосредованном разоблачительной критикой знакомстве с этим «идеологически чуждым для нас искусством регресса» воспринималась ненужной, даже вредной. Как утверждали идеологические доктринеры, между прогрессивным и реакционным искусством происходит борьба, отражающая основное противоречие нашей эпохи: борьбу сил мира, демократии и социализма против различных форм империалистической реакции. Борьба эта исторически предрешена. И, поскольку все «прогрессивное» искусство в будущем исчезнет вместе с породившим его социальным строем, то уже сейчас его можно рассматривать как бы несуществующим.

Это была не только пропагандистская демагогия. На основе идеологического дуализма «прогрессивного» – «реакционного» были сконструированы собственные история и теория искусства, согласно которым к «реакционному искусству Запада» нельзя применять методы искусствоведческого анализа: то, что по природе своей перестало быть искусством, должно рассматриваться лишь социологически – как симптом упадка культуры.

Теория подкреплялась практикой: советский зритель десятилетиями не видел подлинников важнейших произведений художников нашего века; не мог он познакомиться с ними и посредством книг, альбомов и журналов зарубежные издания, будьте лексиконы, каталоги или монографии, посвященные современному искусству, до последнего времени находились в специальных хранениях библиотек и выдавались лишь по особому разрешению.

Та же концепция идеологической борьбы «прогрессивного» и «реакционного» была перенесена и на прошлое русской культуры, прежде всего на искусство первой трети нашего столетия. А поскольку эсхатологическая борьба сил света и тьмы еще не завершилась и враг, как известно, не дремлет, – она была распространена и на современное советское искусство. Разумеется, произведения отечественного «непрогрессивного» искусства были столь же недоступны широкому зрителю, что и произведения художников Запада. Картины русских авангардистов практически не покидали запасников музеев, а с многими произведениями современных художников-нонконформистов можно было познакомиться только в их собственных мастерских.

Социальная перестройка радикальным образом изменила климат культурной жизни. Привычное манихейское деление мира на черное и белое, «реакционное» и «прогрессивное» потеряло прежний смысл. Общенародный кризис доверия по отношению к искусству официоза, замкнувшемуся в верноподданнической тавтологии и рутинной невнятице изобразительного языка, поставил под сомнение многое из того, что именовалось «прогрессивным». От искусства, еще вчера непризнаваемого, стали отклеиваться ярлыки однозначности. Зритель получил возможность сам знакомиться с ошеломляющей реальностью искусства XX века. Одна за другой прошли выставки художников русского авангарда: А. Лентулова, М. Шагала, А. Экстер, П. Филонова, К. Малевича, В. Кандинского; пополнились постоянные экспозиции музеев; наконец, зрители впервые увидели произведения многих знаменитых западноевропейских художников XX века: С. Дали, Ф. Бэкона, Г. Юккера, Р. Раушенберга, современных итальянских и французских авангардистов. Возникли и собственные независимые творческие объединения художников, вызвавшие к жизни каскады самых разнообразных выставок. То, что еще недавно не выходило за пороги мастерских, квартирных выставок или домов коллекционеров – стало достоянием престижных выставочных залов, популярных журналов и телепередач. Десятилетиями «несуществовавшие» художники смогли, наконец, вполне законно показывать и продавать свои работы у себя в стране или за рубежом, выезжать за границу, участвовать в европейских аукционах, создавать свои галереи.

Можно представить, каким трудным испытанием стали все эти события не только для широкого зрителя, но и для искусствоведов, теоретиков, критиков. Воспитанные в традициях классического или отечественного «реалистического» искусства, с детства привыкшие к дидактичности, обязательной литературности и нормативности социалистического реализма, многие из них почувствовали себя абсолютно беспомощными перед картинами, скульптурами или объектами, созданными в непривычной и непонятной им эстетике. У них не оказалось языка ни для описания, ни для анализа современного искусства, давно отказавшегося от незыблемости таких критериев, как гармония, колорит, качество, изобразительность, – критериев, без которых творение художника – так нам внушали! – не способно обрести статуса «художественного произведения». Слишком долго зрителя приучали подозревать деятелей авангарда в несерьезности, наивности, непристойных выходках, эпатаже, кривляньях, мистификациях.

Однако сила реальности искусства XX века гораздо быстрее, чем думалось, начала разрушать стереотипы, пробуждать восприимчивость и пытливость, формировать творческую ситуацию интеллектуальной и эстетической открытости. И вот, вопреки разрывам и провалам, мы делаем трудное усилие, пытаясь уловить общее в индивидуальных проявлениях, опознать, сопоставить, быть может, классифицировать реальное и предполагаемое: единство стиля, сходство принципов художественного мышления, едва уловимую общность проблем, надежд, сомнений, новых инициатив. Увы, все оказывается слишком зыбким, непрочным, безнадежно дилетантским. И после десятилетий культурной изоляции, мы вновь и вновь, еще не сделав самостоятельного шага, упираемся в тревогу по поводу своей идентичности: что означает наше историческое «я», и каково наше место во всемирной истории? есть ли в современном нашем искусстве, кроме этнографической его самобытности, то, что может быть сопоставлено с искусством мировым? неужели, говоря словами Чаадаева, «мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах», неужели и по сей день у нас «каждая новая идея бесследно вытесняет старые, потому что она не вытекает из них, а является к нам Бог весть откуда»? А если это не так, где искать ту бесспорную точку нашего опыта, исходя из которой, возможен честный диалог? что означает наш вчерашний и сегодняшний след в искусстве?

И, оглядываясь назад, обращаясь к прошлому, еще не столь удаленному, как обойти вопросы «глобальные», итоговые: Что же составляет существо, живую основу всех разнообразных художественных течений, столь отличных друг от друга идем не менее, вопреки несходству, явственно отмеченных общей печатью эпохи? Что из них – разделенных границами и десятилетиями, однако взаимно перекрещивающихся, порой непроизвольно отражающихся друг в друге и, безусловно, наперекор декларативной непримиримости, сопряженных взаимным вниманием – выражает подлинную волю времени?

Темнота и свет зеркала

Очевидно: найти ответы на все эти вопросы можно только обратившись к новой действительности – действительности, которая сама открыта диалогу.

Сегодня уже ничто не мешает нам сделать встречный шаг и вступить в ее пространство. Это пространство обрело свою плоть, благодаря инициативе одного человека. Он – не художник, не теоретик. Но он тот, к кому могут быть отнесены слова Гюнтера Юккера о людях, способных создавать духовную действительность, вызывая потоки энергии.

Его имя – Герхард Ленц, создатель уникального собрание искусства европейского авангарда.

Конечно, ответ, который способна дать его собрание – не похож на те, что мы ждем от энциклопедий или телефонных справочников. Речь не идет о «готовом мире»; скорее – о зеркале, которое закрывало истину силой известного.

Сейчас мы стоим перед таким зеркалом. И нам нужно колоссальное усилие, чтобы перешагнуть известное и вступить в темноту непривычности. Эта темнота – темнота мистериального испытания; неизбежность быть самим собой. Ибо все подлинное, что происходит в искусстве – всегда неизвестно, и неизвестно каждый раз по-своему, с разной интенсивностью. Ни одно художественное произведение не является выражением готовых истин. Истина в нем не дана, но задана. И эта истина не может быть получена в готовом виде и присоединена к другим «истинам». Она требует вы-явления, вы-свечивания, про-яснения. И на этом пути не существует никакого прояснения без меня самого, помимо моей готовности встретиться лицом к лицу с реальностью, без моего собственного усилия выявить то, что еще не выявлено – разделить, отторгнуть, различить одно от другого.

Что разделить и что отторгнуть? То, что мы знаем как вещи с приписанными им качествами и характеристиками, и то, что мы сами, своим трудом и риском призваны впервые увидеть, пережить и, как Адам, назвать собственными именами. То есть различить имитацию реальности и саму реальность, мир вещей, идей и принципов, существующих «сами по себе» и то, что не может существовать без моего участия в их воссоздании.

Собрание Ленца Шенберга – зеркало, в котором сходятся разные образы. И это позволяет каждому из нас лучше увидеть себя и, пройдя через испытание неизвестными, найти собственные ответы. Но все наши ответы обретут свою креативную значимость лишь в том случае, если они не закроют понимания собственных смыслов того, что сказано и самой коллекцией, и каждым из ее произведений.

Собрание Ленца Шенберга – редкостная демонстрация одного из важнейших поворотных пунктов в истории послевоенного европейского искусства. И поражает она не только вкусом, энтузиазмом и проницательностью собирателя выдающихся художественных произведений, но также и точностью истории современного искусства. Вот почему справедливо искать в этом собрании также и ключи к пониманию того, что на деле означал русский художественный авангард для западноевропейского искусства и нашего вненормативного, вчера еще «неофициального» искусства; в материалах того же собрания и возможность уяснения того, насколько общими – вопреки неосведомленности – оказываются для незнакомых друг с другом художников те или иные актуальные проблемы искусства XX века.

Нулевой уровень

29 мая 1915 года Казимир Малевич писал Михаилу Матюшину: «Мы затеваем выпустить журнал и начинаем обсуждать, как и что. Ввиду того, что в нем собираемся свести все к нулю, то порешили его назвать «Нулем». Сами же после перейдем за нуль».

Журнал, название которого возникло до утверждения программы супрематизма, так и не вышел. Но 43 года спустя, в Германии, в Дюссельдорфе появился журнал-каталог, названный «Zero» (то есть буквально «Нуль»). Название объединило группу художников: Хейнца Мака, Отто Пине, Гюнтера Юккера. Работы художников группы «Zero» исходили из пуристских идей Малевича, Мондриана и Стшеминьского.

Конечно, возникновение журнала-манифеста под тем же названием естественно приписать совпадению. Но есть здесь, кроме совпадения, и некий символ судьбы авангардного искусства: действительно, каждое новое поколение художников-авангардистов начинаете нуля, с разрыва, с радикальной переоценки прошлого, строит все заново, «на пустом месте», хочет творить, подобно библейскому Богу, ex nihilo, из ничего, Zero – это всякий раз исходная точка отсчета, нулевой уровень, начало координат.

Но тот же нуль, взятый как графический знак, невольно заставляет думать не только о деструкции, но и о конструкции: о преемстве, о возвращении по кругу к истокам, об опоре циркульного движения, о незримом «чувстве центра» и противоборстве с гравитацией.

Где искать эти истоки? В традиции нашей европейской метафизики, в непреодоленном «логоцентризме», о котором так много говорил Жак Деррида? Или – на Востоке?

Знаменательно: живопись без живописи была известна уже в древнем Китае и служила воплощением принципа «нулевого пути» (сюйдао). Нулевой путь – это и самоотрешенность, и идеальное отсутствие, противостоящее заполненности: нуль красочного восприятия, нуль деяния – белое свечение вневременной пустоты (в древнекитайской традиции свет не надмирный принцип, spiritus rector, нисходящий на пассивную материю, а имманентная природа самих вещей). И, конечно, не случайны соответствия этим традициям, скажем, в творчестве Ива Кляйна или Гюнтера Юккера, открытых идеям и опыту дзен-буддизма.

Эти два момента символики нуля – разрыв и преемственность одновременно – с необходимостью присутствуют в каждом движении художественного авангарда. С настойчивостью первооткрывателя авангард ставит под сомнение все, включая само искусство, с тем, чтобы заново открыть истоки его творческой силы. В этом он подобен Шиве, разрушающему мир в танце, и Вишну, заново сотворяющему мир во сне.

В какой мере эти миры соотносимы друг с другом?

Для одних авангард – это высшее художественное выражение европейской духовности; для других – «Эдипов комплекс» современности; для третьих – одно из толкований структуры бесконечного текста.

Очевидно: авангард – это и миф о нашей культуре, и его радикальная демифологизация и, одновременно, незавершенный интеллектуальный комментарий к тому и другому.

Конечно, исходные постулаты русского авангарда первой трети нашего века, искусства западно-европейского авангарда конца 50-х – начала 60-х годов и, наконец, того сложного культурного явления, которое принято называть «московским неофициальным искусством» или «искусством московского авангарда», – далеки от прямых совпадений. Связь между ними – диалектика смещенных отражений, непроизвольных припоминаний, иронических сносок и незакавыченных цитат. Корни же этих связей залегают значительно глубже наглядной морфологии и предполагают учет совершенно иных силовых линий.

Русский авангард начался с преодоления литературной, идеологической и документальной функции живописи. Речь шла, говоря языком Малевича, о «чисто живописном произведении искусства». Отсюда – поиск основополагающих элементов живописного пространства, цвета, формы, линии, фактуры. Отсюда же и острый вопрос о природе и семантической функции пространственных элементов в беспредметной картине. Для Кандинского это были «лирически» переживаемые символы. Для Малевича – ничего не изображающие первичные формы: подобные знакам супрематические «фигуры», наделенные самобытием и способные выразить «целую систему миростроения». При разрыве с изобразительностью предметного мира выявление таких «значимых» элементов, подобных элементам языка, не только уберегало искусство от самодовлеющей орнаментальности, но и обращало его в новый язык для обживания новых пространств. Отказ от предметности открывал «воображению присутствие пространства мирового» – бесконечность космических измерений, наполненных новыми супрематическими структурами.

В этом пункте пересекаются две силовые линии супрематической революции Малевича. Одна – предполагает космологический и футурологический проективизм. «Ключи супрематизма ведут меня к открытию еще не осознанного, – признается Малевич в письме к М. Матюшину. – Новая моя живопись не принадлежит земле исключительно. Земля брошена как дом, изъеденный шашлями. И на самом деле, в человеке, в его сознании лежит устремление к пространству, тяготение «отрыва от шара земли». Малевича серьезно занимает возможность межпланетных полетов и обитаемых космических городов-спутников, «планит для землянитов», где люди будут освобождаться от давления времени и пространства. И здесь, при всей уникальности его художественного мышления, определяющими все-таки оказываются родовые черты русского космологического утопизма, столь ярко проявившиеся в учениях Н. Федорова, К. Циолковского, А. Чижевского. Разрабатывая трехмерные супрематические конструкции – так называемые «архитектоны» и «планиты», – Малевич настаивает на вполне практическом преобразовании мира и жизни под знаком супрематической гармонии. И здесь, конечно, неизбежными оказываются и социальная ангажированность и производственно-прикладной характер беспредметной пластики как у самого Малевича, так и у близких к нему художников – А. Родченко, Л. Лисицкого, Н. Суетина, И. Чашника, Н. Когана, И. Кудряшова и др.

Другая силовая линия – обусловлена радикальной проблематикой «Черного квадрата». Именно здесь супрематическая революция Малевича ставит нас лицом к лицу с самой онтологией «нулевого измерения». То, что предстоит нам как «черный квадрат» – не есть ни картина, ни не-картина, ни объект, ни знак. Перед нами – чистая потенциальность, «абсолютное ничто» апофатического мышления; это картина картины в той же мере, что и ее знак – знак чистого созерцания.

Таким образом, если первая линия беспредметной революции определяется энергией пророчества, сконцентрированной в откровениях нового опыта, нового языка, наконец, в творении нового неба и новой земли, то вторая линия живет энергией мысли: искусство здесь не провозглашает свою волю, не проектирует переделку мира по своим образцам, не утверждает себя в качестве объекта для эстетической или философской герменевтики, но само становится пространством мысли – мысли, требующей мужества и серьезности в не меньшей мере, нежели игры или иронии.

Столкновением искусства и не-искусства (чистая геометрия «Черного квадрата») в пространстве одного произведения Малевич отмечает лишь одну из нулевых точек на карте художественного авангарда. Другую, не менее важную точку, ставит его современник – Марсель Дюшан. С его «ready made» – готовыми «нехудожественными» объектами – возникает еще один ориентир, в значительной мере меняющий русло авангардистского движения.

Позиция Дюшана не менее радикальна, чем позиция Малевича. Если для Малевича беспредметность есть выявление неизменной ценности искусства как такового, знаменующая начало новой эпохи, в которой «искусство станет содержанием жизни», то для Дюшана речь идет о большем: он вообще отвергает всякий компромисс между искусством и современной цивилизацией. По отношению к эстетической утопии это – антиутопия: усилие выйти за пределы искусства, отбросив концепцию идентификации. Его «ready made» – знаки на границе искусства и не-искусства. Но «не-искусство» для Дюшана не есть простое отсутствие. Минимум пластических средств, почти тождественных с банальностью, ведет к максимальному смещению смысла в план нематериальности, у зрителя нет иного способа «прочесть» произведение, помимо обращения к ожидаемому смыслу. Возможность такого смысла означала для Дюшана возможность проекции невидимого бытия четырех измерений в наш трехмерный мир. И хотя Дюшан не раз подчеркивал «метафизический характер» дадаизма, проблемы «анти-искусства», поставленные им вместе с другими художника мидадаиста ми, безусловно, были и остаются столь же метафизическими, сколь и художественными.

Это стало очевидно в послевоенном европейском нео-дадаизме, скажем, у Армана, Жана Тенгли, Ива Кляйна или Пьеро Мандзони.

Несомненно, Мандзони продолжил тему Дюшана, когда наряду со своими «ахромными» картинами, предвосхищая концептуальное искусство, начал делать перформансы с консервированием «следов существования художника» или с подписями, которыми он торжественно объявлял натурщиц оригинальными произведениями. Та же самая проблематика «анти-искусства» присутствует и в «экспозиции пустоты» Ива Кляйна, где пустое пространство зала излучало необъективируемую «художественную чувствительность» (как и всякое произведение искусства, эту чувствительность можно было купить, причем только на золото; золото, вырученное от продажи, Кляйн выбрасывал в Сену; эта работа – самый яркий отклик на «живописную лихорадку», когда картины покупались в надежде сколотить капитал), и в его «антропометрических» акциях, где окрашенные тела натурщиц оставляли разнообразные следы на холсте или бумаге, и в его «космогонических» акциях, где произведение возникало под воздействием дождя или огня. Саморазрушающиеся механизмы Жана Тенгли также невозможно понять без «роторельефа» Дюшана и Ман Рэя или дадаистических «механических композиций» Пикабиа: это не «демонстрация нигилизма», но глубокомысленное, исполненное горькой иронии и юмора размышление о судьбе искусства и его границах в нашей постиндустриальной цивилизации. В той же линии дюшановских «ready made» и «Аккумуляции» Армана – собранные в прозрачных плексигласовых контейнерах мумифицированные серийные предметы: противогазы, пузырьки, расчески, пробки от бутылок, электрические лампочки, очки, часы, распятия, музыкальные инструменты.

Однако было бы неверно видеть в произведениях этих художников, объединенных в ту пору тридцатилетним французским критиком Пьером Рестани в группу «Новый реализм», или в произведениях близких к ним немецких художников группы «Zero», только продолжателей линии Дюшана и дадаизма. То, что эти художники смогли изменить понятие искусства – в значительной мере связано также с идейным наследием Малевича. Речь идет, конечно, не только о конструктивизме, геометрической абстракции и супрематических утопиях «прекрасного нового мира», созданного художниками, но также и о нулевом измерении «Черного квадрата».

Когда говорят о противостоянии художников европейского авангарда господствовавшей в послевоенной Америке и Европе «лирической абстракции» (= общее название для «информель», «ташизма», Action Painting, – то есть и для ритмической гармонии образов в духе Кандинского, и для спонтанного автоматического жеста сюрреализма), обычно подчеркивают значение их «возвращения к предмету, вещи» и тем самым непроизвольно превращают «Новый реализм» и «Zero» в параллель американскому поп-арту. Это не совсем справедливо. Художников послевоенного европейского авангарда привлекала не столько «антиживописная» провокативность предметной среды, сколько проблема субстанции искусства как такового. Именно отсюда интерес к Малевичу и Дюшану, к духовному опыту дальнего Востока, к эзотеризму и, наконец, именно отсюда – пристальное внимание к таким проблемам как пространство и время, взаимосвязь человека с природой и космосом, соотношение архаического и архетипического, покоя и медитации, созерцания и действия, материального и нематериального.

Именно поэтому живописный метод Поллока или Матье воспринимается как постимпрессионистский: Поллок, например, не мог создать пространства, оставаясь рабом выплеска краски под воздействием нахлынувших чувств. Опорой для противоположной позиции был точно выверенный жест: акт разрезания холста или пробивания дыр Лючио Фонтана, акт забивания гвоздя Гюнтера Юккера, акт закрашивания поверхности одноцветной краской Ива Кляйна или Пьеро Мандзони. Именно таким образом в произведение входило еще одно невидимое измерение – время: время рабочего процесса, время жизни и время созерцающего вчувствования.

Так произошел прорыв в ситуацию, которая отделила художников от прошлого. Это была ситуация открытий, «раскрепостивших, – по выражению Германа Гёпферта, – новую чувствительность и ставшей почвой для новых синтезов, на которой сумела развернуть себя вся роскошь свободных изображений бытия.

Час Нуль был часом стихийного, изначального, звездным часом надежды.»

«Другая культура»

Для послевоенного поколения московских художников, ставших самостоятельно работать уже после смерти Сталина, мертвым, изжившим себя искусством была не абстрактная живопись, не «информель», не «ташизм» – об этих направлениях в середине 50-х годов у нас еще мало что слышали – но официозная, парадная живопись сталинской эпохи. Преодоление политизированного академизма в искусстве молодые художники видели как в обращении к «правде жизни», то есть к фактам окружающей действительности, годами отторгнутой, подмененной и униженной невниманием, так и в обновлении живописного языка и выразительных средств искусства через обращение к традициям Ренессанса, русского символизма и еще вчера повсеместно осужденного импрессионизма и постимпрессионизма.

Первоначально поиск «правды жизни» и «новой живописи» развивался в едином русле «оттепельного» пробуждения. Однако скоро обозначились расхождения. Сторонники «правды жизни» оказались недостаточно решительными для того, чтобы жалкую и убогую действительность сохранить такой же некрасивой или отталкивающей и на своих картинах. Вместо нового, социально и эстетически активного «реализма», которого ждало общество, возникла дозированная, эстетизирующая коррекция все того же соцреализма. И чем дальше, тем больше и чаще «суровая правда жизни» прибегала к гриму салонной красивости, наносимому с оглядкой на вкусы выставочных жюри. В конце концов этот прием стал общим тривиальным стилем, приспособленным к «требованиям современности» с ее директивами, намеками и конкретными заказами.

Для тех же, кто искал обновления живописи, скоро стало ясно, что речь идет не только о живописи, но и о самой природе искусства, о новом сознании, о метафизических и экзистенциальных проблемах. И здесь-то – нежданно для всех – и заявила о себе неприкаянная и никому не нужная в таких одеждах правда жизни.

Впрочем, произошло это позже, с возникновением соц-арта. А в конце 50-х годов только начиналось знакомство с современным западным европейским и американским искусством. Выставка Пикассо (1956 г.), выставка современных художников разных стран мира на Московском фестивале молодежи (1957 г.), выставка польских абстракционистов (1958 г.), выставка американского (1959 г.) и французского (1961 г.) искусства расширили и радикализировали сферу эксперимента московских художников: многие из них всерьез приняли вызов Пикассо и Поллока, Дюбюффе и Вольса. В какой-то момент стало вериться, что московский эксперимент может органически включиться в широкий горизонт проблематики мирового искусства.

К несчастью, открытая форма этого процесса обновления скоропостижно завершилась: в декабре 1962 года, после резкого осуждения экспериментального искусства главой правительства Н. Хрущевым, искусство раскалывается на «официальное» и «неофициальное»; представители первого соглашаются на идеологический контроль и получают за это право на социальные заказы и выставки, представители второго – остаются верными поиску собственных путей в искусстве, своей свободе, своему выбору, утверждению новых эстетических ценностей, не имея при этом никаких прав на устройство независимых выставок.

И все-таки, вопреки запретам, выставки бывали: порой в частных квартирах, порой – в закрытых научных институтах, порой – на один вечер или даже один час! – в случайных домах культуры. После волны мирового возмущения, вызванной печально известной «бульдозерной выставкой» (15 сентября 1974 года), когда против 24 художников, выставивших свои работы на городском пустыре, власти направили бульдозеры, самосвалы, поливальные машины и милицию, положение московского «неофициального» искусства несколько изменилось: художники получили, наконец, право изредка показывать свои произведения в подвальных лабиринтах крохотных залов на Малой Грузинской улице.

В течение десяти лет здесь прошли персональные и общие выставки художников разных поколений. Однако даже при неизбывной ограниченности и фрагментарности этих выставок, отечественный и зарубежный зритель в конце концов догадывался, что «неофициальное искусство» не просто где-то «существует», как существует ускользающая от уличного шума сумеречная реальность частной жизни, но представляет собой множество самых разных школ и направлений, разных эстетических пристрастий и жизненных ориентаций. Случалось, что на иных выставках рядом с кинетическими и симуляционистскими объектами соседствовали картины экспрессионистов, сюрреалистов, гиперреалистов, концептуалистов, минималистов, последователей Action Painting, геометрической абстракции, поп-арта и «новых диких». Вся история сменявших друг друга стилей современного искусства могла присутствовать разом, в синхронной – подобно евангельскому синопсису или единой таблице химических элементов – развернутости вчера и сегодня. Лишь потом, из наслоения безнадежных попыток расставить все по своим местам, становилось понятно, что перед вами была не только структура, но также история, не только «музей», но и парадоксальная в своей текучей единовременности дельта современной художественной жизни.

Так то, что именовалось «неофициальным искусством», приоткрывало себя как особый мир, в котором рождались, но не умирали свои традиции и знаки отличий, свои патриархи, учители, пророки, свои мифы и легенды, свои иерархии заслуг и ценностей, свои содружества, противостояния, предпочтения, наследования, позиции, символы, жесты. Это была как бы страна в стране, культура в культуре, народ среди народа. И хотя границы этой ничтожной по размерам и населению страны индивидуальных утопий выглядели необычайно зыбкими, для стороннего взгляда подчас неуловимыми, все знали, что они существуют: их установили те, для кого жизнь делилась на Единственноправильное и ошибочное, Единственно-возможное и недопустимое. Единственно-правильное царствовало на площадях и улицах, в журналах, книгах и выставочных залах; ошибочное и недопустимое ютилось дома, на чердаках, в подвалах, на машинописных страницах самиздата. Точность и нерушимость этих границ из года в год выверялись на закрытых художественных советах, на отборочных комиссиях, на особых совещаниях, наконец на специальных заседаниях идеологических комиссий и пленумов. И если возникали подозрения, что границы эти могут быть изменены, бдительные стражи ухитрялись мобилизовать всю мощь государственной власти.

Это неизбывное, как паранойя, удерживаемое десятилетиями навязывание сверху Единственно-возможной культуры, поделившей жизнь на нормативную и вредоносную, парадно-монументальную и приватную, уличную и домашнюю, многое разъясняет в характере и судьбе «неофициального искусства». Ведь именно силой этой бинарной оппозиции, подобно магнитному полю присутствовавшей в любой точке московской жизни и по чиновничьи помеченной словами «официальное» – «неофициальное», и поддерживалась особая аура культурного гетто – того горького рая, где изгойство восполняется ореолом исключительности, непризнанность – прерогативой на обладание художественной истиной, поражение – правом безапелляционного морального суда, ущербность социальных связей – круговой порукой дружеского доверия, неустроенность – тщательно маркированными «своими» и «чужими» местами. Отсюда – устойчивость эстетики экзистенциального жеста, метафизической и религиозно-гностической многозначительности, аристократического культа мастерства и артистизма, воплощенных в утонченной живописности картин чемоданного формата; отсюда же и автоматически действующие механизмы ориентаций, восприятия, оппонирования.

Неважно, был ли тот или иной художник любимцем друзей или отшельником, пророком или педантом, пьяницей или добрым семьянином, – в конечном итоге он оставался тем, про кого говорят, что он живет на свой лад: несогласным, не желающим походить на кого-либо, самоутверждённым, упорным в своем еретичестве, непримиримым. Да, он жил в своем времени, но он и противостоял ему.

В 60-е годы подобному нонконформизму удивительным образом соответствовала не только господствовавшая в «неофициальном искусстве» эстетика модернизма, но также и стилистика «чистого языка» живописных или пластических форм, активно противостоящего тотальной литературности социалистического реализма. По большей части это были работы, близкие к экспрессионизму, лирической абстракции, метафизической живописи, символизму или сюрреализму.

Лишь в начале 70-х годов (время возникновения самостоятельного московского направления в искусстве, с легкой руки его основателей, В. Комара и А. Меламида получившего имя «соц-арт»; время социальной активности художников, во главе с О. Рабиным выступивших с открытыми протестами против удушения творческой свободы; время оригинальной концептуалистской работы таких художников как И. Кабаков и Э. Булатов) насаждаемая сверху жесткая оппозиция «официального» – «неофициального» перестала приниматься многими художниками как нечто непреложное. То, что раньше с позиции андерграунда воспринималось как внехудожественная, бесчеловечная, лишенная статуса бытия «мертвая зона», радиоактивности которой художники аскетически противостояли либо приватизированной самоизоляцией, либо эмигрантским исходом – концептуалистским сознанием было осмыслено как одно из возможных пространств для реализации собственных задач поставангардного искусства: священный язык официоза был использован как полноправный элемент современного языка искусства. При этом идеократические артефакты – сакральные предметы, эмблемы, лозунги, общеупотребительные символы – естественным образом теряли угрозу смертоносной реальности, превращаясь в одну из «возможностей» многомерного мира.

Позже, уже в 80-е годы, для художников младшего поколения (группы «Мухомор», «Детский сад», «Чемпионы мира», «Медицинская герменевтика»), впитавших идеи постмодернизма, разделительные рамки языков вообще отпали: официальный язык, переплавленный концептуализмом посредством отстранения, иронии, сарказма, стал просто одним из языков, на котором всегда говорили дети и архаические мифы, коллективное бессознательное и утопический проективизм и, конечно же, – продолжает говорить современное искусство. Различение «официального» – «неофициального» оставалось условным фоном: оно выявляло только социальный статус художника, но было бессильно по отношению к выработанному им метаязыку.

С началом социальной перестройки границы между официальным и неофициальным в искусстве оказались полностью размытыми. Московский авангард вступил в фазу постофициальной культуры…. В течение десятилетий искусство московского авангарда несло на себе мишень «внутреннего врага»; однако жило оно верностью своей судьбе, и в отстаивании собственной идентичности творило свою историю. И оно не только выстояло. Самое удивительное в том, что оно смогло преодолеть навязанную ему дихотомию «официального» – «неофициального», минуя уготованную могилу этнографического искусства «внутренней эмиграции». И произошло это потому, что художники московского авангарда жили уверенностью, недоступной многим политикам: уверенностью в том, что населяемый нами мир – неделим.

Художественный опыт московского предавангарда

Неофициальная культура за три десятилетия своего существования прожила скоротечную историю современного искусства. Многие направления, тенденции, стили она легко интегрировала и весьма своеобразно переиначила; другие – так и не получили заметного развития; некоторых же ветвей современного искусства, таких как, скажем, оп-арт, ланд-арт, боди-арт, – наша культура не имеет вовсе.

Конечно, московское неофициальное искусство можно назвать авангардным лишь в самом условном смысле. Большинство из неофициальных художников не решало никаких авангардистских задач: эти художники не помышляли начинать с нуля; они не ставили радикальных вопросов о сущности искусства средствами самого искусства для того, чтобы выяснить природу и возможности искусства в сопряжении с не-искусством; они не оспаривали бесспорное и не допускали иронии по поводу «вечных ценностей» культуры; они не создавали, чтобы разрушить и не разрушали, чтобы создавать; наконец, их совсем не увлекали перспективы критики институализации или элитарности искусства.

Напротив, послесталинское разложение канонического стиля сакральной государственности вызвало общую потребность «восстановить связь времен». Речь шла о выявлении немой исторической «предданности», о возвращении потерянной субстанции культуры. И многие из художников новых тенденций ознаменовали свой разрыв с официозом именно неотрадиционализмом. Существенное различие между ними в ту пору определялось не только индивидуальной манерой, но и тем, на какую конкретную историческую традицию они ориентировались, что считали подлинной основой искусства, какими первообразами вдохновлялись. Именно поэтому период пятидесятых – шестидесятых годов в неофициальной культуре, безусловно, справедливо именовать не авангардом, но протоавангардом.

То, что искусство московского протоавангарда все-таки не замкнулось в ностальгическом стилизаторстве, эпигонстве и романтизированной этнографии, как это позже случилось с молодым поколением официальных художников, в значительной мере было обусловлено самой логикой поиска субстанции искусства – задачей найти художественный способ осуществления перехода от нарративной, описательной, иллюстративной функции искусства к «чистой живописи», к «чистой пластике», к «самоценности искусства». Это было спонтанное, до конца неосознанное возвращение к проблематике, первоначально сформулированной русским авангардом начала века.

Грустная ирония ситуации состояла в том, что, обращаясь к «чистому» искусству, художники были обречены вновь искать нулевой уровень отсчета, не замечая зеркальных парадоксов исторических смещений. Правда, о русском авангарде на его родине тогда еще знали мало. Да и многое в нем отталкивало: его эстетическую проблематику в ту пору было нелегко отделить от шлейфа левореволюционной фразеологии и утопического проективизма. Сознание было слишком подавлено тотальной установкой на «светлое будущее», во имя которого переоценивалось прошлое и разрушалось настоящее. Революционный пафос новизны в искусстве, необходимости разрыва с прошлым оценивались как роковое заблуждение. В искусстве искали прежде всего незыблемое, универсальное, самодостаточное. Для тех же художников, которые обратились к беспредметному искусству не через подражание Поллоку, Матье или Сулажу, но с надеждой найти «первоосновы», более надежным компасом был интуитивистский неопластицизм Пита Мондриана, а не логический редукционизм Казимира Малевича, пришедшего в своем «Черном квадрате» к знаку чистой субъективности.

Одним из первых, начавшим работать в этом направлении, был Борис Турецкий. Его и до сих пор еще малоизвестная беспредметная живопись и графика 50-х годов поражают хорошо артикулированной формулировкой проблематики «нулевой позиции». По большей части это монохромные, черно-белые серии. При этом и черное, и белое предстают как изначальные стихии, принципы, находящиеся в исходной стадии динамических соотношений, «заплывания» одного в другое. Но это не гармонизированная динамика инь и янь, а первозданное таинство отделения света от тьмы, земли от неба. Поразительно, что эта мощь заключена в совсем небольших по размеру работах. И в этом смысле они подобны минималистической стилистике дзенских медитаций, где один звук способен порождать целый мир, а весь мир умещается в звуке падающей капли. Но эта медитативность работ Турецкого не снимает скрытого в них трагизма; ситуация черной немоты почти не оставляет места надежде. Пластическое выражение этой погруженности в темноту необычайным образом перекликается с драматическими, полными неразрешимой тревоги «закрашиваниями» Арнульфа Райнера.

В те же 50-е годы делает серии своих «сигналов» Юрий Злотников. На листах белой бумаги одинакового формата сопрягаются в сложную визуальную структуру элементарнейшие геометрические знаки: прямые линии, круги, полуокружности. Черные, синие, красные, они словно электромагнитные импульсы, заряжают окружающее пространство. Полифонически организованные структуры листов оказываются энергетическим полем, магнетизирующим внимание. Подчиненный рефлекторному ритму креативной магии зритель обнаруживает себя как бы в другом счете времени; маятник то застывает в пустоте – и тогда мы слышим молчание белого, то возвращается к учащенному биению чередований – и мы оказываемся беззащитными перед властной расточительностью времени.

Этот скрытый психологизм работ Злотникова в силу собственной логики подталкивал художника к тому, чтобы выразить свой внутренний опыт. На этом пути, конечно же, не могло быть лучшего учителя, чем Василий Кандинский с его размышлениями «о духовном искусстве». И здесь совершенно закономерно последующее развитие творчества Злотникова в сторону абстрактного экспрессионизма.

Обращенность к «духовному в искусстве», правда, вне стилистики Кандинского, – знаменательна для многих художников московского протоавангарда 50-60-х годов. Конечно, прежде всего речь идет о так называемой метафизической ориентации, представленной художниками Михаилом Шварцманом, Эдуардом Штейнбергом, Юло Соостером, Дмитрием Краснопевцевым, Владимиром Янкилевским, Дмитрием Плавинским, Владимиром Вейсбергом, Виктором Пивоваровым. Термин «метафизика» в применении к этим художникам означает их фундаментальную устремленность к Тайне бытия и человеческого существования. Мир природы и мир культуры предстают для художников этой ориентации в нерасторжимой цельности. Их влекут Первоначала и Сущности, лежащие в основе всего: Хаос и Космос, Эрос и Танатос, Свет и Тьма, Мужское и Женское, Эйдос и Материя. И внутри этого натурфилософского «космоса стихий» – мир человеческого отчуждения, мир мутантов, разрушения органических тканей жизни, мир трагической конечности человека, мир архетипов и метаморфоз, мир точного знания и мир фантастики.

Быть может, наиболее точно круг этих исходных проблем выражает название одного из триптихов В. Янкилевского: «Существо во Вселенной». Его тема – человек, проходящий через многочисленные пространства: рождение, любовь, быт, сон, смерть… Ни одно из пространств, согласно художнику, не бывает конечным, ни одно не завершено. Отсюда переход от «плоской» живописи к живописному рельефу, к разрыванию плоскости, к демонстрации «черной дыры», к зиянию многослойности; отсюда и превращение зрителя из созерцателя в соучастника «пространства в пространстве».

Существенно: в 50-е – 60-е годы со-участие зрителя основывалось на экзистенциальной или религиозной встревоженности, на этической или интеллектуальной рефлексии, но никогда оно не превращалось в перформансы и хэппенинги. Отношения между художником и зрителем соответствовали архаической модели Учителя и учеников, Пророка и ожидающих откровений, Любимого и любящих; энергия профетизма, назидания, романтической эротики господствовала над энергией мышления, анализа, иронии, игры.

Художник-пророк, сколько б он ни говорил о самоценности искусства, не признает самодостаточности художественного жеста. Его не интересует «чистая форма». Он устремлен к трансформации, а не де-формации; свое высшее предназначение он видит в деле сотворения нового языка для новых откровений, низведения этих откровений в мир, теургического причастия к высшим креативным космическим энергиям. Он – вестник и демиург новой реальности…

Именно таков Михаил Шварцман – художник-мистик, эзотерик, творец прафеноменальных «Ликов» и «Иератур». Его уникальное творчество, быть может, ярче всего воплощает духовный радикализм московского предавангарда.

И в 50-х, и в 60-х годах Шварцман провозглашал свою связь со старым искусством, а не с авангардом. Артистической деформации Пикассо он противопоставлял метафизическую трансформацию иконописи с ее пластической «плотностью», «кованностью». Но в его искусстве нет ничего от стилизации. Его «Лики» и «Иературы» отсылают к архаике и, одновременно, дистанцируются от нее. В отличие от лица и маски. Лик создается смертью: его сущность открывается во гробе.

Смерть, таким образом, оказывается завершением здесь-бытия и обнаружением бытия прафеноменального. Прафеноменальному соответствует иная жизнь со своим собственным, «иератическим» языком. Пространством эманаций этой жизни является «иератическое» искусство, воплощающее посредством структур и кардиографических, безрефлекторных линий многослойное свечение рядов архитектонических «иератур». В пластическом измерении искусство Шварцмана подчинено силе световых энергий: подобно тому, как цвет драгоценного камня меняется от интенсивности и характера света, так меняется и многослойный, мерцающий цвет на изображениях «иератур». В этом свечении, полном взаимных отражений, и заключена таинственная магия искусства Шварцмана. Шварцман концентрирует в своих произведениях то, что европейский авангард обособил и наделил собственной жизнью: свет и структуру, оптику и тактильность, конструкцию и спонтанность.

Если для Шварцмана свет – визуализация невидимого в пульсирующей сложности трансформаций, то для его современников – художников группы «Зеро» и «Нового реализма» та же визуализация воплощена в абсолютной безусловности белого. Для Пьеро Мандзони – суть «плоть свободы», для Гюнтера Юккера – состояние наивысшей духовной концентрации.

«Я решил, – поясняет Юккер, – избрать белый цвет в качестве некоего предела цветовой насыщенности, как кульминацию цвета, как триумф над тьмой. Белый мир – это, думается мне, мир гуманный, в котором человек постигает свое цветовое существование и в котором он может оставаться живым. Эти белые структуры могут быть духовным языком: на нем мы начинаем медитировать. Состояние белизны можно понять как молитву, в его артикуляции может быть заключено духовное переживание».

Очевидно, нечто схожее мог бы сказать в 60-е годы о своем творчестве и Эдуард Штейнберг. Белое для него – единство метафизического и метафорического пространства, светового потока и идеального смысла. Каждая его картина подобна окну, через которое струится ровный, тихий свет Иной Действительности. Этот свет – одновременно и источник, и фон. В излучении световой энергии реальность трансформируется в медиативные предметы и архетипические знаки. Их соответствие между собой – соответствие Неба и Земли, платоновских «эйдосов» и мира привычных вещей, геометрических знаков «поэтического» космоса и материализованных символов земных стихий. Каждая картина Штейнберга становится мистериальным пространством, в котором пересечения мировых сил приоткрывают тайну подобий между идеограммами и вещами, претворяющими собственную судьбу в смиренной предоставленности духовному Свету.

Сам Штейнберг отрицает свою принадлежность к авангарду: «Авангард я не люблю и вообще не понимаю этого слова; я не современный, а традиционный художник». Однако его соотнесенность с наследием Малевича, русских конструктивистов или Моголи-Надя не подлежит сомнению. Штейнберг познакомился с классикой русского авангарда в начале 60-х годов в доме известного коллекционера Г. Костакиса. Но углубление в систему К. Малевича и любовь к нему пришли много позже – к 70-м годам. С этих пор и до сегодняшнего дня язык Малевича остается для Штейнберга способом существования в «ночи богооставленности» – «Черном квадрате». Штейнберг перекодировал геометрический язык супрематизма, опираясь на символизм христианско-платонической традиции. Продолжение дела Малевича он увидел в том, «чтобы напомнить миру язык геометрии, язык, способный высказать трагическую немоту. Для меня этот язык не универсум, но в нем есть тоска по истине и по трансцендентному, некое родство апофатическому богословию. Оставляя зрителя свободным, язык геометрии заставляет художника отказаться от «Я» (Э. Штейнберг. Письмо к К. С. Малевичу).

Свой отказ от «Я» Штейнберг подчиняет сверхличному служению истине христианства. Система многих его картин ориентирована теологически, в ней различимы членения пространства на Небо, Церковь, Землю; фигуративные символы напоминают, что рыба означает Христа, птица – Святой Дух.

Последние годы работы Штейнберга вновь стали фигуративными: на черно-белых холстах появились персонажи вымирающей деревни, – схематичные, но портретно точные, часто перечеркнутые крестами, с датами и именами – они составляют трагический мартиролог уходящей в безвестность немотствующей жизни.

Опору в традициях русского авангарда – прежде всего в наследии русского конструктивизма – искали и московские художники-кинетисты, известные как группа «Движение». Группа была основана в 1962 году и просуществовала до 1977 года. Ее основатель, руководитель и теоретик. Лев Нусберг, хорошо знакомый с искусством Габо, Певзнера, Мондриана, Моголи-Надя, идеями Баухауза, однако, не ограничивался разработкой чисто кинетических проблем, но думал прежде всего о «синтезе искусств», о соединении света, цвета, звука, движения. Исторические корни этого синтеза восходили к эстетической утопии русского символизма (вспомним проекты А. Скрябина, Вяч. Иванова, А. Белого), переосмысленной затем футуристами и конструктивистами.

Сам Нусберг начал свой путь в искусстве с беспредметной живописи. Затем делает трехмерные конструкции с использованием металла, дерева, стекла, ткани, зеркала, гвоздей и ниток. В центре его внимания – понятие симметрии, которую он вводит в искусство как движение (динамические симметрии, спирали, подобия и т. д.). Его занимает внутренняя взаимосвязь и рациональная гармония всех элементов. Для осуществления этой гармонии, в центре которой стоит человек, Нусберг выдвинул принцип сочетания искусственного и естественного, техники и природы, прошлого и настоящего. Так возникли проекты оформления городской среды, интерьеров, театральных постановок, хэппенингов, фильмов. Часть их этих проектов была осуществлена при поддержке друзей и учеников Нусберга, составивших вместе группу «Движение». Совместно были созданы разнообразные кинетические объекты – движущиеся, управляемые программой трехмерные конструкции с использованием оптических и цветовых эффектов, а также шумовой и электронной музыки. Кроме того, организовывались кинетические и театральные представления («Метаморфозы», «Трансформации», «Разбитое зеркало”), выставки кинетического искусства, разработки проектов искусственной био-кибернетической среды. Во всех работах главным для группы Нусберга оставалось решение проблемы идентичности человека во времени и пространстве, в естественной и искусственной среде.

После вынужденной эмиграции Нусберга группа «Движение» прекратила свое существование. Однако многие идеи группы впоследствии были использованы в теории и практике художественного оформительского искусства.

Особо следует выделить имена Вячеслава Колейчука и Франциско Инфантэ – художников, некоторое время работавших с Нусбергом. Колейчук – автор конструкторски изощренных и пластически изящных, всегда парадоксальных светокинетических установок, пространственных композиций, объектов, динамических, свободно трансформирующихся стержневых структур. Многие из его работ имеют самостоятельную эстетическую ценность, другие – подчинены идее дизайнерского формообразования.

Если для творчества Колейчука свойственны рациональность и острота парадокса, основанная на столкновении различных логических систем, то все творчество Франциско Инфантэ коренится в ощущении бесконечной Тайны – тайны природы и тайны искусства. Тайна для него – это непроявленность мира, то ощущение, без которого жизнь становится одномерной. Пытаясь разобраться в ощущении Тайны, Инфантэ открыл для себя неизъяснимую глубину слова «артефакт». В этом слове он выделяет несколько значений, выражающих существо его творчества «артефакт» – это вещь второй природы, то есть вещь, сделанная человеком и автономная по отношению к природе; это также факт искусства (арт-факт), требующий полного творческого присутствия художника; и, наконец, вечная символическая данность: то, чего не может быть, но таинственным образом случается.

В художественной системе Инфантэ «артефакт» неотделим от природной среды: природа и «артефакт» выступают на равных, как дополняющие друг друга величины. Природа является символом бесконечности, а искусственный объект-артефакт – символом технической части мира. Однако в отличие от «ланд-арт», артефакт ни в чем не нарушает природной среды; он возникает и исчезает по воле художника, лишь проявляя скрытые свойства природы.

Таким идеальным искусственным объектом-артефактом стало для Инфантэ зеркало, поверхность которого точно символизирует идеальность техники. Зеркало, помещенное в природной среде становится откровением события искусства. Оно не просто удваивает мир, но делает его изменившимся, исполненным непреднамеренностью, в которой действуют живые стихии природы. Соединение пространства жизни и пространства искусства у Инфантэ вновь отсылает нас к Малевичу, к его энергии мысли, поставившей художника на стыке искусства и метафизики. Очевидно, то, что означало для Малевича метафизическое «белое», у Инфантэ присутствует как «бесконечность природы». При этом супрематически-конструктивистские элементы не исчезают, но преобразуются в геометрию света. Отсюда – не только философская и культурная насыщенность артефактов Инфантэ, но и совершенно новый для традиции русского авангарда «прибавочный» элемент игры.

«Там, где взаимодействуют артефакт и природа, возникает игровое поле, – поясняет Инфантэ. – Оно является организующим началом, неким каркасом или сферой, внутри которой можно распоряжаться атрибутами самой природы: солнечным светом, воздухом, снегом, землей, небесами и т. д. Художник, поскольку он сам вдохновил такую ситуацию, находится в эпицентре игрового поля. Через него, как через магнитный сердечник, проходят все силовые линии поля. Такая привилегированная позиция дает ему право выбора тех моментов игры, которые для него важны». Рассказ о геометрических и конструктивистских тенденциях в искусстве московского протоавангарда будет неполным без упоминания имен Михаила Чернышёва и Александра Юликова. Чернышёв всегда был верен принципам «чистой геометрии» и всецело ориентировался на американские и западно-европейские художественные процессы. Его геометрические «Композиции» и «Самолеты», построенные на основании прямой или диагональной проекции, механической повторяемости и масштабного увеличения одних и тех же элементов, подобны логике шахматных этюдов. Форма в его живописи всегда упорядочена и подчинена внутреннему закону самодвижения. Но это движение не ведет за пределы «орнаменталистского» станковизма.

В беспредметных работах Юликова начала 70-х годов царствуют белизна, фактурная сгущенность, геометрические знаки. Многое в этих картинах заставляет вспомнить Юккера, Фонтана, фон Гревеница, Гёпферта. Однако Юликова занимают не столько материализация «духовной формы» или космические первоэлементы, сколько неуловимая энергия искусства, обнаруживающая себя сквозь абсолютную непроницаемость бессодержательности. Юликов очень точно и строго формулирует свои задачи, избегая всякого намека на литературно-метафизические спекуляции. И здесь, несомненно, он указывает на ту неосуществленную линию разрыва с местной традицией, где московский авангард мог бы повернуться к одной из «нулевых точек» современной проблематики искусства. Однако радикальной переориентации художественного сознания московское «неофициальное» искусство обязано не столько беспредметным или минималистическим тенденциям, сколько, напротив, принятию и концептуалистскому переосмыслению традиций фигуративности, литературности, идеологической избыточности местного искусства. Этот поворот к работе с продуктами идеологического перепроизводства, с социальной геральдикой и символами коллективных фантазий, осуществленный впервые художниками В. Комаром и А. Меламидом и вызвавший к жизни целое движение под названием соц-арт, стал тем освобождающим «нулевым уровнем», благодаря которому московское искусство начинает осознавать себя как открытую систему, способную переосмыслить любой жизненный материал.

Радикализм новой позиции заключался в том, что под сомнение были поставлены не только утопическое сознание с его фантазиями о художественно сконструированном рае, но и всякое устремление художественной воли утвердиться в индивидуальном или коллективном противостоянии социально-идеологическому проективизму. Обе эти ориентации были осмыслены как амбивалентные, поскольку обе несут в себе утопический потенциал и служат эстетической и политической воле к власти. Таким образом, искусство, как это было во времена «Черного квадрата» Малевича и «ready made» Дюшана, вновь возвращалось в пространство мысли, метафизики, иронии и игры.

Конечно, в этом «возвращении» ни на минуту не исчезала скептическая усмешка по поводу амбиций всякого авангарда. Постутопическое сознание осваивало открывшееся ему пространство как новую страну, нуждающуюся в исследовании. Когда же страна оказалась обжитой и страх неожиданного превратился в игру с неожиданными, стало совершенно естественным включить ее в другие системы пространства. Так, подобно превращению куколки в бабочку, московское искусство однажды осознало себя в качестве поставангарда в постмодернистской культуре.

Разумеется, случившаяся метаморфоза не отменяет «нулевого уровня», магически притягивающего к себе художественное сознание. И потому, даже после напористых атак и остроумных рекогносцировок, мы вновь и вновь вслушиваемся в вопросы, заново и непроизвольно объединяющие наследие русского и европейского авангарда: существует ли граница между творением художника и реальным миром? и что это такое – «реальный мир»? что такое язык современного искусства и как он связан с другими языками? что такое художественная деятельность в соотнесенности со всякой другой деятельностью?

Эта диалектика вопросов и ответов – один из знаков зрелости нашего художественного опыта, позволившего, наконец, выйти из гетто этнографического «своеобразия». В этой перспективе диалог с традициями авангарда становится неотъемлемой частью той новой духовной действительности, посредством которой культуры Востока и Запада открывают и осуществляют свое глубинное единство.

И здесь снова вспоминаются слова Гюнтера Юккера: «Потоки энергии, вызываемые людьми, способны создать духовную действительность».

Безусловно, слова эти относятся не только к художникам, но и к тем, кто поддерживает и доносит до нас их весть. Один из таких редких людей – создатель коллекции современного искусства Герхард Ленц.

Каталог выставки «Собрание Ленца Шёнберга.

Европейское движение в изобразительном искусстве с 1958 года по настоящее время», Stuttgart, Edition Cantz, 1989, с. 63–69.

Место искусства

Эти заметки предназначались для выставочного каталога. Выставочный же каталог – сродни путеводителю. В обоих – опорные ориентиры, информация, отсылки к иному – подлинному! – «там», подсказки выбрать лучшую «точку зрения». Разумеется, вы свободны в своих суждениях и своих маршрутах, однако, в какой-то момент новизна первых впечатлений корректируется движением пальца по карте: «здесь – это», «здесь – то», «здесь – я», «здесь-?..» Всякий вопрос о «чём-то», в конечном счете, оказывается вопросом самоопределения. Пора спросить путеводитель.

Первые страницы изъявлений благодарности – сродни ритуалу приветствий после первых шагов с трапа самолета или ступеней вагона. Флаги подняты; ораторы шаманствуют у микрофонов; свет софитов подобен торжеству восьмого дня творения. И хотя вы прилетели другим рейсом, либо вышли из соседнего поезда, вы замедляете шаг в минутном любопытстве. Кем бы вы ни были, священная церемония гостеприимства внушает мысль о границах и посланничестве.

Выставка – сродни городу или стране. Неважно: реальна эта страна или, словно «Утопия», создана воображением. У нее все равно есть своя история и свое соседство, преемство и новизна. Через них реализуется посланничество: манифестация новых смыслов, смена контекстов, переиначивание известного. Это и есть место встречи, выбора, решений; здесь, будто в магическом театре, зритель вправе изменить ход любого спектакля.

* * *

Всякая выставка – конкретное сопряжение новизны и преемства. Об этом бы и должна идти речь. Но вместо того, будто взгляд из ночного окна, – неотступная настоятельность уяснения совсем иных координат.

Мы – в пути, и вопреки неловкости, пора переспросить о месте назначения. Конечно, странно найти в путеводителе встречные вопросы. Но, коли речь об искусстве, нужно ли удивляться, если наш путь приведет нас к самим себе?

Итак, сделав шаг в магическое пространство искусства, уместно ли рассуждать о его «месте»? И как рассуждать? В стиле трактата, исповедания, притчи? Или – наподобие постмодернистской архитектуры – в неизбежноироническом допущении многоголосия?

Первое приближение

Место (топос) кажется чем-то особенным и трудно постижимым.

Аристотель (Физика. IV, 5,212а,7)

1. Всякое рассуждение о «месте искусства» имеет в своем истоке вопрос.

2. Но что это такое – «вопрос о месте искусства»? Откуда, почему, силою каких причин он возникает? Означает ли он молчаливое допущение, будто мы уже знаем, что такое искусство, и в свете известного «общего ответа» ищем еще один ответ – на этот раз производный? Или – вопрос о «месте искусства» есть ни что иное, как один из подступов к вопросу о том, что есть искусство, в чем его сущность и, наконец, в чем отличие искусства от неискусства? Но, задавшись этим поистине «вечным» вопросом, – на какой ответ мы смеем надеяться?

3. Круги подобных затруднений, составляющих энергетическое поле вопросов, столь же неизбывны, сколь неистощимы. И вряд ли это случайно.

4. Опосредованно – из истории культуры – мы знаем,

что возникновение уплотненной активности этого «поля проблем» обусловлено не чем иным, как именно изменением места искусства в контексте нашей жизни. Современное искусство и его фундаментальная проблематичность в самом существе своем нерасторжимы.

5. Знаменательно: прошлые эпохи, оставившие нам величайшие произведения, долгое время не имели даже термина, равнозначного нашему понятию «искусство». Греческое «технэ», вопреки глубокомысленному толкованию Хайдеггера, все-таки прежде всего – «ремесло», мастерство, профессия и в этом смысле – искусство; словом technites одинаково именовались и ремесленник, и мастер, и знаток, и художник. Так было и на протяжении многих столетий Средних веков.

6. То, что мы называем сегодня «искусством» этих прошедших эпох, образцы которого мы видим в музеях, художественных собраниях, на выставках, в альбомах и книгах, – изначально предполагало совсем иное «место в жизни». Место – топос – всех этих скульптур, фресок, икон, витражей, миниатюр, строений, текстов, песнопений было предельно конкретно и однозначно: храм, мистерия, жилище, агора, праздничный и повседневный ритуал.

7. Эпоха Ренессанса и последовавшая за ней духовная переориентация

Нужно ли продолжать эти рассуждения? Их логика понятна; место искусства есть вопрос о самом искусстве; вопрос же о самом искусстве немыслим вне произведения: всякое же про-изведение предполагает свой тёлос, а вместе со своим завершением и свое назначение – собственное социокультурное пространство; этим-то пространством и определяется изначальное место искусства.

Впрочем, здесь можно сказать еще решительнее: не только определяется; в конечном итоге «место искусства» поглощается пространством истории и пространством культуры.

Краткий курс топографии искусства

Разумеется, траектория предпринятых выше рассуждений, подталкивающая к мысли о круге, – на деле вовсе не итог, а лишь приближение к отправной точке. Вот почему слово «поглощается», в немотствующей темноте которого тонут все различия, означает не только конец, но также и начало: допущение «иного», свет нового дня. Итак,

34. Место искусства опознается через топографию искусства. При этом справедливо предполагается, что топография искусства есть частный случай более общей историзованной топографии культуры.

35. Действительно, все то, что по отношению к любому конкретному произведению искусства выступает в качестве необходимых рядов идентификации – например, то, что мы называем традициями, национальным своеобразием, единством стиля, новаторством, т. е. те перекрещивающиеся, сходящиеся в один пучок силовые линии смыслов, предопределяющие координацию произведения и способов его восприятия, кода и правил его декодирования – все это может быть представлено как топография исторически обусловленных культурных систем и норм.

36. Очевидно также, что специфика правил любого кода – т. е. его конвенциональности – опять-таки определяется конкретно-историческими особенностями той культуры, в которой они существуют.

37. Каждая такая особенность, в свою очередь, является элементом общей топографии, структура которой…

Прервем еще раз, ради краткости, намеченную траекторию; воображение догадливого читателя без труда продолжит не слишком сложную кривую.

Вернемся к слову «топография». По определению, всякая топография – описание и схема; карта, система значений, совокупность знаков, условностей; взаимное и послойное расположение частей. Неважно, имеет ли такой тип структуры центр или нет, статична она или динамична; для нас сейчас важно то, что символизируемое топографией пространство не только континуально, но, одновременно, и различимо. Все наследующие друг друга конструкции и реконструкции, схемы и методы описания возникают именно силой осуществленного различения.

Институализация сил различения символизируется «историей искусства» и «художественной критикой». Под этими секулярными эвфемизмами, конечно же, скрываются жреческие посвящения в тайны прошлого и ритуальные правила мистериального опознания, проверки, а затем расчленения священной жертвы. (Превращение искусствоведов и критиков в «экспертов» для коллекционеров «художественных ценностей», производство текстовых упаковок к «художественному товару» или инструкций к их правильному использованию – свидетельство деградации священной профессии). Сценарий ритуального действа, структурно близкий, как показали современные исследования, и для жреца, и для поэта, и для грамматика, и, конечно же для критика (греческий глагол крино, к которому восходит наше слово «критика», означает: различать, разделять, отделять, выбирать, проверять, толковать, выносить решение) сводится (6) к расчленению, разъединению первоначального единства (будьте жертва или текст), затем (в) к установлению разъятых частей посредством системы отождествлений с элементами космоса (текст иного порядка) и, наконец, (г) к синтезированию нового, высшего единства, артикулированного и воплощенного в слове (еще один образ текста).

К этим действиям присоединяются другие: установление священных мест (так называемые «памятники искусства») и образов паломничества к ним; совершение литургических священнодействий в храмах искусств; посвящение неофитов в эзотерический гносис; принятие пожертвований; и, в согласии с изощренной системой запретов, отделение «чистого» от «нечистого». В качестве хранителей «вечного», жрецы искусства совершают свободные переходы из настоящего в воспоминаемое и ожидаемое. Знаками укрощенного времени служат не только истории искусств, опирающиеся на различные традиции хронистов, пророков, мудрецов и комментаторов, но также регулярные празднества с сопутствующими им «профанными» действиями.

Эти краткие пояснения заставляют внести дополнительную коррективу к введенному нами понятию «топографии искусства»; место искусства (к какому бы образу обитания оно нас не отсылало) неотторжимо от времени; оно не есть только топос, оно всегда – хронотопос.

Другая корректива, нуждающаяся в экспликации: всякий раз, когда мы говорим здесь о произведении искусства (которое, попутно заметим, мыслится в категориальном аспекте как нерасторжимое единство объективной данности и сверхэмпирического значения), мы, конечно же, прежде всего имеем в виду статус произведения в хронотопосе.

Что означает такой статус?

Первые подходы к прояснению того, что есть произведение искусства и чем оно отличается от произведения неискусства, опять-таки втягивает нас в область, родственную архаической технике ритуального жертвоприношения. Вспомним: знание о том, какой должна быть жертва, пригодна она или нет, опирается на предварительный ритуал различения. В художественной критике этому соответствует первичный классификационный уровень. Следующий за ним – промежуточный уровень – производный: любуясь формой камня, найденного на берегу моря, мы, отдаваясь наивной, граничащей с двусмысленностью игрой, восхищаемся: «это – истинное произведение искусства!» Правда, «забыв» камень на берегу, мы – сознавая это или нет – мотивируем свое решение более важным оценочным уровнем, согласно которому, статус произведения искусства выводится из его причастности к институции хронотопоса. То есть, чтобы тот или иной предмет, объект или действие могли выступить в качестве произведения искусства, стать собирающей действенностью места, они должны обнаружить себя в пространстве (хронотопосе) искусства и через институализированную дифференцию приобщиться – пусть только в возможности! – к новому высшему единству.

Такого рода институция или институциональная структура, порождающая возможность даровать чему-либо статус искусства, включает в себя не только историю искусства и художественную критику, с их теориями, знанием, видением, интерпретациями, но также установившуюся (подчас весьма рутинную) практику, социальное ожидание, наконец, удостоверяющий фон, благодаря которому один и тот же предмет, помещенный, скажем, в этнографический музей и в музей искусств, обретает совершенно разный статус.

Очевидно, что религиозно-ориентированная теория вдохновения, теологически трактовавшая произведение искусства как результат особого, быть может, пророческого откровения художника-гения, также как и романтические представления о художнике – Учителе, художнике – божественном демиурге, творящем новые миры, либо вскрывающем истинную, доселе потаенную, «сущность» бытия, – отнюдь не являются альтернативой всеобщей топографии искусства. Напротив, как и следовало ожидать, теории эти, продолжающие жить в сознании множества зрителей, являются одними из устойчивых элементов общей топографии культуры.

Здесь наш путь вновь, хотя и на короткое время, совпадает с прерванной раньше траекторией верных собственному последованию размышлений.

108. Таким образом, чем больше мы прилагаем усилий для интерпретации или декодирования произведения искусства, тем более произведение это становится многозначным и неопределенным.

109. Критика, интерпретирующая произведение искусства посредством присущих ей способов различений и артикуляций, вводит произведение в поле опосредующих текстов.

110. Благодаря такого рода полям опосредующих текстов, произведение подключается к бесконечной текстуальности (интертекстуальности) культурной традиции.

111. Топография искусства или топография культуры, как явствует из предыдущего, являются составной частью бесконечной интертекстуальности.

112. Разумеется, существование беспредельной материи текстов или интерпретаций, принципиально исключает возможность «однозначного», «точного», «абсолютного» знания.

Очевидно, в этом пункте мы приближаемся к архетипической ситуации: Теофания, религиозная рецепция откровения, последующие кодексы специальных правил, наконец, многовариантные, подобные сложной ирригационной системе, комментарии к ним и – наряду со всем этим – одинокая вера, трепещущая свечой под ветрами неоднозначности.

Впрочем, рассуждая иначе, ситуация эта может быть уподоблена бесконечной шахматной доске, на которой, по мере игры, количество фигур не уменьшается, но, напротив, увеличивается. При этом главная трудность заключается в том, что игрок и шахматная фигура способны оказаться одним и тем же лицом.

Возможно, конечно, и другое толкование: бесконечность знаковых различий интертекстуальной материи, нуждающаяся в бесконечной рефлексии, есть одно из проявлений тантрической эротики, для которой подлинным наслаждением являются наслаждения от бесконечной игры и бесконечного ожидания, не знающих своего завершения. В таком случае, последование интерпретаций означает не что иное, как продолжение эротических ухищрений.

От топографии к топологии

Поглощение вопроса о месте искусства пространством культуры, растворение этого пространства в лоне бесконечной интертекстуальности парадоксальным образом, словно речь идет об умирающих и воскресающих богах древности, возвращает нам этот вопрос именно перед вызовом беспредельности.

Возвращает его как голос субъективности, глубины и радикальной конечности нашего собственного существования. Возвращает его через отказ принимать завершенность без соотнесения ее с конечностью сознания и безусловностью смысла.

Здесь-то и проходит линия разрыва непрерывности, о которой говорил когда-то Климакус-Кьеркегор: «Если индивидуум не остановит рефлексии, то будет без конца пребывать в ней. Такое самообречение на рефлексию делает его объективным в собственном смысле, все более лишая решимости, характерной для субъективности, закрывая дорогу субъективности к самой себе. Он надеется, что рефлексия может остановиться сама по себе, в то время как дело обстоит наоборот: она останавливается не объективно, а субъективно, следовательно, не сама по себе, но субъектом».

Очевидно: пришедший из этой тревоги вопрос о месте искусства, напрямую обращенный к субъективности, а не к этапам мировой истории и культуры, – имеет смысл только как вопрос из какой-то вполне определенной ситуации, ситуации «здесь и теперь». Несомненно, одной из таких фундаментальных ситуаций по отношению к искусству является ситуация зрителя.

Понятие ситуации определяется тем, что она неотторжима от конкретной, всегда «той» или «этой» точки зрения. Отсюда – возможность драматического конфликта между «глазами», стремящимися охватить пространство усилием жизненного испытания, и «точками зрения», выражающими вполне определенные принципы, правила, идеологические установки. С одной стороны – вопрос, пытливость, новизна, риск: с другой – ответ, предваряющее знание, привычка, безопасность. На одном полюсе – мир, заново воссоздаваемый, творимый; на другом – уже сотворенный, созданный, готовый.

Проблематичность ситуации зрителя – в побудительной необходимости вступить на свой путь, найти собственную точку зрения, а вместе с ней – принять риск и бремя субъективности: согласиться на ответственность за свой вопрос, свой взгляд, свое решение, свой выбор. В этом испытании, где конституирование смысла совпадает с его проживанием, неизбежно выхождение за пределы «готового мира», с неотвратимостью принуждающее нас измениться, стать «иными». И такова же судьба любого, увиденного другими глазами произведения, объекта, действия: они теперь не те, какими были раньше. Их изменение – след нашего пути к самим себе. То, что мы на этом пути увидели, конструируя и проживая смыслы конечного сознания, нельзя ни предсказать, ни получить в готовом виде из чего-то предшествующего: это должно случиться, стать местом события – события жизни и события искусства одновременно; события во всей молекулярной сцепленности своих значений: происшествия, факта, явления, со-бытия.

Этот экзистенциальный акт самоопределения и есть точка прорыва в картографической беспредельности. На место топографии здесь приходит «неизмерительная геометрия»– топология, – разбуженная субъективностью креативная реальность смыслообразующей многомерности. Нет, речь не идет о «воображаемых музеях» или постмодернистском мультипроективизме. Речь о том, что истину искусства – она же есть и место искусства – нельзя ниоткуда получить, будто посылку по почте; ее можно лишь воссоздавать. Ибо истина искусства никогда не дана нам как вещь или предмет, но лишь задача. Она есть то, что творится заново, вновь создается как то, что есть здесь и сейчас. В отличие от знания она не складывается из прибавления одного элемента к другому, какого-то одного специфического «восприятия» к последующему, но присутствует целиком полнотой смыслосодержания.

Поскольку место искусства манифестирует себя про-изведением, то это его притязание на услышанность и отвеченность может быть воспринято субъективностью не интертекстуально, не топографически, но как отклик – через проживание своей ситуации-перед-лицом-про-изведения. «Прожить» – в данном случае, означает принять «иное» как часть собственной жизни и тем самым преосуществить это «иное» или эту «часть» в тотальную современность: то есть актуализировать свою ситуацию топологически.

Быть может, самое трудное здесь – преодолеть страх. Страх потерять устойчивость, а вместе с ней – привычный мир. Отсюда – страх перед новизной, провоцирующей объявить все новое «пустым», и «ничтожным». И, одновременно, страх оказаться «отсталым», «устаревшим», утратить понимание современности. Страх за свою преданность прошлому, и страх за возможное его предательство. Страх за свой конформизм, и страх зайти слишком далеко. Страх не распознать границы между реальностью и ее имитацией. Страх дискредитировать себя перед мнениями других, и страх уронить себя в собственных глазах… Из того же страха – готовность рассуждать так лишь потому, что об этом принято рассуждать так; обреченность смиряться, молчать, менять маски, прибегать к ухищрениям и подменам.

Все это делает исходную ситуацию зрителя похожей на ту, в которой вязнет добивающийся царской невесты герой народных сказок: его женитьба невозможна без испытания в разгадывании загадок. И если б не подсказки добрых помощников – не сносить ему головы. Сегодня в роли волшебных посредников выступают искусствоведы и критики. Тут их функции совпадают с архаическими прототипами: ведь ритуальное отгадывание загадок, как известно, вовсе не предполагало проверки ума кандидата; оно требовало лишь знания готовых ответов – потаенного пароля, открывающего двери в закрытый для чужака клан. В наше время обладание готовыми рецептами хоть и открывает доступ к топографии искусства или культуры, однако ни на шаг не приближает к их топологии.

Приближение возникает только через понимание ситуации как ситуации. «Понимание» в данном случае означает совсем другое, нежели знание, либо какое-то особое постижение. Ведь младенец, который еще ничего не постигает, тем не менее уже понимает, существуя, себя самого как дитя, родителей как родителей. Другими словами: он реализует свою ситуацию. К подобной же реализации собственной ситуации перед вызовом про-изведения призван и зритель.

Когда-то такую реализацию понимали достаточно просто. От зрителя ждали выполнения «эстетических» или каких-то других требований: восторга, волнения, вчувствования, самопознания, любования, художественного наслаждения, уяснения законов прекрасного. Отношения между художником и зрителем соответствовали архаической модели отношений Учителя и учеников, Пророка и ожидающих откровений, Любимого и любящих; «вертикально» ориентированный язык назидания, эзотерики, профетизма и романтической эротики противостоял «горизонтальному» языку мышления, анализа, иронии, игры. Место искусства мыслилось храмом, школой, будуаром; произведение – иконой, учебником, эротическим фетишем.

Искусство модернизма и авангарда изрядно порушило эту систему представлений. Теперь, вместе с Сартром, мы можем сказать, что человек, будь он художником или зрителем, – это существо, которое не способно созерцать ситуацию, не изменяя ее, поскольку сам взгляд его укрепляет, разрушает, лепит, либо, подобно вечности, изменяет объект как таковой. Истина человека и мира раскрывается в актах любви, ненависти, гнева, страха, радости, возмущения, надежды и отчаяния. Современный зритель – отныне не отчужденный наблюдатель, ученик или потребитель, но активный соучастник события искусства. Уже импрессионисты, располагавшие чистые тона на холсте друг после друга, вместо того, чтобы смешивать их на палитре, верили, что переход цветов один в другой осуществится самим зрителем. На эту же веру в активность зрителя опирались Пруст и Джойс, строившие свои романы на основе воссоздания читателем собственного целого из бесконечного числа разрозненных отступлений, намеков, моментальных снимков, скрытых соответствий. К этому же труду зрителя апеллировала и теория монтажа всей конструктивистской поэтики от кубистических коллажей до кино, и беспредметная живопись, и поствеберновская музыка. Для современного искусства принятие подвижности, даже текучести ситуационности зрителя стало вообще одним из непременных элементов искусства. Таким образом, мы наконец подходим к точке, где художник и зритель герменевтически «уравнены». Точка эта – ситуация понимания того, что истину искусства нельзя ниоткуда получить, ее можно только создавать.

На том же перекрестке подступов к герменевтике топологии, быть может, иначе будет услышан и голос вновь пересекающего наш путь рассуждения:

314. Это понимание, безусловно, является архё, основополагающим началом и всепронизывающим принципом всякого подлинного творческого акта художника.

315. Завершение творческого акта художника, его телос есть художественное произведение.

316. Однако то, что является тёлосом для творческого акта художника, есть архё; для творческого акта зрителя.

317. Но к чему движется в своем творчестве зритель? Конечно, не к реконструкции архё художника или, что еще более нелепо, к выяснению скрытых вытесненных мотивов, либо скрытых означаемых. Как уже говорилось, символ не есть эвфемизм, грим или маска.

318. Очевидно, зритель, также как и художник, движется к безусловной достоверности той реальности, где сливаются горизонты истока и завершения.

319. Место этого завершения и есть место искусства.

Сцена московского искусства

Нет, здесь не будет описания московского искусства. Оставим сцену пустой, как это случается в театре. Занавес поднят, полумрак, основы декораций, какие-то хождения, возня техников, бесстыдство вывернутых наружу кулис и только одинокий зритель, перепутавший числа, наблюдает некое подобие репетиций между вчерашним и завтрашним спектаклями. О чем он думает? о сюжете? ролях? артистах? авторе пьесы? о себе? о месте искусства?

Возможно, разрыв между спектаклями – не пустая заминка, не пауза, но, как вдох и выдох, органическая составная общей драматургии. И в этом смысле вопрос о топосе, с неотвратимостью втянутый в «эстетику мерцаний», проясняется простым изменением масштабов, сменой горизонтов, вниманием к ремаркам, в том числе, конечно, искусствоведческим.

Историческая драматургия московского искусства предопределена его разделением на искусство «официальное» и «неофициальное». Пока эта бинарная оппозиция сохраняла свою силу, межевая черта оставалась достаточно ясной. Каждое из этих искусств причисляло себя к разным культурным традициям, разным сферам технэ, разному пониманию своего архе, своего телоса и своего назначения. При этом каждая из сторон отказывала другой даже в помыслах претендовать на место искусства.

Одна сторона, опиравшаяся на поддержку государственной власти, идеологию и монопольное право представлять «самое передовое» и «самое лучшее» в мире искусство, видела во всех несогласных лишь упорство заблуждения, пустоту праздного экспериментаторства, кривлянье, уродство, безыдейность, дискредитацию высоких принципов. Сторона противоположная смотрела на торжество официоза как на выморочный мир пропагандистско-идеологических фантазмов, обладающих ритуальными, либо магическими функциями, но лишенных бытийственного, онтологического основания. С этой точки зрения – а подобным образом рассуждали еще древние гностики, учившие о наличии зла и одновременном его отсутствии в качестве бытийственной сущности – было просто нелепо говорить о топосе того, что не имеет экзистенциальных, духовных, интеллектуальных и, конечно же, эстетических качеств.

Легко заметить, что конфронтирующие стороны неосознанно ориентировались на разные герменевтики: искусство официальное смотрело на мир «топографически», искусство неофициальное – «топологически». Для первого – место искусства поглощалось пространством культуры, манихейски разведенной на «прогрессивную» и «реакционную», для второго – топос искусства обнаруживался в индивидуалистическом жесте, в подлинности жизненной позиции художника, исповедующего лютеровское «Нier stehe ich – ich kann nicht anders» – «Я здесь стою и не могу иначе».

Конечно, это только схема. Каждая из сторон не стояла на месте. И, конечно, могла иначе. Время меняло исторический масштаб, раздвигало горизонт культуры; возникали более сложные стратификации, изощренные различения. Для «неофициального» московского «авангарда» все острей, мучительнее становился обращенный к себе вопрос об общемировом контексте, о связи с современными актуальными проблемами, процессами, идеями, ценностями, наконец, о собственном месте внутри эйкумены искусства. Другой вопрос, пришедший вместе с поп-артом, концепт-артом и структурализмом – вопрос о языке, способном преодолевать вязкое наследие архетипических противостояний (например, «Поэт – и Власть»), устойчивых маркировок или сопутствующих им табу.

С появлением московского соц-арта такой язык возник, и насаждаемая сверху жесткая оппозиция «официального» – «неофициального» перестала приниматься многими художниками как нечто непреложное. То, что раньше с позиций диссидентского модернизма воспринималось как внехудожественная, бесчеловечная, лишенная статуса бытия «мертвая зона», радиоактивности которой художники аскетически противостояли; либо приватизированной самоизоляцией, либо эмигрантским исходом – концептуалистским сознанием было осмыслено как одно из возможных пространств для реализации собственных задач поставангардного искусства; священный язык официоза был использован как полноправный элемент современного языка искусства. При этом идеократические артефакты – сакральные предметы, эмблемы, лозунги, общеупотребительные символы естественным образом теряли угрозу смертоносной реальности, превращаясь в одну из «возможностей» многомерного мира культуры.

Социально-политические сдвиги последних лет отменили обязательный дуализм «официального» – «неофициального»; у искусства явилась новая возможность: стать пост-официальным. И этот его новый статус побудил художников заново переосмыслить соотношения топографии и топологии.

Еще совсем недавно обсуждение своеобразия местного искусства в сопоставлении его с искусством мировым, было одним из тех болезненно навязчивых мотивов, что неистребимо возникают при любом разговоре с невротиком. В ситуации почти полной изоляции, мир московского искусства напоминал оккупационное гетто. Ярлыки «субкультура», «этнография», «интравертность» были чем-то вроде неизбывной желтой звезды. Их невозможно было забыть, даже когда о них не говорили или не думали.

Открывшаяся возможность выезжать за границу и непосредственно знакомиться с современным искусством и художественной жизнью значительно ослабила болезненную остроту сопоставления различных миров. Художники втянулись в налаженный артбизнес, где очень скоро обрели денежный эквивалент своим «экзистенциальным» и «духовным» ценностям. Сшитые наспех теории о постмодернистской ситуации, ставшие скорее знаком самооправдания, нежели независимой рефлексии, легко объяснили, каким образом ценность искусства совпадает с цифрами в каталогах аукционов или компьютерах артдиллеров. Оставалось лишь выяснить место собственного искусства в горизонте искусства мирового. И здесь вопрос о своеобразии московского искусства приобрел неожиданную актуальность. Теперь он стал доминантной потребностью самого художественного сознания. При этом историзирующая самоидентификация художника превратилась в важнейший элемент его собственного мифа, позиции, «image», «жеста». Вне этой историоризации, предполагающей твердое знание основоположников, предтеч, учителей, учеников, традиций, содружеств и противостояний художник рискует быть превратно истолкованным или неверно оцененным; место в региональной истории проясняет сегодня значимость его дела и судьбы куда точнее, нежели любые футурологические прогнозы или апелляции к «вечности».

Так, структура сегодняшнего поставангарда сама подвергала себя атаке и провокации историзма. Однако стимулируется такая атака не для того, чтобы эту структуру разрушить, но, напротив, ради того, чтобы придать ей большую дифференцированность, динамическую многозначность, активность саморефлексии и артикуляции.

В искусстве, затерявшемся между производством этнографических сувениров и поиском некоего «интернационального стиля», необычайно важными оказались не только выставки, но и теоретические статьи, даже мемуары самих художников. Не дожидаясь лучших времен, когда возникнут собственные Ролан Барт, Фуко, Лиотар, Деррида, Бодрийар или Делез с Гваттари, художники сами, порой средствами доморощенного философского дискурса, пытаются определить соотношение того, что мы назвали здесь топографией и топологией искусства.

Таким образом, место искусства обретает еще одну устойчивую манифестацию – художника, размышляющего об этом месте перед ускользающим фактом проблематичности или даже отсутствия топоса.

«Перед притчами»

(«Von den Gleichnissen»)

Так называется небольшой текст Франца Кафки. И в ситуации, где Критик, Читатель, Художник и Зритель уже готовы сделать очередные ходы на бесконечной шахматной доске, – отчего нам не задержать игру и не дать слово Мастеру?

Многие жалуются, – повествует Кафка – что слово мудрецов – всегда только притчи, непригодные для каждодневной жизни, и что только ими мы и обладаем. Когда мудрец говорит: «Иди туда», он не имеет в виду, что нужно перейти на другую сторону; это было бы еще осуществимо, если бы результат был равен пути; нет, он имеет в виду некое сказочное «там», нечто, чего мы не знаем, что он и сам не мог бы точнее обозначить и что, следовательно, ничем не может помочь нам. Все эти притчи, собственно, только и говорят, что непостижимое непостижимо, а это и без того нам известно. Но то, с чем мы сражаемся ежедневно, – это совсем другие вещи.

На это один сказал: «Почему вы сопротивляетесь? Если вы станете следовать притчам, то сами превратитесь в притчи и тем самым освободитесь от ежедневных забот».

Другой сказал: «Готов спорить, что и это притча».

Первый сказал: «Ты выиграл».

Второй сказал: «Но, к сожалению, только в притче».

Первый сказал: «Нет, в действительности; в притче ты проиграл».

Журнал «Творчество», 1991, № 11, с. 4–8

Зеркало и окно

Художественные авангарды Запада и России: различия оптико-визуальных кодов

Тема этих заметок – попытка прояснить некоторые различия между художественными авангардами Запада и России. Общие веры, свойственные авангардным движениям – желание нанести социальное оскорбление культурным институтам через произведения, нарочито неприемлемые обществом, активизм, энтузиазм, непримиримость в действиях против чего-то или против кого-то, нигилистическое стремление стирать с пути традиционные запреты, презирать общепринятые ценности, революционность (в культурном смысле), культ молодости, самопропаганда, преобладание поэтики над произведением – все эти черты, выделенные Ренато Поджоли и Умберто Эко^1 как наиболее устойчивые, обычно заставляли больше говорить о сходствах, нежели об отличиях. И вряд ли эту очевидную для всех общность нужно сегодня оспаривать.

Однако в естественном стремлении понять особенности прошлых авангардов недостаточно останавливаться только на анализе манифестов, идей, индивидуальных стилей, на судьбе художественных групп или их влияний. Необычайно интересно выделить также те аспекты, которые связаны с предшествующей культурной традицией и которую, как мы знаем из деклараций художников авангарда, они будто бы радикально отрицали. Но сколь далеко простиралось это отрицание?

И сколь радикально было не отвержение тех или иных господствующих стилей, эстетических доктрин и общественных вкусов, но самих основ культуры.

Об одном из таких аспектов – различии оптико-визуальных кодов культур Запада и России – и пойдет речь.

I

1. Ради краткости, сущность этих различий я вынужден пояснить посредством метафоры. Такой обобщающей метафорой для обозначения оптиковизуальных кодов культур Запада является зеркало.

Фундаментальное свойство зеркала – способность посредством отражения не только обнаруживать невидимое для глаз зрителя, но и создавать другую реальность по отношению к «прямому» визуальному пониманию непосредственно данной действительности,т. е. реальность а-симметричную и «несубстанциальную», «имматериальную».

Оба эти качества «другой реальности» составляют устойчивую оппозицию предметному миру, миру-оригиналу, миру «подлинников». При этом ассиметричность, взятая как знак, составляет не только подобие референту, но и контраст между ними. Также «несубстанциальность» или «имматериальности»: по отношению к референту нефиксированности, либо временная разорванность отражений могут означать как возможность, так и невозможность их идентификации. (Ср., например, выражение: «Я увидел в зеркале не свое, но какое-то незнакомое, чужое лицо»).

В различных культурных традициях противоположные члены оппозиции «подлинное/отраженное» могут наделяться разными ценностными статусами, что, соответственно, меняет смысл, место и функции самой оппозиции в культуре.

В зависимости от центрального или периферийного места, которое эта оппозиция занимает в культурном самосознании, из нее могут быть сделаны самые разные теоретические и прагматические экспликации. Закрепленные традицией, эти экспликации естественным образом определяют систему культурных – в том числе и оптико-визуальных – кодов.

Использование термина «код», означающего закономерно организованную систему знаков и их соотношений, предполагает, что культура может рассматриваться как определенным образом структурированный текст, допускающий, в свою очередь, образование «текста в тексте» или «текстов в тексте», которые могут «читаться» и интерпретироваться социумом.

2. В западноевропейской культуре зеркало и порожденная его отражательной способностью «другая реальность» занимают одно из центральных мест^2.

Уже для европейского искусства прошлого зеркало означало уникальную возможность преодолеть оптическую ограниченность человеческого глаза. Оно позволяло увидеть и показать либо невидимое для собственных глаз художника (прежде всего – себя: автопортрет), либо оборотную, скрытую от зрителя сторону видимого (таково, например, изображение лица Венеры на картине Диего Веласкеса «Венера и Амур», 1650 г. или изображение спин фигур в зеркале на картине Яна Ван Эйка «Чета Арнольфини», 1434 г. – мотив, повторенный позже Эдуардом Манэ в его «Ваг aux Folies-Berger», 1882 г.), либо – ввести в картину фигуры, находящиеся за пределами изображаемого, т. е. «за спиной художника» (как, например, в «Менинах» Веласкеса, 1656 г.), либо – вообще изменить представления о видимом за счет введения «пространства иллюзорного» (например, зеркальные интерьеры в Версале: Зал войны, 1680 г., Зеркальная галерея, 1678–1686 гг.; зеркальные кабинеты во Франции – Maison – Laffite 1650 г. в Германии – например, во дворце Людвигсбурга и т. д.)3.

Для европейской науки зеркало также было стимулом увидеть недоступные глазу объекты макро– и микромира. После появления в XVII веке идей зеркальных телескопов (Цучи – 1616 г., Грегори – 1663 г., Ньютон – 1668 г.) и сложных микроскопов, научное и прагматическое использование зеркальной рефлексии, например, посредством перископа, телескопа-рефлектора, гелиоустановки, лазера и т. д. сохраняет свою актуальность по сей день.

Однако, быть может, самым важным свидетельством постоянного присутствия «другой реальности» в западноевропейской культуре служит наличие в ней двух базисных терминов-понятий, определяющих характер всего европейского мышления: рефлексия и спекуляция. И своей этимологией, и своими семантическими экспликациями оба эти слова в очередной раз отсылают нас к зеркалу, к отражению, к асимметрии, к несубстанциальности.

Напомню: спекулятивное знание, в отличие от знания научного, направлено не на природно-сущее, не на предметы и связи между ними, но на вопросы, на которые не могут дать ответ никакое опытное применение разума и заимствованные отсюда принципы. Философская спекуляция направлена на вопросы, осмысляющие предельные, мета-физические – непредметные – основоположения. По отношению к предметному, природно-сущему миру спекулятивное мышление не просто ориентировано на «другую реальность», оно само являет собой «другую реальность».

Так же – рефлексия. В качестве формы теоретической деятельности, в качестве мысли о мысли, рефлексия, согласно формуле Канта, «не имеет дела с самими предметами, чтобы получить понятия прямо от них»; она есть «осознание отношения данных представлений к различным нашим источникам познания, и только благодаря ей отношение их друг к другу может быть правильно определено»4.

3. В новоевропейской культуре, где с победой номинализма над средневековым реализмом в конце концов возобладало представление о непрозрачности бытия для умозрения, способного видеть последнюю истину вещей, скрытую под покровами видимости, рефлексия, таким образом, обрела две важные возможности.

Первая – оказаться вместе со словом «зеркало» метафорой субъективности: т. е. либо метафорой любых форм занятого самим собой субъективного самосознания, правда, с иронией допускающего неизбежность контрабанды иллюзий относительно самого себя и своей истины, либо – метафорой нарциссически замыкающегося в самом себе субъекта, обреченного эросом на смертельную непроницаемость, непрозрачность Зазеркалья или двойничества^5. (Литературоведами давно отмечено: мотив двойника, как остраненное отражение персонажа в художественном творчестве, обычно строится на основе замены симметрии «правого/левого»: мертвец – двойник живого, безобразный – прекрасного, преступный – святого, ничтожный – великого и т. д.6)

Вторая возможность рефлексии – оказаться самосовершенствующейся техникой установления отношений между различными смысловыми рядами. В этом значении рефлексия выступает уже как система рационального анализа, как структура рациональности и критичности. Здесь техника рефлексии и рефлексия как техника должны были неминуемо привести к стимуляции технических средств визуализации рефлексии.

4. Существенно: в европейской культуре обе возможности рефлексии – Нарцисс, безотрывно всматривающийся в свое отражением персей, посредством щита-зеркала побеждающий хитонические силы: то есть субъективность и рациональность – не только не исключают одна другую, но способны теснейшим образом объединяться, порождая сложные структуры двойного кодирования, нередко сопровождающиеся изысканной игрой «реального», «условного» и «еще более условного».

Простейшая модельтакой взаимосвязи двух типов рефлексии – литературный текст, в котором персонаж смотрит «в себя» посредством саморефлексии и одновременно смотрит «на себя», отражаясь во взглядах других. Или еще нагляднее: в «Гамлете» пьеса, разыгрываемая по инициативе Гамлета, повторяет в условной манере пьесу, сочиненную Шекспиром, превращая тем самым удвоение в осознанную структурную конструкцию двойного кодирования. Из подобной структуры «текста в тексте» закономерна необходимость рефлексии следующего порядка, активизирующая способность читателя или зрителя рассматривать уникальность «я» персонажа, автора и его литературных приемов сквозь призму своей субъективности и рационально-критической рефлексии. Разумеется, и то, и другое, в свою очередь, также могут стать (и становятся!) темой последующей рефлексии.

Одним из далеких прообразов объединения различных рефлексий в структурное целое служат средневековые «суммы», которые обычно именовались Speculum, «зерцало». В исследовании Херберта Грабеса^7 можно найти обширнейший каталог всевозможных «зерцал» с XIII по XVII век: Speculum caritatis, Speculum ecclesiae. Speculum fidei, Speculum animae, Speculum alchimiae, Speculum astrologiae, Speculum amoris, Speculum mortis ит.д.

Метафора зеркала использована в текстах этого времени с поразительной настойчивостью и подвижностью: «Зеркалом» именуются и Бог, и Христос, и ангелы, и космос, и природа, и человек, и город, и государство, и женщина, и король, и душа, и ум, и тело. Зеркало – это метафора и познания, и любви, и обмена, и поэзии, и живописи. Кажется, будто весь универсум суть бесконечные отражения одних зеркал в других. И это не удивительно: метафора зеркала была наилучшим способом объединить ищущих своей идентичности субъективность и рациональность.

Наличие подобных Speculum выполняло в культуре функцию, сходную с той, которую в отношении психического, согласно структурному психоанализу Жака Лакана, выполняет воображаемое: образ самого себя, личностная самотождественность, которая возникает у ребенка на «стадии зеркала»8.

Примечательно: согласно Лакану, процесс формирования «воображаемого» является оборотной стороной разрыва индивида с телом Матери, символизирующей «реальное» – первичную общность «я» ребенка с окружающим миром. Важнейшая функция «воображаемого» – психическая защита индивида: «воображаемое» подчиняется не «принципу реальности», а логике иллюзии. Оно создает такой образ «Я», который устраивает индивида и играет защитную роль как по отношению к объективной действительности, так и по отношению к тем его образам, которые существуют в сознании «других».

Легко заметить: в построении Лакана, выделившего в сфере психического слои «реального», «воображаемого» и «символического» лежит общее для европейской культуры стремление привести в равновесие субъективность с ее «логикой иллюзии» и рациональную рефлексию с ее «логикой объективности».

Повседневным символом такого равновесия сегодня является компьютер.

II

5. Вторжение визуально сконструированной, граничащей между иллюзией и жизнью «другой реальности» Вальтер Беньямин относил к эпохе парижских Пассажей и «стеклянной архитектуры». Это – эпоха панорам-имитаций природы.

«В том, что панорама, изображая природу, – писал Беньямин в Passagen-Werk, – стремилась порождать обманчивые впечатления, предугадывается их переход к фотографии, от нее – к фильму и тон-фильму… Панорамы, провозглашая стирание грани между искусством и техникой, попутно являют собой выражение нового чувства жизни»9.

Изобретатель фотографии Дагерр, замечает Беньямин, был учеником панорамного живописца Пьера Прево, а первые фотографы относились к представителям авангардного искусства^10.

Но фотография – только частный случай зеркальности в системе европейского искусства. Ее истоки, как и само стирание граней между искусством и техникой, – процесс необычайно важный для судеб европейского авангарда и всего современного искусства, – следует искать в более отдаленных временах.

Исторически, попытки технического создания «другой» – иллюзорной, симулятивной или виртуальной реальности, асимметричной по отношению к повседневной действительности – ведут не к панорамам и фотографии, но – через них – к зеркалу.

Именно «зеркало, – вспомним здесь проницательное замечание Густава Рене Хоке, – становится в начале нового времени символом ‘проблематики’ ‘современного’ (modemen) послесредневекового духа»11.

В исторической актуализации этой «проблематики» следует выделить два диалектически сопряженных между собой момента.

Первый, непосредственно связанный с метафорой зеркала в искусстве, отчасти уже был упомянут. Это – автопортрет и всевозможные иллюзионистическо-оптические эффекты в живописи и архитектуре, начиная с Ренессанса и далее – через деформацию и игру с перспективой Маньеризма и Барокко – ведущие к разрушению средневековой и неоплатонической традиции понимания картины как «окна» в истинный мир. Образ теряет принудительную связь с референтом. Произведение стремится стать самодостаточным пространством для репрезентации автономной и самоценной художественной реальности, требующей от зрителя понимания себя именно как реальности художественной, а не какой-либо иной. Последующий иллюзионизм в искусстве при этом не столько «имитирует жизнь», как это нередко представляется, сколько моделирует условность в качестве «другой реальности». И для культурного самосознания ценностный статус этой вполне условной «другой реальности» обретаетте же права, что и статус самой «действительности».

Второй момент связан со структурой рациональности, которая дала необходимые предпосылки к созданию технических аппаратов для построения «другой реальности». От простейшего волшебного оптического прибора, где два отражающихся друг в друге зеркала создают модель бесконечного регресса, техническое использование оптики ведет нас к сконструированной в XVI веке Дж. Б. делла Порта «камере обскура», к параболическим зеркалам и линзам, позволяющим создавать проекции изображений с использованием источников света в катоптрической аппаратуре иезуита Афанасиуса Кирхера (1602–1680) в его «Laterna magica» и дальше – к «Фантаскопу» (1798-99) бельгийца Этьена Гаспара Робертсона и множеству других подобных изобретений, комбинировавших визуальные иллюзии со светом и движением.

Оба эти момента, сопряженные впервые креативным воображением Леонардо да Винчи, показывают, что стирание граней между искусством и техникой началось задолго до парижских Пассажей.

В XIX–XX веках выстраиваются уже целые ряды постоянно совершенствовавшейся оптической техники, с которой было вынуждено считаться искусство: тут и лампаскоп, и диаскоп, и эпископ, – ведущие к современному диапроектору и полиэкранам; тут и всевозможные картины-декорации, создающие разнообразные иллюзорные пространства: круговая панорама (первая панорама больших размеров была устроена ирландским живописцем Робертом Паркером в 1787 г. в Эдинбурге, но придумана была ранее того Брейсигом в Данциге), диорама, изобретенная Ж. М. Дагерром и показанная в 1822 г. в Париже, неорама (1827), мириорама, косморама, георама, плеорама (1831), циклорама (1853), стереооптикон-циклорама (1894), фоторама (фотографическая панорама-проекция), синеорама (круговая кинопанорама-проекция); тут и дагерротипы, фотографии, кинематограф и анимацион-фильмы; тут и стереоскоп, ведущий к современной голографии; тут и калейдоскоп, изобретенный Брюстером в 1818 г., и начавшаяся со второй половины XIX века традиция комиксов; тут, конечно же, и телевидение, и компьютер, и видео, стимулирующие построение «виртуальной действительности».

6. С развитием технических средств, позволивших отделять «зеркальные изображения» от объектов, консервировать их, переносить их из одного пространства в другое, показывать из с разной степенью детализации, длительности или эмоциональной выразительности, наконец, тиражировать и передавать их на расстояние, нарастала и степень собственной художественной рефлексии по отношению к новым оптико-визуальным кодам, связанным с созданием или моделированием этой «другой реальности».

Условность канонизированных академической традицией схем живописной оптики убедительно продемонстрировали еще импрессионисты XIX века, включившие в живопись теорию спектрального разложения света (с большей последовательностью сделали позже пуантелисты).

Кубизм пошел значительно дальше, соединив глаз с аналитической и синтетической функциями сознания и построив принципиально асимметричную по отношению к миметической «оптике окна» картину.

Новый опыт времени, который кубизм ввел посредством совмещения в одной картине изображений предмета с различныхточек зрения, футуризм интерпретировал как проблему движения. Символом движения была провозглашена машина, культ которой – вместе с культом новизны и прогресса – вызвал в футуризме поиск более динамичных визуальных кодов^12.

Переход искусства к кинетической оптике – только частный случай использования новых визуальных средств, с которыми художники вынуждены были считаться после открытия Дагерра. Уже в XIX веке стало ясно, что фотография есть нечто большее, нежели «материал», позволяющий сохранить первоначальные образы для последующего воспроизведения их средствами живописи. Теоретическая рефлексия о сходстве и различиях между оптикой живописи и оптикой фотообъектива оказалась одной из важнейших отправных точек для прояснения собственных задач живописи и освобождения ее от «паразитического существования в ритуале» (В. Беньямин)13, с которым ее соединяло прошлое.

Фотография коренным образом изменила представления о границах художественного пространства и, соответственно, о статусе и языке «другой реальности»14. Путь от фотомонтажа середины XIX века, упразднявшего «незыблемую» зависимость фотообраза от референта, к фотоколлажу, к конструктивистской, сюрреалистической, абстрактной, отчуждающей или концептуальной фотографии привел сегодня к возможности новых трансформаций фотообразов посредством компьютера.

Примеры предельной активности, с которой все искусство европейского авангарда и поставангарда обращалось к техническому, визуальным и теоретическим экспликациям метафоры зеркала легко умножить.

Прежде всего это, конечно, прямая репрезентация самого источника отражений. Зеркало и зеркальная поверхности становятся важным элементом асамбляжных и комбинированных объектов еще в 20-е годы у Ласло Мохоли-Наги^15, а затем – составной частью инсталляций, инвайроментов или перформансов. В 60-70-е годы с зеркальными поверхностями работали Виктор Бонато, Джулио ле Парк, Христиан Мегерт, Хейнц Мак, Адольф Лутер, Даниель Споерри, Джим Дан, Микеланджело Пистолетто и многие другие^16.

К другим ветвям метафоры зеркала следует отнести также искусство света, кинетическое искусство, кинетическую лирику, оп-арт, фотореализм. По существу к тому же ряду принадлежат и тиражирование, и мультипль, и различные формы репродуцирования, представляющие собою бесконечно множащиеся отражения отражений. И, наконец, сюда же примыкает компьютерное искусство, искусство видео, проблематика «арс электроники» и искусство виртуальной реальности.

Таким образом, напряжение между технически обоснованным присутствием «другой реальности», закрепленной в западной культуре посредством масс-медиа, рекламы, тиражирования, информации и различных форм того, что Бодрийяр назвал «символическим обменом», с одной стороны, и художественной рефлексией по поводу существа и границ этой «второй реальности», с другой, – остается и сегодня главной темой современного западного искусства.

7. Роль художественного авангарда в историческом процессе перехода от ренессансного зеркала, позволившего увидеть невидимое, к современной визуализации невозможного еще недостаточно осмыслена историками культуры.

И все-таки, если говорить о самом радикальном авангардистском жесте, сохраняющем актуальность до сегодняшнего дня – то таким жестом, утонченно использовавшим скрытую энергию метафоры зеркала, конечно же, будет «Ready-made» Марселя Дюшана.

Его «Сушка для бутылок», «Фонтан» или столь же скандальная «Mona Lisa L.H.О.О.О» (репродукция «Джоконды» с подрисованными усами) – это не что иное как предельная визуальная формула многозначной системы рефлексий. Своими тривиальными тиражированными предметами (идея возникновения которых, по мнению исследователей, обусловлена не только литературными текстами Жан Пьера Бриссо и Раймонда Русселя, но также связана с фото и кинематографом)17. Дюшан приводит зрителя к максимальному смещению смысла в план нематериальности.

«Другая реальность», которую своей радикальной провокацией ввел в современную художественную культуру М. Дюшан, – это нематериальности рефлексии, возникающей на границе между эстетически опустошенной визуальной данностью и отсутствием какой бы то ни было аффирмативной опоры за пределами мысли и речи. Рефлексия зрителя о культуре, искусстве, жесте и «произведении» художника, о границах между искусством и жизнью, искусством и неискусством, искусством и анти-искусством, рефлексия о возможности тотальной релятивизации вкуса, рефлексия о рефлексивных способностях потребителей искусства и т. д. – это и есть та воспроизводящая себя в своих отражениях невозможная, хотя и вполне реальная в своей самодостаточности действительность.

III

8. В России метафора зеркала находится на периферии культуры. Даже в эпоху Барокко образы зеркала и отражения толкуются прежде всего в духе средневекового платонического гнозиса^18. В конце XIX – начале XX вв. метафору зеркала использует литература декадентов и символистов, находившихся под сильным западноевропейским влиянием^19. И, конечно же, самый утонченный и самый «западный» из русских писателей – Владимир Набоков. Однако в более широком культурном контексте смыслопорождающие возможности этой метафоры не велики.

Отражательная способность зеркала понимается, например, русской философской мыслью крайне упрощенно, порой тривиально. «Отражать» для нее – значит: показывать, изображать, копировать объективную действительность.

На этой тривиальности основана пресловутая ленинская «теория отражения», которая наивно-догматически утверждает веру в то, что «объективная реальность копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями». В этой теории «зеркального отображения вещей» даже не упоминается асимметрическая природа всякого отражения и, соответственно, вся проблема энантиоморфизма (правизны-левизны), которая была известна еще Платону (см.: Theaet 193 с; Tim. 46b).

Отражение здесь полностью соответствует принципу прозрачности, согласно которому в зеркале мы видим буквально то же, что и в действительности: саму действительность.

Подчинение искусства действительности (при всех различиях концепций, объяснявших, что именно следует понимать под «истинной действительностью») – основа не только реалистической, но и любой другой эстетической теории в России. В этом смысле зеркало просто не способно что-либо добавить к тому, что уже и так присутствует в качестве нормативной объективной данности. Отражение здесь не столько вызов и провокация для глаза и ума, сколько критерий объективности самой действительности.

Когда, например, славянофил И. Киреевский пишет в критической рецензии на пьесу, что «наша сцена, вместо того, чтобы быть зеркалом нашей жизни, служит увеличительным зеркалом для одних лакейских наших, далее которых не проникает наша комическая Муза,»20 – он имеет в виду именно объективный характер зеркального отображения.

Вообще функция рефлексия в русских словах так или иначе связанных со словом «зеркало», предельно ослаблена, порой стерта. Зеркало родственно словам «зреть, зоркий, зрак (т. е. лицо, вид, образ, изображение), зрачек, прозор», – т. е. словам, совпадающим по смыслу с глаголами «смотреть, видеть, созерцать, прозревать (= видеть сквозь прозор)» и отсылающих к более общему понятию прозрачности. Не случайно, в народном употреблении слово «зеркальце» означает – тонкий слой льда на поверхности реки или озера, оставленный для наблюдения за жизнью рыб^21.

Этой концепции прозрачности соответствует и архаико-магическая функция зеркала. Сохранившиеся до сегодняшнего дня гадания, основанные на вере в возможность появления в зеркале вестника из иного мира, в возможность обнаружения сокрытого – сущностей, смыслов, событий прошлого или будущего – понимают зеркало как магическое окно, способное открывать доступ в потустороннюю действительность. Именно в таком значении и выступают зеркала в поэзии Жуковского, Пушкина, Фета, в «Поэме без героя» Ахматовой.

Тот же смысл имеет известное выражение «глаза – зеркало души». «Через глаза душа светится», – объясняет смысл этой пословицы русская литература. Зеркалу здесь опять-таки отводится функция обнаружения чего-то сокрытого, но как бы «выглядывающего» наружу через окно.

9. Мир отражений, взятый сам по себе, был мало интересен для русской культуры. «Обыкновенным прибежищем праздности» называет зеркало Пушкин. Древняя русская традиция вообще не доверяет отражениям, предупреждая об опасности обмана, обольщения как со стороны являющихся в зеркале «вестников», так и со стороны субъективных попыток человека опознать свой истинный образ в зеркальных отражениях. Ведь и греческое слово эй-колон для христианского сознания означало не только «отражение, видение, воображение, грёза», но прежде всего указывало на тождество отражения с его религиозной сущностью – идолом, кумиром, демоном, бесом, заманивающих человека на гибельный путь поклонения демоническим фантомам. Потому-то старинное церковное правило и требует со всей категоричностью: «Еще же и зерцалом во святом олтаре не подобает быти и смотритеся в них священником»22.

Поэтому даже знаменитое место из Первого послания к Коринфянам апостола Павла

…теперь мы видим [Бога] кок бы в туманном зеркале… (13:12) в России было переведено:

…теперь мы видим [Бога] как бы сквозь тусклое стекло…

И это не случайно: стекло указывает на прозрачность, на возможность прямого, а не отраженного виденья истины вещей. И если искать метафору этому типу визуально-оптического кода, то такой метафорой, конечно же, будет окно.

10. Самое главное окно – окно, открывающее доступ к истинному миру и самой подлинной реальности – это образ: эйкон, икона.

/А/. В противовес западноевропейскому субъективизму и номинализму рациональной рефлексии, традиция русской культуры настойчиво утверждает онтологическую реальность образа: в иконе образ сущности и сама сущность полностью совпадают.

Об иконах никогда не говорят, что это «изображение» Богоматери или «изображение» Бога, но говорят: «это – Богоматерь», «это – Бог». В древней Руси могли даже исповедоваться перед иконой как перед самим Богом^23.

Подобно евхаристическому причастию в иконе и через икону осуществляется связь с изображенным на ней почитаемым лицом. Отсюда – популярность чудотворных икон, вынесение их из храма для освящения пространства и жилищ, для ограждения от эпидемий или от врагов.

Теолог, философ и искусствовед Павел Флоренский объяснял это традиционное для России отношение к иконе следующим образом: «Вот я смотрю на икону и говорю в себе: ‘Се – Сама Она’ – не изображение Её, а Она Сама, через посредство, при помощи иконописного искусства созерцаемая. Как через окно, вижу я Богоматерь, Самую Богоматерь, и Ей Самой молюсь, лицом к лицу, но никак не изображению. Да в моем сознании и нет никакого изображения: есть доска с красками, и есть Сама Матерь Господа. Окно есть окно, и доска иконы – доска, краски, олифа. А за окном созерцается Сама Божия Матерь; а за окном – видение Пречистой. Иконописец показал мне Ее, да, но не создал; он отверз завесу, а Та, Кто за завесой, предстоит объективной реальности не только мне, но равно и ему, им обретается, ему является, но не сочиняется им, хотя бы в порыве самого высокого вдохновения»24.

Однако онтологическая реальность образа включает в себя не только то, что «было и есть», но и то, что будет: таково свойство истинной действительности. Присутствие эсхатологического будущего – обязательное качество подлинного образа реальности. Как писал тот же Флоренский: «Икона есть образ будущего века; она дает возможность перескочить время и увидеть, хотя бы и колеблющиеся, образы – ‘как в гадании с зеркалом’ – будущего века»25.

/В/. Другой аспект иконы связан с коллективной природой всякого истинного образа. Образ не может быть только для одного; он исключает эстетический субъективизм и претензии «личного вкуса»; образ существует для всех. И в этом своем качестве именно он и определяет формы коммуникаций, служит для них критерием и коррективом. Или, как учил основоположник славянофильства А. Хомяков: «Икона есть выражение чувства общинного, а не личного»26.

Понимание образа как выражения общих чувств и одновременно их критерия, открыло русской культуре возможность транспорировать эйкон в эйдос (при всех отличиях оба слова имеют общее значение: «мысленный образ»),т. е. в «идею единства», а еще дальше – в идеологию этого единства.

В русской культуре образ всегда идеологичен. И обратно: идеология всегда образна.

/С/. Отсюда – еще одно свойство образа: он всегда обусловлен своей связью со словом: текстом, учением, традицией, литературой, «идейностью», идеологическим заказом.

Так, согласно православному церковному учению, иконы создаются не субъективным замыслом, не собственным изобретением живописца, но в силу закона и Предания. Сочинять и предписывать есть дело не живописца, но святых отцов: им принадлежит неотъемлемое право композиции, а живописцу – одно только исполнение, техника^27.

Именно поэтому икона должна иметь обязательную надпись на самом изображении: имя и титул изображенного лица или название сюжета. Без этих удостоверяющих слов икона оставалась недействительной. Сами же имена и слова на иконе имеют такой же сакральный статус, что и образ^28.

/D/. И, наконец, еще один важный аспект: истинный образ всегда понимался как номинативный образец для последующих. При этом обязательность канонических форм толкуется русской духовной традицией как освобождение, а не стеснение для «подлинного» художника.

11. Итак, видимое через окно предполагает не субъективность взгляда и впечатлений, допускающих возможность иллюзии, но манифестацию самой действительности. Это убеждение хорошо иллюстрируют слова из прозы Б. Пастернака: «Через окно врывались в комнату свет, шум жизни, вещи, сущности^29…»

Пастернак следует здесь магистральной традиции русской культуры: окно открывает доступ к сущностям, жизни, свету. Впрочем, не только к свету, но и просвещению. Об этом – знаменитые пушкинские слова о Петре I, прорубившим окно в Европу. Именно так и понималась позже столица русского просвещения: «А в сущности, что такое Петербург? – спрашивает Салтыков-Щедрин и отвечает, – Тот же сын Москвы, с тою только особенностью, что имеет форму окна в Европу^30…»

У русских символистов, следовавших платонической традиции двоемирия, окно расширяется до всеохватывающего понятия «прозрачности». «Прозрачность» – так называлась книга стихов Вяч. Иванова, наполненная заклинаниями и мечтами о возвращении в «царство прозрачности»:

Прозрачность! улыбчивой сказкой

Соделай видения жизни,

Сквозным – покрывало Майи!31

Конечно, возможность видеть и понимать действительность посредством художественного «окна» опиралась в русской культуре не только на традицию иконы. Основой эстетики или идеологии образа и образной системы XIX–XX вв. – особенно в эпоху «социалистического реализма» – могли быть разные постулаты: скажем, «типическое», «характерное», «идейное», «формальное», «прогрессивное», конечно же, с обязательными предикатами: «подлинное», «самое правильное», «единственно верное» ит. д.

Однако, при более тщательном рассмотрении все эти категории легко выводятся из основоположных традиционных понятий. Ведь греческие термины типос (= изображение, вид, образец; тип), характер (= изображение, очертание, форма; характер), эйдос (= вид, образ, облик; идея), морфэ (= очертание, вид, образ; форма) принадлежат к одному семантическому ряду, синонимически связанному со словом эйкон, «образ».

«Прогрессивное», «передовое», восходящие к идеологии просвещения, отсылают к метафоре «света» и эсхатологическому образу будущего. А подлинное», «единственно верное» и «самое правильное» соответствуют претензиям на ортодоксию, сакральность, универсальную нормативность и каноничность.

12. Исходя из этих культурных доминант визуально-оптического кода, становится понятным, что самым радикальным жестом русского авангарда, конечно же, был и остается супрематический квадрат Казимира Малевича.

Это – действительно самая радикальная икона, самый радикальный образ, отменяющий дальнейший поиск безусловных образов, самое прозрачное окно в истинную действительность: абсолютную действительность беспредметного мира. Ибо радикальная беспредметность и есть для Малевича наиболее полный синоним абсолюта.

Так это и объяснял сам художник: «Многие полагают, что супрематизм имеет своим заданием выявлять исключительно цвет, и построенные три квадрата красного, черного и белого представляют собою выявление цвета, а также разрешение живописной проблемы в ее чистом двумерном измерении как плоскости. С моей же точки зрения супрематизм как плоскость не существует <…> Устанавливая беспредметность, сознание стремится к абсолюту, в котором отказывается что-либо постигнуть через какое бы то ни было напряжение человеческой мысли, разума и постройку солнечных экранов, на которых стало бы окончательно ясно что-либо из явлений мира <…> Таким образом, начинает создаваться философия живописного творчества, которая и приходит к беспредметности или абсолюту»32.

Знаменательно: на петроградской «Последней футуристической выставке картин 0,10 (нуль-десять)» в 1915 году «Черный квадрат» Малевича был помещен в верхнем углу комнаты – так, как в русских домах обычно висят иконы. Текст Малевича, помеченный 1924 годом и полемически направленный против превращения Ленина в сакральный образ нового культа, несомненно, может послужить исходной точкой для дальнейших интерпретаций экспозиции этой выставки. В частности, Малевич писал: «Образ – конечный путь, образ – преграждение выхода, образом прерывается дальнейшая дорога, к образу сходится все то, что имеет пути, все пути идут к образу, в особенности, если он святой; отсюда я вижу оправдание и истинное значение православного угла, в котором стоит образ, образ святой, в отличие от всех других образов, изображений грешников. Святейший занимает угол, менее святые занимают стену по бокам. Угол символизирует, что нет другого пути к совершенству, а только путь в угол. Это конечный пункт движения. Все пути, по которым бы ты ни шёл, если ты идёшь к совершенству, сойдутся в угол»33.

Для самого же Малевича «Последняя футуристическая выставка» была, по его же словам, «переходом за нуль».

Но переходом – куда?

Конечно же, в самый совершенный – «супремус»! – из миров: в абсолютную действительность супрематического мира будущего.

Это и есть формула великой утопии русского авангарда: «прекрасный новый мир» подлинной жизни для коллектива новых людей, преодолевших посредством мессианского супрематизма роковое противоречие между индустриальным городом футуристов и «естественной красотой» сельской природы живописцев-сезаннистов^34.

То был не просто вызов, брошенный старой культуре. Супрематизм был тем окном, через которое русское искусство хотело вообще выйти за пределы земной цивилизации и посмотреть на нее извне, подобно тому, как прорубив окно в Европу, Петр I и русские «западники» стали смотреть на Россию в это окно из Европы.

«Ключи супрематизма ведут меня к открытию еще не осознанного, – писал Малевич в письме к художнику М. Матюшину в июне 1916 года. – Новая моя живопись не принадлежит земле исключительно. Земля брошена как дом, изъеденный шашлями. И на самом деле в человеке, в его сознании лежит устремление к пространству, тяготение‘отрыва от шара земли’35.»

Малевича серьезно занимала возможность прорыва за пределы земли, создания обитаемых космических городов-спутников, «планит для землянитов», где люди будут освобождены от рабства земного времени и пространства^36.

Эта утопическая эсхатология супрематизма, естественно, нашла свой коррелят в социальной ангажированности искусства конструктивистов и «производственников». Уже Эль Лисицкий пытался «сочетать новое видение пространственности Малевича и новую логику конструкции пространства Татлина, дав этому сочетанию теоретическую основу, близкую конструктивистской архитектуре и даже производственной концепции искусства»37.

Именно конструктивизм – вспомним формулу В. Беньямина: «конструкция – это образ желаемого» – взял на себя обязанность своими проектами-грёзами проложить путь к действительности «прекрасного нового мира». Или, как декларировали художники коллектива УНАВИС (= Утвердители НОВого Искусства): «В наших мастерских не пишутся больше картины, а создаются формы жизни; не картины, проекты станут живыми существами»38.

13. Однако социалистическое государство, выступавшее монополистом собственного тотального жизнетворческого проекта, ожидало от художников не утопических альтернатив, но преданного служения «общему партийному делу». Именно радикальный утопизм авангарда и был главной причиной неприятия его со стороны власти. Культура, в которой доминируют образ и «прямое» видение действительности не могла не отвергнуть утопии нового искусства вместе с его творцами. Ибо природа всякого утопического дискурса неотторжима от присущей ей функции зеркала: каждая утопия проектирует желаемое как сугубо контрастное по отношению к наличной действительности. Всякое зеркало утопии таит в себе энергию отрицания: с одной стороны, идеальный мир утопии лишен тех негативных признаков, которые авторы утопических проектов обнаруживают в социальной повседневности, с другой – их проект наделен именно теми позитивными характеристиками, которые заведомо отсутствуют в повседневности^39.

К середине 20-х годов беспредметность супрематизма воспринималась однозначно: как опасное противостояние господствующему порядку жизни, который, по убеждению Малевича, с новым культом ленинизма «упал на путь религиозный и стал видеть всё дело своё в образе»40.

«Развитие такового пути, – пророчествовал Малевич, – приведет к новой религии, церковь которой будет увешана изображением новой истории и амулетами<…> Отсюда, изобразительное искусство вновь найдет свое применение, создаст новых Рафаэлей, которые распишут уголки Ленина и обратят их в храмы <…> футуризм, кубизм не должны быть, они текучи, динамичны; здесь, конечно, всё должно быть классично, вся материя принимает образ Браманте, Палладио, Рафаэля…41

Предсказание Малевича сбылось: в искусстве социалистического реализма господствовала «классическая» картина, которая своими «высокими» каноническими образами служила номинативным окном в принудительную сакральную действительность – действительность «самой передовой идеологии».

14. Такова в предельно обобщенной форме схема различия оптиковизуальных кодов в западноевропейской и русской культурных традициях. Соотношение их в какой-то мере воспроизводят средневековую контроверзу между номиналистами и реалистами.

Легко заметить: при всей радикальности, авангарды прошлого сохраняли прочную связь с традициями собственной культуры.

Логика этой связи воспроизводится и по сей день. Для современного западного искусства, чувствительного к импульсам прошлых авангардных движений, по-прежнему важны сопряжения с теоретической рефлексией, новыми формами технологии и рациональности. В сегодняшнем западном искусстве, углубившемся в проблематику «другой действительности» и технику визуализации «имматериального», многое просто невозможно понять без деконструкции Жака Деррида, без идей «постмодерна» и «Les Immateriaux», введенных Жаном-Франсуа Лиотаром, без концепций «симулякра» и «симуляции» или «символического обмена» Жана Бодрийяра, без телеоптических и телекоммуникативных теорий «кинематической оптики» Пауля Вирильо, без философии фотографии Вилема Флюссера, без современных проблем пост-миметического «искусства имитации» или «искусства после искусства». Тем же линиям соответствует обращение искусства наших дней к новой технологии: Ars electronica, опыты работы с «виртуальной реальностью» ит.д.

15. А что изменилось в искусстве сегодняшней России?

До недавней встречи с миром Запада, неофициальное русское искусство, десятилетиями отстаивавшее свое право на автономию, оставалось верным культурной традиции: в нем господствовала картина и вся проблематика, связанная с «образом», метафизикой «окна», истинной и ложной действительности, «подлинного» и «неподлинного» искусства.

Правда, в 70-е и 80-е годы появились и новые тенденции. Отсутствие в русской культуре развитой структуры рациональности, побудило некоторых художников взять на себя труд теоретической мысли. Естественно, это была прежде всего эстетическая и художественная рефлексия о сущности картины и о возможностях ее трансформаций (Э. Булатов, И. Кабаков, И. Чуйков), о месте искусства в культуре, идеологии, традиции (В. Комар и А. Меламид, художники «соц-арта»), о связи визуальных структур с различными типами текста, дискурса, коммуникаций (московский «концептуализм», группы «Коллективные действия», «Медгерменевтика») т. е. проблематика, возвращавшая к непрожитым эпохам дада, Дюшана, поп-арта, FLUXUS середины 60-х годов и концепт-арта.

Поскольку эта проблематика отталкивалась от традиционных основоположных представлений – картина, образ художника, литература (замещающая в России структуру рациональности) – и требовала разрыва интимных связей образа или слова с их авторитарно-идеологическими референциями, то художественные экспликации «русских проблем» оказались достаточно оригинальными, хотя, быть может, и не всегда верно понятыми на Западе.

Однако с социальными переменами в самой стране, изменившими представления о горизонте современной культуры, традиционная проблематика московского нео-авангарда стала отходить в прошлое. Сегодняшние русские художники, лицом к лицу встретившиеся с искусством Запада, уже не хотят быть только этнографической рыночной ценностью. Они пытаются включиться в интернациональный художественный процесс как полноправные его участники.

Что несете собой это вхождение в новый контекст? Размывание русской «уникальности» или, напротив, её консервацию?

Одна из возможных отгадок, думается, уже подсказана темой этих заметок: «стадия зеркала», о которой учил Лакан, – обязательное условие и необходимый этап в ходе становления идентичности. Только пройдя этот путь, обретают равновесие субъективность с ее креативной «логикой иллюзии» и рациональная рефлексия с ее «логикой объективности». Тогда – появляется подлинная надежда услышать и понять голос Другого. И – ответить ему. Ответить, не опасаясь зеркальности эха, болтливой выспренности или черной глухоты самоутверждения…

Каким будет этот ответ – покажет будущее.

1992 г.

Примечания

1. R. Poggioli.Teoria delL’arte d’avanguardia. Bologna. 1962; U. Eco. Uber Spiegel und К. Малевич. О музее. – В кн.: Казимир Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1. М., 1995, с. 135. andere Phanomene. Munchen. 1988, s. 133.

2. Литература о роли зеркала в европейской культуре обширна; укажу лишь наиболее важные работы:

H. Urner-Astholz. Spiegel und Spiegelbild. – In: Zeit und Geschichte. Dankesgabe an Rudolf Bultmann zum 80. Geburtstag.Tubingen. 1964, s. 643–670;

G. F. Hartlaub. Zauber des Spiegels. Geschichte und Bedeutung des Spiegels in der Kunst. Munchen. 1951;

I. Baltrusaitis. Der Spiegel. Entdeckungen, Tauschungen, Phantasien. Giessen 1986; Chr. L. Hart Nibbrig. Spiegelschrift. Spekulationen Uber Malerei und Literatur. Frankfurt a. M. 1987;

Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам XXII.Тарту. 1988.

3. О месте зеркала в западноевропейском искусстве кроме упомянутых исследований см. также: Н. U.Asemissen. Bild und Spiegelbild. Kassel. 1986;

H. Kreisler. Deutsche Spiegelkabinette. Darmstadt. 1952;

S. Roche, G. Courage, P. Devinov. Spiegel. Spiegelgalerien, Spiegelkabinett, Hand– und WandspiegeLTubingen. 1985.

4. И. Кант. Критика чистого разума. – И. Кант. Собрание сочинений в 6-ти томах. Т. 3. М., 1963, с. 314.

5. См., например, R. Konersmann. Lebendige Spiegel. Die Metapher des Subjekts. Frankfurt a. M., 1991.

6. Ю. M. Лотман. Текст в тексте. – Труды по знаковым системам. XIV.Тарту. 1981, с. 16.

7. Н. Grabes. Speculum, Mirror und Looking-glass. Kontinuitat und Originalitat Spiegelmetapher in Buchtiteln des Mittelalters und der englischen Literatur des 13 bis 17 Jahrhunderts.Tubingen. 1973.

8. J. Lacan. Das Spiegelstadium als Bildner der Ichfunktion. – J. Lacan. Schriften. Frankfurt a.M.1975.S.61–70; cp.: W.Seitter.Jacques Lacan und. Berlin. 1984; об оптике Лакана и его рисунках см.: G. Fischer (Hrsg.). Dadalus. Die Erfindung der Gegenwart. Wien. 1990.

9. W. Benjamin. Paris, die Hauptstadt des XIX Jahrhunderts. – In: W. Benjamin. IIIumi-nationen. Ausgewahlte Schriften. Frankfurt a. M. 1961. S. 188–189.

10. Там же. S. 189.

11. G. R. Hocke. Die Welt als Labyrinth. Manier und Manie in der europaischen Kunst. Beitrage zur Ikonographie und die Formgeschichte die europaischen Kunst von 1520 bis 1650 und der Gegenwart. Hamburg 1987 (2), S. 15–16.

12. «Футуристы видели в машине (например, в автомобиле) и вообще в движении (в скорости) новое и прогрессивное. «Мы заявляем, что великолепие мира обогатилось новой красотой: красотой скорости… – Н. Scheugl, Е. Schmidt. Fine Subge-schichte des Films. Lexikon des Avantgarde, – Experimental– und Undergroundfilms. Bd. 1. Frankfurt a. M. 1974, S. 428–429. О влиянии дадаизма, кубизма и футуризма на кино говорил еще В. Беньямин: «В кубизме уже наличествовало предчувствие аппаратуры, которая использовала в своей конструкции оптику, а в футуризме – предчувствие эффекта этой аппаратуры, которое обрело выражение в быстром движении плёнки» (W. Benjamin. Das Kunstwerk im Zeitalter seiner technischen Reproduzierbarkeit. -In: W. Benjamin. IIIuminationen, S. 183–184.

13. W. Benjamin. Das Kunstwerk. S. 156.

14. Теоретико-исторический материал о взаимосвязи фотографии и живописи см.: W. Kemp. Theorie der Fotografie. 1839–1980. Bd. I–III. Munchen. 1979–1983; E. Billiter. Malerei und Photographie im Dialog von 1840 bis Heute. Bern. 1979; l.-L. DavaL Die Photographic. Geschichte einer Kunst. Stuttgart. 1983; B. Newhall. Geschichte der Photographie. Munchen. 1989.

15. L. Moholy-Nagy. Malerei, Fotografie, Film. Munchen. 1925; см. также материал в каталоге: L. Moholy-Nagy. 25 April – 16 Juni 1991. Museum Fridericianum. Kassel. 1991.

16. Подробнее см.: A. Meyer zu Eissen. Spiegel und Raum in der bildenden Kunst der Gegenwart. Bonn. 1980.

17. W. R. Wendt. Ready-made. Das Problem und der philosophische Begriff des asthetischen Verhaltens dargestellt an Marcel Duchamp. – Metamorphose des Dinges. Kunst und Antikunst 1910–1970. Berlin 1971; I. Masheck. Introduction. – Marcel Duchamp in Perspective. Prentice-HalL Englewood Cliffs. 1975 p. 13–14; Marcel Duchamp. Interviews und Statements. Gesammelt, ubersetzt und annotiert von S. Stauffert. Ed. Gantz. Stuttgart. 1992.

18. Подробнее см.: Л. А. Софронова. Поэтика славянского театра XVIII – первой половины XVIII в. Польша, Украина, Россия. М., 1981, с. 138–140; Она же. Принцип отражения в поэтике барокко. – В сб.: Барокко в славянских культурах. М., 1982, с. 78–101; Л. В. Ушкалов. Смысл «зеркальной» диалектики самопознания Г. Сковороды. – «Философская и социологическая мысль». Киев, 1992, № 5, с. 128–137.

19. Большой материал собран в книге A. A. Hansen-Lowe. Der russische Symbolis-mus. System und Entfaltung der poetischen Motive. Bd. 1. Wien. 1989.

20. И. В. Киреевский. Полное собрание сочинений.?. 2. М., 1911, с. 33.

21. Словарь русских народных говоров. Вып. II. Л., 1976, с. 267.

22. Словарь русского языка XI–XVI11 вв. Вып. 5. М., 1978, с. 385.

23. Б.Успенский. Пролегомена ктеме «Семиотика иконы». – «Russia.Studie ricerche а сига di Vittoria Strada».Torino. V. 3.1977, p. 195.

24. Свящ. П. Флоренский. Собрание сочинений.? I. Статьи по искусству. Paris. 1985, с. 226.

25. Там же, с. 271.

26. А. С.Хомяков. Полное собрание сочинений.?. I. М., 1861, с. 163.

27. См.: Свящ. П. Флоренский. Указ, соч., с. 235.

28. Б. Успенский. Указ, соч., с. 199: «Икона как визуальный знак, должна быть подтверждена надписью, как словесным знаком. Икона, не подтвержденная таким знаком, не есть икона <…> Таким образом, отношение к сакральному слову в большей степени подобно отношению к сакральному изображению – иконе». Отсюда – уподобление иконописца священнику: «как священник преобразует словом хлеб и вино в Плоть и Кровь Бога, так иконописец образует Плоть красками» (там же, с. 197).

29. А. К. Жолковский. Место окна в поэтическом мире Пастернака. – «Russian Literature». Amsterdam. 1978. V. р. 1–38.

30. М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений.? 12. М., 1971, с. 395.

31. Вяч. Иванов. Собрание сочинений.? I. Брюссель. 1971, с. 738.

32. К. Малевич. Свет и цвет. Дневник В. 1923-26 гг. – «Cahiers du Monde Russe et Sovietique». Paris. 1983. Vol. XXIV (3), p. 269–70.

33. К. Малевич. Из книги о беспредметности. – «Russian Literature». Amsterdam. 1989. V. XXV, p. 433.

34. К. Малевич. Введение в теорию прибавочного элемента в живописи. – ?ам же, р. 370–377; ср.: Н.Харджиев. Полемика в стихах. (Малевич против Крученых и Клюна). – «Russian Literature»,V.XXIV, 1988, р. 145–150.

35. К. С. Малевич. Письма к Матюшину. – «Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 г.» Л., 1976, с. 192.

36. Т. Мадяроды. Живописные новации К. Малевича в контексте художественных и культурно-философских традиций России рубежа веков. – «Slavica», 1990, V. XXIV, с. 163–178.

37. S. Briski-Uzelac. ПРОУН. – «Russian Literature», 1988, V.XXIII, р. 83.

38. L. Zadova. Suche und Experiment. Dresden. 1978, S. 298.

39. Cm.: L. Gustafsson. Negation als SpiegeL Utopie aus epistemoLogischer Sicht. -In: Utopieforschung. InterdiszipLinare Studien zur neuzeitlichen Utopie. Bd. 1. Stuttgart. 1982,5.280–292.

40. К. Малевич. Из книги о беспредметности, р. 414.41. Там же, р. 410, 421.

АРТ-АЗБУКА: Словарь современного искусства -

http://azbuka.gif.ru/critics/zerkaLo-okno/

Возможность невозможного

I

Продукцию, произведенную посредством фотографической аппаратуры, современные теории искусства нередко именуют «техническими образами».

Устойчивость такого рода культурно-теоретической рецепции фотографии – наглядное подтверждение того, что технический образ противостоит не абстрактному принципу «художественности», но, прежде всего, образу традиционному.

Но что это означает – противопоставление технического образа традиционному? Является ли технический образ знаком разрыва в ткани традиции? Или, напротив, он также опосредован традицией, а потому в более широком культурно-историческом контексте следует толковать не о разрывах, но лишь о процессе переструктурирования – элементов, связей, предпочтений, норм, ценностей – и, соответственно, о перекодировании и новой дешифровке?

Традиционные образы, возникшие еще на заре человеческой культуры, являются в буквальном смысле слова «доисторическими». Не только хронологически, онтологически – как образы магические – они предшествуют истории, историческому сознанию. Как показал Вилем Флюссер, образ структурно отличается от исторической линеарности, где ничего не повторяется и где все имеет причины и следствия. Образ же, как означающая поверхность, вырывающая означаемое из его собственного времени и сокращающая четырехмерность до двух измерений, по своей природе – магичен. Его магия – в его поверхности, которая «сканируется» нашим взглядом; тем самым образ и его элементы попадают в реконструируемое время вечного возвращения. Этому времени соответствует и магическое пространство: реконструирование взаимозаменяемых значений предстает пространственной магией взаимозаменяемости.

Историческое сознание отторгло человека от магии образов. Элементы образов, упорядоченные в строки линеарного письма, стали главным средством перекодирования времени вечного возвращения в линеарную историю. Борьба письма против образа, исторического сознания против образной магии – узловой момент в судьбе культуры средиземноморского ареала. Пафос ее героев – Моисея, противопоставившего текст десяти заповедей образу золотого тельца, Платона и Аристотеля, подчинивших образ власти понятийного мышления, с идолатрией язычества – сохраняет свой ореол в культурной памяти даже после кризиса историзма XIX века.

Сама культурная память – это историоризированная память: то есть система коммуникаций, организованная вокруг текста и посредством текста. Втягивание слова в структуру рациональности через алфавитное письмо (систему письменных знаков, изображающих отдельные звуковые элементы без обращения к их значению), соединение слова с искусством-и-механизацией («технэ») письма, – привело не только к возможности повсеместной фиксации, хранения и передачи самых разнообразных текстов на любых языках, но также к распространению грамотности, а вместе с ней – историзма, понятийного мышления и текстоцентризма. По отношению к миру образов текст предстал как метаязык, где абстрагирующая понятийная мысль выступила в качестве транскодирующей мысли,т. е. мысли расколдовывающей, объясняющей представления, понимающей и интерпретирующей.

Триумфирующий текст поглотил образ, придав ему статус «явления», иллюстраций, украшения, наглядного комментария, обнаружения сокрытого. Религии Книги погрузили образ в текстуально сконструированный культ; история определила себя как манифестацию священного завета, слова, замысла, идеи, закона; элита обособила традиционные образы в гетто музеев и галерей, намертво связав их при этом с историей и теорией; теоретическая же рефлексия обратила образ в составную часть сформировавшейся внутри текста техники рациональности… Так, в конце концов, опрокинулась иерархия кода: образы стали понятийными, понятия – образными, сам же текст – непредставимым и галлюцинаторным.

Технический образ – наследник истории и текста; он пришел «после истории» и его приход указывает на ее конец. В отличие от традиционных образов, которые означают феномены, технический образ обозначает понятие и выступает в качестве метакода по отношению к тексту. Его культурная функция – освобождение от доминирования историоризирующего мышления силами новой магии.

Поскольку новая магия следует из исторического, а не доисторического сознания, она является не просто «возвращением» к образу, но нерасшифрованными метатекстами. Иначе говоря: новая магия имеет дело не с отношением «образ-мир», но с отношением «образ-понятие-мир». Магия «постистории» есть магия отрицания тотального господства текста посредством кода, действительного для всего общества.

На деле это означает, конечно, не исчезновение текста, но лишь его метаморфозы: превращение строчек в отношения вещей, которые в универсуме «второй действительности» заменены репродуцированием (например, традиционных образов), иллюзионизмом (субъект-объективных отношений), симуляцией (информации), калькулирующим сознанием (вместо «линеарного») и т. д. Из этой же метаморфозы выросла и массовая мифология постисторической памяти, будто бы закрепленной в технических образах.

II

Магия «второй действительности» – магия трансформаций и замен, способная превращать мир в экран, магнетически заряженный вызванными ею проекциями. Ее волшебство существует помимо мира: на правах абстракции второго порядка. «Предметная действительность», «объект», «субъект» – это только знаки, указывающие на экзотический мир абстракций первой степени.

Технические образы освобождают своих адресатов от необходимости понятийного мышления, от старой логики исторического сознания, от чувства вины и бессилия перед непроницаемой тайной бытия. Эстетика новой чувствительности, апелляция к новым порядкам различений, основанным на опыте «исчезновения реальности» или ее «фикционализации», возвещают новую прозрачность – прозрачность имматериальности.

Магическая прозрачность «второй действительности» – прозрачность негатива, киноленты, слайда, диапроектора, кинескопа, голографии – конституируется не только технологическим перекодированием традиционной визуально-оптической системы. Наряду с экспансией достижений технической рациональности в сферы потребления и массовой культуры, расширивших поле действия дешевых, демократических технологий, важнейшая роль по-прежнему принадлежит ритуалам культурной адаптации. Один из таких устойчивых ритуалов – ритуал вопрошания о возможности невозможного по отношению к границам, нормам, установлениям и ценностям самой культуры. Острие вопроса здесь не в том, насколько невозможное уже осуществило себя в культуре, стало «возможным», а в том, насколько оно поддается декодированию.

В сфере искусства такое декодирование может опираться либо на язык архаики, архетипов, символов, чтобы с обреченностью Сизифа вновь и вновь возвращаться к камню традиции и поиску «первоначал», либо – следовать заветам классического иллюстративного историзма, завершившего себя многоуровневой рефлексией концептарта, либо – обживать постисторические концепции Ars Electronica. Однако любая из этих стратегий имеет смысл лишь при наличии коммуникативных процессов. Вступление же в коммуникативный процесс – означает сегодня вступление в систему, уже запрограммированную «второй действительностью», ее медиальными структурами, прозрачностью ее виртуальных пространств, насыщенных имматериальной тавтологией информации. «Имматериальной» – потому что техника информации продуцирует не материальные предметы, но саму имматериальность; «тавтологией» – потому что «вторая действительность» знает только сценарии отражений, трансляций, репродукций, проекций. В этом контексте вопрос о возможности невозможного становится для искусства либо банальным воспроизведением заданных программ, либо – стимулом к рефлексии и стратегиям более сложного порядка.

Отсюда становится понятным, что вопрошание о праве технического образа быть или не быть искусством – не столько вопрос о сущности искусства или природе фотографии, сколько вопрос о границах «второй действительности» по отношению к проблематичной действительности самой действительности, то есть, в конечном итоге, вопрос о границах приемлемости смены культурных статусов или, опять-таки, вопрос о языке и декодировании.

Но что означает сама ритуальность такого вопрошания? Почему именно метафоры занимают столь значительное место в его риторике? Разительная их устойчивость, конечно, не случайна. Как не случайно присутствие в них проблематики «действительности». Чуть ли не со времен первых дагерротипный язык продолжает внушать нам удивительные толкования технических образов: «снимок», «запечатленный образ», «копия», «отпечаток», «дубликат», «репродукция»… Можно подумать, будто фотограф и впрямь снимает с действительности ее тончайшую визуальную оболочку – образ, облик, лик, ситуацию, момент – чтобы представить, а затем репродуцировать эту неосязаемую кожуру в непосредственно данной «фактичности». Такому переживанию фотографии и сейчас еще сопутствует эскорт молящихся метафор: «правда действительности», «реализм», «достоверность», «объективность», «натуральность», «документальность» и т. п.

Перед самоочевидной условностью двухмерного фотографического изображения – условностью фотокарточки, газеты, журнальной страницы – неизбывное постоянство помянутых метафор, как, впрочем, и воспроизводящей их ритуальной риторики, остается притягательно непроясненным.

В самом деле: разве наряду с другими образами фотография не является всего лишь носителем абстрактных комплексов символов? О какой «правде действительности» может идти речь, когда любой фотоснимок есть запрограммированная избирательность: времени, резкости, масштаба, размера фотоснимка, размера фотоснимка и т. д.? Неужели «объективность» технических образов еще способна обмануть кого-то?

Идеологическая заряженность приведенных метафор очевидна: с их помощью технический образ интерпретируется так, словно это «сообщение без кода»: этакая магическая эманация действительности, демонстрирующая отношения самих вещей, а не знаков в процессе коммуникации, будто бы это некое «бытие когда-то», ставшее «здесь бытием». Разделенные лишь временным промежутком, «здесь» и «когда-то» предстают частью однородной действительности, лишь «методологически» дистанцированной от какой-то другой, которая ее узнает, в ней сомневается, ее проверяет, ее интерпретирует, говорит ей свои «да» и «нет».

Если представления о фотографии как заместителе природы и приписывание ей свойств тождественности объекту принадлежат идеологии, то риторика с ее системой метафор, это, говоря словами Ролана Барта, «означающая сторона идеологии». Ритуал же, актуализирующий энергию метафор, указывает на то, что фотография, вопреки предположению того же Барта, не денотативные, а коннотативные образы, живущие лишь в пространстве идеологизированной интерпретации. Это относится к любой фотографии, какие бы социально-культурные функции она не выполняла.

Все это означает, что ритуал, идеология, риторика, язык метафор, интерпретирующий комментарий – не произвольная надстройка, но сущностная часть программы, заложенной в саму структуру фотографии. Программирование, составляющее основу особенного в фотографии, является в свою очередь и основой ее декодирования. Возможность невозможного оказывается возможностью самой программы, нацеленной на то, чтобы исчерпать все возможности игры.

III

Язык метафор – тоже часть игры, в которой субъективность пытается актуализировать свою рефлексию и свои эстетические замыслы посредством фотографии как виртуальной машины.

Фотография – машина метафор. Она только и занята соединением далеко отстоящего, несоединимого: спонтанности и программы, мимолетного и неизменного, свободы и обладания, единичности атомизированного момента и его повторяемости, случайности и необходимости.

Соответственно, такова же природа декодирующей интерпретации фотографии: это всегда событие для сюжетообразования. Формой развития сюжета может быть нарратив, теория, комментарий, стихотворение, притча, эссе, подборка цитат – что угодно. Но это всегда будет «метафоризирующая» трансформация традиционной взаимосвязи: не «текст-иллюстрация», но «образ-действительность-текст». Текст, теряющий господство, встречается с образом только через опосредование сценария «действительности», открывая тем самым доступ новой мифологии постисторизма.

Той же «второй действительностью» трансформирована и диалектика желаний. С одной стороны – желание схватить весь мир, принудить его к высказыванию на языке технических образов и программ, на языке готовых стратегий, ожиданий и обладания; с другой – желание самому стать объектом других желаний, существовать повсюду, быть центром мира и притом такого, где все отношения принципиально интимны, то есть быть центром мифа и культа. И фотография предлагает возможность невозможного: присвоение любых образов желания. Ибо, говоря словами Жана Бодрийара, «нет ни одного поступка или события, которые не сохранились бы, не запечатлелись бы в технических образах, как нет действия, которое не стремилось бы к тому, чтобы фотографироваться, сниматься в фильме, т. е. стать виртуализирован-ным и тем самым включиться в программу бесконечного репродуцирования».

Сила желания или в более крайней форме – энергия перверсий – способны преодолевать любой разрыв между реальным и фантастическим, существующим и возможным, условным и безусловным. Однако «действительность», конституирующая язык этих преодолений, находится за гранью объектности: она стимулирует не столько желание тех или иных объектов, сколько желание желаний, предлагая даже не маски и роли, но желание, которое никогда не может быть удовлетворено: маски масок, роли ролей, сцены сцен, образы образов.

Поскольку фотография существует в структуре желаний и посредством этой структуры, она является также способом внушения желаний, опосредованных «второй действительностью» (реклама в эстетике порнографии) и способом идеологического манипулирования (эстетика и техника агитационной «документальности», социально-политических идентификаций и символов). Эта изначальная метафорическая функция фотообраза, его свойство быть именно «переносом» уже давно обжиты перверсиями, психоанализом и сексопатологами: тут и фетиш (ср. у Ж. Делеза: «фетиш – вовсе не символ, но схваченный образ, фотография, к которой постоянно возвращаются…»), и войеризм, и нарциссизм, и синдром пигмалионизма и т. д. И здесь, и в мире «второй действительности» фотообраз как проекция желаний живет иллюзиями освобождения оттирании причинно-следственных связей, от обязательств и ответственности.

Фотография не изображает прошлого как прошлого, и потому не исчерпывается представлением о «бытии когда-то», локализованном будущим, растворить в себе его тайну, представить вещи глядя из отмененного времени: то есть осуществить эсхатологию «второй действительности». И только из неполноты осуществимости этого намерения – эволюция технических средств, толкающая фотографию к симбиозу с новыми технологиями: компьютером, лазером, компьютерной анимацией, превращающих ее в один из модусов Ars Electronica.

Вторжение этих средств в систему массовых коммуникаций воспринимается сегодня как диалектическая логика образа.

IV

Пауль Вирилио различает три фазы в логике, образов Нового времени: эпоха формальной логики образа, к которой принадлежат живопись, гравюра, архитектура и которая завершилась XVIII веком; эпоха диалектической логики образа, которую представляет фотография, фильм, фотограмма; и, наконец, эпоха парадоксальной логики образа, которая открывается изобретением видео и голографии.

Последующие экспликации такого различения напрашиваются сами собой: парадоксальная логика образа означает конец модерна и переход в постмодерн; виртуальность парадоксальной логики приходит на смену идее актуальности, порожденной диалектической логикой, а затем подхваченной философской герменевтикой. Логический же парадокс становится заключительным парадоксом образа, ибо он владеет изображаемыми вещами, этим временем, которое осуществляется по отношению к действительному пространству.

Виртуальность, господствующая над актуальностью, переворачивает понятие «действительности»; действительное настоящее присутствует в настоящем времени как окончательная разгадка. Вместо диалектики программы (избирающий предмет объектив – негатив – позитив) – экзотерическая магия полароида, вместо диалектики желания (желание – образ/идол/фетиш – нарратив) – бесконечный тантрический оргазм виртуальной действительности.

Отсюда – кризис всех форм, предполагавших необходимость субъективных усилий воображения, актуализации. Их вытесняет телеучастие, которое вопреки расстояниям заменяет экзистенцию предметов и образа жизни парадоксальными способами презентирования. С другой стороны – программирование и репродуцирование виртуальной действительности, идущей на смену креативности актуализирующего воображения выступает как тотальный проект преодоления критического историзма посредством «общего кода».

V

Начало работы художников в фотографии и с фотографией датируется временем ее рождения. Ж. Н. Ньепс, один из отцов фотографии, был художником-любителем; Л. Ж. М. Дагерр – живописцем-декоратором, расписывал вместе с Пьером Прево панорамы, а в 1822 году прославился изобретением открытой в Париже диорамы, которая, по свидетельству современников, «своими эффектами производила впечатления реальности». И гелиогравюра Ньепса, и дагерротипия давали лишь единственный экземпляр снимка. Именно поэтому изобретение дагерра и было вытеснено калотипией У. Г. Ф. Талбота, где с негатива можно было напечатать множество позитивов: от технических образов ждали не уникальности, но тиражирования, распространяемости, большей коммуникативности. Вся последующая художественная работа в фотографии и строилась вокруг этих основополагающих ее свойств: тиражирования, репродуцирующей точности, иллюзионизма и творческих возможностей объектива.

И в девятнадцатом веке, и позже многие художники использовали фотографию в качестве подобного средства для решения собственных живописных задач. Соответственно, и многие ведущие фотографы смотрели на живописную картину как на пособие или образец; отсюда – фотографии, повторяющие живопись югендстиля, прерафаэлитов, импрессионистов, либо имитирующие манеры знаменитых мастеров. Будущая судьба фотографии как самостоятельного искусства, по убеждению многих художников, в том числе, например, Родена и Матисса, зависела исключительно от «вкуса фотографа», а не стиля, которому он подчинял фотообразы. Однако дадаизм, и прежде всего провокации Дюшана и Швиттерса, нанесли смертельный удар критерию «вкуса». Сторонникам технических образов оставалось принять принцип, который в начале века отстаивал по отношению к фотографии Франц Журден: «Искусство там, где художник; искусство все, к чему бы он ни прикоснулся».

Бурное распространение фотографической продукции, дешевизна и доступность технических образов в пределах товарного общества, стремительный рост медиальных функций фотографии, наконец, демократизация фотографической аппаратуры и техники обработки снимка, породивших безбрежность «любительской фотографии», привели к естественной поляризации оценок фотопродукции. Так, на одном полюсе оказалась фотография элитарная, «художественная»; «экспериментальная»; на другом – эгалитарная, «массовая», «любительская». Теоретические попытки закрепить эстетические соответствия этим полюсам, например, в виде фотографии «инсценирующей» (то есть «художественной», обусловленной предустановленным характером восприятия, отбора и особых технических средств) и «объективирующей» (то есть «документальной», якобы позволяющей действительности возникнуть самостоятельно, независимо от наблюдателя, художника, фотографа не выдержали испытания. Культурная маркировка статуса того или иного фотообраза стимулировала не только эстетику иерархий, но также эстетику нарушения границ, позволившую художникам радикально изменить горизонт: работать не только в фотографии, но также с фотографией.

Смена конвенциональных установлений, смещения и подмены статусов, функций, связей, включения эгалитарных мотивов в элитарные – одна из ведущих стратегий искусства со времен дада и до наших дней. Таковы практика коллажирования, совмещающая традиционные образы с техническими (дада, сюрреализм, поп-арт), воспроизведение фотографии средствами живописи в гиперреализме, ипользование различных типов фотографирования в концепт-арте, в ленд-арте, в документации акций, хэппенингов, перформансов и т. д. Наконец, сюда же относится превращение фотографий или фотопродукций традиционных образов в ready-made и дальнейшие манипуляции с ними, использование их в трехмерных объектах, энвайроментах или инсталляциях.

В этом процессе «символического обмена», посредством которого культура меняет местами элементы элитарного и эгалитарного, сакрального и профанного, канонического и нетрадиционного, «собственного» и «чужого», табуированного и раскрепощенного, проблема «второй действительности» как проблема современного искусства очерчивается не только линией фронта неоавангардных атак на потребительско-идеологические механизмы современности, но также путем превращения ее в центральную тему искусства, в предмет эстетической и художественной рефлексии.

Вторжение фотографии в среду традиционных искусств вызвало процессы, сходные с «пересмотром границ» в философии (в этом смысле «коперниковская революция» Канта вполне сопоставима с «антропологической революцией» – фотографией, по определению Р. Барта). Процесс наиболее заметный, хотя еще недостаточно осмысленный – попытки художников уйти от текста, историзма, иллюстративности в автономное пространство «чистой живописи» (импрессионизм, фовизм, экспрессионизм, беспредметное искусство, минимал-арт и т. д.); и хотя миф об этой автономности жив и по сей день, вера в мессианские возможности прямого доступа к первореальности искусства давно уже разрушена тривиальным эстетическим функционализмом. Другой пересмотр границ, необычайно важный для современного искусства – импульсы Марселя Дюшана, многократно усиленные европейским и американским неодадаизмом начала 60-х, концепт-артом и постконцептуализмом. И, наконец, еще один значимый процесс – многочисленные эксперименты с техническими средствами: световой и механической кинематикой, сложной оптикой, кибернетикой, системами диапроекций и ретрансляций, новейшими медиа и технологиями.

Подобно рефлексии философской, каждый из таких пересмотров границ и оснований вызвал, с одной стороны, необратимый редукционизм в отношении «всего», с другой же – изощренную артикуляцию, обосновывающую взаимосвязь индивидуального выбора с более общими культурными стратегиями. Одна из таких стратегий – программа возможной невозможности: программа, программирующая индивидуальный выбор. Выбор, но не последнее решение.

Художественный Журнал / Moscow Art Magazine.

М.,1994 № 3

Всё маргинальное было тревожно

(интервью газете «Сегодня»)

Соединение профессиональных интересов к теологии, к русской философии и к современному искусству, – пример для нас редкий, обрекающий человека на профессиональное одиночество. Не превратило ли оно Вас в маргинала?

– У меня это соединение обусловлено биографически. Я собирался быть художником, учился в московской художественной школе вместе с Франциско Инфантэ, Александром Косолаповым, Игорем Макаревичем, Александром Юликовым. Уже тогда, в конце 50-х, соединил себя с альтернативным искусством. Современное искусство и сегодня позволяет мне ответить на некоторые фундаментальные вопросы, на которые ни теология, ни философия ответить не способны. Я стал искусствоведом, написал дипломную работу по раннехристианской эстетике, руководствуясь идеей возможного «синтеза» богословия, философии и искусства. Однако подобный синтез сегодня обречен.

Занятия философией спровоцировали критическое отношение к русской религиозной мысли, которая не захотела быть философией, но так и не смогла стать богословием. Это породило специальный интерес к теологии как науке: у нас разрыв теологии с научным базисом настолько велик, что это привело меня в отчаяние. Увы, в наших условиях ни человек, ни даже кружок энтузиастов не в силах преодолеть его: вне научной системы пустоты не заполнимы. Впрочем, московский круг неофициальных художников, с которыми я был близок, предопределил абсолютно другую стратегию переоценки отечественной культуры.

– Но даже наиболее продвинутые представители художественной публики в философии – дилетанты. И контекст, вводимый Вами в «переоценку», должен был ими отторгаться.

– Я его не навязывал. Я решал свои собственные проблемы. А маргинальность в доперестроечную пору была неизбежна, все живое, тревожное было маргинально, все оттеснялось на периферию. И теперь, когда эта культурная периферия переместилась в центр, обрела власть, она сохраняет черты маргинальности. Например, идет структурирование теологических интересов, но их стадия настолько первобытна, что невозможно говорить даже о простейших, фундаментальных требованиях, которым должна соответствовать профессия теолога.

– Разве наши теологические интересы уже отделились от политических?

– Они не отделились от многого. Теология же как наука предполагает специализацию, библиотеки словарей, комментариев, специальных монографий, десятки международных специальных журналов, систематическое образование…

– Однако у нас сначала появляется любовь к Бердяеву-Ильину а потом уже – его музей. И система образования не строится помимо банальной вненаучной ангажированности.

– И Бердяев, и Ильин – философы для дилетантов. Их тип высказывания (говорят: дискурса) легче всего усваивается теми, кто ищет мировоззрения, не философии. С Бердяевым то же, что со вспышкой соломы: от нее не то что углей – пепла не остается. Хотя вдумчивого, благодарного и критического прочтения Бердяева еще нет.

– А сами Вы готовы следовать критериям критицизма?

– Безусловно.

– Но те, кто пытаются здесь задавать или отстаивать критерии, неизбежно оказываются либо маргиналами, либо газетными брехунами.

– Речь же не о том, чтоб поссориться со всеми, а лишь о честной профессиональной реакции на работу профессионалов.

– Вы думаете, возможна научная оценка в художественной среде, давно перешедшей на критическое самообслуживание?

– Бесспорно.

– Вы один из немногих, кто продолжает на этом настаивать.

– Но здесь пока не было науки, посвященной современному искусству. Искусствоведы повторяют комментарии художников.

– Художественная критика вообще исходит из авторского произвола. И обосновывает и облизывает все что угодно, в одних и тех же терминах.

– Не в терминах, в способах имитации: и «деконструкция», и «постмодернизм», и ссылки на всевозможные авторитеты не имеют отношения к научной оценке. Какое влияние может иметь Деррида, если не переведена его фундаментальная книга «Грамматология»? В Германии Деррида, Делез, Льотар давно вышли из моды; их книжки находятся буквально в уценке. К тому же не надо забывать: они не просто теоретики – художники. Именно литературный талант Дерриды гонит его в область экспериментов. Даже подражание им было подражанием знаменитым писателям. Бодрийяр – публицист, от начала до конца публицист. Однако провокативный пафос его философской публицистики здесь не прочитывается. Имитация – одна из форм традиционного русского отношения к источнику, из которого мы можем что-то произвольно взять, представить себя в образе чего-то; та инфантильная игра, сиротское сознание, которое воображает себе настоящий мир как сентиментальную жизнь роскошного супермена, садящегося в роллс-ройс на Канарских островах. Этому не может противостоять литературная, моралистическая критика. Морализм – тоже признак инфантилизма. Читаю в вашей газете выставочные и книжные рецензии: написаны легко, даже лихо. Но я ничего не понимаю: о чем этот роман? Или – сколько стоили и были ли проданы работы московских художников на гамбургской ярмарке? Авторы рецензий говорят языком междусобоя, предполагая, что читатель думает теми же категориями, на том же языке. Сейчас в России многое переведено, появился огромный пласт необходимой для всякого интеллектуала литературы. Но мне кажется, все это просто не прочитано. Никаких следов влияния. Переведен почти полностью Фрейд. Но нормального для всего мира введения психоанализа в гуманитарную научную работу нет. Книги изданы, сведения получены, но самого факта в ткани профессиональной речи, письма, системы категорий я не нахожу.

– Когда Вы вернетесь, кто будет печатать Ваши критические сочинения? Конечно, для конфликтующих с теологическими корпорациями, философскими партиями, художественной публикой есть наследники «Дня» и «Независимая», но они не имеют отношения к научной критике и к ее «информационному полю».

– Надо будет создавать новое. Я чувствую в себе достаточно социального темперамента для этого. И таких людей достаточно много.

– Но здесь не удастся ни университетская философия, ни университетская наука по немецкому образцу

– Тогда дело философии в России безнадежно. Вместо школы у нас опять «книжность» и мы обречены на «откровения», на философические внушения местночтимых мудрецов и на химеры, которыми нас обставляют со всех сторон.

– В злобной полемике с шестидесятниками сама собою возникла терминологическая проблема: что именно делает человека любого возраста старым дураком?

– Некритичности. Неспособность отличить одно от другого.

Беседовал Модест Колеров.

Газета «Сегодня», 1994 № 13,22 янв.

Обречено ли выдуманное прошлое?

(Интервью газете «Будни»)

– Евгений Викторович, как сейчас Вы оцениваете правозащитное движение шестидесятых годов и кок воспринимаете себя в те годы?

– Правозащитное движение 60-х годов не было однородным. Но ряд людей, участвовавших в нем, вызывают глубочайшее уважение.

Я по-прежнему преклоняюсь перед людьми, которые сказали правду о насилии и зле тогда, когда все об этом молчали. Они единственные выполнили заповедь Иисуса: «В темнице был, и вы пришли ко мне…» Никто не посещал, никто не беспокоился, общество считало, что у нас зря не сажают. Правозащитники одни имели мужество сказать правду.

– А проблема «подписантства»? Молодые, не готовые к тяжелым испытаниям люди, оказывались втянутыми лидерами движения в опасные акции. Некоторые из них попали в тюрьмы, на каторгу. Насколько эта сторона правозащитного движения представляется Вам нравственной?

– Вопрос так поставлен, что двух мнений тут быть не может. Конечно, привлечение неподготовленной молодежи в правозащитные акции было безнравственным, но ведь это были исключения. Люди, которые шли в правозащитное движение, в большинстве своем были жертвенны и бескорыстны.

– Можно ли считать исключением, скажем, Петра Якира – одного из лидеров движения, из-за неосторожности которого пострадали многие?

– Тут нужно напомнить о трагической судьбе этого человека. Да, он взялся за дело, на которое у него не хватило сил. Но ведь, кроме Якира, было множество людей кристальных… Татьяна Великанова, Сергей Ковалев, отец Сергий Желудков. Да, назову Андрея Дмитриевича Сахарова! Вспомните тогдашнюю реальность!

Большинство населения верит, что мы построили социализм, находимся на подступах к коммунизму и вообще стали авангардом человечества. Журналисты безнадежно подлы и продажны в каждой строчке своих писаний. Получить информацию невозможно, потому что западные станции подвергаются глушению.

И вот находятся люди, которые бесстрашно рассказывают о том, что происходит на самом деле. Это достойно преклонения. А то, что кто-то использовал движение в личных целях, чтобы выехать в Америку… Что тут сказать? Такое бывает всегда и везде. Но не это определяло лицо правозащитничества. Я на своем опыте знаю, что это такое, когда вы утром выходите из подъезда, а вас уже ждут топтуны, и каждый ваш шаг контролируется, и все ваши знакомые смотрят на вас, как на зачумленного.

– Что исповедовали правозащитники?

– Внутри движения возникло понимание, что есть единство человечества – единство людей доброй воли в мире. Напомню, что правозащитники выступали в поддержку узников совести во всех странах, поверх всех границ, поэтому они входили в такие международные организации, как «Международная амнистия». Очень жаль, что сегодня об этом мало пишут и говорят. Человечности, именно человечности правозащитного движения противостояла бесчеловечность режима.

– Кто сыграл роль в Вашем духовном становлении?

– Прежде всего я назову священника Сергея Алексеевича Желудкова – замечательного богослова, удивительно светлого человека. Второе лицо – священник Александр Мень. Рядом с ним я должен назвать отца Всеволода Шпиллера, тоже замечательного священника московского.

Назову и авторов русского зарубежья, которых очень много читал тогда, Александра Шмемана прежде всего. С ним у меня возникло заочное знакомство – очень значимая и насыщенная переписка. Но самое главное – был круг единомышленников, в котором мы могли проверять на прочность свои искания.

– Что изменилось в Вашей жизни в последнее десятилетие?

– Раньше у меня было, прямо скажем, нелегкое положение. В 1973 году против меня возбудили уголовное дело по 70-й статье и должны были вот-вот посадить. Работать по специальности я не мог. Я вёл кружки по эстетическому воспитанию, и это и был мой единственный заработок. Даже возможность работать в библиотеках и архивах была закрыта. Поэтому начало перестроечного периода позволило мне вернуться в то культурное пространство, из которого я был начисто исключен. Конечно, были годы работы в стол. Я занимался такими вещами, которые, боюсь, и сегодня мало кому интересны, – проблемами современной теологии. С 1973 по 1987 год я мог публиковаться исключительно на Западе, но от меня потребовали отказа и от таких публикаций, даже самых специальных. Поэтому работал в стол, занимаясь тем, что мне было интересно. А мне в ту пору были интересны специальные вопросы герменевтики, современной теологии.

С началом перестройки все эти темы оказались неактуальны. Перестройка – это было время вхождения в круг оттепельных идей. Я занялся публикацией архивных материалов, получил возможность выступать перед аудиторией, прежде всего на совместных симпозиумах на Западе, и для меня было естественно приглашение преподавать на Западе. Но очень много моих работ не напечатано, и я даже не знаю, надо ли их теперь публиковать.

– Многие Ваши работы посвящены авангардному искусству и вместе с тем Вы занимаетесь теологией и много внимания уделяете классике русской философии. Чем объяснить столь парадоксальное сочетание интересов?

– Ничего парадоксального я в этом не вижу. Речь идет вот о чем: каким образом христианская весть, возникшая две тысячи лет назад, может быть актуальна сегодня? Как мы можем вообще понять весть, приходящую к нам из прошлого? Это серьезнейшая проблема, над которой размышляет вся современная философия. Мы находимся в той ситуации, которую описывает и современное авангардное искусство: оно говорит нам о тех изменениях, которые именно с нами происходят, об изменениях нашего мышления и языка. Пытаясь понять самих себя в непрерывных изменениях истории, мы получаем больше шансов что-то понять о прошлом.

В противном случае мы вместо приближения к реальному пониманию прошлого получим потребительское, книжное, избирательное прошлое: кто-то выберет себе прошлое «по Льву Гумилеву», кто-то – «по Пикулю», а в целом-то страна живет без прошлого. Это поразительно – беспамятная страна! Ведь мы теряем уже ближайшее прошлое! Как же вернуться к живой, реальной истории? Для этого надо прежде всего осознать ту ситуацию, в которой мы действительно находимся, осознать дистанцию между собою и прошлым и проявить волю к тому, чтобы неизменно вспоминать то, что нам десятилетиями было удобно отталкивать от себя, проявить строгость к манипуляциям историей.

– А если от прошлого обратиться к будущему? Что будут читать в России через 10–15 лет? Вернется ли к русскому читателю серьезная книга?

– Если процесс модернизации будет продолжаться в России, здесь произойдет то же, что происходит с культурой во всем цивилизованном мире. Культура станет многослойной, многоуровневой. Один слой – это слой классический: произведения высочайшего уровня, исполнение высочайшего класса, соответственно и читатели этого уровня обращаются к Томасу Манну и Музилю. Второй уровень – так называемая тривиальная культура, рассчитанная на более широкие слои населения и при этом весьма профессионально сделанная. Этот уровень тоже достаточно высок. Существует также молодёжная культура и молодёжная контркультура. И есть маленький сектор интеллектуального авангарда. Если в будущем такое разделение сложится и у нас, то домохозяйки будут читать что-то вроде фотороманов или «Унесенных ветром», будут смотреть отлично сделанные сериалы.

– Как Вы оцениваете современное состояние российского общества?

– Я могу только одно сказать: общества здесь сегодня нет, ибо социальными группами не поняты и не осознаны задачи. Конечно, идут процессы ненормальные, но рядом с ними возникают и позитивные. Беда в том, что многие реформы остаются всего лишь на бумаге. Возьмем, к примеру, проблематику Конституционного суда. Является ли Конституционный суд в нашей действительности тем органом, который решает насущные проблемы общества на том уровне, на каком он должен их решать? Я этого не вижу.

И таких примеров можно привести множество.

– Считаете ли Вы, что у России должно быть свое лицо или она должна идти по пути западного мира?

– Процесс модернизации – это универсальный процесс. В разных странах он проходит по-разному, и страна сохраняет и свое лицо и свой путь. Но дело в том, что возможна имитация модернизации, когда отдельные элементы западной цивилизации вторгаются в национальную культуру. Однако иного пути, чем модернизация, нет.

Модернизация – это вопрос о том, является ли для нас ценностью человек, его свобода, его универсальный разум.

– В последние годы Вы преподаете в Германии. Кок сейчас там относятся к русской культуре?

– В Германии, в Рурском университете, я уже три года читаю лекции и веду семинары по истории русской философии и современному искусству. В этом университете образован институт русской и советской культуры с прекрасным банком данных. Я не вижу угасания интереса к русской культуре. Все время проходят выставки русского искусства, множество переводов – от Чингиза Айтматова до Нарбиковой, в каждом журнале вы найдете материалы о русской культуре.

Другое дело, что в бульварных газетах существует некий стереотип, там идет запугивание обывателя русским бытом, русской мафией. Такой материал есть, но не он определяет отношение к России.

– Расскажите о Вашем университете, о своем отношении с тамошними студентами.

– В отличие от нашего, отечественного подхода в Германии студентам не читаются общие курсы, но с первого же года обучения студент включается в специальные семинары. Тем самым формируется крепкая методологическая база, но в значительной степени теряется восприятие общекультурного, общелитературного контекста. К тому же наш читатель вычитывает из Достоевского свою жизнь, а западный студент работает с текстом. Свободы и самостоятельности у студента в Германии гораздо больше, чем в России. Нашим студентам это еще предстоит.

– А студенты Вас любят?

– Взаимно.

Беседу вели Елена Иваницкая и Евгений Бень,

Газета «Будни» 1994 № 12, октябрь.

Истории после истории

Выставки коллекции Кенды и Якоба Бар-Геры в российских музеях девяностых годов имели двойное название: «Нонконформисты. Второй русский авангард». Объединение этих слов было своего рода манифестом – решительным ответом на те двоящиеся интерпретации, что уже ни один год сопутствовали неофициальному московскому искусству послесталинской эпохи.

Существенно: по отношению к столичной живописи, скульптуре и графике конца 50-70-х годов оба термина использовались не столько самими художниками, сколько их сторонниками, пропагандистами, друзьями. И хотя художники, обычно именовавшие себя «левыми», предпочитали говорить «просто об искусстве» – «настоящем», «профессиональном», «современном»; об искусстве «абстрактном», «метафизическом», «концептуальном», л ибо каком-то ином, – традиция зарубежных выставок, молвы и журналистики настойчиво влекла истолкования их творчества в колею «нонконфомизма» и «авангарда».

Такого искусства с официальной точки зрения вообще не существовало. Слово «авангард» употреблялось лишь с иронической издевкой: «так называемый авангард». В условиях идеологической борьбы внеканоническое творчество расценивалось однозначно: «мастерская заготовок для политических провокаций, идеологически ущербных отщепенцев, претендующих на звание художников». Было только то, что советские газеты именовали «диверсионными идеологическими акциями, направленными против советского народа, против советского образа жизни» (подобные обвинительные характеристики господствовали на страницах печати вплоть до 1986 года).

Доминирование официального советского канона – не только «культурный фон», но – неустранимый горизонт в традициях описаний и самоописаний альтернативного искусства. Неодолимость ограничительной линии предопределяла отбор значимых фактов и связей между ними, формирование языков, способов толкований. Какими б ни были другие горизонты – знания о современном западном искусстве, образы культурного наследия и преемства, собственные модели и формулы актуальных творческих задач – все они так или иначе сопрягались с контекстом советской действительности.

Тем же контекстом предопределялись художественная ситуация, социальный статус неофициального художника, место его искусства в культуре и соответствующие им образы поведения. Одних вынужденное положение маргиналов вело к идеологии внутренней эмиграции, к культу индивидуальной свободы, защищенной домашними стенами и дружеским доверием сочувствующих, другие – находили нейтральные «культурные ниши», поделив творчество на «зарабатывание денег» в официальных издательствах или художественных комбинатах и на приватные занятия искусством в свободное время. Третьи – вступили на путь борьбы за право показывать искусство без идеологической цензуры. Четвертые – просто покинули страну.

Общие условия культурного изоляционизма обусловили и художественные стратегии. В середине 50-х годов доминируют реформаторские, экспериментальные попытки обновления традиционного языка реализма; к началу 60-х усиливается обращения к интернациональным тенденциям искусства западного модерна: к абстракции, экспрессионизму, сюрреализму; с середины 60-х – повороты к экзистенциально-метафизическим толкованиям искусства, к личным мифологиям; с начала 70-х – под влиянием американского поп-арта, гиперреализма и концепт-арта на передний край выходит аналитика пространств официальной советской культуры («соц-арт»), формируется региональная версия концептуального искусства («московский концептуализм»); с начала 80-х – десакрализация «отцовской» культуры андерграунда молодежным «постмодернизмом».

Каждая из стратегий опиралась на различные концепции искусства, которые боролись за первенство, соседствуя друг с другом в гетто художественного андерграунда. Поскольку установления, нормы и сверхличные смыслы этой субкультуры в значительной мере предопределялись символической фигурой Другого, представшей в послесталинской «оттепели» современным искусством западной Европы и Америки, – то и само искусство андерграунда осознавалось как другое: новое, модернистское, независимое, альтернативное. При этом новым и модернистским могло быть что угодно: обращение к постимпрессионизму, фовизму, примитиву, «Миру искусства» (русский вариантюгендстиля), к довоенному сюрреализму, даже к ренессансной картине.

Новой и другой могла быть идея «высокого искусства»: вера в спасительную духовную истину, прозреваемую художником и нуждающуюся в таинстве воплощения. Новым и другим могли стать рефлексии о роли и сущности языка идеологического канона, а позже – сами традиции и представления о «другом», канонизированные местной андерграундной культурой. Эта устойчивость самосознания неофициального художественного мира как «другого» сохранилась и позже: одна из самых больших ретроспективных выставок московского искусства пятидесятых – семидесятых годов так и называлась: «Другое искусство» (Москва, 1990–1991).

Присутствие в единой советской культуре различных горизонтов значений, смыслов и ценностей, естественно, вело к разграничениям пространства культуры на противостоящие друг другу идеологические зоны «своего» и «чужого».

Разграничение это диктовалось не только официальным каноном, манихейски делившим мир на социалистическую прогрессивность («свое») и буржуазно-капиталистическую реакционность («чужое» и «чуждое»). Зеркальным его переиначиванием жил весь андерграунд. Позже, с движением эмиграции, с нарастанием художественной рефлексии о возможностях «метапозиции» по отношению к языкам искусства в системе культуры, стало проясняться: сама по себе смена знаков – «минус» на «плюс» – вовсе не освобождает от советизированной бинарности сознания. Не случайно современное искусство Запада то возносилось до непреложного универсального канона, то отбрасывалось многими художниками-эмигрантами как «неподлинное», «бездуховное», «лживое», «мертвое», чуждое русской духовной традиции.

Радикализация стратегий, толкавших к пересмотру границ между пространствами дозволенного и недозволенного, «высокого» и «низкого», «своего» и «чужого» определила не только динамику художественных процессов альтернативной культуры, но также конфликт интерпретаций. Те, кому важны свобода творческого волеизъявления, спонтанность экспрессивного жеста, аура особых инспираций или, напротив, ясность устройства картины, ее конструкции, цветопространственности, ответственность руки художника за прикосновение к холсту, – справедливо видят в искусстве 60-х воплощение этих фундаментальных ценностей искусства XX века. Для тех же, кто смотрит на искусство сквозь проблематику культуры, культурных мифов и стратегий, наследие шестидесятых – глухая «мистическая архаика», магически объединяющая культ авторитарно-сакрального логоса «для посвященных» с дионисийством экспрессии, импровизации и экстатической восторженностью самозванных либертинистов.

Конфликт узаконил компромиссы – «мерцающую» герменевтику: описания одних и тех же явлений неофициального искусства последнего тридцатилетия по образцу языка квантовой физики, оперирующей разом понятиями частицы и волны. Конечно, такое уподобление мало что объясняет. На очной ставке с требовательным языком научных классификаций совсем не просто ответить, почему, скажем, вполне «консервативные» натюрморты или портреты должны быть причислены к авангарду и нонконформизму. Какие бы определения авангарда не принимались – остается недоумение: что здесь от «пощечины общественному вкусу»? где усилие нанести социальное оскорбление культурным институтам через поведение, манифесты, произведения, меняющие статусы приемлемого и неприемлемого? где трансгрессия – радикальность разрывов с традицией, радикальность жеста, утопии нового порядка жизни?

И все же – вопреки расхождениям с принятыми дефинициями – устойчивое называние неофициального искусства шестидесятых авангардом – вовсе не произвол. Без всяких специальных теорий друзья московских нонконформистов интуитивно следовали формуле неизвестного в ту пору российскому читателю Ролана Барта: «Быть авангардом – значит распознавать умершее». Трудом такого распознавания и утверждало себя нонконформистское искусством несогласии с делением искусства на разрешенное и неразрешенное, в сопротивлении страху, в противостоянии безнадежности и цинизму, в настойчивом пересмотре устоявшихся представлений о роли художника, о современности и, конечно же, о самом искусстве.

Сегодня формула Ролана Барта повернута молодежью к наследию нонконформистов, воспроизводя уже известный конфликт интерпретаций. На этот раз – в горизонте актуальности. Ответ молодого поколения художников известен: «второй авангард» – историческое прошлое, «антикварный аукцион», «музей», оставшийся в стороне от дорог современного искусства. Защитники наследия андерграунда – также взывают к истории, правда, выстраивая ее по канонам героического эпоса, обрамленного агиографическими мотивами, ностальгической поэтикой и ритуальными сетованиями о деградации сегодняшнего искусства.

Разрешим ли этот конфликт на почве историзма? И что означает история для «второго авангарда», для сегодняшнего его восприятия? Ведь пояснение – «второй а ван гард», то есть пришедший на смену первому, классическому авангарду 10-20-х годов – апеллирует разом и к истории, и к историзму. С одной стороны – к кругу особых исторических значений, с другой – к необходимости различения второго авангарда от первого посредством историзации искусства, линий его развития, становления, толкований. То же самое предполагает содержание понятия «нонконформизм»: поднятое до особой исторической значимости исторически конкретное личностное противостояние столь же исторически конкретному общему «да».

Однако сегодня от всех этих «становлений», «развитий» и «противостояний» остались только произведения искусства: артефакты, живущие в ином культурном контексте и обреченные этим контекстом на непредсказуемые интерпретации. Единая История как всеобщая дифференция кончилась вместе с концом Советского Союза и холодной войной. Вместе с ними испарилась и прежняя безусловность особых значений. Исчезнувшую Историю сменило время историй, средь спутанных нитей которых – множество разных историй альтернативного русского искусства. В том числе – историй нонконформизмов и авангардов. И каждая выставка – лишь одна из историй, переспрашивающая отсутствие отсутствующего.

Требует ли всё это веры в конечное торжество спасительной Истории? в ее победу над постисторической Теорией? Или речь вовсе не о Втором Пришествии и Последнем Суде Истории, занимавшем место Суда Божьего, но лишь об историзме как конституирующем принципе интерпретации искусства? Иначе говоря: если прошлое не утрачивает достоверной ясности своих значений, отчего волнуются художники, занимаясь бесконечными выяснениями того, как было «на самом деле», надрывными спорами о приоритетах, сочинением мемуаров, «уточнением» датировок ранних работ, наконец, просто рассказыванием историй, легенд и мифов, охотно тиражируемых искусствоведами? Неужели они всерьез полагают, будто ценителю искусства в самом деле важно «кто раньше», а не «кто лучше» решил то, что определил своей задачей?

Очевидно, озабоченность художников, коллекционеров, ценителей и критиков обращена не только к культурной памяти, но также к самой действительности современного искусства, где историчность – элемент не менее важный, чем личностный жест художника. Точность даты на этикетке с подписью предполагает, что знание историй имён, манер, направлений или стилей также необходимы искусству, как труд художника и умный глаз зрителя.

То же – коллекция. Она не только вкус, предпочтения, круг знакомств коллекционера. Она – одна из историй искусства, обращенная к другим историям. И обращенность эта имеет такой же фундаментальный характер, что историчность самого искусства.

Все это означает, что пересмотр «незыблемых границ» искусства, пятьдесят лет назад возобновленный независимыми московскими художниками, вовсе не закончился, но – сквозь конфликт интерпретаций – заставляет вновь и вновь переспрашивать известное. Конечно, не для того, чтобы проверять наследие «второго авангарда» мифами Великой Истории или Последней Правды Сегодняшнего Дня, но для того, чтобы актуализировать взаимодействие искусства как события прошлого с процессами последующих трансформаций и динамических изменений.

В этом смысле конфликт интерпретаций – конфликт различных принципов оценки, обнажающий столкновение несовпадающих интересов, норм, иерархий и клановых канонов – подтверждение тому, что московское альтернативное искусство больше чем «эпизод из прошлого»; оно – незавершенный опыт прорыва к фундаментальной проблематике современного искусства.

Разумеется, ни одна история не объяснит ни этого опыта, ни того, как искусство становится авангардом. Не объяснит она и разномерности времени, разрушившей монументальное единство советской культуры. Истории – лишь картографические схемы, очерчивающие границы того мира, открытие которого немыслимо без собственной пытливости зрителя.

1. Искусство несогласных. Краткий курс истории событий

Возникновение неофициального московского искусства принято датировать декабрем 1962 года, когда Никитой Хрущевым была разгромлена выставка художников-новаторов в Манеже.

Трагический фарс знакомства главы государства с современным искусством обернулся затяжной кампанией по борьбе с «формализмом и безыдейностью». Несколько лет послесталинской «оттепели», возродивших надежду на возможность обновления художественного языка и проблематики советского искусства, были решительно перечеркнуты. Жестокий партийно-идеологический контроль над выставками и прессой в очередной раз исключил все, что не совпадало с каноном социалистического реализма. Круг художников-новаторов раскололся: одни смирились перед новыми директивами; другие – несогласные – остались вне зрителя и общества. Отлучение стало вынужденным подпольем, верность себе – судьбой.

И все-таки, сколь бы значительным не представлялись события в Манеже, история альтернативного искусства начинается много раньше. Этой истории нет без упоминания предшествующих «микрособытий»: открытых современными исследователями известных и малоизвестных имён художников старшего поколения, сохранивших верность своему пути и оттого, еще с начала 30-х годов – годов беспощадного разгрома независимых творческих объединений – попавших в глухие ниши изоляции (см. обстоятельное историческое исследование периода 1925–1935 гг. в кн.:О.О. Ройтенберг. «Неужели кто-то вспомнил, что мы были…». М., Галарт, 2004.)

В 40-50-е годы «неофициальное искусство» – всего лишь искусство «не выставочное», то есть частное, личное, интимное. Шопот собственных заклинаний, вопреки торжествующему хору победителей. Чаще всего – деидеоло-гизированные пейзаж, натюрморт, портрет, этюд, иллюстрация к классической литературе. (Таковым было творчество Фалька, Фаворского, Удальцовой, Тышлера, Фонвизина, Митурича). Создание картины никогда не мыслилось ее авторами как открытая оппозиция государственному искусству. Нет, то была глухая борьба отдельной личности за свой путь, свою свободу, свое назначение, свое видение и толкование мира. У таких художников – наследников идей русского сезаннизма, супрематизма и конструктивизма – учились многие из тех, кто стали впоследствии провозвестниками новых художественных принципов: Э. Белютин, Л. Мастеркова, В. Немухин, Д. Краснопевцев, Э. Булатов, О. Прокофьев, И. Кабаков, О. Васильев.

Со второй половины 50-х – удивительные события послесталинской «оттепели»: время первых, еще не одергиваемых экспериментов, бурных споров о новаторстве и традиции или об «искренности» и «исторической правде». Но главное, конечно, – ошеломляющая встреча с реальностью современного западного искусства: ретроспективная выставка Пабло Пикассо (1956), поразившая многих молодых художников возможностями экспрессивной деформации, выставки современных художников разных стран мира (VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года в Москве, на котором каждая из участвовавших стран представила образцы нового искусства), выставка польских абстракционистов (1958), выставка американского искусства (1959), открывшая москвичам Аршила Горки, Поллока, Ротко, Колдера, де Кунинга [De Kooning], Роберта Мотервела, Филиппа Гастона, Марка Тоби, Бен Шана, Стюарта Дейвиса, затем – выставка французского искусства (1961) в Сокольниках, где среди классиков модернизма можно было видеть Магритта, Сулажа [SouLages], Хартунга [Hartung], Базена, Фотрие, Танги. И вместе с выставками, где, по выражению поэта Генриха Сапгира, «мы увидели другое искусство, не похожее на то, которое вдалбливалось в художественных училищах» (см. «Другое искусство». Москва 1956-76. К хронике художественной жизни. Т. 1., М., «Московская коллекция», с. 38) – знакомство друг с другом, с людьми из другого мира, с ихжурналами, книгами, фильмами, новыми идеями, настроениями, вкусами, крепившими чувство личностной свободы.

В ткань этой истории вплетены и отдельные судьбы, и дружеские кружки, основанные на бескорыстном служении искусству, поэзии, музыке, и достаточно многочисленные неформальные союзы и группы художников. Здесь те, кто пришли с фронта (В. Сидур, Э. Неизвестный, Н. Вечтомов), и те, кто вернулись из лагерей (Б. Свешников, Ю. Соостер, Л. Кропивницкий); здесь деятельность художника-педагога Элия Белютина и его студии абстрактного искусства (возникла в 1954 году); здесь же первые домашние выставки А. Зверева, Д. Краснопевцева, Л. Кропивницкого, М. Кулакова, Д. Плавинского, А. Харитонова в квартирах друзей художников: искусствоведа И. Цирлина, музыкантов А. Волконского и С. Рихтера, режиссера А. Румнева; здесь и многолетнее творческое общение художников «лианозовского содружества» (Е. Кропивницкий, О. Потапова, В. Кропивницкая, Л. Кропивницкий, О. Рабин, Л. Мастеркова, В. Немухин, Н. Вечтомов), и большая группа молодых художников-кинетистов «Движение» (1962–1976), возглавлявшаяся Львом Нусбергом.

И рядом – то шумные, закрытые через один-два часа скандальные выставки в кинотеатрах и клубах, то малозаметные, создававшие, однако, необходимую плотность преемственности «партизанские» выставки в недоступных для широкой публики привилегированных научных институтах, элитных кафе или частных квартирах.

В той же истории событий – затянувшаяся после пражской весны удушающая петля 68 года: тяжелая глухая ночь безнадежности, эфемерных «одноразовых вечерних» выставок и сопутствующая им психология «подполья». И с первыми договорами политической «разрядки» – раскручивающаяся пружина эмиграции художников (из длинного списка лишь некоторые имена, представленные коллекцией Бар-Геров: В. Бахчанян, В. Воробьев, М. Гробман, В. Кропивницкая, М. Кулаков, Л. Мастеркова, Э. Неизвестный, Л. Нусберг, О. Рабин, В. Ситников, В. Стесин, О. Целков, М. Шемякин). И в том же потоке горького эмигрантского исхода – отъезды поэтов, писателей, музыкантов, искусствоведов, философов.

Впрочем, в той же истории событий – мужественное отстаивание права на зависимость собственного творческого пути, прямого контакта со зрителями: неподцензурная «бульдозерная выставка» (1974), где против 24 художников, выставивших свои работы на пустыре, были направлены бульдозеры, поливальные машины и силы службы безопасности; вслед за ней – «Советский Вудсток» – триумфальный показ картин на открытом воздухе в Измайловском парке (29 сентября 1974); первые разрешенные «на высшем уровне» выставки в павильонах ВДНХ (февраль и сентябрь 1975) и параллельно – бесцензурные «Предварительные просмотры» работ десятков художников на квартирах О. Рабина, М. Одноралова, И. Киблицкого, Э. Штейнберга, К. Ногопетяна; весной 1976 – в мастерских Л. Сокова, М. Одноралова, В. Наумца, на квартирах Е. Реновой, М. Чернышова и др.

Конечно, эта история будет неполна без особой главы, посвященной образованию секции живописи при Горкоме графиков с подвальными залами на Малой Грузинской улице, где с 1976 года проходили выставки самых разных ориентаций. Секция была спланирована властями для приручения художников андерграунда и локализации их активности. При всей значительности отдельных выставок, двусмысленность, обусловленная цензурным фильтром выставкомов, царила и в этой полуофициальной среде. Разделение, начавшееся Манежем 1962 года, повторилось: одни были готовы демонстрировать свои работы любой ценой, соглашаясь на компромиссы и цензуру, другие – рвались стать членами выставкома, третьи – вовсе отказались принимать навязанные правила игры.

И все же, движение неофициальных художников за право показывать свои произведения широкому зрителю не исчезло в запланированном для него русле идеологического контроля. Минуя выставкомы и компромиссы, альтернативное искусство настойчиво продолжало приватные, «сектантские» традиции московского авангарда – в перформансах групп «Гнездо» (1975–1978, М. Рошаль, В. Г.Донской), «Коллективные действия» (1976–1989, Н. Алексеев, Г. Кизевальтер, А. Монастырский, Н. Панитков и др.), С/3 (1980–1983, В. Скерсис и В. Захаров), в акциях группы «Мухомор» (1978–1984,

С. Гундлах, К. Звездочетов, В. и С. Мироненко); с 1982 по 1984 год – в движении квартирной галереи неофициального искусства APTART (Н. Алексеев) и группы TOTART (с 1983 г., Н. Абалакова и А.Жигалов), в коллективной работе над «Московским архивом нового искусства» (МАНИ, с 1981 г.), в активной поддержке журнала современного русского искусства «A-Я», издававшегося в Париже под редакцией скульптора Игоря Шелковского.

К истории событий принадлежит также деятельность московских энтузиастов-коллекционеров, таких как Г. Костаки, А. Русанов, Е. Нутович, Л.Талочкин, А. Глезер, Т. Колодзей, в квартирах которых хранились и демонстрировались произведения непризнанных художников. И конечно же – труд фотографов-летописцев: В. Серова, И. Пальмина, О. Каплина.

И, наконец, история событий альтернативного московского искусства будет немыслима без самоотверженных зарубежных друзей и почитателей художников, годами собиравших коллекции их картин, устраивавших выставки, писавших о них статьи и книги. Одними из первых открывателей и пропагандистов второго русского авангарда были чешские искусствоведы. В том же ряду открытий нового русского искусства находятся и такие важные выставки, как нью-йоркская и римская (Galleria II Segno) 1967 года, выставка в кёльнской галерее Гмуржинска-Бар-Гера (1970) и выставки в музее Бохума (1974, 1979, опять-таки, при участии галереи Кенды Бар-Гера), в Париже (Palais des Congres, 1976), в Венеции (La Biennale di Venezia, 1977), в Лондоне (Institute of Contemporary Art, 1977), регулярные экспозиции из собрания А. Глезера, первая ретроспектива в Москве, устроенная энтузиастами из объединения «Эрмитаж» (1987), и в завершение всего – аукцион Сотбис в Москве (1988): инсценированный властью триумфалистский конец андерграундного искусства, обреченного после ритуальной смерти на новое рождение в интернациональном мире арт-бизнеса.

2. «Второй авангард». История значений

До выставки коллекции Бар-Геры в России, порой там можно было услышать, будто художественные открытия неофициального московского искусства предрешены общими законами типологии, «таблицей химических элементов» современного мирового искусствам не внутренней логикой авангардных задач: художники, меняя с возрастом манеру и стиль, даже не помышляли о перепроверке исходных структур, вполне довольствуясь монополией на привилегированное производство «товаров андерграунда»…

Выставки коллекции Кенды и Якоба Бар-Геры оказались наглядным и веским аргументом против некритического доверия к типологическим конструкциям. Типологизирующая перекодировка знания – неизбежный двойник исчезнувшей Истории. На картах историй все иначе. И собрание Бар-Геры подтверждает: уже в 60-е годы «домашний» мир искусства несогласных размечен следами неистощимой внутренней энергии становления, переоценки собственных постулатов, задач, процессов. Своеобразием толкований этих задач, вступавших в спор с нормативными системами разных традиций, и определяется уникальная разномерность альтернативного искусства: слоистая множественность собственных рядов последовательностей и наследований, частично синхронизированных, частично разнящихся от движений современного мирового искусства.

История этой разномерности и есть история значений: история, где смена доминантных линий в искусстве обусловлена не столько «стилем» или «манифестами», сколько пережитой значимостью ситуаций, проблем, концепций, «круга обсуждений» и соответствующих им позиций. Время этой истории обладает другой плотностью, иными смыслами, нежели в истории событий. Новая информация о современном искусстве, дружба, позиция, солидарность, убеждения, жест, круг чтения, – имеют здесь большие последствия для судеб искусства, чем встреча художников с главой государства.

Конечно, карта истории значений требует подробностей. Однако некоторые из важнейших линий улавливаются и схемами.

Местоположения и обстоятельства

Главный ориентир исходной ситуации – 50-е годы: инстинктивная попытка выйти из-под смертоносного наркоза «ждановщины». Репрессивномудогматиз-му, казуистике «типичности» или «бесконфликтности» противостала непреложность очевидного: ответственность за саму живопись, скульптуру, графический лист, возрожденные самозаконными требованиями цвета, формы, экспрессии, фактуры, выразительной линии. И потому вопросы к «настоящей картине», например, естественно отождествлялись с поисками «живописности»: неважно, была ли она ориентирована на авторитет старых европейских мастеров, парижскую школу или абстрактный экспрессионизм. Над всем господствовал дефицит культуры, стимулировавший поворот к безусловным ценностям, призванным воплотиться в автономию Подлинного Искусства.

Существенно: для многих художников, захваченных в конце пятидесятых идеями новаторства, речь шла не об «оппозиционном искусстве», но об искусстве «обновленном». Представлялось, что послесталинская культура может открыть двери любым художественным экспериментам. Столкнувшись с отпором нормативной системы, часть новаторов довольно скоро остановилась на компромиссной стадии соцреалистического маньеризма, искусно лавируя между рифами партийно-идеологических директив и риторической «искренностью». Другие, отстаивая внутреннюю независимость собственного художественного мира, искали новых средств выразительности, заведомо непригодных для официоза.

Первые опыты этой небольшой группы художников, пытавшихся прорвать эстетическую блокаду, изменить представления об искусстве и реальности, и волею обстоятельств попавших в общий окоп «молодого экспериментального искусства» (эпоха VI Всемирного фестиваля молодежи), представляют предавангардную фазу нонконформистского искусства.

Предавангард – не ставшее, но становящееся: новый образ художника, призванного сломать стереотипы восприятия, мышления, старых догм и тем самым подтолкнуть процессы общественного обновления. Различной мерой причастности к этой миссии, возлагавшей на художника бремя борца, исследователя, философа, теоретика, хранителя и аналитика культуры, – отмечен весь «второй авангард».

Для неофициальных художников, в отличие от западных, личное творчество неотделимо от необходимости строить своими руками собственную альтернативную культуру, собственную – институционально неформализованную, однако эффективно функционирующую – систему искусства, art world. К середине 70-х эта система имела все необходимое: свои способы художественного образования (на основе обмена информацией и совместных обсуждений), независимые выставки (квартирные и зарубежные), свои формы распространения и сохранения информации (Самиздат, парижский журнал современного искусства «A-Я»), своих менеджеров, дилеров, искусствоведов и критиков, свой архив-музей в Москве (МАНИ) и, наконец, свой подпольный рынок, открытый местным и иностранным коллекционерам.

Изменение представлений о художнике, реальности, искусстве – общее дело «второго авангарда». И потому история его значений есть прежде всего история его самопостроений: особая архитектоника полисубъективности, не редуцируемая к единому проекту и плану. Однако центр ее обозначен со всей определенностью: абсолютная суверенность художественного мира, языка искусства.

Безусловность этого центра в сознании и совести художника предопределяла градацию позиций по отношению к официальной нормативной системе:

• нонконформизм как ориентацию на личностное отстаивание творческой суверенности, способ жизни, когда нельзя «приспособиться», поступиться свободой;

• авангард как дерзость намерений в переоценке господствующих представлений;

• андерграунд как форму жизни и поведения за чертой разрешенного;

• диссидентство как открытую борьбу с системой идеологической и эстетической репрессивности.

Все остальное – мировосприятие, художественная практика, стиль, миф, интересы, доктрины, судьба – развертывало систему иных значений; избранная позиция выражалась этими значениями лишь косвенно, в меру эстетической актуализации, подлинности художественного опыта. Так, независимо оттого, называли ли художника «нонконформистом» (одни) или «отщепенцем» (другие), определяющим для его искусства была не конфронтация с официозом, но, прежде всего, позитивные художественные принципы, положенные в основу собственного творчества.

Для одних выражением несогласия, знаком обособленности, формулой протеста в искусстве могла стать живописная чувственность, пластическая деформация, либо – экспрессия, виртуозная импровизация, спонтанность. Для других определяющим мог быть взгляд на де-формацию как на «трансформацию» – исповедание подчиненности законов формообразования духу религиозной метафизики, энергетическим внушениям трансцендентных сил. Для третьих – авангардной дерзостью выступала «выразительно-живая» контурная линия, любовь к утонченным фактурам, лессировкам, музейной завершенности, символизировавшим высокую значимость «рафинированной культуры» андерграунда. (С середины 70-х годов, после знакомства с американским поп-артом, вся эта салонная красивость пошла на убыль, задержавшись лишь в самоизолировавшемся искусстве Ленинграда). Четвертые – перешли в атаку на представление о картине, предельно заострив проблематику иллюзии, мимезиса, знака; пятые – выдвинули на первый план вопрос о самом художнике, подвергнув едким сомнениям романтические мифы о пророках или творящих новые миры демиургах.

Такое доминирование исключительно профессиональной проблематики (как будто бы предельно удаленной от социально-политической злобы дня) вполне закономерно: речь шла о собственной идентичности авангардного искусства, обреченного изоляционизмом на имитацию того, чему местная художественная среда не могла предложить аутентичного аналога.

Только беспощадный отсев всего, что пыталось повторить, напрямую продолжить линии современного западного искусства – безжалостный дарвинизм коллективной самоцензуры, уравновешенной центрированностью на собственно-региональном перетолковании западного понимания метафизики, концептуализма или постмодерна – только это и позволило московским художникам избежать опасных ловушек: политизированной идеологичности, прямой подражательности западным образцам, наконец, ловушки внутренней эмиграции, запрограммированной на сектантское производство товаров подпольной культуры.

В конце концов, горстке одиночек удалось осуществить то, чему противилось все официальное искусство: преодолеть культурное гетто, оторванность от мирового движения современных искусств средствами самого искусства. И преодолеть не имитациями, не копированием известного, но – пройдя необходимые степени усвоения – опорой на традиции собственной культуры, на собственный опыт. Рожденный этой почвой миф о новом русском авангарде – по сей день самое интересное, самое живое и современное произведение альтернативного московского искусства.

Миф отменяет линейность. Историзирующая картография «второго авангарда» подводит к тому же; сдвигам значений соответствуют не столько иерархические, сколько сетевые структуры; сменяющие друг друга исторические фазы противятся линейной последовательности. Здесь все сосуществует одновременно, расслаиваясь на множество параллельных миров. Не случайно и в 70-х, и в 80-х на общих выставках «второго авангарда» можно было видеть сразу всю историю современного искусства: с кинетическими объектами соседствовали картины экспрессионистов, фотореалистов, последователей action painting, геометрической абстракции, поп-арта и тут же – без всякой дистанции – салонный маньеризм и религиозный китч.

Эта парадоксальность одновременности неодновременного в неофициальном московском искусстве 60-70-х прекрасно представлена собранием Кенды и Якоба Бар-Гера. Именно потому, что коллекция формировалась интересом к альтернативному искусству, а не вкусовыми предпочтениями, не отбором какого-то одного стиля или мастера, сегодня мы можем видеть индивидуальность каждого художника в общей сети связывавших их тогда значений. И в этом – исключительная ценность приватного собрания супругов Бар-Гера.

Круговая порука абстракции

Главная и сквозная тенденция альтернативного искусства – общее усилие отменить господство безвыходной однозначности. Однозначности не только идеологической, эстетической или социальной, но любой, грозящей принудительностью. Отсюда – неистощимость в поисках другой реальности, других миров, других логик. Этой мечтой о свободе, становящейся самой свободой (название картины Евгения Бачурина) – жило все неофициальное искусство: и фигуративное, и абстрактное. Прежде всего – абстрактное. Абстракция была формулой свободы, демонстрацией ее присутствия в стихии цвета, в экзистенциальном жесте, преодолевающем власть «изобразительной» предметности. И это понятно: уже само возвращение беспредметного искусства в Москву конца 50-х было необратимым прорывом к новой культуре. Встреча с абстрактной живописью резко изменила всю систему координат.

Художник Владимир Немухин рассказывал позже: «Было особое ощущение – почувствовать себя в абстрактном холсте, в самом изобразительном пространстве. Вчера я писал еще пейзажи, сегодня вдруг – все! Я даже помню такой эпизод: Оскар [Рабин] писал еще этюды, в том же 1957 году; потом едет на открытие фестиваля – и бросает свои этюды. Сразу, насовсем бросил. Тогда Лев Кропивницкий увидел, что он их бросил, разрезал их на куски и сделал из них “коллажи”. Вот такая простая ясность: они не нужны стали, он не хочет их даже трогать. Я, например, как увидел все это в Парке, так просто умолк, – не мог говорить. Мы смотрели выставку вместе с Лидией Мастерковой и поехали обратно в деревню; сто километров – дорога, поезд идет медленно – мы сидели молча и ни о чем не говорили – настолько были погружены в то, что видели. Это было невероятно. Лидия первая – как приехала, на второй или третий день – написала “абстракцию” гуашью. Я почувствовал, как все изменилось в ней – в глазах, в лице, она стала другим человеком» (см. Русское искусство 1960-1970-х годов в воспоминаниях художников и свидетельствах очевидцев. Серия интервью. – «Вопросы искусствознания», 1996, № 2, с. 572).

Что означали эти, подобные религиозным обращениям, смены ориентиров?

Несомненно, саму сущность московского неоавангарда: несогласие, готовность к радикальности эстетических переоценок, солидарность с гонимым искусством, веру в бессмертие живописи и бессмертие души, надежду на возможность прорыва к центру бытия. И ещё: язык абстрактной живописи требовал диалога – в ответ на вопрошания и недоумения, спровоцированные монологизмом советского единомыслия, он сам вопрошал и оспаривал своих критиков. Кроме того, абстрактное искусство, с наибольшей адекватностью выражало общее – преломленное физикой и философией, музыкой и литературой – изменение картины мира. И это как нельзя лучше соответствовало «оттепельным» потребностям эстетического самоопределения, накалу теоретических споров, парадоксам непредсказуемых воплощений опыта освобождения.

Одними из первых к абстрактной живописи подошли представленные коллекцией Бар-Геры Юрий Злотников (серии «Сигнальная система»), Лидия Мастеркова, Владимир Немухин, Лев Кропивницкий, Анатолий Зверев, Илья Кабаков, Ольга Потапова. Каждый из художников сформулировал собственное понимание беспредметного искусства. У Потаповой – медитативное мерцание тающих декоративных поверхностей красочной первоматерии; у ее сына, Льва Кропивницкого – взрывная, исполненная драматического напряжения цветовая стихия; у Анатолия Зверева – реминисценции классического русского авангарда; у раннего Кабакова – сюрреалистическая схематика остановленного движения.

У большинства упомянутых художников работа с абстракцией осталась промежуточным этапом. Этапом рискованных экспериментов и символических авангардных жестов. Конечно, в начале 60-х понимание всех значений новых позиций и жестов не выходило из достаточно узкого круга «своих».

Сколько б народу не собирали однодневные выставки в кинотеатрах или научных институтах – порой куда больше, чем чтения стихов у памятника Маяковского – главным плацдармом эстетических экспансий оставалось домашнее пространство. Произведения художника андерграунда можно было посмотреть или в его домашней мастерской, или в любительских собраниях его друзей. Там же, дома, велись и все разговоры о современном искусстве.

И это касалось не только абстрактной живописи, через которую в конце 50-х и начале 60-х прошли многие художники-новаторы. Каждый известный большой стиль прошел в Москве домашнюю, то есть предопределенную почти «семейным» кругом друзей и знакомых стадию камерности, приватности, «частного случая». Именно здесь московское альтернативное искусство и приводилось к тому состоянию особой правдивости, которой обычно соответствовал скромный формат живописи или графики.

Эта антимонументальная, антидоктринерская приватно-самиздатская правдивость, служившая питательной средой разнообразных «реализмов», не исключала самой невероятной фантастики. Напротив, требовала ее, вполне согласуясь с подпольным манифестом Абрама Терца («Что такое социалистический реализм», 1956): «я возлагаю надежду на искусство фантасмагорическое, с гипотезами вместо цели и гротеском взамен бытописания».

Фантастический реализм

Эстетические возможности «быть правдивым с помощью нелепой фантазии» были открыты не только Абрамом Терцем. В те же пятидесятые их осваивали художники «лианозовского содружества»: поэт и художник Евгений Кропивницкий, выстроивший свой слово-образный мир оголенных пейзажей, наивных и одновременно эротических «нимфеток», домовых, леших и водяных русской мифологии; дочь Кропивницкого, Валентина Кропивницкая, населившая свои сказочные страны печальной задумчивостью человекоподобных животных; Оскар Рабин, превративший ряды вызывающе банальных сюжетов – в том числе пейзажных – в натюрмортнолитературную живопись; Николай Вечтомов, соединивший черно-округлую биоморфную пластику силуэтов Ханса Арпа с низким пламенеющим горизонтом инопланетных миров. И рядом – не в пригородном Лианозово, в самом Третьем Риме – другие миры фантасмагорий: Юло Соостера, трансформировавшего импульсы Рене Магритта и Макса Эрнста в архаику эстонской мифологии, представленной то космогоническим образом Мирового яйца, то демиургической рыбой, то бесконечными вариациями соединяющего небо и землю можжевельника; Вагрича Бахчаняна и Анатолия Брусиловского, поражавших зрителей провокационной изощренностью своих первых в тогдашней Москве сюрреалистических коллажей; Владимира Янкилевского, поднявшего завесу над кафкианской обреченностью и безумием брутальных страстей адских мутантов; Михаила Гробмана, превратившего мифологии советской, европейской и еврейской культур в магическую мистерию архаических пиктограмм и символов.

Разрушение серьезности, веры в правильность мироустройства не нуждалось в теоретизировании. Достаточно было неучастия в идеологических спектаклях, отказа от карьеры, согласия на юродство, алкоголизм или психиатрическую больницу, чтобы научиться обнаруживать сокровенные смыслы, затерянные между строк упорядоченного Абсурда. В таком контексте афоризмы Евгения Кропивницкого, патриарха нонконформистского искусства, запомнившиеся поэту Генриху Сапгиру – «Жизнь – бред», «Мир – балаган» – воспринимались как универсальный эпиграф к судьбе художника. Уподобление жизни театру, причем театру абсурда, само собой сгущало стилистику нарочитой условности, гротеска. Вот почему у Олега Целкова, ученика театрального художника Николая Акимова, повторяющиеся из картины в картину представления «коммунальных» персонажей-масок – узколобых дебилов с гладкими головами на мощных шеях и с запрятанными в узкие прорези век зрачками, сверлящими зрителя из плакатной агрессии контрастных цветов – тождественны миру цирковых акробатов.

И все-таки театрализованность, сценографичность – наиболее устойчивое качество русского художественного мышления, самого русского искусства, в последние годы утрированное концептуальным инсталляционизмом – не единственная характеристика независимого творчества шестидесятых. Наряду с беспредметной живописью и фантастикой, художники второго авангарда обнаружили острый интерес к аналитике символической образности, к метафизической и религиозной проблематике.

Критическая роль символического

Прояснение собственной критической функции языка искусства за пределами фантастического реализма шло в разных направлениях. Например, у Владимира Янкилевского – через экзистенциальную аналитику вечных проблем человеческого существования, преломленных сложной оптикой метафизического символизма. Позиция Янкилевского – ответственное противостояние соблазнам вульгарно-социологических обличений или иронически-глумливого комментирования остро переживаемого им катастрофизма человеческого существования. Его образы-символы – будь то образы женского начала, обычно представленные торсами, или «пространства переживаний», подчиненных линиям горизонта, – всегда конструктивны и многомерны. При этом многослойная их структура, заряженная энергией интуиций и напряженных интеллектуальных усилий, сродни музыкальной организации. Именно потому для Янкилевского так важны серии, темы и вариации, параллели, ритмические повторы. Искусство для него неотделимо от самосвидетельств реальности «подлинно-живого», противостоящего однозначности имитаций жизни.

У Оскара Рабина – иначе: его взгляд прикован к «вытесненной», эстетически игнорируемой и соцреализмом, и неофициальными романтиками принудительной банальности повседневного. Уже само превращение «мусора советской жизни» – «внеэстетических» образов и текстов – в предмет художественных занятий было чем-то неслыханным: «Бараки», «Помойка», «Советский рубль», «Паспорт», «Газета “Правда”»… Однако, вопреки советам друзей и клевете противников, Рабин, с настойчивостью психоаналитика, последовательно переводил отвергнутое и незамеченное в картины, нарочито сталкивавшие экспрессионистскую «живописность» с наглядностью контура и откровенной литературностью. Все эти аспекты «психопатологии обыденной жизни», впервые открытые Рабиным, впоследствии были артистично использованы Ильей Кабаковым.

Другая позиция – Эрика Булатова. В середине шестидесятых он разрабатывал свето-динамические принципы построения картины как полностью автономного пространства (именно таковы его Се51аД-«Диагонали», демонстрирующие иллюзию глубины вогнутого и выпуклого и т. д.). Однако к началу 70-х он переформулировал проблематику авангардного искусства в проблематику соотношений пространства картины и социального пространства. Поглощенности картины экспансией социального Булатов противопоставил свой анализ «внешнего» и «внутреннего», поверхности и глубины, сознания и порядка значений. Художник, произведение, зритель принимаются Булатовым как всеединство всеохватывающих и всепоглощающих идеологических языков, разгороженных агрессивностью красного цвета. Собственные же опоры искусства теряются по ту сторону идеологизированного мира: за красным горизонтом, за красной решеткой поверхности, за красными призывами лозунгов и запретительными надписями.

Каждая из попыток пересмотра границ между искусством и социальным пространством, конечно, могла быть (и была!) усилена: Вагрич Бахчанян, задолго предвосхитив торные дороги соц-арта, активировал цепную реакцию сатирических мотивов, абсурда, «черного юмора», отсылающих к авангардистской традиции обэриутов; Сергей Шаблавин – восполнил проблематику Булатова сопоставлением абстрактного и фигуративного на основе реформированного гиперреализма; Эрнст Неизвестный, соединив философическую многозначительность с гротескным экспрессионизмом, настойчиво возвращал искусство к новой монументальности утопических проектов. Сторонники же искусства метафизического – перепроверяли рубежи художественного и социального безусловностью духовной самоочевидности: реальностью присутствия того, что Кандинский называл принципом «внутренней необходимости», Клее – «невидимым видимого», а православная иконопись – послушанием канону.

Горизонт метафизики

Термин «метафизика», также как выражения «метафизическое искусство», «метафизическая живопись» или «метафизическое направление», – ключевые в языке многих художников 60-х и 70-х годов. Прямых связей с итальянской «pittura metafisica» они не имели и применялись без специальных дефиниций. Однако общий смысл этих слов был понятен всем. С одной стороны, он указывал на групповую и личную самоидентификацию (к «метафизикам» причисляли самых разных художников, например, В. Вейсберга и Д. Краснопевцева, Э. Штейнберга и В. Янкилевского), с другой – на фундаментальную устремленность к истине бытия, к границам человеческого существования, к откровениям Трансцендентного.

В среде московских «метафизиков» мы не найдем ни совместных манифестов, ни общей школы, ни единства стиля, ни универсальной доктрины. Все художники резко отличаются друг от друга. И не только темпераментом и манерой, но также собственной проблематикой, которой они оставались верны в требовательном и упорном труде. И все же, между ними есть не мало общего. Это общее – в обращенности к скрытой сущности мира, которая сама являет себя, сама о себе свидетельствует и сама себя репрезентирует самоочевидной достоверностью высших смыслов. Художник ничего не «выдумывает», не «изобретает». Он лишь переводчик манифестаций сокрытого на язык пластических образов.

Московские художники верны русской традиции понимания метафизики. Отсюда их ориентация на медитативное созерцание и посредническое служение. Такая позиция принципиально отлична от кантовского истолкования метафизики. Для Канта обоснование метафизики является вопрошанием о человеке, то есть антропологией. Отсюда «кантовские вопросы», в которых объединяются все интересы разума: Что я могу знать? Что я должен делать? На что я вправе надеяться? Что такое человек?

В традиции русской метафизики вопрос о человеке – это вопрос о Боге-и-мире, то есть вопрос теологии и космологически окрашенной эстетики. Место человека, его истинная природа и его назначение определяются тем исключительным местом, которое изначально и эсхатологически предназначено человеку замыслом Бога. Изначально – как Эдем, земной рай; эсхатологически – как Небесный Иерусалим, рай небесный. Этот замысел Бога раскрывается не только свидетельствами церковной традиции и религиозного опыта, но также искусством: самодостоверностью художественного произведения. Переживание Бога-и-мира как всеединого целого соединяет космологию с теологией. Тем самым меняется и проблема «метафизического». Она воспринимается не как экзистенциальное свершение прорывов в мир истинно сущего, но как экзистенциальная ответственность в общем деле свидетельств о манифестациях истинно сущего.

Мир природы и мир культуры при такой ориентации не противостоят друг другу, но предстают в нерасторжимой взаимосвязанности. Для христианского сознания – через Таинство Боговоплощения, обосновывающего икону; для «магического» – через Тайну творческого акта, собирающего в одну точку Подлинного Опыта бесконечное многообразие мира. Художников-метафизиков влекут Первоначала и Сущности, лежащие в основе универсума: Гармония и Хаос, Эрос и Танатос, Свет и Тьма, Мужское и Женское, Эйдос и Материя. И внутри натурфилософского «космоса стихий» – мир человеческого отчуждения, мир мутантов, разрушения органических тканей жизни, непостижимой конечности человека, мир архетипов и метаморфоз, обступающий благодатную силу Нетварного Света. Картина, таким образом, оказывается для художника-метафизика всегда больше, чем «просто картина»; она – онтология универсума, откровение его иерархий, энергий, смыслов, идей.

Естественно, на этом пути онтологического реализма искусство неминуемо приходит к своему отрицанию: абсолютность религиозных заданий отменяет самовластье художественных задач. Свое высшее предназначение художник находит в деле со-творения нового языка для новых откровений, в низведении этих откровений в мир, в теургическом причастии к высшим креативным космическим Силам. Он – вестник и демиург иной Реальности…

Радикальность такой позиции и отстаивает Михаил Шварцман – легендарный художник-мистик, эзотерик, иерофант прафеноменальных «Ликов» и «Иератур». Магия языка его «икон» и бесконечно сложных, гипнотически втягивающих в себя пространств не нуждается ни в каких опосредованиях: мистериальная энергия Присутствия сама формирует собственную архитектонику иерархий, сама очерчивает собственные горизонты смысла и возможности понимания. Перед безусловностью их самосвидетельств все «прежде бывшее» – культура, субъективность, эстетика, искусство – обнаруживают свою эсхатологическую неисполненность, взыскующую нового рождения.

Михаил Шварцман, именовавший себя «иератом», созидателем «нового невербального языка третьего тысячелетия», парадоксальным образом объединил утопическую ориентацию русского авангарда и традиции сакрального искусства. По существу в этом и заключалась художественная миссия московских метафизиков.

Языки культуры

Различные горизонты «реализмов» – реализма фантастического, поэтического, метафизического, магического – естественно, побуждали к рефлексии о границах и возможностях художественного пространства, освоенного авангардом. Конфронтация с официозным соцреализмом теряла актуальность по мере формирования альтернативной культуры и контактов с западными «симпатизантами». Кроме того, социалистический реализм семидесятых вступил в стадию необратимой стилистической эрозии.

Социальной активности нового искусства противостояли власть, идеология, служба безопасности. К тому же далеко не все новаторы решались на диссидентскую борьбу за право быть признанными в качестве сообщества.

Оставшихся в стороне больше занимали вопросы о месте нового искусства в отечественной и мировой культуре. Их попытки прояснить художественную ситуацию посредством толкования культуры как знаковой системы – естественно, означали разрыв с метафизическим мышлением. Возникшие на этой почве ряды художественных стратегий соц-арта, еще более углубили раскол в семье московских нонконформистов.

Проблематика языка культуры, с дихотомиями означаемого и означающего, плана содержания и плана выражения, номинации и денотата, наконец, сама многоуровневость знаковых систем, моделей и кодов, – провоцировала радикальные вопросы, оказавшиеся поворотными в «истории значений»: Что такое картина – сцена действия, экран, объект, вещь, поле сознания? Что означает субъективность художника, его свобода перед безличными внушениями стиля, идеологии, культуры? Может ли художник говорить о том, что ему представляется важным, игнорируя обязательства «эстетической опосредованности», «артистизма», «художественности»?

Любой из ответов подталкивал к неизбежному пересмотру прежней системы значений. В поисках новой идентичности местная художественная традиция пыталась разглядеть себя в тусклом зеркале собственных представлений о современном западном искусстве. Резкий сдвиг ориентиров с разных сторон продемонстрировали Эрик Булатов и Иван Чуйков. Булатов – через прояснение границы, разделяющей социальное пространство от пространства картины, через расслоение советских идеологических языков, наделенных разной плотностью проникновения и агрессии; Чуйков – через конфликт изобразительной иллюзии и реальности, через сопоставление цитат-фрагментов с возможностями любых интерпретаций, через диалог различных стилей и кодов искусства в пределах одного произведения.

Работа с языками-объектами как способ обретения «нейтрального пространства», позволяющего сочетать идентичность со свободой, стимулировала совершенно иную художественную стратегию – поворот к картине-объекту, к литературной иллюстративности, к использованию внелитературных текстовых форм, к «открытой живописи», программно изгоняющей представления о «неповторимой» и «самодостаточной ценности искусства».

С наибольшей радикальностью и навязчивой последовательностью эта стратегия была реализована Ильей Кабаковым. Начиная с абсурдных, псевдоюмористических рисунков и картин «вульгарного стиля», восполненных (период 60-х годов) многозначительностью «метафизического» подтекста, намекающего на то, что плавающие в лучащемся свете белой поверхности вещи обречены на пограничность Бытия и Ничто, затем в серии «Альбомов», где опять-таки не без участия «метафизики» разыгрываются иронические конфликты между глубинами смысла и тривиальностью, ожиданием зрителя и делом художника, и кончая циклами стендов, таблиц, объявлений и комментариев к ним, разросшихся до инсталляций – Кабаков неутомимо, шаг за шагом продвигался к осуществлению «коперникова переворота» в эстетике второго авангарда. Примером своего творчества он сумел внушить, что центром художественной деятельности является не Картина, не Живопись, не Стиль, не Пластика как чувственное выражение самоценности формы, но – их отсутствие.

Соц-арт

Другой ряд идей, позволивший московским новаторам избирательно пользоваться наследием американского поп-арта и концепт-арта – и при этом в очередной раз переосмыслить собственную ситуацию в горизонте мирового искусства, – принадлежит соц-арту.

У его истоков – художники Виталий Комар и Алик Меламид. В начале 70-х они включили в свою работу будто бы очевидное – границу, разделяющую искусство и неискусство, художника и нехудожника. Для большинства неофициальных новаторов граница эта определялась не столько оппозицией профессионального-непрофессионального (такое противостояние давно было отменено конвенциями андерграундной субкультуры), сколько дихотомией «подлинного» и «неподлинного». «Неподлинное» – директивное искусство соцреализма. С точки зрения «подлинного» оно вообще не искусство, а лишь его имитация, «заказная ложь», идеологический китч. И всякий уважающий себя художник всегда помнит об этой черте раздела. Вот почему «для себя» он копирует великих мастеров, либо пишет «чистые» картины, тогда как ради хлеба насущного выполняет пропагандистско-идеологические заказы, которые сам же зовет «халтурой», «неискусством».

Непреложность такой границы и была дезавуирована Комаром и Меламидом: идентичность современного художника они соединили не с принадлежностью к той или иной стороне, но со свободой перехода из одной культурно-эстетической зоны в другие, в том числе – отвергнутые элитарными представлениями о «подлинном». Так, перевернув критически-социальную проблематику художников старшего поколения, Комар и Меламид спровоцировали вторжение московского авангарда в табуированное «царство мертвых»: в мир социально-идеологических артефактов, символов, атрибутов, структур, коллективных фантазий, советских мифов и обусловленных ими отношений.

Ярче всего эта стратегия проявилась в творчестве Бориса Орлова, где героика советского мифа представлена рядами скульптурных тотемов и композиций, выполненных от лица «имперского художника», озабоченного триумфом имперской мощи. Соответственно, в своем «настоящем искусстве империи» художник договаривает то, чего стыдливо избегали официальные мастера кисти и резца. При этом его произведения синтезируют как представления о «высоком» искусстве, так и фольклорно-агитпроповскую продукцию.

Горизонт «концептуализма»

Импульсы соц-арта оказались значимы для разных художников второй половины семидесятых и восьмидесятых годов. В той или иной мере на них откликнулись Э. Булатов, И. Кабаков, И. Чуйков. Однако более всего – поколение Комара и Меламида: А.Косолапов,Л.Соков, Б.Орлов, Р.Лебедев,Д. Пригов, С. Файбисович, Г. Брускин. Главная линия их работы – формирование «метапозиции», позволяющей моделирование различных языковых пространств: этно-социального, идеологического, метафизического, мифологического. Сведение различных языков и стилей в пространство произведения – один из способов обнаружить архетипические элементы, объединяющие прошлое и настоящее, мифологическое и социальное, маску и лицо.

Нарастание саморефлексии и самоанализа, расширенного понимания специфики художественного сообщения при использовании нетрадиционных подходов и средств языка – отличительная черта «второго авангарда» начала семидесятых. Искусство осознается как открытая система, способная переосмыслить любой жизненный материал. Этим сдвигам значений способствовало почти одновременное знакомство с поп-артом, концепт-артом и фотореализмом.

Все эти направления легко привились к традиционным корням местной культуры: фотореализм оказался созвучным наследию реализма русско-советской живописи; концепт-арт наложился на традиции книжной иллюстративности и социально-номинативного мышления, отождествляющего называние и действительность; поп-арт – на подмену предмета суррогатом, подделкой, условным обозначением. Естественно, каждая из художественных стратегий, обреченная на интеллектуальные игры с разрушенной, инвалидной, мутировавшей от идеологических инъекций культурой, все более и более отрывала новых авангардистов от традиций шестидесятых.

С начала 80-х годов концептуальная эксплуатация социальной темы вошла в заключительную фазу: молодое поколение, равнодушное к вчерашним запретам, стало обращаться с табуированным материалом без всяких правил игры, введенных пионерами соц-арта. То, что для художников старшего поколения было многозначно маркированным, для молодых предстало однородным пространством, лишенным границ и непререкаемых ценностей. Молодые художники «новой волны» не искали формул свободы – они просто объявляли себя свободными. Их шутовские жесты вбирали самые разные языки и способы самоидентификаций, разрешаясь обильными потоками нарочито «внекачественной», стилистически «беспринципной» продукции. Кроме юношеского эпатажа и ёрничества, разумеется, была тут и вполне серьезная задача: найти нового зрителя, утвердить новые элитарные конвенции, отличные от слишком «сухого», как казалось тогда, чернобелого концептуализма старшего поколения. Отсюда – напор иронии, комизма, клоунады, игры и озорства.

Эта эдипальная стадия внутрисемейной борьбы московского авангарда, обычно закамуфлированная цитатами, парафразами, ироническими отговорками, дистанцированием или выстраиванием мифических иерархий, обусловлена не столько преемством героических традиций, сколько стратегическими потребностями новой самоидентификации: очертив круги языковых осуществлений «авангарда отцов», новое поколение пытается сформулировать метапозицию по отношению ко всем формам прежних самоартикуляций. Следуя заданной риторике, достижение такой метапозиции представляется «поставангардом» – одним из региональных рукавов общей дельты постмодерна.

Означает ли все это закат московского авангарда или – вступление его в новый возраст? И что это за возраст? Вопрос не праздный: натиск арт-бизнеса для многих художников оказался мучительным испытанием. Иные всерьез повернулись к производству «авангардистских» сувениров. Другие – воспользовались стратегией теоретизирования, обратив манипулирование «концептуальными текстами» в рыночную упаковку для лучшего сбыта будто бы интеллектуалам своего будто бы постмодернистского рукоделья. Разговоры о смерти авангарда, о его тотальной коммерциализации, об инфантилизме и бессилии его внучатых наследников стали сквозной темой последних лет.

3. История имён: каталог в каталоге

История имён – не дополнение к историям событий и значений. Напротив, она сама толкует значения и события. Имя художника и есть история: самозаконный миф, обреченный на неизбежную демифологизацию со стороны собственных произведений художника, всегда оспаривающих заданные им значения. И обратно. Принятие этих значений – осуществленность свершения, сбывания, события: преосуществление имени в самоочевидную открытость искусства. Перед лицом этой открытости мудрость согласуется с дидактической тавтологикой очевидного: вопреки декларациям, в искусстве остается только искусство.

Однако речь сейчас не о границах демифологизации. В схематизированной картографии московского авангарда каждая из историй – лишь «проекция на плоскости»: подсобные ориентиры, оснастка путешественника, ищущего непосредственного присутствия того, что представляет многомерную исполненность самого себя. В этом смысле история имён – другой ракурс историй событий и значений: совмещенный с именным регистром, но оставленный без разделительных пояснений каталог языков, образов, моделей, заряженных мифогенной энергией.

Московскому андерграунду сопутствовал целый ряд мифов о Художнике, противопоставленных идеологии высокой официальной культуры. Таковы, например, миф о Художнике-Самоучке, достигающем вершин признания страстной любовью кживописи; миф о Художнике-Пророке, духовидце, мистике, медиуме трансцендентных сил; миф о Художнике-Юродивом, простоватом алкоголике-импровизаторе, создающем шедевры в беспробудном запое; миф об Артистическом Маэстро, виртуозе, любимце муз; миф о Несчастном Художнике, страдающем от невозможности творить из-за обступивших его несчастий, но – вопреки всему – дарящего миру свои художественные откровения; миф о Художнике-Мыслителе, прозревшем в строении картины универсальную формулу бытия; миф о Непонятом Художнике, обреченном на открытие в будущем столетии. Позже к этим мифам добавились заимствованные из официальной культуры: миф о Главном Художнике и его школе, миф о Самом Успешном Художнике, миф о Самом Знаменитом Художнике ит.д.

Каждый из таких мифов – попытка описать мир в его иерархическом устройстве: наивные уловки самоутверждения, посредством которых полуподпольная культура резентировала саму себя и собственные «сверхценности». Однако то, что утверждается, что избавляет искусство московского андерграунда от извинительных оговорок или неуместных претензий – хорошо различимо без всякой мифологии. Это – безусловная действительность личностного мира художника, действительность его творческой свободы, ответственности его самоопределений. Действительность, не сводимая ни к каким «стратегиям» и сама собой демифологизирующая разрыв между осуществлениями и притязаниями. Поэтому ни один из значительных художников неофициальной культуры не попадает под заготовленные ранги стадных мифов: там, где искусство – там всегда и утопия, и мысль, и мастерство, и пророчество, и очевидность достижений, и риск непонятости, и готовность начать с начала.

Все это в полной мере приложимо к самой мифологизированной, самой стилизованной фигуре художественного подполья – полуслепому, страдавшему от жестоких депрессий Владимиру Яковлеву. Каждый шаг его пути, начатый с лирических абстрактных работ (1957), продолженный затем мучительными, трагическими, но совершенными в своем лаконизме вымышленными «портретами» и знаменитыми «цветами» – по сей день остается вызывом для новых образов «подлинно-авангардного художника».

Почти то же самое можно сказать о других мифологизированных героях альтернативного искусства, представленных коллекцией Кенды и Якоба Бар-Гера. Их уникальное собрание дает возможность увидеть ранний период «второго авангарда», где сталкиваются – порой в одном художнике! – две противоборствовавших художественных ориентации: одна – ставка на «высокое искусство», «подлинное произведение», «музейную картину», то есть на шедевр, предполагающий в зрителе ответный отклик известных чувств, глубину суждений, утонченность оценок; другая – усилие выйти за рамки известного, начать с нуля, разворошить муравейник, принять вызов иного, знакомого лишь по репродукциям, но современного западного искусства. Через неизбежность такого конфликта, обусловленного дефицитом традиционных ценностей культуры и потребностями обновления прошли все художники старшего поколения.

Однако, ни историческая условность проблематики авангарда, ни наличие в западном искусстве критически отрефлексированных направлений, манер и стилей не отменяют самого важного признака, связующего историю имён: способности художников к актам творческого самоопределения по отношению к господствовавшим горизонтам. И здесь удивляют не «влияния» – они существовали всегда и всюду – но достаточно короткие периоды, за которые была переосмыслена исходная проблематика Сезанна и Поллока, Магритта и Дюбюффе, Бранкузи и Мура, Пикассо и Уорхола. Со следующим шагом освоенное почти без остатка поглощалось собственными темами, открытиями, задачами. В этом смысле, конечно, интереснее не совпадения с известными направлениями, но их деконструкция художниками «второго авангарда».

Наиболее примечательна в таком контексте, конечно, фигура скульптора Вадима Сидура. Формирование его художественного мира – наглядный образ становления альтернативного искусства. В конце пятидесятых – опора на традиции классического искусства прошлого, отчетливо противопоставленных принципам соцреализма; в шестидесятые – поиск предельно наглядных в своей концентрированной выразительности лаконичных пластических знаков; к началу семидесятых – переход от монолитности визуальных формул к objet trouve и ассамбляжам, к скульптурно-мифологическим персонажным инсталляциям «Гроб-арта». Лирическое инсценирование Сидуром собственного глобального мифа о мире и человечестве, где новая целостность, уподобленная грандиозному спектаклю эпической мистерии, разворачивает всемирно-историческую драму Любви и насильственного самоуничтожения, Гармонии и распада, неуслышанных пророчеств и торжества мертвой жизни, естественно, втягивала в себя всю мировую культуру: от авангардистски воскрешенной седой архаики – до множественности грамматик современного искусства. И нужно было обладать поистине ренессансной силой творческой стихии, чтобы переплавить многостойкий материал культуры в предельно личностное, лишенное какого бы то ни было эклектизма искусство. При этом «современное» и «авангардное» означало для Сидура не разрыв с прошлым, напротив, первородное его наследование. «Я всё больше убеждался, – говорил художник, – что истоки, корни, из которых мы произрастаем, и у меня, и у моих старших великих современников – Мура, Липшица и других – одни и те же. Я чувствовал себя одним из последних в ряду вымирающих классиков нашего уходящего тысячелетия».

Та же опора на вечные ценности культуры – в натюрмортной живописи Дмитрия Краснопевцева. Свое постижение «тайны вещей» он возводил к домашнему «музею» старинных книг, раковин, камней, медалей и всяких других необычных предметов, еще в детстве доставшихся ему в наследство от деда-священника. Именно эта музейность, тематизированная рядами монохромных картин, напоминающих витринную жизнь мертвых вещей, и причислила Краснопевцева к современному искусству. И хотя искусствоведы не раз вели живопись московского «хранителя древностей» от корней Дерена или Моранди, Генрих Бёлль, посетивший мастерскую Краснопевцева, проницательно обошелся без оглядок на традиции: «Интересный художник; пишет тишину».

Сам Краснопевцев не навязывал никаких умозрительных теорий по поводу своего искусства. Мир вещей на его картинах – мир метафорических персонажей таинственной мистерии времени. У нее собственные драматические сюжеты: сакральное время «вечной памяти» самой картины, время бренности вещей (разбитых или треснутых кувшинов, черепков, мертвых раковин); время стоического ожидания участи; жертвенное время тайного взаимодействия предметов, подпирающих друг друга или тянущихся к друг другу обрубленными ветвями; время замершего в беззвучном зове пространства; наконец, время самой композиции: незыблемое, устойчивое, всегда соразмерное идее равновесия, всегда заключенное в жесткую раму форм иерархически выстроенного целого… Не трудно заметить: эта эмблематически-медитативная организация времени чрезвычайно напоминает образы времени в иконе. И не случайно. «При работе над картиной, – записал однажды Краснопевцев, – можно сердиться, счищать написанное, но не забывать, не терять и возвращаться к чувству и мысли, что ты пишешь икону – пусть на ней изображены дерево и камень, бутылка и селедочный хвост, все равно это икона. Икона, прославляющая и благодарящая Творца!» (см. Дмитрий Краснопевцев. [Каталог выставки]. Галерея «Дом Нащокина». М., 1995). Такое отношение к картине, соответственно, меняет и самопонимание художника, и его взгляд на собственное дело. «Человек не может быть творцом, он лишь открыватель сотворенного вне себя и в себе, открыватель и исполнитель воли Творца, – читаем в опубликованных посмертно записках Краснопевцева, – Истинный художник всегда есть священник, рукоположенный самим Богом».

И в высказываниях, и в самих натюрмортах Краснопевцева, противостоящих «безумию повседневности» – доминирует общий мотив, присущий художникам шестидесятых: убежденность в высоком статусе искусства, его абсолютной значимости, закрепленных неопровержимым качеством произведения. Новаторство в таком контексте означало не отрицание, но – преобразование традиционных ценностей.

До сих пор так смотрят на Анатолия Зверева, творчество которого особо ценится за виртуозное мастерство, объединяющее спонтанность подлинно-художественного усилия с художественным совершенством бойкой скорописи.

Носителем иного образа художника-мастера, полностью подчинившего себя дисциплине и методу, был Владимир Вейсберг. Вся его теория и художественная практика, вышедшая из лона сезаннизма, из цветовых конструкций картины последовательно переориентирована на противоположные Сезанну постулаты. Если для Сезанна, говоря его же словами, «свет не существует для живописи», то для Вейсберга, напротив, цвет поглощается светом, отступает перед могуществом всепронизывающих манифестаций. Отсюда – идея Вейсберга о «невидимой живописи» или живописи «белого на белом». Обоснования этой идеи – всецело метафизические, опирающиеся на самодостоверность умопостигаемой гармонии. В этом пункте строгая, неизменно рациональная доказательность трансформируется в мистический «опыт света». Ведь гармония, по Вейсбергу, это однородный свет, ощущаемый постепенно через конструкцию. Поэтому сокровенная сила гармонии, о присутствии которой свидетельствует светонасыщенная белизна прозрачной материальности его портретов и натюрмортов, отменяет привычный для нашего глаза оптический дуализм пространства и формы, архитектонической устойчивости и парения, видимого и незримого. «Мы видим предметы из-за несовершенства нашего глаза, – утверждал Вейсберг. – Если бы видение было совершенным, мы бы не различали больше предметов, мы не видели бы ничего кроме гармонии» (см. Вейсберг. 1924–1985. [Каталог выставки]. М., 1988, с. 16)

Мастерство Вейсберга – сродни зрелости духовных медитаций, отменяющих противоположность «ремесла» и «озарений», чувственного и рационального. Каждое из этих качеств легко связывается в его творчестве друг с другом по образу самой живописи: одновременно чувственной и рациональной, тщательно уравновешенной и открытой вибрациям света. Свет, вбирающий в себя цветовые энергии, дематериализует предметы, фигуры, пространство, сохраняя их вне пятен и линий как бесконечно разворачивающуюся в себе и посредством себя длительность «белого-на-белом». Отсюда – магия рождения времени живописи из пространства картины: задача, которую безуспешно пытались решить многие художники, обратившиеся к беспредметному искусству.

Универсум особо значимых содержаний

Живопись Вейсберга – обнаружение двух мощнейших подводныхтечений русского искусства: одного, движущегося от предметности к ее развоплощению; другого, встречного, – от абстракции к фигуративности и предметной конкретности. Крайностей, радикальной поляризации обоих течений в живописи «второго авангарда» нет: недолгий век московского абстракционизма не познал суровости минимал-арта; соответственно, не соблазнилось проблематикой какой-нибудь «новой вещественности» и фигуративное искусство. Напротив, беспредметность настойчиво рвалась к золоту середины: из магической непрозрачности нового языка к проявленности идей и смыслов, словно не замечая, что к той же проявленности идей и смыслов двигалась фигуративности.

Круг, очерченный ими, центром своим имел мир особо значимых содержаний: метафизических, экзистенциальных, культурных, идейных и символических посредников между делом художника, его вероисповеданием и самой ситуацией в искусстве. Центрирующими содержаниями могли стать образы, мотивы, метки, эйдосы, идеи, символы, стиль, приемы, наконец, концентрация спонтанности в самом жесте художника.

Убежденность в том, что всякий истинный рисунок является мистериальной моделью мироздания, – исходная точка не только графики, но всего художественного мышления Дмитрия Лиона. «Рисунок – материализация духовных усилий, – говорил художник. – Материализовать – значит разрушить. Драматизм процесса творчества – в драме конкретизации. Но разрушение разрушенного воскрешает рисунок. Разрушающие рисунок штрихи, линии, как синкопы, созидают его. Мироздание на листе может быть сотворено гармонией катаклизмов» (см. Дмитрий Лион. Шествие. Каталог. М., 1990, с. 22). Литургическое повторение таинства первого дня творения при соприкосновении черного и белого на листе бумаги – центральный постулат философии графического листа Д. Лиона. И философии не только теоретической, но неизменно воплощенной в эстетически отрефлексированном, всегда изощренно-точном движении руки художника.

Для Эдуарда Штейнберга центром стало теологически ориентированное пространство картины, дематериализующая белизна которой подчинена топосам Неба, Земли, Церкви. Раскрытию этих смыслопорождающих моделей служат архетипические знаки-символы: рыба, птица, крест – христианские следы «поэтического» космоса. Каждая картина – образ мистериального пространства, в котором пересечения мировых сил приоткрывают тайну подобий между идеограммами и вещами, обретающими собственное бытие смиренной предоставленностью духовному Свету.

Пройдя путь от «жанровой» картины к бестелесности геометрических абстракций, в конце 70-х живопись Штейнберга обернулась к персонажной фигуративности. Из черноты русской ночи проступили лаконичные образы вымирающей деревни. Схематичные, но портретно точные, часто перечеркнутые крестами, с именами и датами, они составляюттрагический мартиролог уходящей в безвестность немотствующей жизни.

Штейнберг тематизировал скрытое родство русского авангарда с традициями иконы и русского религиозного символизма. Разумеется, тематизировал не прямо, но используя риторику двойного кодирования. Картины и коллажи Штейнберга полностью чужды каких-либо «иконных» стилизаций. Их пластический мир в большей мере напоминает об искусстве классического русского авангарда, о супрематических мирах Малевича или Лисицкого. Однако своими «напоминаниями» Штейнберг вовсе не пытается утвердить какой-то новый геометризм или неосупрематизм. Пластический язык его картин не предполагает революционно-проективистского, утопического пафоса, которым жил русский авангард. Геометрический мир Штейнберга отсылает к тому, что авангарду предшествовало: к метафизическому миру чистых сущностей, к платоновским эйдосам, к знакам-символам христианского свидетельства об ином – преображенном нетварным светом – эсхатологическом порядке бытия. Пластически проясняя медитативный опыт постижения сокрытого мира, Штейнберг одновременно активизирует культурную память: буквенные пометы на его картинах побуждают вспомнить иконы, геометрия – теологические символы, «эфирные» образы пространства – мистические упования символистов.

Еще острее внимание к предметности – у художников, начинавших свой путь с абстрактной живописи. У Лидии Мастерковой, обратившейся к абстракции еще в 50-е годы, «чистая живопись» в духе абстрактного экспрессионизма постепенно срастается с тканями, кружевами, парчой, придающим иконную плотность картинам-коллажам. К коллажам обратился и Владимир Немухин. До 1964 года он писал абстрактные картины, продумывая и преодолевая наследие Кандинского. Позднее в стихию живописи вошла предметность: нарисованные или коллажированные игральные карты, тексты, наклейки; живописная фактура уравновесилась доказательным присутствием реальных вещей. Все немухинские «Натюрморты», «Пасьянсы», «Ломберные столы» написаны темпераментно, экспрессивно, всегда с изяществом, порой с нескрываемой «красивостью». Так было в семидесятые годы, так продолжается по сей день. Соединение непосредственного впечатления с артистическим жестом и анамнезисом культуры – центрирующая черта комбинаторной живописи Немухина, неутомимо восполняемая традициями классической картины.

Сходный путь-у Дмитрия Плавинского. Сначала, в 60-е годы, беспредметная живопись, потом – экспрессивная фактурная фигуративность. Но в 1977 году он резко переходит от текстурных и полуобъемных работ к технике лессировок, связавших логику вещей с эффектами дематериализации. Центром внимания становится пространство, которым как бы поглощается предметный мир.

Конечно, речь идет не только о пространстве пластическом, но прежде всего – о пространстве культуры. Не случайно, обращаясь к предметности, Плавинский использовал коллаж и ассамбляж: симптоматическая попытка преодолеть господствовавшую «описательную» изобразительность структурной достоверностью самих вещей. Позже предметность восполнилась материалом истории культуры: архаическими знаками, загадочными письменами, славянской палеографией, архетипическими формами и архитектоническими конфигурациями. Книга Природы с ее древними пластами земли, отпечатками вымерших чудовищ, раковинами, высохшими рыбами и черепашьими панцирями, и Книга Искусства, заполненная гравюрами и офортами старинных мастеров, срослись в один палимпсест. Из сцепления «вчера» и «сегодня» возникло третье: продолжение начатой в незапамятные времена метафорической Рукописи. Многослойностью ее структур, знаков и букв поглощены и предметность, и орнаментальность: все тонет, исчезает в системе криптограммы за наслоениями и лессировками, позволяя живописному пространству сгущаться в партитурные транскрипции «музыкального времени».

Другой группой значимых содержаний при переходе от абстракции к предметности и обратно – служил дизайн, позволявший легально использовать формальные элементы запрещенного классического авангарда и конструктивизма для презентаций советской системы. Под сенью этой двусмысленности и сложилась группа молодых художников «Движение» (1962–1976), сплоченная Львом Нусбергом в «творческий коллектив» для совместной работы над кинетическими проектами «искусственной среды». Будущее искусственного универсума предполагало целый спектр художественных заданий: от разработки первоэлементов художественных конструкций и оформления советских революционных праздников до космической геометрии «внеземных объектов». Всем этим и занимался коллектив на протяжении многих лет, объединяя в своих проектах принципы кинетизма, орнаментальной и геометрической абстракции или оп-арта с практиками модного в ту пору проекта «синтеза искусств», включавшими светомузыкальные представления и театрализованные перформансы.

Один из известных художников группы – Франциско Инфантэ, работы которого отличаются романтическим лиризмом, элегантностью и остроумием. Его ранние дизайнерские конструкции, проекты «архитектуры автономных искусственных систем в космическом пространстве», различные варианты «спиралей», которые затем сменили русские парафразы зеркального периода Хайнца Мака, наконец, его фотографии – всё инспирировано ощущением бесконечной Тайны: тайны природы и тайны искусства. Тайна толкуется Инфантэ как непроявленность мира, возвращающая многомерность искусству и жизни. Пытаясь артикулировать свои ощущения, Инфантэ открыл для себя неизъяснимую глубину слова «артефакт», ставшего формулой творчества: вещь второй природы, то есть вещь, сделанная человеком и автономная по отношению к природе; факт искусства (артефакт), требующий полного творческого присутствия художника; и, наконец, вечная символическая данность: то, чего не может быть, но таинственным образом случается.

Артефакты Инфантэ, «параформы» Юрлова, метафизическая геометрия Штейнберга, живописная предметность Мастерковой, Немухина, Плавинского – центрированы на художественной значимости культурных ценностей, идей, смыслов, эстетического любования, но не на проблематике самого знака или культуры как знаковой системы.

Эти темы ввели другие художники, решительно дистанцировавшиеся от религиозной метафизики, от эзотерики «высокого мастерства» и ценностных толкований культуры. Естественно, с разрушением направленности на содержательные принципы центра менялась вся топография художественных задач: центр стал означать пустоту, окраины – селенья главных содержаний. Однако и после оттеснения прежней «картинной» предметности «знаковостью», аутентичности – репродуцированием или цитированием, проблемы художественного языка, художественного высказывания, художественного произведения никуда не исчезли. История имён и здесь остается все той же историей личностных художественных миров.

При внимательном рассматривании ранних диагональных композиций Эрика Булатова можно видеть, что последующее его обращение к семиотике идеологических кодов для прояснения соотношений различных пространств, – не разрыв с прошлым, но его продолжение, модификация вполне традиционной темы «второго авангарда»: темы картины. Также у Чуйкова и Кабакова. Их внимание к знаковым системам выступает наиболее действенным способом экстериоризации внутренней проблематики художественных традиций альтернативного искусства. Не случайно, оба взялись за тему окна.

Окно – устойчивая метафора живописной картины. И в качестве метафоры – способ вернуться к самим истокам уподобления, чтобы новым повторением переноса (буквально: metaphora) поставить вопросы по-существу: что такое картина и в чем ее отличие от некартины? что остается от живописи с отменой важнейших атрибутов картины, ее отдельных элементов?

Аналитические ответы Ивана Чуйкова начинаются с «нулевой точки»: через переосмысление проблемы изобразительной иллюзии как возможности самообнаружения собственных механизмов искусства. Так возникли «Окна» – конструкции, имитирующие реальные окна и являющиеся гибридом окна и картины (первый опыт такого «Окна» 1967 года представлен коллекцией Бар-Гера). Соединяя образ и материальную конструкцию, живописную поверхность и самодостаточную предметность, Чуйков не просто перевернул известную метафору Альберти («картина есть окно в мир») и создал новый образ, но обнаружил исходную систему различий между живописью и объектом, иллюзией и мимезисом, виртуальным и действительным. Последовательностью неожиданностей в разработке этой системы различений, переносов и уравниваний знака и означаемого Чуйков наиболее ярко и убедительно соединил фундаментальную проблематику второго авангарда с актуальными вопросами современного западного искусства.

Другой мост между шестидесятыми и сегодняшним днем – Илья Кабаков. Началом своей самостоятельной работы Кабаков называет «рисунки в духе абстрактного экспрессионизма» и «параллельное (до 1966 года) рисование с натуры в духе позднего сезаннизма». Параллелизм натурного и абстрактного сохранился у Кабакова и после смены различных стилей. Не случайно, приватная сценография его «Альбомов», в частности альбома «Окно», сводится к двойственности белого листа: пространства изобразительной плоскости и, одновременно, неизобразимого духовного пространства метафизики. Ирония, сопровождающая взаимосвязь изображения и текста, графоманскую рассудительность и острый психологизм, парадоксальность соединения «вульгарного» с «метафизическим», – постоянная сюжетная интрига кабаковских описаний ситуации авангардного искусства, борющегося за центр своих содержаний.

Возвышенную проблематику авангардного художника Кабаков переносит в иллюстративно-повествовательную драматургию своего искусства, воспроизводящую однородный, хотя и мелочно разграниченный мир коммунальной квартиры, поделенной бесчисленными соседями на зоны прав и обязанностей, наэлектризованной воздухом сентенций, высказанных и умолчанных претензий, вопросов, тягостных пауз, пояснительных комментариев. Приблизив язык Магритта к местной «литературной почве», Кабаков сконструировал всеобъемлющий тоталитарный универсум, подчиняющий себе любые его интерпретации. Попытки прояснить смысл бесконечного комикса, игнорируя установленные художником роли, только уплотняют заданный контекст коммунального лабиринта, передвигая зрителя с периферии в центр сцены и превращая его в персонаж реальности искусства.

Проблематика культуры как лабиринтной системы сосуществующих грамматик – тема «бесконечных картин» Гриши Брускина. Бесконечных, потому что о них невозможно сказать – одна ли это картина или сумма картин? завершенное произведение или фрагмент? У этих картин в картине нет ни начала, ни конца, ни развития действия, ни иерархии образов, ни вспомогательных систем, отделяющих главное от второстепенного. Они подобны отдельным, ненумерованным листам книги, на каждом из которых – слова и образы, самодостаточные в своей представленности, очевидным образом связанные между собой, но еще более с какими-то другими, однако абсолютно непроницаемые из-за собственной совершенной наглядности.

Тема мирокнижия развертывается в двух линиях: мифа об иудаизме и мифа о социальном мифе. Каждая из этих линий последовательно рассеивает любой намек на воспроизводство заданных извне смыслов. И персонажи, и аксессуары, и тексты – избегают «прямого прочтения». И хотя зрителю «Фундаментального лексикона» или «Алефбета» действительно предоставлены всевозможные слова либо на иврите, либо по-русски, но это – строки, в которых нечего читать и бессмысленно что-либо расшифровывать. Это не тексты, но их следы – образы некоего всеединого текста, подобно Книге Жизни, охватывающего все бывшее и несбывшееся и не знающего ни границ, ни центра.

Монументы сталинской эпохи и персонажи еврейских легенд вошли в мирокнижие Брускина не этнологическим материалом, но своей мифогенностью, способной воспроизводить идеальные модели, эталоны, архетипические образы, сакральные тексты, игру идеологических кодов и знаков. Миф для Брускина – бесконечный всеобъемлющий текст, рождающий потребность в инструкциях, комментариях, уточненных дифференциях, интерпретациях, в новых дополнениях и уточнениях, вызывающих необходимость еще одних комментариев к комментариям. Такого рода художественная рефлексия, вскрывающая различные слои смыслов, взаимосвязи отдельных элементов, структур, функций и выстраивающая ряды последующих моделей, образцов, идеологических кодов, знаков – а вместе с ними провоцирующая многообразие и открытость любых интерпретаций – никоим образом не отрицает уже существующих мифов, напротив, «культивирует» их, восполняет новыми мифами, как бы одевая маску на маску.

Брускин завершает хронологию «героического периода» в истории имён. После московского аукциона Сотбис (1988) его имя стало символизировать новый возраст «второго авангарда» – право на полноправное участие в процессах общемирового искусства.

4. Ad marginem

К историям событий, имён и значений, представленных выставкой коллекции Кенды и Якоба Бар-Гера, примыкают другие, оставленные без картографии: история влияний, история рецепций, история теорий, история стратегий, история интерпретаций, история статусов, канонов, иерархий и т. д. Художники, быть может, добавят к ним что-нибудь свое: истории заслуг, первооткрытий, успехов, неосуществленных замыслов и воображаемых выставок.

Некоторые из таких историй, конечно, подбросят дров в неугасший спор интерпретаций. Однако самое важное остается вне споров: послесталинский художественный мир, именуемый «вторым авангардом» принадлежит к одному из самых интересных и плодотворных периодов русского искусства XX века. Безусловно, многое в нем определяется культурным контекстом, замкнутостью среды, романтической верой в высокий жизненный смысл искусства. Однако именно преданность этой вере и освобождает художественное наследие московских новаторов от упреков в «провинциализме». Внимательное сопоставление «второго авангарда» с европейскими тенденциями (а не отдельными известными именами) 60-70-х годов обнаруживает не провинциальный, но региональный характер альтернативного искусства Москвы и Петербурга. Конечно, не всё в нем поддается синхронизации с общемировыми художественными процессами. Но так ли уж необходимо – измерять искусство представлениями о масштабной линейке Единой Истории?

Как бы ни расценивать художественные открытия шестидесятых, сочетавших оглядку на восстановление фундаментальных ценностей культуры с утверждением новых языков и форм, – «вторичным» искусство «второго авангарда» не назовешь. И не только потому, что в сегодняшнем российском сознании контуры и фон поменялись местами, и вчерашних «чужаков» уже не мерят аршином единственно-верного искусства, напротив, числят в записных «классиках». Но также потому, что само изменение прежних соотношений контуров и фона – прямая заслуга непокоренных. Задолго до социальной перестройки, альтернативное искусство сформулировало модели постандерграундной парадигмы, открыв дверь новым ориентациям культурного сознания и деятельности – задача, которую в советской России не смогли решить ни литература, ни кино, ни театр, ни философия, ни религия.

Оригинальностью своих концепций, художественных стратегий и творческих результатов «второй авангард» сам, не дожидаясь «перестройки», переступил порог «общего дома» мирового искусства. И это – еще одна из его историй. История, формирующая современность и формируемая современностью. Здесь многие линии, начатые в шестидесятые, далеки от завершения. В должной мере они даже не осмыслены ни в России, ни на Западе.

Значительно труднее – как ни парадоксально – обозначить место «второго авангарда» на сегодняшней сцене российского искусства.

Историко-культурная асимметрия поколений, усиленная конкурентной борьбой за образы новой идентичности, за перераспределение сфер влияний, значений, актуальности, наконец, за место на художественном рынке оказалась разрушительной для принципов многообразия и дополнительности художественной культуры. Разумеется, никто не отменяет прежних заслуг художников андерграунда. Никто не оспаривает, что без шестидесятых не было бы искусства восьмидесятых. Даже те, кто ограничен проблематикой (или риторикой) «сегодняшнего дня искусства», вынуждены согласиться: да, художественный мир «второго авангарда» обладает неисчерпавшей себя плотностью, энергией влияний, гравитационной мощью; да, в его искусстве всё и всегда личностно, узнаваемо, тождественно собственным задачам; да, каждый художник – выверенная формула творческого мироотношения, образ вполне определенного художественно-эстетического сознания, позиции, способа жизни.

Однако именно эти «да», возводящие искусство шестидесятых в ранг героической «классики», и составляют основную трудность: «классика» внутри авангарда – не только преемство, но также провокация разрывов.

И хотя «второй авангард» вовсе не претендует на пустующее место официального канона, новое поколение художников и критиков спешит приложить к нему старые бинарные схемы. На этот раз – дихотомию «модерна» («второй авангард») и «постмодерна» (сегодняшнее молодое искусство, «поставангард»). А вместе с манихейскими оппозициями – прежние стратегии соц-арта, дистанцированной культурологии, литературности, персонажности, абсурдизма, графоманской текстовой избыточности и т. д. Видоизменяя «стратегии реагирования» 70-80-х годов, молодое поколение пытается направить свои художественные диверсии против самих основ модернистско-авангардной традиции, заподозренной в претензиях на харизматическую элитарность.

Означает ли это саморазрушение «второго авангарда»? Или, напротив, служит подтверждением его жизнестойкости?

Вопросы остаются открытыми. Есть все основания думать, что молодежная «постсовременность», наряду с другими попытками передела прошлого в угоду какой-то одной доминанте, – не столько проблема искусства, сколько симптом общего кризиса постсоветской культуры, не нашедшей способов преодоления однозначно-бинарных подходов. В этом смысле каждая выставка, напоминающая о богатстве и сложности прошлого, – счастливый шанс обернуться к многомерной реальности настоящего, еще не означенной на картах историй.

«Нонконформисты. Второй русский авангард».

Каталог выставки. (Авторы: Ризе Ханс-Петер, Боровский Александр, Маневич Галина, Куриева Нина, Аймермахер Карл, Пляйтген Фриц, Барабанов Евгений.) Кёльн. Изд.

Wienand Verlag, 1996, с. 21–43

Музейный универсум

Музейный мир скреплен парадоксом: каждый музей – всегда конкретный образ времени и каждый – носитель совокупности музейной мифологии, отсылающей к седому прошлому культуры.

У истоков этой мифологии – архаика священных предметов, хранящих в себе магические «жизненные силы» рода, особые помещения древнегреческих храмов, доступные паломникам для знакомства с жертвенными дарами, трофеи римских победителей, либо выставленные на аукционы, либо украшавшие их сады и виллы, либо – после обязательного опубликования коллекций статуй и картин – ставших принадлежностью храмов и города. За ними – монастырские и храмовые ризницы, сокровищницы добытого в крестовых походах, царские казнохранилища и феодальные «комнаты чудес»: конгломерат из картин, книг, магических приборов, медикаментов, экзотической флоры и фауны, золотых изделий и других курьезов. Впоследствии исключительность этих кунст– и чудокамер XVI и XVII столетий, где собиралось все, что «зело старо и необыкновенно», удержалась в картинных и античных кабинетах XVIII века. Именно тогда размещение и посещение их стало регулироваться уже не только феодальным коллекционером или его управляющим, но также художниками и горожанами: первый шаг к сегодняшней мифологии элитарно-демократического музея.

В конце XVIII века феодальные коллекции становятся публично доступными – ответ аристократического покровительства искусствам на открытие городских музеев в XVII и XVIII веках, основанных либо при помощи богатства буржуазии, либо при кратковременной потере власти дворянства и церкви. Университеты Базеля (1671) и Оксфорда (1683) были одними из первых, кто воспользовался коллекциями, закупленными и пожертвованными богатыми горожанами.

В XIX веке миф городского музея восполняется мифологиями государства и нации, идеологически аранжирующих движение от городских музеев к городам-музеям.

Однако главный музейный миф, конечно, – миф Просвещения. Именно этот миф, открывший эпоху энциклопедий, универсальных библиотек и архивов, конституирует музейный универсум Нового времени: систематическое единство объектов, представленных для исторического, эстетического и рационального познания. Высвобожденный заряд веры в могущество всепроясняющего света радикализирует ренессансный культ «древних», заставляя выставлять для бесстыдного разглядывания все, что прежде куталось в сумерки потаенного: иконы и алтари, интимные покои дворцов, быт жилищ, содержимое могил и гробниц.

Понятно, предметы, перемещенные в новые условия, отличные от той действительности, в которой и для которой они создавались, лишенные собственно онтологической и функциональной тождественности, обречены говорить языком самодостаточной музеефицированной реальности. Реальности, способной своими нивелирующими действиями присвоения подавлять любое сопротивление внемузейного бытия. Алтарный образ, разлученный с храмом и отошедший в музей, еще может, говоря словами К. Малевича, «спасаться под новым смыслом не религиозного понятия, а искусства»; но два или три алтарных образа рядом теряют и это значение: они просто «бездушные манекены прошлой духовной и утилитарной жизни». На место случайностей, в гуще которых рождались вещи, интегрирующее действо музея ставит «стили», «образцы», «примеры». Эта музейная серийность, отменяющая в аннексированных объектах принцип передачи вещей из поколения в поколение, подобна средневековой церкви, располагавшей в своих освященных стенах культовые фрагменты язычества. Всякое произведение, захваченное музейной реальностью, перенимает ее образ; выставленное и увиденное в музее оно предстает исключительно с музейной точки зрения.

Музей вводит искусство в собственное символическое поле, которое и пронизывает его множеством дополнительных значений: исторических, идеологических, воспитательных, научных, этических. С одной стороны, музей наделяет произведение легитимным статусом «высокого», «известного» и «бессмертного», с другой – вместе с эстетической привилегированностью – исключительной экономической ценностью. Наконец, собирая и сопоставляя произведения, музей обеспечивает им историко-культурную и социологическую значимость.

Разумеется, все эти «сверхъестественные» способности придают музею привилегированное положение. Однако музей – не только определяющий источник и критерий для узнавания всех спектров значимости произведения искусства. Музей – витринное зеркало самопонимания культуры.

Универсум сакрального

В 1629 году реформаторы города Цюриха открыли в экспроприированной ими церкви публичную библиотеку и галерею, образованные из конфискованных у церкви владений. Позже, радикализируя идеологию Просвещения, также поступали уверенные в победе революционеры. Превращение церквей в музеи сопровождало самые разные программы «расколдовывания общества».

Однако расколдованное общество, будто сговорившись, взяло на себя противоположную миссию – удерживая мифы прошлого, оно обратило музей в храм, защищенный собственными ритуалами и метафизикой.

Фатальность такого превращения объяснима: музей – один из центральных символов новоевропейской цивилизации и одновременно – основополагающее пространство для проекций ее «идеальных образов»; символическое пространство, стягивающее к себе самые разные линии культуры, ее самопонимания: философские, религиозные, социальные, эстетические, экономические, правовые.

Поэтому, при всей своей автономности музей всегда предстает неким «космосом» или, говоря языком теорий коммуникативного действия, универсумом: общностью комбинаций и значений кода. Конечно, музейный универсум, предполагающий многоуровневую систему символов (код), не исчерпывается коммуникативными функциями. Природа коммуникации – замена: одни символы заменяются другими, событие – «обобщением». Однако храмовая сакрализация музея решительно ограничивает стихию коммуникативного обмена. Музею приписывается нечто большее, изначально данное: религиозно-метафизическое Присутствие Подлинного, побуждающее разделять сущность и видимость, истинное и мнимое, вечное и временное. Искупительная благодать этого Присутствия и конституирует необходимость единой точки зрения, заставляющей оценивать, соизмерять и разграничивать все, что еще не затронуто онтологией музейного различения.

Эта религиозно-метафизическая предпосылка, формирующая сакральные восприятия музейного универсума, конечно, никогда не навязывалась музею извне. Противостояние повседневному, обыденному, «профанному» заложено в самой природе музея. Таково одно из первичных его заданий – хранение. Музей обязан сохранить наилучшим образом то, что вне его могло бы подвергнуться распаду. И что осталось бы от мифологии «вневременности», «бессмертия», «вечной жизни» произведения искусства без этой технической функции, усиленной музейными ритуалами и всевозможными табу, дистанцирующих произведения от зрителя?

Разумеется, сакральная мифология музейного времени не исчерпывается одним измерением. Музейный отбор – будь то ориентация на «классическое», «уникальное» или «репрезентативное» – с неизбежностью воспринимается эсхатологически: как явленный суд вечности, освобождающий произведение искусства из общей могилы прошлого. Произведение вступает в незыблемый мир безусловных, нетленных и вечных ценностей. Наглядность бессмертного будущего, демонстрируемая современностью музея, предстает победой над всепоглощающей текучестью профанного мира. В этом смысле музей предвосхищает Восьмой день творения – последний день грядущего торжества славы.

«Опространствленное» время «вечных ценностей» изменяет и статус пространства. Пространство музея – заповедное пространство Эдема, где Присутствие Подлинного гарантирует «истинные наслаждения»: единство знания и переживания, лествицу созерцаний, экстазы, катарсис. Это пространство предстает невозмутимым миром магических обстоятельств, превращающих в искусство все, что выставлено в музее. Предметы, наделенные музеем мистической плотью искусства, здесь сами становятся эманациями Подлинного.

Энергиями этих эманаций пронизывается всякое дискурсивное поле. Музей – язык языков, понимание пониманий, смысл смыслов. По отношению к их сокровенной полноте всякое слово ущербно, понимание недостаточно, смысл не ясен. Вот почему любые попытки подвергнуть существо искусства дискуссии, не принимая при этом во внимание места, в котором задаются вопросы об искусстве, неизбежно ведут к заблуждению. Музей отвечает, не дожидаясь вопросов. Он – привилегированное герменевтическое пространство, устанавливающее правильный порядок соотношения слова и образа. Благодатной властью этого пространства и даруются смиренным паломникам радости новых рождений: творение указывает на след творца и отсылает к отцу; исток творения – к материнскому лону.

«Кладбище искусства»

Мир сакрального музея, питающий веру в реальность музейного преодоления гегелевской антиномии «всегда неповторимой» истории и «вечно повторяющейся» природы посредством институализированной явленности Вечно-Подлинного Искусства, основан, как все мифы, на субстанциальном тождестве образа вещи и самой вещи. Актами переноса сакральный образ Музея натуралистически объединяется с музейной институцией, образы Подлинного и Вечного – с коллекцией.

Естественно, эта авторитарная по отношению к собственной логике художественного процесса мифология «материализованного духа» была обречена на ожесточенные атаки изнутри самой культуры. Под их натиском обнажилась пугающая двусмысленность музейной сакральности. Сегодня, говоря об ее истоках, трудно обойти напоминание Жоржа Батайя: музеефикация Лувра – дело рук Конвента; музей изобретается террором: «начало современного музея связано с развитием гильотины».**

Художники раннего авангарда увидели нечто схожее в современности: террором для них предстал сам институт музея и его метафизика. Независимо от художественных направлений, лиц и мотивов, авангардистская критика интегрирующей музейной систематизации выглядят в этом пункте на редкость единодушной.

Хранилища «бессмертного искусства» на языке авангарда с упрямой настойчивостью именуются «моргами», «усыпальницами», «кладбищами», «некрополями», «саркофагами ценностей». В Первом манифесте футуризма (1909) Филиппо Томмазо Маринетти читаем:

См. Денис Холье. Кровавые воскресенья. – В сб: Танатография эроса. СПб., 1994, с. 182. Там же разбор тезиса Батайя об исторической связи музея с бойней: «Бойня и музей составляют единую систему в которой амбивалентность, присущая ядру священного, встает, наконец, на свое место: бойни будут отрицательным полюсом системы, полюсом отвращения, отталкивания, полюсом центробежной силы. Музеи – полюсом притяжения, центростремительной силы. Но всегда в сердце одного таится другое. В сердце красоты таится убийство, жертвоприношение, умерщвление… Несмотря на то, что бойни и музеи остаются отличными друг от друга общественными институтами, музеи ни на шаг не отходят от боен, следуют за ними как тень, словно странный рок вынес им приговор возникать на месте заброшенных боен».

«Слишком долго Италия была свалкой всякого старья. Надо расчистить ее от бесчисленного музейного хлама – он превращает страну в одно огромное кладбище.

Музеи и кладбища! Их не отличить друг от друга – мрачные скопища никому не известных и неразличимых трупов. Это общественные ночлежки, где в одну кучу свалены мерзкие и неизвестные твари. Художники и скульпторы вкладывают всю свою ненависть друг к другу в линии и краски самого музея.

Сходить в музей раз в год, как ходят на могилку к родным, – это еще можно понять!.. Даже принести букетик цветов Джоконде – и это еще куда ни шло!.. Но таскаться туда каждый день со всеми нашими горестями, слабостями, печалями – это ни в какие ворота не лезет!..

К чему это: ежедневное хождение по музеям, библиотекам, академиям, где похоронены неосуществленные замыслы, распяты лучшие мечты, расписаны по графам разбитые надежды?! Для художника это все равно, что чересчур затянувшаяся опека для умной, талантливой и полной честолюбивых устремлений молодежи».[6] Повторение тех же мотивов можно найти во множестве других авангардистских текстов. Аналогия музея с кладбищем, закрепленная постоянством танатологической лексики, метафорами сна, забвения, удушения, окаменелости, хлама, нивелирования – не только диагноз, но также обязывающий призыв к противостоянию, к неотступной борьбе со смертельно опасной для живого искусства музейной деструкцией.

Другая линия авангардистской разоблачительной критики – роковое свойство музея обезвреживать искусство посредством содействия искусству. Искусство терпит поражение от тех рамок, в которые оно заключено. За лицемерной терпимостью музея скрывается агрессивное насилие, оборачивающееся скопческим бессилием искусства. Спустя четыре года после «Манифеста» Маринетти Василий Кандинский писал:

«Большое, очень большое, меньшее или средней величины здание разделено на различные комнаты. Все стены комнат завешены маленькими, большими, средними полотнами. Часто несколькими тысячами полотен. На них, путем применения красок, изображены куски «природы»: животные, освещенные или в тени, животные, пьющие воду, стоящие у воды, лежащие на траве; тут же распятие Христа, написанное неверующим в Него художником; цветы, человеческие фигуры – сидящие, стоящие, идущие, зачастую также нагие; много обнаженных женщин (часто данных в ракурсе сзади); яблоки и серебряные сосуды; портрет тайного советника Н.; вечернее солнце; дама в розовом; летящие утки; портрет баронессы X.; летящие гуси; дама в белом; телята в тени с ярко желтыми солнечными бликами; портрет его превосходительства У.; дама в зеленом. Все это тщательно напечатано в книге: имена художников, названия картин. Люди держат эти книги в руках и переходят от одного полотна к другому, перелистывают страницы, читают имена. Затем они уходят, оставаясь столь же бедными или столь же богатыми, и тотчас же погружаются в свои интересы, ничего общего не имеющие с искусством. Зачем они были там?»[7]

Сходную аргументацию развивал и Поль Валери в своем эссе «Le Probleme des Musées»(«Проблема музеев», 1923):

«Чей-то ослепительный бюст виден сквозь ноги некоего бронзового атлета. Спокойствие и неистовства, жеманство, улыбки, ракурсы, неустойчивейшие равновесия слагают во мне нестерпимое впечатление. Я пребываю в гуще оцепенелых существ, из коих каждое требует, пусть безуспешно, небытия всех остальных… Скоро я перестаю уже сознавать, что привело меня сюда, в эти навощенные пустынности, на которых лежит печать храма и салона, кладбища и школы…Только цивилизация, лишенная чувства наслаждения и чувства разумности, могла воздвигнуть этот дом бессмыслицы. Есть какое-то безумие в подобном соседствовании мертвых видений. Они ревнуют друг к другу, дерутся за взгляд, который приносит им жизнь. Со всех сторон зовут они к себе мое неделимое внимание; они неистовствуют вокруг живой точки, которая бросает всю машину тела к тому, что ее влечет… Я думаю о том, что ни Египет, ни Китай, ни Эллада – у коих была мудрость и утонченность – не знали этой системы сочетания произведений, пожирающих друг друга. Они не соединяли несовместимые единицы наслаждения применительно к их инвентарным номерам и соответственно отвлеченным принципам».[8]

Отметим в очередной раз помянутое слово «кладбище». Вместе с «мертвыми видениями» оно возвращает к авангарду, к его образам мертвого, расчлененного, раздробленного искусства, павшего жертвой музейной авторитарности – авторитарности, насильственно объединяющей друг с другом великое, незначительное и произвольно отобранное. Легко заметить: все ключевые образы этой демифологизирующей риторики, направленной против музеефицирующей деструкции искусства, скреплены комплексом бинарных оппозиций: фрагмент/целое, мертвое/живое, авторитарное/свободное. Однако взаимосвязь оппозиций друг с другом обнаруживает, что и деструкция, и противостояние ей имеют не локальный, но системный характер. Танатократия музея для авангарда всецело зависима от жизненных механизмов культуры, от структур власти, от взаимосвязи институтов и норм, регулирующих и упорядочивающих властные отношения.

Музей противостоял авангардному искусству как произвольно-принудительное собрание отдельных произведений, т. е. коллекция (лат. collectio – букв.»сбор», «обозрение»): обозримое собрание фрагментов, образцов, властно подчиняющих себе живой поток искусства. И способом этого подчинения была традиция музеефикации. Музей выступал как репрессивный институт разрушительного присвоения искусства.

Однако именно с этой репрессивностью и не желал соглашаться авангард. За «охраной буржуазного хлама в искусстве» (К. Малевич) прозревалась авторитарная воля «старого мира», угрожавшая музейной деструкцией: кладбищенским нивелированием всего живого.

Психоанализ зовет подобные прозрения «страхом кастрации»: предпосылкой Эдипова протеста против власти отца в борьбе за обладание матерью. В сущности так оно и было. Роль символической матери, за которую шла борьба авангарда с музеем, принадлежала Искусству. И весь пафос бунта, абсолютной свободы, «новых форм» и новой целостности направлялся прежде всего на отстаивание первенства жизни, «живого искусства». Именно с игрой жизненных сил и отождествлял себя авангард.

Отсюда – его императивы: «Искусство для жизни и еще больше жизнь для искусства» (М. Ларионов); «Наше творчество увеличение жизни» (К. Малевич). И не потому только, что в «каждой картине таинственным образом заключена целая жизнь, целая жизнь со многими муками, сомнениями, часами вдохновения и света» (В. Кандинский), но также в силу актуализации полноты присутствия здесь-и-сейчас, явленного единством динамического потока живого искусства и разворачивающегося множественностью практик.

Отсюда – ярость Маринетти и разочарование Кандинского по поводу того, как мало повлияли намерения творцов на дальнейшую жизнь их произведений.

Отсюда, наконец, борьба авангарда за привилегированное место в культуре; в конечном счете – эдипальная борьба за власть. И как только в первые революционные годы авангардные художники получают государственную поддержку и властные полномочия, они тут же берутся за организацию музеев нового типа.

Новый музей – плод Искусства и Жизни – мыслится «лабораторией мирового творческого строительного аппарата», из которой должны выйти «художники живых форм, а не мертвых изображений предметности».[9] «Музей, – продолжает Малевич, – мне представляется местом, где стоит в целом собрании человек, где бы каждый мог видеть видоизменение, рост и развитие целого организма».[10] И тут же оговаривается: новый музей должен «составить образ человека только современной формы его последнего видоизменения и не натаскивать на его плечи плаща и тоги прошлого. Нужно поступить со старым – больше чем навсегда похоронить его на кладбище, необходимо счистить их сходство с лица своего».[11]

Легко заметить: при всем своем радикализме авангард вовсе не отменял традиции. «Разрыв с прошлым,» призывы «мощной рукой сорвать маску мертвечины», – лишь реконструкция традиции. И в этой реконструкции идентификация авангарда с властью, с авторитарным «образом отца» по-прежнему обязывала вернуться к системе, к «различениям» и «интеграции», в конечном счете – к танатократической («похоронить» неугодное!) музейной деструкции. Эта непреодоленная рефлексией двусмысленность, воспроизводящая ход традиции, показывает, что Новый Музей авангарда, установивший собственные правила отбора, классификации и экспонирования, был в равной мере и произведением художников, и произведением власти. Следующий шаг принадлежал уже власти, осознавшей себя Художником и попытавшейся положить конец всякой двусмысленности.

Однако ни последующая отставка «директории новаторов» (так именовались Малевичем художники революционного авангарда), ни очередная реконструкция традиции авторитарным изгибом «генеральной линии», ни тотальное подчинение музея власти «самой передовой» идеологии не смогли изменить собственной логики культурной традиции, призванной рано или поздно пробудить нонконформистское сознание с его неоавангардистской риторикой «живого и мертвого».

Такое пробуждение действительно произошло с «оттепелью» середины 50-х. Правда, на этот раз система отсчета изменилась: исторический авангард предстал частью классического музейного искусства и получил статус «живого», тогда как творческие дерзания современных ведущих мастеров советской живописи, изображавших действительность в ее революционном развитии, оказались причислены к искусству «мертвому». С переменой политического курса власти неутихавшая тридцатилетняя война между живым и мертвым закончилась счастливым компромиссом. В конце Великой Истории музейные следы от машины террора стали именоваться «белыми пятнами» и «бездуховностью».

Индустрия потребления

Первый музей Современного искусства, просуществовавший до наших дней, открылся в Нью-Йорке в 1929 году. Это был музей-коллекция. Музеи современного искусства нового типа получили широкое развитие лишь после Второй мировой войны.

Сегодняшний музей современного искусства – продукт эдипальной революции авангарда. И как все революции – отягощен компромиссами. Да, современное искусство привело его в центр города, поставив в один ряд с храмами «высокой культуры» – библиотеками, концертными залами и театрами. Но может ли оно идентифицировать себя с музеем?

Сегодня музеи современного искусства – узловая скрепа огромной сети, охватывающей все проявления искусства. Музей – ключевая инстанция в деятельности галерей, художественных центров, фондов, частных коллекционеров и всевозможных комиссий по составлению общедоступных коллекций.

С одной стороны, он наглядно демократичен (и в этом смысле продолжает концепцию общественных музеев XIX века): его устройство последовательно исключает трудности внеэлитарного участия в системе современного искусства. Тут и разрушение границы между музейным и околомузейным пространством, и особая архитектура, и изощренная техника экспонирования, и выставочные стратегии, обращенные к больным проблемам культуры, и популяризация, и реклама, и множество других способов укрепления «полей диалога». Современный музей не боится коммуникационного обмена. Он не только ждет публику, он идет к ней навстречу, изобретательно осуществляя проекты музеев под открытым небом.

Однако, с другой стороны, сегодняшний музей современного искусства кажется куда менее прозрачным, нежели музеи прошлого. Его жизнь, сотканная из бесконечно сложного равновесия взаимодействий и взаимозависимостей политики, рынка, социальных стратификаций, маркетинга, моды, традиций, индивидуальной и общественной психологии, вкусовых предпочтений, науки, прессы и эстетической рецепции не поддается исчерпывающей рациональной проясненности. В конце концов, любой зритель упирается в безответный вопрос: почему здесь это (а не что-то иное)?..

Возникновение и распространение музеев современного искусства обусловлено не только переменами в области художественного вкуса. Всё, что выставляется в музее, имеет коммерческую цену по своему подбору и привилегированности. Принимая произведение, музей извлекает его из рамок повседневности. Тем самым оно поднимается на ступень выше в обществен утверждает свою известность и свою товарную ценность.

Но поскольку ценность возникает из удовлетворения потребностей, а регулирование потребностей – дело потребительской системы, музей вынужден быть активной частью этой системы.

И с какой бы точки зрения он не рассматривался – как собрание произведений или самостоятельное произведение – во всех случаях он предстает в качестве предмета потребления.

Прежде всего – через индустрию «культуры досуга», массового паломничества к «святыням искусства», туристический бизнес. И как одну из ее разновидностей – через культурную политику и маркетинг выставочных обменов (осуществление функции репрезентации и дистрибуции современного искусства). И чем значительнее музейная коллекция – тем больше возможностей для превращения стационарного складирования произведений искусства в обогащающую систему обмена.

Однако, оставаясь предметом потребления, музей выступает также и в роли регулятивного принципа системы потребления: в индустрии художественного рынка – через легитимацию современного искусства, усердно собираемого бесчисленными коллекционерами; в индустрии продуктов технического воспроизводства фетишей культуры (постеры, альбомы, сувениры и проч.) – через обладание освященных культурой образцов.

Современное искусство в музеефицированном обществе

Подобно тому, как современное искусство ассимилировало в себя все, что его разрушало, таким же образом поступает музей, включая в себя самые дерзкие авангардистские «крайности». Осуществляемое им «великое объединение всех вещей», не признающее непроходимых границ между странами, периодами и стилями – устойчивый символ торжества демократического общества, получившего право на владение образами всемирной современной культуры.

Понятно: для современного искусства, верного ценностям демократии и обреченного на поглощенность «мозаичной культурой», пространство свободы раскрывается через необходимость осознания себя между культурой живой и культурой освоенной.

Разумеется, эта «осознанная необходимость» не отменяет авангардистских жестов. Конечно, никто не призывает, вслед за Маринетти, «вдребезги разнести все музеи» или «направить воду из каналов в музейные склепы». Пафос разрушения старого мира с его «кладбищами» и «буржуазным хламом» принадлежит истории. Однако сегодняшнее актуальное искусство по-прежнему в неустанной переоценке ценностей как внутри самого искусства, так и на его границах: границах между искусством и неискусством, искусством и музеем, искусством и рефлексией об искусстве, искусством и новыми технологиями, искусством и окружающей средой. Оно по-прежнему пытается пробудить от оцепенения, от наркоза эстетического забвения или простых удовольствий. В этом смысле авангард подобен индуистскому Шиве, который постоянно созидает, чтобы разрушать и разрушает, чтобы созидать.

Правда, сегодня и разрушение, и созидание направлены не столько на утверждение мифологии «нового», «еще не бывшего», сколько на ее переоценку. И это понятно: музей – или правильнее музеи и их культурная политика – стали определяющим центром художественных процессов. В музеефицированном мире, также как в нынешней постутопической культуре, все новые информации покоятся на предшествующих. Этим признается и подтверждается относительность «нового»: новыми они являются лишь потому, что меняют структуру предшествовавших, либо – встраивают в них чужие информационные элементы. По существу о той же стратегии говорит и Йозеф Кошут: «Определенный вид искусства «живет» лишь посредством влияния, оказываемого им на другой вид искусства».

Сегодняшнее искусство, объединившее игру, интеллектуальную рефлексию и критический комментарий, обнаруживает необычайно сложный статус действительности. С одной стороны – действительности самого искусства, которое не имеет контуров закона-системы и потому не знает доказательного «правильно» или «ошибочно» как в грамматике языка, с другой – взаимоотношений, устанавливаемых культурой между живым и освоенным: между неопределенным, неоформленным, изустно усваиваемым слоем непрерывных динамических процессов и материализованной коллективной памятью культуры, с ее памятниками, установлениями, институтами, маркировками, мифами. И вся множественность художественных практик развивается прежде всего через акты перевода, перемещения из одного универсума в другой. Перевода, неразлучного с комментарием, использующим все регистры аргументации, заимствованной из философии, теологии, политики, социологии, этнологии, лингвистики или экологии.

В таком контексте контуры музейного универсума, естественно, размываются: для современного искусства музей одновременно и комментирующая и комментируемая реальность. Отсюда – настойчивые попытки художников превратить музей в материал собственного творчества: от стратегий цитирования, пародийных имитаций, высмеивающих музейную абсолютизацию оригиналов или канонизированную уникальность стилей, до апроприации, присвоения музейного пространства со всеми его произведениями. Но сколь бы радикальной не казалась каждая из таких попыток – вспомним хотя бы несколько известных имен: Марсель Дюшан, Марсель Брудтерс, Герберт Дистель, Даниель Бурен, Ханс Хааке, Йозеф Кошут (Museum Fridericianum, 1992) – всякий раз радикализм лишь раздвигал границы музейного универсума. Сегодня уже ясно: «выйти за пределы музея» – значит не только «вырваться за пределы мертвого поля чисто художественных маркировок», как полагал Кристиан Болтанский, но и выйти за пределы искусства вообще.

После Истории

В сатирическом романе И. Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» есть примечательный рассказ о «странном и печальном происшествии», потрясшем пореволюционную Москву: «Красноармеец Кривенко, бывший семинарист, пытался взорвать старой ручной гранатой Спасские казармы, повредив себе при этом мизинец. Арестованный, он объяснил сбивчиво, но с подкупающей искренностью, что на днях его водили с товарищами в музей, и он видел там необычайные картины, летящие во все стороны дома, рассеченных на кусочки фиолетовых женщин, семь чашек на одном блюдце и страшные оранжевые квадраты. Там он что-то понял, что именно – объяснить он не умел. Но, вернувшись в казарму, услышав запах портянок, увидев нары, сундучки и миски с супом, он сразу решил, что эти два мира несовместимы и один из них должен погибнуть. Его объявили эсером, но, не зная, левый он или правый, для опознания отправили в соответствующее место…»[12]

В истории, поведанной Эренбургом, музей современного искусства предстает опасным инструментом, надвое разделяющим единство мира. И в ту пору, и особенно позже ответственность за возможность раскола нового общества возлагалась на «страшные оранжевые квадраты». Однако, как должно быть ясно сегодня, и при полном отсутствии «фиолетовых женщин» или «семи чашек на одном блюдце» на ту же роль манихейского разведения несовместимых миров был обречен любой советский музей.

Пропагандируя самое передовое, самое прогрессивное искусство, он решительно отсекал все, что могло быть заподозрено в обратном. Конечно, разделение мира на «две культуры» принадлежало не только музею. За советским музеем – «научно-просветительским и исследовательским учреждением искусствоведческого профиля, осуществляющего комплектование, экспонирование, хранение, изучение и популяризацию» – высилась Великая История, проявлением воли которой он по несчастью обязан был быть. Своей властной поступью она прокладывала курс всему прогрессивному человечеству и творила последний суд. Она знала каким было, есть и должно быть настоящее искусство. Следование этому знанию наделяло взгляд идейной вооруженностью и гуманностью, помогало бдительно отличать подлинное творчество от «бессмысленного экспериментаторства», «головоломных упражнений», «формалистических трюков» и «антинародных происков»…

Сегодня естественно спросить: что осталось от всего этого после обвального крушения Великой Истории? С чем идентифицирует себя музей, оказавшийся в дельте множества историй, своих и чужих – или будто бы своих и будто бы чужих: историй традиций, направлений, групп, вкусов, предпочтений, теорий, принципов, убеждений, правил, поддержанных множеством практик? Или иначе: что означает для современного музеефицирующего сознания, втягиваемого в мозаичную культуру возможность реконструкции традиции?

Понятно, главной темой здесь является вызов современного искусства, предполагающего свою отвлеченность в музейный универсум. И включённость не частичную, не оппортунистскую, но соответствующую общемировому горизонту.

Известно: посткоммунистическая российская культура этот вызов не приняла. За болтовней об отсутствии инфраструктуры, денег или концепций проступил более глубокий пласт исторического преемства и культурного воспроизводства, обосновывающий неизбежность отторжения. Сами способы реконструирования традиции обнаружили стихийный, не задетый рефлексией традиционализм: «добавить» что-то к уже существующему, «расширить», «свести воедино», «заполнить белые пятна», представить разлученное Историей как «гармонию контрастов» и т. д. И за всем этим – вожделенный образ спасительной машины власти, кующей единство национальной культуры, будто бы спаянной союзом исторической судьбы и нового рыночного капитала.

Кажется, будто русская культура так и осталась вне эпохи Просвещения, еще с восемнадцатого века подмененной в России просветительством власти (дворцовые собрания в Петергофе, Гатчине, Императорский Эрмитаж, Русский музей Императора Александра Ш, дворянские коллекции, меценатство) и любительским (купеческие коллекции), либо идеологизированным просвещенством «образованного общества». Во всяком случае, нет никаких оснований думать, что сегодняшние власть, идеологии или любительство распрощались с грёзами о возможности какой-то новой Великой Истории, контролирующей реальность.

По ту сторону системы просвещения и его структур рациональности оказалось именно то, что должно было бы прежде всего реагировать на знаки перемен в культуре и художественном процессе: общественное сознание, социальные институты, система рынка, система художественного и искусствоведческого образования, наука, критика, теории модернизации. Но все так и осталось любительством, по-прежнему отягощенным идеологией: культурная политика министерских чиновников, жизнь галерей, художественное образование, научно-исследовательская работа, преподавание современного искусства на искусствоведческих кафедрах, компетенция практикующих искусствоведов и музейных кураторов, ярмарки, внутренний рынок искусства, попытки вступления на международную художественную сцену.

Естественно, постисторическая амнезия, усугубленная хроническим безразличием общества к горизонту, открытому современным искусством, отсутствие каких-либо системных взаимосвязей и регулирующих механизмов, способных интегрировать современную художественную ситуацию в общие процессы культурного строительства, неизбежно толкают актуальное российское искусство и его теоретиков к экстенсивным, «номадическим» стратегиям.

Отсюда – кочевье современного искусства по миру и собственной стране: движение «коммивояжеров» от одного к пункта к другому с целью включения современного искусства в уже существующие центры. В картографии их номадических пространств нет ни перспективы, ни контуров, но лишь комплексные ситуативные приметы. И это понятно: именно преобладание ситуативных качеств и позволяет современному российскому искусству встраиваться в другие системы, безболезненно (и безответственно) присваивая и обживая уже существующие структуры и институты. Той же практике «территориализации ситуаций» подчинены и всевозможные местные «центры современного искусства»: столь же устойчивые, сколь эфемерные.

Культурная институализация подобного «чистого поля возможностей», распростертого московским кочевьем даже внутри рациональной, расчерченной до малейших подробностей западной цивилизации, конечно же, поддерживает и особый номадический тип теоретизирования. С одной стороны – устойчиво ориентированного на предваряющую высказанность в дискурсе Другого и одновременно – с другой стороны – бесконечно свободного в своих фантазиях, в собственных версиях о самом себе, в вымыслах и домыслах, в множестве символических идентификаций и самоназываний. Наглядный пример тому – разговоры о российском музее современного искусства. Их территория – все то же бескрайнее поле бесконечных возможностей, позволяющих рисовать будоражащие воображение проекты постмузейных музеев. И не по рецептам «Воображаемого музея» А. Мальро, но куда радикальней – по образцам сказочного фольклора.

Стоит ли это огорчений? Вряд ли. В конце концов, что мешает рассказам о Музее современного искусства в Москве стать еще одной историей, не рассказанной в свое время Шахразадой?

Журнал «Декоративное искусство». М, 1997. № 1–2, с. 73–80

Русское искусство в постисторических контекстах

Fin de siècle – «конец века» – провоцирует подведение итогов. Одним из таких «итогов», естественно, должна была бы стать история русского искусства последнего столетия. Однако, если не брать в расчет пресловутую «готовность» юрких журналистов, можно с уверенностью сказать: в ближайшее десятилетие никакой сбалансированной, научно выверенной истории нам не видать. То же самое можно сказать об истории наглядной: о предполагаемом музее искусства XX века или о построении исторически, эстетически и общественно ответственных экспозиций в музеях уже существующих.

И здесь – поскольку речь идет об историзованном и историзирующем взгляде – естественно спросить: отчего так? что должна означать эта неосуществимость исторических ретроспектив? что подрывает доверие к самой возможности исторической точки зрения? и что вообще может – или должна – означать историзация сегодня: в принципиально иной, совершенно необычной для нас герменевтической ситуации – ситуации исчезновения истории?

1

Говоря о ситуации «отсутствия истории» я имею в виду самоочевидную, хотя и недостаточно осмысленную художественным сообществом действительность: обвальное крушение той всеобъемлющей концепции единой Великой Истории, что на протяжении десятилетий являлась системообразующим принципом советской культуры. Ситуация «после Истории» – это также угасание всеохватного мессианско-сотериологического рассказа о темном прошлом и спасительном будущем человечества, рассказа, с необходимостью включавшего в себя также идеологические повествования о том, каким было, есть и должно быть «настоящее искусство».

Еще совсем недавно эта История вдохновляла, одушевляла, воспламеняла, оплодотворяла, прокладывала курс всему «прогрессивному человечеству», итожила достижения нового общества, успехи новой культуры, и – творила свой последний суд. Она говорила со властью и сама была воплощением власти. Она распознавала врага, как бы он не был замаскирован. Она наделяла советское искусство идейной вооруженностью, правдивостью и гуманностью. Она позволяла различить «подлинное искусство» и противостоящие ему «формалистические трюки», «дешевое оригинальничанье», «левацкие уродства», «бессмысленное экспериментаторство», «головоломные упражнения» или «антинародные происки». Она дарила художнику счастье опережать жизнь, помогая заглядывать в светлое завтра. Наконец, она по-матерински напоминала о вчерашнем дне модернизма: «Был у нас Кандинский, ломали мы голову над черными и белыми квадратами Малевича. Все это было. Но все прошло, как детская корь. Здоровый организм всегда одолевает болезни».

2

Сегодня все это в прошлом. И Высшие Законы истории, и высшая историческая Правда и единство желаемого и желательного. Но так ли уж далеко отошли мы от своего Большого Прошлого?

Понятно: Великая История не только являла развернутую мифологию, но и выступала в качестве универсального мифообразующего принципа. Мифологическим был сам горизонт «всеобщего», упорядочивавший многообразие знаний о мире в единую систему законоположений, критериев, оценок, правил и требований. И только мифология могла объяснить, почему о законах всеобщего настоятельнее всего пеклись именно в той стране, что прочнее других отгородила себя от всего мира.

Конечно, в логике мифа иначе не бывает: миф живет субстанциальным, сущностным тождеством между образами вещей и самими вещами. Миф внеисторичен: он знает лишь вневременные сущности, составляющие порядок вещей, но не знает непредсказуемой открытости исторического развития. И потому напрасно искать в мифологии Великой Истории историческую неоднозначность и незавершенность.

В универсуме советской культуры ответы Истории предшествовали вопросам; текст порождал образы, образы – тексты. И обратно. Прошлое было резервуаром примеров и образцов, средством легитимации настоящего. Этому магическому пространству и принадлежал советский художник: здесь формировались его задачи и воплощения, правила и правильность их интерпретации. Магия как форма существования, соответствующая подтверждению Высшей Правды, требовала ритуала; ритуал как образ действий, соответствующий Высшим Законам, поддерживал магию. Естественно, интерпретации внутри этого магического пространства обретали статус теории, а юбилейные и отчетные выставки – видимость историзма. Идеологическая же бдительность, распознававшая в искусстве всевозможные «формалистические извращения», «антинародные тенденции», «чуждые советскому народу и его вкусам настроения» или «враждебные, мешающие прогрессивному движению вперед провокации», выступала подтверждением неразрывной связи Великой Истории с сегодняшним днем.

3

Разумеется, брачное единство Правды Истории с Правдой Искусства не сводилось к магическим и ритуальным подтверждениям. Искусство не раз пыталось отстоять свою автономию: право следовать собственным законам, открывать себя новациям, экспериментам и поискам. Однако – и в этом сегодняшняя проблема построения исторической ретроспективы – местное искусство не мыслило своей автономии вне горизонта Великой Истории.

Нет, речь не только о заданной системе категорий – партийность, народность, правдивость и т. д., – но также о более глубоких структурах, присущих природе искусства. Лишь благодаря их устойчивости становятся понятны эстетические и стилистические модификации внутри самих категорий. Так например, в рамках соцреализма «правдивость» была способной соединять в себе и сталинский совет «пишите правду», и запросы на салонные картины со стороны возникшего в 30-е годы нового типа партийного функционера (так называемая «партийная буржуазия»), и – позже – правду «сурового стиля», и лирико-романтическую правду «тихого искусства» и, наконец, коммерческую правду рынка.

И так – не только в официальной культуре, но и в островковом мире культуры альтернативной. При всей вызывающей борьбе за автономию, здесь та же диалектика исторического и внеисторического. Тот же горизонт универсальной Великой Истории: проекция вечности на требования современности. Отсюда – собственные иерархии, репертуары правил, системы норм и оценок. И конечно же, собственная магия и ритуалы, указывающие на принадлежность Художника к торжеству Великого и Нетленного Искусства.

Этим магическим пространством и формировалась внеисторичность альтернативного «современного искусства»: на групповых выставках 70-х одновременно, разом присутствовали изводы «Мира искусства», припудренного супрематизма, сюрреализма, ташизма, поп-арта – вплоть до крестово-купольного китча.

4

Однако в те же 70-е годы – годы поворота альтернативного искусства к семиотическому анализу советской культуры и прояснению собственных границ автономии – начинается историзирующая атака на миф Великой Истории.

Принцип исторической относительности был приложен к тому, что претендовало на абсолютность. Действие, на первый взгляд, крайне простое: миф Великой Истории переводился художниками соц-арта с языка одного универсума на язык другого. При этом в каждом акте концептуализации миф по-прежнему оставался мифом. Лишь с одним уточнением: мифом вполне определенной, исторически обусловленной местной культуры. Таким образом, Законы и Правда исторически-всеобщего предстали в концептуализациях соц-арта не единственно-верным или ошибочным учением, но одной из метафорических практик, существующих наряду с другими. Мифами среди других мифов, языком среди других языков.

Парадоксально: именно этот отказ видеть в мифе что-нибудь иное кроме мифа и приоткрыл местной культуре горизонт «после Истории». Естественно, по отношению к его разорванности амбициозные претензии альтернативного искусства на всеобщность и всемирность, на харизматическую элитарность, гениальность или нетленность предстали столь же экзотическими, сколь и тривиальными фантазиями, порожденными репрессивным изоляционизмом.

В конце концов стало ясно, что способность соц-арта придавать местной культуре товарно-музейную форму и персонажность рекламных сюжетов также предполагает универсальность. Правда – иную, нежели повествования о Великой Истории, выстраданной в недрах прошлого или сошедшей с платонических небес. На этот раз – самоисторизирующую контекстуальность западного мира искусства, artworld’a.

Так, задолго до социальной перестройки внутри альтернативного искусства были сформулированы модели постисторической действительности, открывавшие двери новым ориентациям культурного сознания и деятельности – задача, которую в ту пору не могли артикулировать ни литература, ни кино, ни театр, ни философия, ни религия.

5

Что все это должно означать для сегодняшнего взгляда? Для сегодняшних поисков правильной точки зрения? для сегодняшней системы различений?

Вместе с исчезновением победоносной Истории, вместе с закатом рассказов о том, каким было, есть и должно быть «настоящее искусство» угасли и грёзы о Единой Истории «единственно-прогрессивного» или «единственно-подлинного» Искусства. Заговорили о Времени, которое будто бы само «сделает свой строгий отбор» и «расставит все по своим местам». Искусствоведы вспомнили о запасниках и нетронутых источниках, не уставая сетовать на общее незнание того, что еще не скоро предстоит узнать.

Место Истории заняло множество «историй»: местных преданий, свидетельств, мемуарных запутываний следов, археологических обломков – незатухающее мерцание разрозненных сгустков культурной памяти, подчиненных диалектике забвения и воспоминаний. В каждом из этих сгущений – претензия на исключительную роль в Истории; и в каждом – словно речь о шариках ртути – стремление влиться в подвижную, хотя и непрочную «контекстуальность», которая тут же, при первом усилии внимания, вновь дробится на разные истории: искусства «ортодоксального» и «левого» МОСХа, искусства официоза, искусства салонов, искусства «второго русского авангарда», искусства андерграунда, искусства в изгнании и т. д.

Каждая из таких историй обусловлена прошлыми размежеваниями, спорами о праве на принадлежность к подлинному искусству. Каждая живет собственными критериями и оценками, своими иерархиями, своими лидерами, своими героями, своими ценителями и критиками. То, что в одном универсуме именовалось «мастерством», «подлинностью», «профессионализмом», в другом оценивалось как «халтура», «лакейская мазня» или «бездуховность».

Столь же разными были представления об успехе: для одних – госзаказы, правительственные награды, почетные звания, участие в юбилейных манежных выставках, право на мастерские, дома творчества; для других – жителей бараков, коммунальных квартир или малогабаритных хрущеб – успехом считались нонконформистская верность свободе и собственному пути, творческая независимость, неконтролируемые государством выставки на международной художественной сцене, включенность в общемировой ход современного искусства.

Нужно ли объяснять: любые попытки гармонизировать сегодня эти непреодоленные ни теорией, ни общественной моральной рефлексией противоречия неизбежно влекут назад – к повторам мифа Великой Истории о Настоящем Искусстве. На этот раз – через наивные байки об Искусстве единой национальной культуры, будто бы спаянной «единством исторической судьбы» и «нового рыночного капитала».

6

Итак, о какой исторической взаимосвязанности можно говорить там, где отсутствуют структуры исторического: не только институты, но особым образом организованные поля восприятия, системы категорий, опыты многоуровневой рефлексии по поводу исторического знания, языки исторического самоописания, оптика различений, способы самоопределений? Что делать с произволом безоглядных переоценок, с навязчивой чредой «белых пятен» и «черных дыр»? Как быть, если суверенное пространство исторического заменено «контекстами» – магической совокупностью традиций и концептов культуры, заново формируемых наследием групповых представлений, ритуалов и коллективной памяти?

Разумеется, понимание того, что любые выделенные нами контексты причастны фундаментальной реальности исторического присутствия, есть у всех, кто к этой контекстуальности апеллирует. Однако, как ни парадоксально, именно по мере рассеивания собственно исторического контекстуальность все более и более стремится принять на себя ту же функцию, что еще недавно принадлежала Великой Истории. Соответственно и вопрос о том, каким образом различаются или соотносятся между собой контексты, в конце концов оказывается зависим от ответа на главную проблему: в каком горизонте мы должны их рассматривать, соотносить, сопоставить. При этом имеется в виду не столько феноменологическое различение внутреннего и внешнего «фона» (внутренний и внешний горизонты), сколько согласие относительно априорной основы, позволяющей определить правильный порядок искомых местоположений.

Каким бы не был ответ, в конечном счете горизонт наделяется свойством глобальной универсальности, тематически и оценочно предопределяющей – подобно Великой Истории – все последующие масштабы и соответствия. А поскольку горизонт и контекст неразделимы, основной задачей становится достраивание контекстов. С одной стороны – по отношению к горизонту западного искусства XX века, с другой – по отношению к горизонту собственных культурных традиций. При этом каждая из сторон в тайне уверена, что оба горизонта способны к слиянию: по крайней мере – при согласовании наиболее важных точек зрения.

Вокруг этих точек и продуцируются воображаемые контексты. «Воображаемые», разумеется, в смысле Лакана, то есть отличающиеся преобладанием избирательных образов себе подобного – в соответствии с условием нарциссической самотождественности, ориентированной на дуальные способы отношений, при которых определяющую роль играют сходства, подобия, уподобления и совпадения. А поскольку эти образы самого себя подчинены не принципу реальности, но диалектике желания, ведущего «я» к превращению в объект для подтверждающей любви со стороны «другого», над всем господствует логика иллюзии.

В постсоветской культуре, пытающейся опознать свое место посредством универсальных горизонтов, действуют сходные механизмы. Достраивание отсутствующих контекстуальных связей со своим прошлым или западным миром опирается не столько на реальные институты и структуры, сколько на репрезентативные демонстрации образов, подчиненных диалектике желаний. И хотя контуры таких образов выглядят похожими на избранные для подражания образцы, сходство с ними не покидает пределов нарциссического воображаемого. При этом историзирующие описания художественных процессов и сопоставления их с внеположными традициями неодолимо воспроизводят мифологику метаописаний исчезнувшей Истории.

7

Во всяком случае, именно на такой мифологике строится контекст апокалипсического толкования «итогов» художественной культуры последнего столетия: патетическое утверждение всеобщего средствами риторики «катастрофического», тавтологически замкнутой гипотетическим горизонтом «глобального разрушения первооснов культуры». При этом предполагается, что ставшая китчем околофилософская болтовня об «упадке», «кризисе», «гибели», «агонии», «дегуманизации» (или «воинствующем антигуманизме» и «новом варварстве») культуры XX века и есть та универсальность, благодаря которой разрозненная множественность способна превратиться в упорядоченное единство, а разногласия – раствориться в реквиеме по высокой культуре. Вплетенные в его страшную музыку местные мотивы – «богоборческий авангард», «тоталитарный коммунизм», «сталинизм», «соцреализм», «диссидентский модернизм», с разных сторон разрушавшие «высокое предназначение искусства», «подлинный гуманизм» и «духовные ценности прошлого» – как бы сами собой демонстрируют «самоочевидность» всеохватного апокалипсического безумия.

Разумеется, интеллектуальная непритязательность этого контекста ничуть не препятствует его успеху. Минуя ответственность критической рефлексии, обязательность институтов и структур, финальные «итоги столетия» безотказно воспроизводят традиционную для русской культуры стратегию: совмещение претензий на местную исключительность с правом говорить от лица всеобщего, универсального. Короче: в очередной раз повторить то, что еще в XIX веке ожидалось от машинерии Великой Истории.

Другой контекст, также ориентированный на возможность согласования горизонтов, стремится восстановить привилегированный статус русско-советской культуры посредством валоризации эстетического. При этом «эстетическое» и «художественное» понимается одновременно и в качестве узкогрупповых, и в качестве всеобщих ценностей. Всеобщее, разумеется, начинается с России: «Все художники дышали одним воздухом отечественной культуры… Все умножали ее достояние, все являются выразителями ее чаяний. Благодаря этим всеобщим усилиям и была создана своя классика, которой мы вправе гордиться и которая, как всякая классика, обладает свойством вечной жизни…»

По-существу, в сегодняшнем многоголосье подобных заверений повторяется то, что десятилетиями говорилось о соцреализме: «принципиально новый этап в развитии мирового искусства, которое унаследовало все лучшее, передовое, что было создано в области духовной культуры русским народом, другими народами СССР, всем человечеством…» Ключевыми словами здесь, конечно же, являются «все лучшее» и «все человечество». Они – определяющий «фон», горизонт, по отношению к которому выстраивается эстетически «обоснованное» повышение цен: «высокое искусство, противоположное массовому», «аналог европейскому модернизму», «великая утопия», «тирания прекрасного» и т. д.

И, наконец, еще один контекст, сформированный послеисторическим российским воображаемым: местная версия постмодернизма. Популярность ее неотвратима: с одной стороны, русский постмодернизм легитимирует возможность организации внеисторических отношений к прошлому через актуализацию современных художественных тенденций; с другой – выступает наиболее обоснованной претензией на включенность в горизонт западной («общемировой») культуры. Отсюда – симуляционные практики самоописаний и показов местного искусства («национального по форме и постмодернистского по содержанию»); и отсюда же – скрытая под макияжем иронии – ретроспективности в теории («полистилистика», «карнавальность», «игра с цитатами», т. е. все то, что не является определяющим для западного постмодернизма); наконец, отсюда и «стратегии аппроприации» – изворотливая изобретательность сиротского ума, выросшего в условиях тотального дефицита.

Разумеется, роль нарциссической установки, нарциссического выбора объекта, нарциссического обеспечения в таком контексте еще более значительна, нежели в других. И это понятно. В русской версии постмодернизма отсутствует самая важная константа заимствованного образца: историческая диалектика модерна, остающегося основой и предпосылкой исторического преемства, что соединяет авангарды первой половины столетия с неоавангардами второй его половины и – сегодняшними дискуссиями об искусстве после «постмодерна». Отсутствие невосполнимое. В конце концов, ведь именно эта эволюционная диалектика модерна и наделяет универсализмом западное искусство XX века.

Русская культура не знала подобной непрерывности, а соответственно и всей внутренней логики самоопределений, различений, переходов, смен доминант, заложенных в самой структуре исторического. «Интернациональным» русское искусство было лишь в первой четверти века. Утопия Великой Истории манифестировала сознательный разрыв с обществом и культурой модерна: с капиталистической экономикой, с демократической политической организацией, с классовой социальной структурой, с коммодификацией и рационализацией всех аспектов социальной жизни. Сегодняшние попытки представить социалистический реализм «специфическим вариантом глобального модернизма» искусствоведчески не обоснованы. Типологически соцреализм не выходит за пределы тоталитарного искусства, имеющего вполне определенные характеристики. Единственным аналогом западному модернизму остается островковый мир нонконформистского искусства последних десятилетий. Но, как уже говорилось, вряд ли его можно принять за универсальную оптику, позволяющую интерпретировать все русское искусство уходящего столетия.

8

Еще раз: где же та точка, из которой наш взгляд мог бы встретиться с историческим ходом искусства? чем измеряется этот ход? и что значит – сообразовываться с историческим масштабом?

Пока ясно одно: здесь решительно не годятся универсалии – диктатура вкуса, высшие ценности, «мировое значение», эстетические «совершенства» или «стратегии». Российское искусство последнего столетия не поддается гармонизированной взаимосвязанности оценок. Если такие связи и возможны, то всегда – через оговорки, опосредования: историей, биографией, судьбой. Что такое «живопись» позднего Татлина? И рядом – более успешных его современников из АХРР? Мы подавлены зрелищем искусства, разрушенного своим вкладом в укрепление тоталитарного режима, машины террора и нетерпимости; но – говоря о том же самом искусстве, можно ли пройти мимо того, что именно последовательным саморазрушением, это искусство разрушало тавтологическую магию тоталитарной системы?

Очевидно: к следам и свидетельствам бесславного поражения искусства критерии эстетические и художественные вряд ли применимы. Перед лицом террора и самоуничтожения суждения вкуса безнравственны. Чем они отличаются от заверений пропагандистов сталинского стиля, что в области формы художники соцреализма следуют за Рембрандтом, Рубенсом и Репиным?

Нет спору: неизбежность опосредований – тривиальна. И эта перспектива неизбывной тривиальности, в которую упирается постисторический взгляд на собирательную панораму нашего искусства последнего столетия, не уравновешивается культивированием «высокой художественности». Разве не столь же тривиальным выглядит искушение воскресить идею Всеобщей Истории посредством апокалипсических запугиваний очередным «декадансом» или «варварством»? Катастрофальные описания гибели Великой Истории и высокого искусства сегодня могут принадлежать только китчу.

Что же остается? О каких исторических перспективах, точках зрения и взглядах еще может идти речь? Если Всемирная История и ее суд невозможны ни в качестве Великой Идеи, ни в качестве Апокалипсиса, ни в качестве коммерциализующей эстетики, что может стать опорой для критических различений?

Конечно, не отказ от истории в пользу теории. Не ностальгическая всеядность. И не исторический релятивизм. Да, крушение Истории как Великой Идеи делает несостоятельным проекты гармонизированной истории искусства. Однако именно это исчезновение Истории и обостряет наше чувство исторического. Множественность историй не отменяет историзма. Разумеется, историзма, свободного от мифологии универсальных законов; историзма, принимающего ответственность за достоверность фактов и доказательность объяснений. Историзма – неразлучного с рефлексирующей практикой извлечения смыслов. Притом, смыслов, быть может, весьма опасных.

Карл Поппер прав: не бывает истории без точки зрения; и если история не хочет, чтобы ее затопил поток ненужного и бессвязного материала, она вынуждена быть избирательной. Это означает: мы должны ясно сознавать, что вводимые в историю наши точки зрения и есть та единственная история, за которую мы несем всю полноту ответственности. Только в этой истории искусство остается событием присутствия: столь же личным, сколь общезначимым.

Ну, а контексты?

Историзм не аппроприируется. Если тривиальность оказывается столь неизбывной, если именно она предопределяет сегодняшние законы перспективы – что мешает обернуться к ее истокам? На карте российского искусства отчетливо различим старинный знак – TRIVIUM. Нет, это не знак средневекового единства «свободных искусств», но куда более древнее обозначение: узловое скрещенье линий; распутье; перекресток, где сходятся три дороги.

В эпоху торжества Великой Истории движения по ним исключали друг друга. Главным был Путь, который, как известно, бывает один: единственно верный, и потому – для всех обязательный, универсальный. Все прочие – беспутство: заблуждение, ошибка…

Слава Богу, правила взаимоисключений сегодня перестали быть пугалом. В нашей воле: либо задержаться у распутья (этимологически trivialis значит «ожидающий на скрещении трех дорог»), либо предпочесть самим увидеть что-нибудь иное – после Истории. Ведь точка зрения еще может многое значить для тех, кто не перестал удивляться собственной способности видеть. Видеть и различать.

Журнал Пинакотека, М. 1997. № 3, с. 40–45.

Непокоренный авангард

Светлой памяти Якоба Бар-Геры

Историческая драма гонимого авангарда советской России еще не написана. Наши знания об этом глубинном, горестном конфликте лишены необходимой документальной полноты, психологических подробностей, убеждающей достоверности аналитических проверок. Остаются неясными и системные взаимосвязи политической истории с историей культуры (прежде всего – соотношение интернациональных и местных художественных процессов, тенденций). Однако главные линии драматического сюжета доступны и сегодня. Особенно четко они выявляются при наложении двух перспектив: перспективы неотступно го, тянущегося из десятилетия в десятилетие партийно-государственного подавления любых проявлений художественной независимости, и – перспективы мужественного сопротивления художников-нонконформистов всем видам репрессивности. Первая – проясняет машинерию подавления свободы, вторая – ее пределы. Пределы, положенные сопротивлением отдельного человека.

Такое сопротивление могло принимать любые формы: от молчаливого самозамыкания, полного ухода в себя – до открытого несогласия, совместного протеста. Часто и то, и другое казалось абсурдом, растерявшим аргументы перед полярным холодом безнадежности. И все же: непокорные оставались непокорными.

В конце 80-х противостояние закончилось победой непокоренного искусства. Между первым русским авангардом и его послесталинской инверсией обнаружились соответствия, неразличимые до падения советской империи. Конечно, соответствия эти вовсе не предполагают общего «единства истории русского авангарда». Такой истории нет. И все же: проясняются они лишь с точки зрения исторических свидетельств.

I. Революционный пафос первого русского авангарда

Слово революционность использовалось художниками русского авангарда в двойном смысле: в значении революционности своего искусства, решительно отрекшегося от старого мира во имя созидания нового, и в значении социально-политическом (в подавляющем большинстве русские авангардисты приветствовали большевистский переворот 1917 года). «Революционными я называл такие произведения, которые заменяют старый строй новым, – пояснял в конце жизни Казимир Малевич. – Новая система взаимоотношений человека с человеком, устройство всей материально-хозяйственной базы»[13]. Второе значение обычно связывалось с послереволюционным «искусством октябрьской эпохи», с «агитационно-художественными работами, требуемыми революцией»,[14] наконец, с «радостью растворить маленькое “мы” искусства в огромном “мы” коммунизма».[15]

Другим ключевым словом, обозначавшим новое искусство, служил эпитет левое: «левое искусство», «левая живопись», «левый фронт искусства», «левые художники»… «Левыми» называли художников еще дореволюционные критики. Прежде всего это относилось к группе «Бубновый валет», объединившей достаточно разных молодых российских живописцев. «Термин “левая”, – вспоминал позже Казимир Малевич, – рассматривал эту группировку как бы с политической революционной стороны, причисляя ее к крайним левым тогда деятелям в политике. Конечно, такой термин ничего точного в группировке не определял».[16] Однако эпитет прижился и сами художники его неустанно использовали для обозначения «своих» и «чужих». В послереволюционный период «левое» обрело мобилизационный смысл: призыв к социально-политическому активизму, который во времена НЭПа получил дополнительный смысл – решительное противостояние «буржуазному эстетизму», «мещанским вкусам», «мещанскому довольству и тупости». К тридцатым годам «левое искусство» приобрело негативные коннотации и было оттеснено «правыми» художниками-реалистами.

Наконец, третьим словом, столь же часто употреблявшимся в первые годы советской власти, оставалось футуризм. Футуризм был синонимом новаторства, революционности, левой политической ангажированности нового искусства, социализма вообще и одновременно служил выражением динамической силы обновления, устроения нового мира, устремленности в будущее. Именно в таком значении – за год до революции – его использовал Николай Пунин: «Социалистичность футуризма, конечно, не в том, что это искусство для каждого рабочего, но в том, что та совокупность эстетических ощущений, которую выработает социализм, вложена или выражена футуристическим искусством. Я совершенно в этом уверен и в это верю. Тем более, тем совершеннее, тем глубже я проникаюсь теперь этим течением и с каждым днем верю в него плотнее. И хотя моя жизнь, мои противоречия и моя психическая отсталость несколько задерживают рост во мне этой идеи, тем не менее я жду дня, когда совершенно освобожденный я буду стоять с этой одной пламенной идеей перед человечеством и тогда в состоянии буду ответить всем и на все сомнения. Ибо в целом футуризм представляется мне достаточно мощным и достаточно богатым, чтобы стать мировоззрением, чтобы охватить все стороны человеческой жизни и законы человеческих отношений».[17]

Размывание стилистических характеристик футуризма в пользу мировоззрения, заряженного социальными смыслами резко усиливается после 1917 года. «Футуризм, начавший в искусстве живописи, перешел в миросозерцание, в жизнь, в другие искусства; это не специфическая доктрина живописи, а целое новое жизнепонимание, – записывает в дневнике 1919 года Варвара Степанова. – Футуризм указал новый способ развития и движения творчества, соединил движение всех искусств и жизни в одно».[18] Некоторое время футуризм означает инновационные тенденции в постреволюционной культуре, агитационный энтузиазм в пользу советской власти[19], даже претензии говорить от ее лица, позже – во времена «ЛЕФА» – подразумевает программы «социального заказа» и «производственного искусства». Этим он отличается от первичного значения, о котором считал нужным напомнить в своей поздней автобиографии Малевич: «Футуризм открыл новую силу в поведении человека, которой не знали раньше, открыл пролетарский мир, индустриальный мир. Но не предметы и не идеология имели значение для футуризма, не экономические проблемы, но проблема динамическая. Эта динамическая сила и стала для футуризма единственным содержанием. Русский футуризм есть смешение всех форм, которые вызывали раздражение в обществе того времени».[20]

Раздражение это никуда не исчезло, напротив, усилилось в советское время. Футуризм был противопоставлен единственно возможной – большевистской – революции и вместе со всеми «левыми» направлениями отождествлен с формализмом – наиболее опасным идеологическим преступлением в искусстве, просуществовавшим до середины 80-х годов.

1. Агитация за революцию

Революционный переворот, совершенный художниками русского авангарда в искусстве, произошел за несколько лет до большевистской революции 1917 года. «То, что произошло в 1917 году в социальном отношении, то проведено в нашем изобразительном деле в 1914 г., когда были положены в основу “материал, объем и конструкция”», – утверждал Владимир Татлин.[21] «1912–1914 годы были годами революции в искусстве, – происходили ломка и ниспровержение устарелых, застывших форм и понимания самого искусства», – настаивал Иван Клюн.[22] По убеждению Казимира Малевича, великая революция в изобразительном искусстве вместе с последовавшей за ней гражданской войной нового со старым совершилась еще раньше – в кубизме: «1910 год был разгаром, был столкновением революционного творческого сооружения кубизма с изобразительным искусством».[23] Напоминание о революции до революции наделяло левых художников аурой героев-победителей, как бы уравнивая их с революционерами политическими.

Для авангардистского сознания революция художественная и социальная выглядели единым эпохальным процессом, наглядным подтверждением тезиса о переходе мира в иное состояние: в эпоху величайших открытий, выброшенных на поверхность вулканическим взрывом русской революции и, по словам журнала «Жизнь искусства» (1923, № 20), «давшей свободу и жизнь всему действительно живому и ищущему». Многие художники откликнулись на призыв народного комиссара просвещения А. Луначарского сплотиться «вокруг комиссариата, чтобы начать совместную работу по созданию новых форм художественной жизни и художественного просвещения».[24] Однако, и принятие революции, и «гражданская война» в искусстве вовсе не сводились к «властным амбициям», как это сегодня нередко представляется. Левые художники приняли происшедшее не только как обоснование и призыв делать «новое искусство», но как вполне законный императив для радикального переустройства жизни.

Речь шла о новом мире и общем деле его устроения. Слово «новое» не сходит с языка художников-авангардистов. Они говорят о новом ритме времени, о новом человеке, новом смысле жизни, новом искусстве, новом университете творчества, новых направлениях, новых методах, новых формах, новых построениях… В 1919 году витебская группа супрематистов называет себя УНОВИС (Утвердители Нового Искусства), а Эль Лисицкий того же периода именует свои проекты – «промежуточные станции» на пути от беспредметной живописи к архитектуре будущего – «Проунами» (Проекты Установления Нового).

Строительство нового мира требовало от художников решительного перехода из приватного пространства в публичное: социальное, общественноорганизационное, административное, агитационное. Многие из них поглощены общественной деятельностью и вне этой деятельности не мыслят своего искусства. «Работать для жизни, а не для дворцов, храмов, кладбищ и музеев. Работать среди всех, для всех и со всеми», – призывал лозунг Александра Родченко[25]. Естественно, жизнь как работа «среди всех, для всех и со всеми» принимала сверхличные масштабы. Именно об этом знаменитый (Первый) «Приказ по армии искусств» Владимира Маяковского:

Из сердца старое вытри.

Улицы – наши кисти.

Площади – наши палитры.

Радикальное переустройство мира, а вместе с ним и «новое художественное строительство» (Надежда Удальцова) с необходимостью предполагали ниспровержение, разрушение старого. «Приветствуем революцию, и тем самым требуем уничтожения всего и всех основ старого… Социальные перевороты прекрасны будут тогда, когда из организма социальных строений будут вынесены все обломки старого строя».[26] Для Эль Лисицкого новый художник – гражданин коммуны, в обязанность которого входит «очищение поля жизни от старого хлама».[27]

Художники авангарда искренне верили, что новое поколение действительно построит новые города, новые дома, полностью изменит быт. Они одержимы энтузиазмом принять участие в созидании нового языка форм. Они оформляют площади и трибуны, театральные декорации для массовых спектаклей и трамвайные вагоны, рисуют плакаты, вывески, конструируют мебель и придумывают посуду… Строительство нового мира и новой жизни исключало позицию наблюдателя. Даже для зрителя: «В великолепных представлениях, которые ставятся в наших городах, нет просто наблюдателей, ибо каждый включается в это действо. Энергия каждого подчинена одной цели… Так создается произведение».[28] От художника, естественно, требовалось большего: не пассивного изображения окружающего, но реального участия в его переделке. И прежде всего переделка коснулась системы нового искусства.

2. Система нового искусства

С первых дней революции усилия авангардистов направлены на строительство художественной системы нового арт мира. Разумеется, при нео-слабеваемой, неотступной борьбе с канонами дореволюционного искусства, с академической традицией и академической системой образования, с буржуазным эстетизмом ит.д. Одним из первых завоеваний становится открытие художественных школ и вузов, организация новых музеев, широкая закупка для них произведений художников-новаторов, организация собственных выставок и периодических изданий.[29]

1918 году, после ликвидации академической системы образования и наделения художественных училищ и школ статусом «свободных художественных мастерских», в Москве, Петрограде и других городах, формируются новые учебные заведения, где преподают художники новых направлений. Преподают те, кто создавал новое русское искусство: К. Малевич, В. Кандинский, И. Клюн, Л. Попова, А. Экстер,А. Родченко, Н.Удальцова, А. Веснин и другие. Новая система предполагала занятия в индивидуальных студиях, работавших по личной программе и на основе собственной методики того или иного руководителя. Избрание руководителя, запись к педагогам предоставлялись самим учащимся. Наиболее известное учебное заведение – «Высшие художественно-технические мастерские» или (кратко) ВХУТЕМАС. Здесь были Основное и Подготовительное отделение стремя художественными факультетами (живописный, скульптурный, архитектурный); в числе мастерских (на протяжении Основного отделения число менялось) – мастерская цвета, деревообработки, металлообработки, керамики, текстиля и т. д.

Наряду с мастерскими в 1920 году, по инициативе В. Кандинского, был организован московский Институт художественной культуры (Инхук), предназначенный для научно-художественных исследований в области современного искусства. Спустя год Инхук влился в Государственную академию художественных наук (ГАХН), задуманную опять-таки для научных исследований искусства средствами психологии, социологии и философии. Нечто сходное происходит в Петрограде. Здесь в 1923 году на базе Музея художедела ИЗО Наркомпроса «Искусство коммуны»; с 1919 – «искусство» (Вестник отдела Главискусства Наркомпроса РСФСР), «Изобразительное искусство» (Журнал Отдела изобразительного искусства Наркомпроса РСФСР, Петроград), «Художественная жизнь. Бюллетень Художественной секции Народного комиссариата по просвещению». ственной культуры, сосредоточенном на исследованиях новейших течений, возникает Институт художественной культуры, в котором работают художники: К. Малевич, И. Чашник, В. Ермолаева, М. Матюшин, В. Татлин, П. Мансуров, Н. Суетин. Отделом общей методологии руководит пропагандист авангардного искусства Н. Пунин.

Музей современного искусства – одна из важнейших составляющих системы современного арт мира [art world]. Русские авангардисты предпринимают немало энергичных усилий для того, чтобы учредить новый тип музея, соответствующий «общему требованию времени – демократизации всех областей жизни».[30] В 1919 году возникает Московский Музей живописной культуры (просуществовал до 1929 года), а весной 1921 года в Петрограде открывается Музей художественной культуры (МХК); 9 декабря 1922 г. открыт Отдел новой живописи в Русском музее. Благодаря закупкам произведений современных художников Московским Отделом Изо Наркомпроса (Государственный художественный фонд) Музейное бюро Отдела Изо могло распределять (и распределяло) их по столичным и провинциальным музеям.

Наряду со стремлением придать государственный статус музеям и закупкам современного искусства, художники авангарда формируют институт «государственных выставок». Первой Государственной выставкой, организованной в 1918 году В. Степановой, А. Родченко и А. Древиным, была посмертная выставка картин и рисунков Ольги Розановой.

Закупки произведений новейшего искусства не только позволили левым художникам пережить голод первых лет советской власти и компенсировать отчуждение новейших художественных направлений дореволюционным обществом, но – и это самое главное – обратить государство в монопольного мецената. Государственные – а не общественные – выставки и музеи современного искусства превратили государство в единственного покупателя, единственного коллекционера, единственного заказчика и пропагандиста искусства. Перемена, имевшая роковые последствия для будущего.

3. Творчество и производство

Проект нового искусства, с которым принято отождествлять русский пореволюционный авангард, содержал в себе самые разные художественные программы, разные теоретические предпосылки и философско-эстетические обоснования. Однако все они так или иначе попадали в зону поляризации двух конфронтировавших между собой моделей художественной практики. В основе первой лежала концепция творчества, логика которого вела к беспредметному искусству. В основу второй была положена практика трудового производство. На деле спор шел о собственном деле художника, о месте искусства в обществе, о границах автономии искусства, о том или ином образе «мы»-идентичности.

Концепцию творчества с наибольшей последовательностью отстаивал Казимир Малевич. Творчество для него противоположно труду. Оно личностно, свободно и не подпадает под логику ни ремесленного, ни машинного производства. В витебском своде правил 1919 года («Установление А в искусстве») Малевич провозглашает: «Признать труд пережитком старого мира насилия, так как современность мира стоит на творчестве».[31] По убеждению вождя супрематизма, «Творчество – суть человека как главы природы, и каждый должен вступить в это действо… Необходимо творчество поставить в сознание как цель жизни, как совершенство самого себя, и потому на искусство должны измениться существующие взгляды… Мы должны творить, и творчество наше будет нашим ростом… Мы должны поставить путьтворчеству так, чтобы вся масса участвовала в развитии каждой явленной творческой мысли, но не превращаться в машинное производство…».[32]

У Эль Лисицкого витебского периода (Альманах УНОВИС, 1920) та же модель представлена с категоричностью неофита: «Творчество вне полезного и бесполезного. Это революционный путь, по которому движется вся природа и по которому должен пойти человек… Частная собственность на творчество должна быть разрушена, ибо все творцы, а нехудожественные или нехудожественные работники. Таким образом, художник перестает быть человеком, не производящим полезных вещей и право на творчество он не должен приобретать трудом писания предписанных плакатов и всего того, что заказывает и о чем судит большая бесчувственность… Понятие “художественный труд” нужно аннулировать как контрреволюционное движение творчества и труд приравнять к функциям органической жизни как биение сердца, действие нервных центров и т. п… Только творческое движение освободит человека и сделает его существом, несущим весь мир в себе. Только творчество, что наполняет своей энергией весь мир, сомкнет нас в единство коллектива как цепь электрических лампочек…».[33]

Вывод, к которому приходит Лисицкий в своем противостоянии «примитивному утилитаризму», заставляет его провести еще более крайнее размежевание: «Если сегодня коммунизм, поставивший владыкой труд и супрематизм, выдвинувший квадрат творчества идут вместе, то в дальнейшем движении коммунизм должен будет отстать, ибо супрематизм, охватив всю жизнь, выведет всех из владычества труда (владычества бьющегося сердца), освободит всех в творчестве и выведет мир к чистому действу совершенства… Так, на смену Ветхому завету пришел Новый, на смену новому – коммунистический и на смену коммунистическому идет завет супрематический»[34]

Следование супрематическому завету (коммунизму, как видим, отводится роль временного союзника) заставляет мыслить формирование эстетической среды во вселенских масштабах: Малевич увлечен проектами «планитов для землянитов», Эль Лисицкий – всемирным городом-коммуной.

Альтернативная модель – трудовое производство. Критик Осип Брик, идеолог и пропагандист трудового производства, в одной из статей задает вопрос: «Что делает сапожник? – Он делает сапоги. Что делает художник? – Он ничего не делает, он “творит”. Это непонятно. Это подозрительно».

Провокационный тезис о том, что художник якобы «ничего не делает» – разумеется, всего лишь полемический прием, инсинуация. Но «производственникам» этот тезис необходим как для оправдания своего образа искусства, так и своей позиции по отношению к нему. Ведь художник для них не «творец», а «инженер-конструктор практически-целесообразных вещей»; искусство же – «один из видов квалифицированного труда». «Взамен старых делений художников по сюжетам, взамен имманентно-эстетических делений вырастут деления производственные, – учил Борис Арватов. – Мы будем различать художников-деревообделочников, художников-текстилей, художников-металлистов и т. д.».[35]

И действительно, в декабре 1920 г. была образована «Первая рабочая группа конструктивистов». Составили ее Алексей Ган, Александр Родченко и Варвара Степанова. В конце следующего года художники-конструктивисты, число которых росло с каждым днем, заявляют о своем решительном отказе от станковой картины. И вместе с ней от любой эстетики, противостоящей «социальной целесообразности». «Искусство, – формулирует в 1921 году общую платформу Варвара Степанова, – очистившись от эстетических, философских и религиозных наростов, оставляет нам материальные свои основы, которые отныне будут организовываться интеллектуальным производством. Принципом организации является целесообразная конструктивность, в которой эстетику заменит технология и экспериментирующее мышление».[36] Главное дело художника, способное объединить каждого в коллективное «мы» – инженерия всей жизни: от проектирования предметов повседневного обихода и одежды до оформления городов.

Легко заметить: концепцию творчества и концепцию трудового производства объединяет бескомпромиссное иконоборчество: решительный отказ от станковой картины и от обусловленного ею принципа изобразительности. Дальше пути иконокластов расходятся. Если для Малевича искусство трансформируется в супрематизм, означавший для него освобождение живописи от всякого порабощения любой внеживописной реальностью – «освобождение от давления предметов», от мира вещей, от «мира мяса и кости» в пользу «нового архитектурного искусства», то для производственников, напротив, искусство трансформируется в организацию жизни посредством вещей и подчиняется идеологическому порядку утилитарной пользы.

Советский режим не поддержал ни одной из крайних моделей.

Прежде всего, он не поддержал иконоборчества. Вся история официального советского искусства – это история становления иконографически изощренного канона изобразительности. Не принял режим и разделения труда и творчества. Напротив, настойчиво их меж собою связывал («творческий труд», «творческие работники» и т. д.). При этом мысль о художнике-работнике, художнике-агитаторе, художнике-инженере, выполняющем в подручном материале социальный заказ государства – была властью поставлена в центр всей ее культурной политики. Также, впрочем, как и связь советского искусства с революционным жизнестроительством. Идея художественного конструирования опять-таки была очищена от какого-либо иконоборчества и ересей формализма и направлена в русло традиционной изобразительности. Именно таким, а не каким-либо иным способом, искусство призывалось переделывать и воспитывать трудящихся. Об этом и оповещал советских «мастеров культуры» идеолог социалистического реализма, секретарь ЦК ВКП (б) Андрей Жданов: «Товарищ Сталин назвал наших писателей “инженерами человеческих душ”. Что это значит?.. Это значит… изобразить жизнь не схоластически, не мертво, не просто “как объективную реальность”, а изобразить действительность в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественных произведений должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма… Такой метод… мы называем методом социалистического реализма».[37]

II. Национализация искусства

Разумеется, было бы большой натяжкой выводить теорию и практику соцреализма из авангардного искусства; соцреалистический агитпроп и ретро-спективизм, идентичные советской художественной системе мы находим и в других коммунистических странах, где никакого авангарда никогда не было (например, в Китае). Присвоение пропагандистско-идеологическим дискурсом отдельных теоретических положений левого искусства отнюдь не сделало советскую культуру ни футуристической, ни «левой». Наоборот. Беспощадная борьба с «левыми загибами», «левачеством» – будьте политическая жизнь, экономика или культура – всегда оставалась неотложным делом коммунистического руководства, с известным энтузиазмом поддержанного «на местах». Сводить же все к сталинской диктатуре либо самому Сталину – взгляд упрощенный и крайне спекулятивный.

Значительно продуктивнее говорить о трансформациях и трансформационных процессах советской культуры и советской культурной политики. Ведь искусство – составная часть этих процессов.

В предельно краткой форме, обусловленной характером вводной статьи, содержание трансформационных сдвигов в области искусства можно представить путем сопоставления первоначальных доктринальных установок советской власти и ее практики с последующими этапами.

1. Границы новаторства

В январе 1918 года нарком просвещения Анатолий Луначарский, выступавший от имени нового режима на заседании культурно-просветительной секции III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с докладом «О задачах советской власти в области культурной политики», объявил о большевистской позиции в области искусства: «Новое искусство и новые искания и достижения в его области должны найти самый широкий простор для своего развития… Можно сказать с уверенностью, что именно теперь-то художники всех родов получат неограниченные возможности развитию и приложению своего таланта… Должна быть проведена максимальная терпимость: государственное направление в искусстве не должно быть, народ сам будет судить, что ему нужно».[38]

Трудно сказать, насколько сам Луначарский верил в провозглашенные им принципы «максимальной терпимости», в отказ от «государственного направления в искусстве» и «суд народа». Монополия партии на руководство политической жизнью никоим образом не исключала руководства политикой в искусстве. Напротив. И Ленин особенно на этом настаивал. Для него «вся постановка в деле просвещения и специально в области искусства должна быть проникнута духом классовой борьбы»; при этом «пролетариат, в лице своего авангарда, коммунистической партии» должен помнить, что «только миросозерцание марксизма является правильным выражением интересов, точки зрения и культуры революционного пролетариата».[39] Оба эти тезиса были сразу же взяты на вооружение агитпропом, затем – начиная с тридцатых – актуализированы советской идеологической машиной и действовали в виде догмы вплоть до 80-х годов.

Сам Ленин, воспитанный на реализме XIX века, крайне пренебрежительно отзывался о творчестве русских футуристов и всячески пытался ограничить их влияние. Никакого «левого» искусства он не понимал и не принимал. Вообще, до победы большевистского переворота в 1917 году, социал-демократическая печать не проявляла сколь-нибудь заметного интереса к художественному авангарду и имела о нем самые превратные представления.[40] Только после победы революции крайне левые художественные новаторы, именуемые властью по старинке «футуристами», были, наконец, причислены к «отряду художественной интеллигенции, в котором революция сразу нашла отклик».[41]

Хотя Ленин и не давал повода считать свои художественные вкусы обязательными, его идеологическая установка на «усвоение и переработку всего ценного в мировой культуре» оставалась неизменной при всех изгибах генеральной линии партии. В 20-м году на тех же позициях оказался и более либеральный к футуристам А. Луначарский: «Коммунистическая партия стала самым твердым образом на точку зрения преемственности культуры… Строительство [советской культуры], по мнению коммунистической партии, возможно только на почве всестороннего усвоения культуры прошлого».[42] При этом Луначарский, хорошо осведомленный о вкусах чиновников-партийцев, чаемую всеми преемственность видел прежде всего в носителях реалистических традиций искусства второй половины XIX века: «Образовался большой союз под названием Ассоциации художников революционной России [АХРР], куда вошло весьма значительное количество мастеров живописи и скульптуры, устроивших ряд выставок, причем теперь уже можно сказать, что интерес публики к этим выставкам чрезвычайно высок, как показывает ныне развернутая в Москве 7-я выставка АХРРа. За ними на этот же путь вступают и остальные художники кисти и резца».[43]

Объявление себя наследниками мировых и национальных культурных традиций в равной мере устраивало и художников АХРРа, и власть. Такое искусство советские партийные чиновники понимали и поддерживали: заказывали портреты вождей для служебных помещений и пейзажи для украшения квартир, продвигали их авторов на ключевые посты. Официозные критики превозносили АХРР как «ведущее объединение, выполнявшее особую роль в борьбе за собирание и перевоспитание советских художников, сконцентрировавшее вокруг себя основные массы художников-попутчиков, занимавшее передовое место в развитии художественной практики».[44] В АХРРе же никогда не забывали ни о ненависти Ленина к футуристам, ни об общей партийной установке, выраженной еще в Письме ЦК РКП от 1 декабря 1920 г. «О пролеткультах»: «В области искусства рабочим прививали нелепые, извращенные вкусы (футуризм)» («Правда», 1920,1 декабря). Собственно, силой этой поддержки и был осуществлен властью курс на сворачивание всех форм художественного новаторства. И хотя в 1924 году многие художники-авангардисты еще продолжали свою новаторскую работу, но в воздухе уже носилось: «говорят, доказано, что новое кончилось».[45]

Чуткий к переменам в искусстве Малевич пишет 17 июня 1924 года из Ленинграда Лисицкому: «Уже появились Советские ампиры, теперь намечается советский Рембрандт, Рубенс и скоро Рафаэль какой-нибудь…»[46]. А два года спустя (14 июля 1926, Немчинове) в письме к Н. Пунину ставит пророческий диагноз: «АХРы поют отходную нам, утопляя остатки искусства в своей трясине, ужасы которой ни в сказке рассказать ни пером описать, гангренозная болезнь идет во всю».[47] О том же (и в те же дни) пишет в Париж Михаилу Ларионову Вера Ермолаева: «Везде, по всему фронту идет отступление, АХРР занимает все позиции, все места. АХРР официальное искусство… Только АХРРы имеют 200 строк в газете, а мы нет; АХРРы держат целый год свою выставку… в Москве, где они вывесили свыше 2500 холстов. АХРР устраивает в каждом городе и кварталах столиц студии и получает субсидии на свое содержание, рассылает художников по всей стране списывать быт народов СССР и т. д. и т. д.».[48]

В 1928 году X выставку АХРР посещает И. Сталин вместе с Политбюро и дает высокую оценку ее «достижениям». Такой чести больше не удостаивалась ни одна выставка в СССР. В 1932 г. постановлением ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных организаций» были ликвидированы все существующие объединения. Это способствовало образованию единого Союза советских писателей, а затем и Союза художников, вся деятельность которого свелась к насаждению единомыслия, осуждению несогласных и пропаганде верноподданнического соцреализма. Эстетическая теория этот поворот к ретроспективизму и проблематике искусства доимпрессионистической эпохи закрепляет в догматических формулах.

Наглядное представление о тотальном превращении искусства прошлого в искусство настоящего дает дневниковая запись Ивана Клюна от 29 января 1937 года: «Вчера был на творческом вечере художника Бакшеева на его выставке во Всехудожнике… Официальным докладчиком выступал искусствовед Машковцев; после него выступили – Замошкин и другие. Все они разбирали содержание картин, говорили о любви к природе, о ее красотах, – но никто из них слова не сказал о любви к самой картине, к искусству. Говорили о том, как бы хорошо было передать паутину с каплями росы, которая тонким слоем лежит на прошлогодней траве, когда ранней весной растает снег, но не еще везде растаял. О композиции самой картины, о технике письма никто ничего не говорил. Просто зоологи какие-то и ботаники, а не художники и не искусствоведы. Договорились до того, что один из них (докладчик Машковцев), заявил, что после некоторого промежутка времени мы теперь счастливы видеть сегодня висящими на этих стенах произведения, которые когда-то висели рядом с произведениями Поленова, Сурикова и других их современников.

Получилось так, что после проделанных нами больших усилий в течение ряда лет, мы продвинулись на 50 лет…. назад».[49]

2. Контроль

Во второй половине двадцатых радикальный переворот в искусстве, предпринятый русскими футуристами, вновь сталкивается с революцией. Но теперь это слово оборачивается к новаторам своим исходным, первоначальным значением, восходящее к позднелатинскому термину revolutid, употреблявшемуся не в политическом, а главным образом в астрономическом смысле: «возвращение небесного тела на прежний путь, на прежнее место», «повторение пройденного пути, курса и т. п.» (о небесных телах) или в метеорологическом смысле – «смена времен года» (volvo – «качу», «вращаю», re– приставка, означающая возобновление движения или движение в обратном направлении).

Во всяком случае, трансформации в мире послереволюционного искусства неотделимы от этого астрономического возвратного движения: почти все художники вынуждены пройти через обращение к традиционным формам станковой картины, через торжество возобновления покинутых стилей и жанров, через неуклонное изгнание – особенно со второй половины двадцатых – новаторских тенденций левого искусства. Да и само слово «левое» заметно меняет смысл: теперь оно отсылает к «левой оппозиции», разгромленной Сталиным, к «левацким взглядам», «левацкому поведению», «левацким перегибам». «Левак» – «оппортунист, прикрывающий революционными фразами мелкобуржуазную сущность своих взглядов».[50]

Власть крайне болезненно относилась к любой идеологической самодеятельности. И прежде всего – в конкурентной, претендующей на революционное водительство. Особенно от лица самой власти. В 1927 году Осип Брик подводит неутешительный итог былым претензиям: «Футуристы всерьез взялись за разрушение прошлого и пытались для этого использовать свое служебное положение. Но у них ничего не вышло. Охранники “барского добра” оказались сильней и вышибли футуристов из всех комиссариатов».[51] В начале тридцатых новаторов уже обвиняют в том, что «при помощи Наркомпроса (в годы военного коммунизма) футуризм и формализм самозванно пытались занять “вакантное место” пролетарского искусства».[52]

Несомненно, отказ власти от услуг футуристов был не только отказом от футуристической эстетики и художественной практики, но прежде всего – от провозглашенной ими относительной автономии художественной жизни. Именно эта автономия и тревожила Ленина (его тезис: «не “автономия”, а подсобные органы сети учреждений под общим руководством Советской власти»[53]). И именно она, эта автономиям была поставлена под действенный контроль механизмов цензуры и экономической зависимости.

Ленин не проявлял ни малейшего уважения к взглядам, отличавшимся от его собственных; первый же его декрет после прихода к власти требовал закрытия всех небольшевистских органов печати. К лету 1918 года были запрещены не только все независимые газеты, но и вся непартийная периодическая печать. В 1922 году было учреждено центральное учреждение цензуры – Главлит (Главное управление печати). Работой цензурных инстанций руководил вначале Агитпроп ЦК, затем Культпроп; впоследствии были созданы идеологические отделы, без ведома которых ничто не могло появиться ни в печати, ни на сцене, ни в выставочном зале. Провести границу в деятельности партийных и цензурных органов невозможно: они сплетены друг с другом самым тесным образом.

Ранняя советская цензура, подобно царской, была по своей природе отрицающей: она устанавливала, что нельзя печатать или выставлять, но не пыталась внушать авторам, что они должны делать. Однако со временем политика изменилась: цензура стала утверждающей. Одна из главных ее обязанностей, закрепленная институтом редакторов, выставкомов, комиссий, критики – указывать авторам, что и как им следует писать. Частью цензурных ограничений стало также подавление любой негативной или критической информации (в художественной критике ее символизировали ярлыки «натурализм», «мещанство», «индивидуалистический пессимизм»). И это при том, что иностранные газеты, за исключением прокоммунистических, не продавались. Поездки за границу были ограничены и разрешались только официальным лицам; для простых граждан любые контакты с иностранцами были чреваты риском попасть под подозрение в шпионаже.

Малевич, пытавшийся опубликовать свои тексты об искусстве в зарубежных журналах, пишет Лисицкому в письме от 6 сентября 1924 года: «У нас порядок очень сложный относительно посылок статей, если цензура найдет возможным выпустить, то выпустила если нет, то нет, все идеология мешает».[54] И вновь возвращается к той же теме в письме от 17 января 1925 года: «Одну статью если послать, нужно пройти огни и воды».[55] Действия цензуры распространялись не только на тексты, но и на выставки. Надежда Удальцова записывает в дневнике под 1928 годом: «Совнаркомовская выставка еще не открыта: Калинину не понравился его портрет работы Архипова – снять. Сочли неудобным, что на скульптуре Меркурова Ленина тащат голые люди – снять. Вот и свобода творчества».[56]

Другим механизмом контроля стала полная экономическая зависимость художника от единственного заказчика, работодателя и ценителя – государства. В 1918 году нарком А. Луначарский заверял: «Совершенно напрасны и несостоятельны опасения иных художников и деятелей искусства, будто с исчезновением меценатов и меценатства их творчество и даже их существование сделаются необеспеченными. Напротив, можно сказать с уверенностью, что именно теперь-то художники всех родов получат неограниченные возможности развитию и приложению своего таланта. Народ, который научится ценить искусство, захочет, прежде всего, сделать свою жизнь красивее; в отличие от кучки богачей-меценатов, к вкусам которых невольно должен был приспосабливаться художник до сих пор, чтобы вернее получить заказ, народ, оставаясь в скромных жилищах у себя дома, захочет с еще небывалой пышностью и роскошью украсить свои общественные здания и учреждения – свои Советы, бюро профессиональных союзов, школы для своих детей, свои театры и клубы… Старая система оплаты произведений художника должны быть отменена, должен быть введен более правильный принцип равной оплаты,т. е. платы за затраченный труд – и только, ибо за талант и гений не платят, а возможность отдать на служение свой талант – величайшая честь для художника».[57]

С появлением монополии государства на рынке заказов положение изменилось. Теперь чиновники из комиссариатов и аппарата ЦК, подчас совместно с вождями, не только распределяли заказы, оплачивали труд художника, оценивали и поощряли (либо не поощряли) его результаты, но и тщательно планировали художественную политику, включая иерархии талантов, темы выставок и даже отдельных произведений.

Унизительная зависимость художника от госпайка, а затем и от госзаказа, направленная на присоединение искусства к государству, сложилась уже в двадцатые годы. В письме к Лисицкому от 17 января 1925 года Малевич сетует: «Заработать супрематизмом нельзя… Я еле-еле удержался в Институте, который мне удалось за все это время построить и кое-чего достигнуть в смысле науки о художествах. Закрытие его это значит на панель… Ликвидация наступает полная. Наши ребята пишут флаги по 60 коп., чтобы хотя кусок хлеба заработать. У меня хватает жалования на несколько дней, ни лекарство купить нельзя, ни поесть».[58] Бескомпромиссный подвижник Павел Филонов записывает в дневнике (2 августа 1936 г.): «Нет того дня, чтобы я не ждал какого-либо заработка, – заработка нет. По искусству мне заработать невозможно».[59]

Власть последовательно берет под контроль все публичные зоны существования искусства: исследовательские институты, лаборатории, музеи, выставки, систему специального художественного образования, издания по искусству. Во второй половине 1920-х годов московский Музей живописной культуры становится филиалом Государственной Третьяковской галереи, затем сводится к положению отдела, а затем и вовсе ликвидируется в 1929 году. В 1926 году, после статьи-доноса критика Серого («Монастырь на государственном обеспечении»), посвященной выставке Павла Мансурова был закрыт ленинградский ГИНХУК (Государственный Институт художественной культуры). В 1930 году был окончательно ликвидирован московский Вхутемас-Вхутеин. «С закрытием Вхутеина в Москве прекращается до конца тридцатых годов подготовка и живописцев, и скульпторов высшей квалификации. Тем самым резко сужалась возможность влияния установок модернизма и авангарда на практику “выставочного” искусства. Соответствующие мастера-педагоги оказались вынуждены уйти в вузы прикладного профиля, появившиеся на развалинах Вхутемаса: архитектурный, полиграфический, текстильный».[60]

К первой половине тридцатых годов полная национализация искусства завершена.

3. Смена горизонтов

«Никакое искусство не было так интернационально, как современное», – записал в анкете 1940 года Эль Лисицкий.[61]

При этом Лисицкий сослался на художников-конструктивистов, работа которых, по его словам, была бы невозможна без взаимного влияния западных художников на русских и обратно. Однако сказанное справедливо не только по отношению к конструктивистам: все искусство русского авангарда возникло и развивалось в контексте интернациональных художественных движений. В этом оно продолжало основную тенденцию русского искусства, заданную 18 веком: открытость к европейскому искусству, подражательная и критическая его рецепция и весьма своеобразная переработка отдельных тенденций применительно к местным условиям.

В русском модернистском искусстве начала XX века все эти процессы происходили невероятно интенсивно, бурно. В течение нескольких лет русские художники полностью осваивают проблематику французского фовизма и кубизма, немецкого экспрессионизма, итальянского футуризма. С одной стороны, через прекрасные коллекции новейшего европейского искусства в собраниях И. Морозова и С. Щукина, через многочисленные выставки современной западной живописи в России, с другой – через непрекращавшиеся вплоть до войны 1914 года поездки в Париж, Мюнхен, Вену, Рим. Художники здесь не только получают уроки нового искусства, принципы которого они тут же переносят на русскую почву, но и активно участвуют в европейских выставках. Среди ведущих художников того времени, пожалуй, лишь Малевич и Розанова были единственными, кто не совершил ритуального паломничества в Париж.

После революции художники русского авангарда предпринимают немало усилий для того, чтобы восстановить разрушенную войной связь с современным интернациональным искусством. Кандинский мечтает о Конгрессе деятелей всех искусств и всех стран, темой которого могла бы стать «постройка всемирного здания искусств и выработка его конструктивных планов».[62], ЭльЛисицкий озабочен изданием международных журналов по современному искусству и показу в Европе новейших российских художественных тенденций. В той или иной мере власть поддерживает эти начинания. На Первую русскую художественную выставку, состоявшуюся в октябре-декабре 1922-го в берлинской галерее ван Димен, на которой было показано около 1000 работ почти 150 авторов, Ленин лично выделил 70 миллионов рублей. Была поддержана и выставка русских художников различных направлений 1924 года в Венеции. Однако с самого начала власть рассматривает подобные акции, включая и выставки западного искусства в Москве, исключительно как идеологическое, агитационно-пропагандистское оружие.

Конец НЭПа и «великий перелом» привели к прекращению всех не полностью контролируемых связей с остальным миром, которые были еще возможны в первой половине 20-х годов. Их сменили строжайшая цензура, запрещение частных выездов, переписки с заграницей, бесед с иностранцами, непрекращающаяся пропаганда. Соответственно, со сменой идеологических конфигураций, устанавливавших «единственно правильные» точки зрения, меняются и горизонты. Проблематика интернационального искусства полностью подчиняется критериям «классовой борьбы», принадлежности к «самому передовому мировоззрению» и коммунистической партии. Идеологическая нетерпимость к «чуждому мировоззрению» подталкивает к антизападническому изоляционизму. Советское искусство настойчиво противопоставляется «упадническому, растленному искусству капиталистического Запада». В расхожем ярлыке «формализм» антизападничество и антимодернизм превращаются в синонимы. «Формализм в любой из областей искусства, в частности, формализм в живописи, является сейчас главной формой буржуазного влияния», – предупреждал консультант наркома А. Бубнова искусствовед Осип Бескин.[63]

В 1934 году, после прихода Гитлера к власти, Сталин распорядился о полном пересмотре партийной линии по вопросу о русском патриотизме. Осуждаемая прежде любовь к отечеству стала активно поощряться, а преподавание истории, которое в соответствии с марксистской традицией до тех пор уделяло основное внимание классовой борьбе, побуждало выводить на первый план достижения России в делах войны и мира.

Победа в войне с фашистской Германией пропаганду этих достижений еще более упрочили. Летом 1946 года власти развернули широкое наступление против любого проявления художественного творчества, где могли бы обнаружиться так называемые «заграничные влияния»: «западное упадничество», «метафизические тенденции», «мелкобуржуазный индивидуализм», «искусство для искусства». Идеологическое руководство этой кампанией осуществлялось лично секретарем ЦК Андреем Ждановым и была окрещена ее жертвами «ждановщиной». Однако и после смерти Жданова эта кампания продолжалась с не меньшим рвением и жестокостью вплоть до 1953 года. Главным предметом нападок стал «формализм», опять-таки, обязанный инфекционному влиянию «низкопоклонства перед Западом».

С конца 1948 года, после провозглашения государства Израиль, критика «формалистических» тенденций объединилась с обличениями нового вредного уклона – «космополитизма». Борьба с космополитизмом сразу же приобрела откровенно антисемитский характер. Газеты соревновались друг с другом в выявлении «настоящих имен» осужденных космополитов. Кампания была направлена в первую очередь против интеллигенции еврейского происхождения, обвиненной в «индивидуалистическом и скептическом обособлении», «антирусском космополитизме», «сионистской деятельности в интересах империализма».

Ко времени смерти Сталина советский коммунизм, распространившийся на страны Восточной Европы и Китай, рассматривал себя как торжество новой цивилизации, идущей на смену «исторически обреченному» западному миру. Соцреализм выступал неотъемлемой частью этой цивилизации.

4. Государственная организация системы искусства

В январе 1918 года Луначарский провозгласил принципиальную установку на многообразие художественной практики и государственную толерантность: «Должны быть широко поставлены различные выставки, на которых всякий художник мог бы выставлять свои работы без каких бы то ни было ограничений; при правильной оценке их специальности может создаться громадное количество новых образцов… И здесь должна быть проведена максимальная терпимость: государственное направление в искусстве не должно быть, народ сам будет судить, что ему нужно».[64] Тот же тезис Луначарский повторил и десять лет спустя, в 1928-м, за год до своего отстранения с поста наркома: «Государство не имеет права в настоящее время становиться на точку зрения того или другого стиля, той или другой школы и покровительствовать им, как государственным; оно обязано впредь, до окончательного уяснения стиля новой эпохи поддерживать все формальные устремления современного искусства».[65]

Действительно, послереволюционные годы поражают многообразием художественных группировок, ориентаций и направлений. Среди наиболее известных: УНОВИС (Утвердители Нового Искусства), ОБМОХУ (Общество молодых художников), Зорвед (Зрение и ведание), Маковец, Бытие, Цех живописцев, Путь живописи, Круг художников, 4 искусства, Тринадцать, НОЖ (Новое общество живописцев), ОСТ (Общество станковистов), ОМХ (Общество московских художников), ОМАХР (Объединение молодежи Ассоциации художников революции, АХРР (Ассоциация художников революционной России), Октябрь…

Однако к началу 30-х положение резко меняется. После постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций» все независимые школы, течения, объединения и группировки художников упразднены. В том же году объявляется о создании союзов советских художников, которые сливаются в 1939 году в единый Союз художников СССР. «Поддерживать все формальные устремления современного искусства», как обещал нарком Луначарский, государство решительно и бесповоротно отказывается. Не дожидаясь «окончательного уяснения стиля новой эпохи», оно провозглашает не стиль, но единственный и обязательный метод. Метод социалистического реализма. Наиболее близкой художественной формой, соответствующей методу соцреализма, являлись, по убеждению власти, формы реализма, выработанные художниками АХРРа (еще в двадцатые годы они называли свой реализм «героическим»).

Термин «социалистический реализм» впервые появился в советской печати в 1932 году («Литературная газета», 23 мая). Слово «реализм» указывало на признание роли классических традиций, слово «социалистический» – на появление новых качеств реализма благодаря господству социалистического миропонимания и социалистического образа жизни. Основная задача соцре-алистического искусства – коммунистическое воспитание масс. Именно эта его задача и объединяет идейность искусства соцреализма с его партийностью и народностью: народность предполагает правдивое воспроизведение жизни в формах, понятных народным массам, а единство с коммунистической идейностью требует неотрывной партийности – сознательного признания руководящей роли партии.

С появлением доктрины социалистического реализма были решительно пресечены любые попытки говорить от лица революции, как это пытался делать художественный авангард, от лица пролетариата, как это делали сторонники пролеткульта, от лица независимого искусства, его проблем, логики его развития, наконец, от лица отдельных групп и собственных убеждений. Отныне все решала партия, выражавшая волю единства вождя и народа. Она давала указания, контролировала, отбирала, выносила суд, поощряла. Во имя «искусства для народа» она проводила кампании по борьбе с «формализмом», «натурализмом» и «низкопоклонством перед Западом», определяла формуй содержание, возводила то или иное произведение в ранг «советской классики», требовала от искусства «монуметальности», «героизма», «правдивости», «революционной романтики». Все эти требования в равной мере распространялись и на ретроспективный стиль 30-х, и на новый советский академизм 40-х и 50-х, и на реформистские тенденции в советском искусстве более позднего времени.

Наряду с репрессивными формами руководства и контроля власть разработала и чрезвычайно сложные по своему иерархическому ранжиру способы поощрения художественного труда, художественного языка и стилистики (как надо писать) и, конечно же, тематики (что изображать). Установление иерархий было возвратным, нарочито регрессивным переворотом в искусстве. Ведь художники авангарда настойчиво разрушали иерархические принципы искусства, скажем, деление его на низшие и высшие виды. Искусство являлось для них предельно открытой системой. Малевич, Татлин, Эль Лисицкий, Степанова или Родченко, например, работали в области станковой живописи и графики, абстрактного искусства, архитектуры, сценографии и режиссуры, дизайна, искусства книги, оформления выставок и праздников и т. д. И в каждой из этих областей они выдвинули множество оригинальных идей, оказавших длительное и многообразное воздействие на искусство XX века.

Советская система искусства – принципиально закрытая. И соцреализм возвращает художника к иерархии тем, сюжетов, жанров. Одно – темы Красной Армии или Магнитостроя, другое – натюрморт или пейзаж. Впрочем, и пейзаж имел свои иерархии: одно – просто пейзаж, другое – пейзаж как символ красоты советской Родины и третье – пейзаж как символ индустриальной мощи советского государства. Сходным образом подразделялась и вся живопись: парадный портрет, историческая картина, батальная живопись, бытовой жанр, отражающий героизм советского труда (заводские цеха, домны, колхозные поля во время сбора урожая), единство советского человека с коллективом (заседание партячейки, партийные и комсомольские собрания, приемы в пионеры), советский спорт и счастливый отдых.

В соответствии с делением искусства на виды, сюжеты и жанры выстраивались и тематические выставки: либо посвященные неиссякаемой теме единства партии, вождя и народа, вроде грандиозной выставки «Сталин и люди Советской страны», что проходила в 1939 году в Третьяковской галерее, либо приуроченные к юбилейной дате, общегосударственному празднику или виду искусства («советская скульптура», «советский плакат», «советская графика» и т. д.). За успехи в том или ином виде и жанре искусства художники, кроме щедрой оплаты труда и новых заказов, получали высокие звания, награждались сталинской (позже – государственной) премией, орденами и медалями, имели право на мастерские, дома творчества и творческие дачи. Их произведения именовались «классикой советского искусства» и заполняли стены всех художественных музеев страны, репродукции с них – школьные учебники, кабинеты учреждений и частные жилища.

III. Карма соавторства

Национализация орудий художественного труда, самого труда, всех средств и предпосылок производства, включая талант, ум и тело художника, вряд ли была бы столь успешной, если бы не желание самих мастеров искусства принять власть в соавторы. В 1949 году при обсуждении романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» известный в свое время публицист Александр Кривицкий охарактеризовал положение литературы в СССР: «Литература присоединена к государству в нашей стране, и я считаю, что это ее счастье».[66] Нечто сходное говорили и думали тысячи мастеров резца и кисти вплоть до конца 80-х.

Конечно, многие художники оказались в соавторах с партаппаратчиками и чиновниками по управлению искусством вовсе не потому, что изначально предпочитали тотальный контроль свободе. Одни верили, что служат революции, другие – отстаивали ценности художественного творчества перед экстремистами «пролетарской культуры», третьи – мечтали о величии русского искусства. Иные, как например, Эль Лисицкий, Степанова, Родченко, кажется, так и не почувствовали губительности альянса с государственной идеологией. О них даже трудно сказать: изменяли ли они собственному творчеству, когда, скажем, иллюстрировали книгу о лагерном Беломорско-Балтийском канале отснятыми там фотографиями, придавали художественный лоск агрессивному пустословию политических агиток или оформляли павильон очередной пропагандистской выставки? Соавторство с властью, с ее нормативами, контролем, клишированностью сознания было для них чем-то неизбежным, обязательным, не подлежащим обсуждению.

Те, кто соавторством тяготился, попытались разделить свою жизнь на два этажа: публичный и приватный. В первом царили заказы, выставкомы, цензоры, чиновники идеологического контроля, непредсказуемые зигзаги «генеральной линии», партийные чистки и борьба за метод социалистического реализма. Ко второму имели доступ немногие: семья, кто-то из старых близких. В этом полуподпольном пространстве художники, замкнувшиеся в «лабораторном» творчестве, работали исключительно для себя. Правда, сохранять незамутненность пространства приватной жизни становилось с каждым годом труднее. Изо дня в день художнику без устали напоминают: искусство – «могучее оружие в классовой борьбе»; каждый должен принять решение, сделать выбор… Власть вновь и вновь переспрашивает: «С кем вы, мастера культуры?». Выбрать в пользу официозной культурной политики – значит вступить в соавторство с репрессивной эстетикой, вступить в борьбу с собственным искусством. Сохранить верность искусству, прошлым мечтам – значит оказаться отторгнутым от художественной жизни, обречь себя на изоляцию, нищету, голод, молчание.

Вторая половина 20-х приносит глубокое разочарование многим из тех, кто еще недавно был апологетом революции в искусстве в союзе с революцией большевистской. Мастеров-новаторов постепенно вытесняют из сферы преподавательской деятельности, на них обрушивается лавина критики, объявившей непримиримую войну формальным экспериментам. Во время выставки «Художники РСФСР за XV лет», проходившей в Ленинграде и Москве в 1932–1934 гг., подготовленной правительственной комиссией под председательством наркома А. Бубнова – последней выставки сталинской эпохи, на которой были представлены различные направления в искусстве, в том числе и авангардные (Малевич, Клюн, Суетин, Филонов, Древин, Удальцова) – критика дала резкую отповедь этим «немногочисленным художникам», что несут с собою «влияние индивидуалистического пессимизма, пропагандирующего крайний субъективизм, уводящий из материального мира борьбы и социалистического строительства в мир страшных фантомов и бесплодных цветовых абстракций, созданных художественной фантазией».[67] «Эти настроения и творческие концепции – делают вывод авторы-искусствоведы – явление глубоко реакционное. И наша задача художественной общественности со всей непримиримостью и бдительностью вскрыть идеологические корни этих концепций и этим парализовать их демобилизующее влияние».[68] Приговор партийной «марксистской критики», подтвержденный искусствоведческой экспертизой, исключал обжалование: «Это формальное экспериментаторство, совершенно отвлеченное от борьбы за советскую власть и диктатуру пролетариата, вместе с тем декларативно идущее под претенциозным флагом “революционного пролетарского искусства” непонятно и чуждо трудящимся массам, видящим в искусстве боевое оружие класса».[69]

Вся эта грубая ложь о недавнем прошлом усиливалась ее повсеместным разрастанием. Во времена Ленина террор еще называли террором, бюрократию – бюрократией, восстания против большевиков – восстаниями против большевиков. Но теперь слова отступают, отслаиваются от реальности: тоталитарной диктатуре сталинского государства сопутствует провозглашение «самой демократической конституции» (1936). То же истязание ложью поддерживают и художники, изображая несусветное изобилие колхозных празднеств именно в те годы, когда деревни вымирали от голода.

Не меньшей пыткой казалась и соцреалистическая пародия на идеи художественного авангарда. Заново воспроизведенные призывы – новое искусство, новый человек, новый ритм времени – все это предстало в формах искусства полувековой давности; лефовская борьба с «буржуазным эстетизмом» времен НЭПа – обличением в «буржуазном эстетизме» самого авангарда, искусство как производство – идеологической «инженерией человеческих душ», труд вместо творчества – принудительной повинностью, трудовым общежитием, общественно полезным трудом, исправительно-трудовыми лагерями, ворота которых украшали слова Сталина: «Труд в СССР есть дело чести, дело доблести и геройства».

У художественного авангарда не оставалось даже исторического прошлого, собственной истории. 19 мая 1936 года Платон Керженцев, руководитель Всесоюзного комитета по делам искусств, пишет программное заявление на имя Сталина и Молотова:

«За последние 20–25 лет два крупнейших музея страны: Гос. Третьяковская галерея и Русский музей заполнялись сплошь и рядом произведениями формалистического и натуралистического порядка. Ничтожные по своему художественному значению, и, в целом ряде случаев попросту вредные, произведения эти занимают, однако, до сего времени значительную часть выставочной площади музеев (например, произведения группы “Бубнового Валета” и других формалистических группировок. Фотографии ряда подобных картин прилагаю). В то же время ряд картин, скульптур и рисунков лучших русских мастеров-реалистов XIX и XX вв. консервируются в запасниках.

Благодаря большому количеству формалистических произведений советский период в Третьяковской галерее представлен ложно. Недопустимо низкий уровень многих произведений, якобы характеризующих советский период – особенно бросается в глаза в сопоставлении с замечательной выставкой И. Репина. Такого рода “картины” естественно вызывают резкие отзывы рабочих посетителей.

Отсюда возникает задача пересмотра соответствующих разделов наших музеев с тем, чтобы сохранить в выставочных залах лучшие реалистические произведения нашей эпохи и частью те произведения крупных мастеров, которые приближаются к реализму.

Пересмотр должен сейчас коснуться только двух музеев (Третьяковской галереи и Русского музея) и только картин последних 20–25 лет. Что касается работ, подлежащих изъятию из экспозиции, но являющихся в то же время материалом историко-искусствоведческого изучения, то их целесообразно выделить в особое помещение, закрытое для массового зрителя.

Наряду с этой перевеской картин и на опыте выставки Репина, Комитет по Делам Искусств, в целях пропаганды реалистического искусства, предлагает организовать ряд выставок подобного порядка – Сурикова, Рембрандта и др. Прошу утвердить следующее постановление:

1. Принять предложение Комитета по делам искусств об изъятии из общих экспозиционных зал Третьяковской галереи и Русского музея (в Ленинграде) произведений формалистического и грубо-натуралистического характера последних 25 лет.

2. Одобрить организацию Комитетом по делам искусств специальных выставок художников-реалистов Репина, Сурикова, Рембрандта».[70]

Однако из советского настоящего вычеркивались не только идеи, картины, выставки, музейные экспозиции. Вместе с ними исчезали и люди. В 1937–1938 гг. были расстреляны Роман Семашкевич, Александр Древин, Густав Клуцис. В Аральском море на заброшенном острове голодной смертью погибла Вера Ермолаева. 10 лет (1936–1946) пробыл в сибирском лагере Михаил Курзин и столько же – в те же годы – Валентин Юстицкий; был арестован и посажен в лагерь Петр Соколов. Смертельно больным вышел из заключения Михаил Соколов, арестованный по ложному доносу. Пять лет лагерей получил Владимир Стерлигов, подверглись репрессиям Александр Николаев, Александр Поманский, Евгения Эвенбах; лишен гражданских прав Григорий Зимин. Не вернулся из воркутинского лагеря пропагандист авангарда искусствовед Николай Пунин…

Осенью 1930 года, как «германский шпион», был арестован Казимир Малевич после его берлинской выставки в 1927 году; три месяца он пробыл в ленинградской тюрьме «Кресты», откуда вышел больным человеком. В непрекращавшейся травле жил и работал Павел Филонов, персональная выставка которого в Русском музее в 1930 г. так и не была открыта по решению Политпросвета, а его ученики школы «Мастера аналитического искусства» постоянно подвергались допросам ГПУ-НКВД; в 1938 г. был арестован ученик Филонова, его пасынок Петр Серебряков, получивший десять лет дальневосточных лагерей без права переписки. Сам же Филонов платил жесточайшим голодом за право быть независимым. 12 марта 1935 года он записывает в дневник: «Доживаю оставшиеся. Я уже не ем кило или полкило хлеба в день – иногда фунт хлеба я растягиваю на 2 дня».[71] Подобные записи из года в год – до блокадной смерти от истощения.

Осуждению подвергалось творчество Антонины Софроновой, Владимира Сукова, Александра Тышлера, Леонида Чупятова, Константина Чеботарева, Александра Шевченко. В 1934 году был исключен из Московского союза художников за «формализм» Борис Голополосов, а в 1947 – Климент Редько. Были лишены условий для работы так и не вступившие в Союз художников Вера Пестель и Лев Жегин. Но и те, судьба которых не была столь трагична, подвергались неотступным преследованиям. Изощренный сыск выставкомов, нападки критики, недоверие вчерашних товарищей по цеху, материальная необеспеченность, неизбывный страх, опасение за свое существование, умножение насилия всеобщим отказом говорить о нем – все это на долгие годы отравило жизнь непокорным художникам и их близким.

Некоторые сломались. Другие, вопреки травле, нищете и глухому одиночеству продолжали работать. Надежда Удальцова, жена расстрелянного в 1938 году художника Александра Древина, записывает в своем дневнике: [1947 г.] «Они жизнь мою хотели уничтожить, уничтожить мое маленькое неуступчивое «я», но никто не сломал, и искалеченная нога не сломает. Лишь только можно – снова возьму кисти. Я не сдамся. В мазках, формах, красках создается видимый мир. Что такое жизнь – это жизнь с природой и борьба с ней. Это сотворение через труд нового мира. Труд, доведенный до творчества, борьба за это творчество».[72]

[1948 г.] «С кем же мне говорить, с кем? Кто поймет? Не для себя же я все это делаю. Это вклад в русскую культуру. На этом будут строить люди… Кому сказать, кому? Меня обвиняют в формализме, а по существу я работаю над цветом… Я не уйду с начатого пути. Надо уйти в подполье, мне думается, не долго я там посижу… Настоящей картины никто не даст, даже наподобие Сурикова. Нет никакого формального фундамента. Они могли бы сделать на базе формалистических исканий нового стиля, но они предпочитают обдирать передвижников. Ну и пусть. Наши рты закрыты, наши работы отвергнуты. Мы молчим, но мы работаем».[73]

[1954 г.] «Кому писать, для кого писать? Конечно, через сто лет потомки набросились [бы] на эти страницы и старались бы читать между строк. А наши современники? Для меня кучка любящих и понимающих меня друзей, и за пределами – пустота. И вот вопрос: не будет ли эта пустота и через сто лет? Твердое мое убеждение – нет!.. Мне что-то страшно показывать свои работы, большинство разучилось смотреть».[74]

[1955 г.] «Мне нужны люди, которым я могла бы сказать о моей большой, огромной мысли. Часто вспоминаются 18–19 годы, гремели громы, сверкали молнии, голод, холод, но какая дерзкая мысль, какой полет в неизвестное. Какое счастье, что я тогда жила, что я была впереди, что мой голос был ясен и моя рука приложилась к разрушению старого быта. Он был разрушен до основания, я ушла из хорошей квартиры, от обстановки в неизвестность, в свободу, я приложила руку к разрушению старых училищ, академии. Мы создали Вхутемас, новые методы педагогики, новое искусство, с нами был Луначарский, и мы были с революцией»…[75]

Отделенные железным занавесом от инновационных процессов в мировом искусстве, вычеркнутые из истории и современности оставшиеся в живых художники русского авангарда доживали свой век в качестве обреченных на вымирание реликтов «формалистического прошлого». Одни пополнили число «безродных космополитов», другие – превратились в наглядные примеры сокрушительного поражения «антинародного искусства». Не все боролись как Удальцова. Существование некоторых из них напоминает заключительные страницы «1984» Джорджа Оруэлла. Когда в начале шестидесятых годов молодой художник Михаил Чернышев встретился с одним из авангардистов двадцатых, то был поражен прежде всего скептическим безразличием своего собеседника к современному искусству: «Он рассказывал о своих современниках, ответил на множество моих вопросов. Я, со своей стороны, поделился информацией о последних западных тенденциях в конструктивизме, он оказался к ним безразличен. Я набрасывал ему композиции Макса Билла [Max Bill], Рихарда Лозе [Richard Lohse], Карла Герстнера [Karl Gerstner] – он утверждал, что видел все подобное ранее. Я не принимал его скептическое отношение к геометрическому новаторству пятидесятых-шестидесятых, но старался не обострять разговор».[76]

IV. Второй русский авангард

У независимого искусства, заявившего о себе в середине 50-х, до сих пор нет единого названия. Сначала, по старинке, оно именовалось «левым», затем «подпольным», затем – по сей день – экспериментальным, новаторским, свободным, катакомбным, запрещенным, неофициальным, альтернативным, другим, нонконформистским, диссидентским, искусством протеста, искусством сопротивления, искусством «второй культуры», искусством свободного выбора…

Якоб Бар-Гера последовательно и настойчиво отстаивал свое видение: второй русский авангард. Слово авангард отсылало к духу бунтарства, к творческим открытиям и дерзости намерений в переоценке господствующих художественных представлений; слово второй – указывало на преемственность. Об этой преемственности было не мало споров. Однако сегодня область спорного заметно отходит на второй план. И в самом деле: системный сравнительно-типологический анализ указывает на нечто большее, нежели только на «параллели».

1. Сходства без повторений

Новое искусство послесталинского периода – это, прежде всего, бунт против академизма во имя творческой свободы, разрыв с соцреалистическим каноном, отказ от системы неукоснительных указаний и господствовавших вкусов. Хотя никто в 50-х не говорил, подобно Малевичу, о «ниспровержении старого мира искусств», ниспровержение это осуществлялось простым пробуждением интереса к эстетике и ценностям модернизма.

В секретной «Записке отдела науки и культуры ЦК КПСС о нездоровых настроениях среди художественной интеллигенции» от 8 февраля 1954 года приводятся записи из книг отзывов о выставках индийского и финского изобразительного искусства, проходивших в Москве в конце 1953 года: «Как хорошо, что в картинах и скульптуре нет политики…»; «Прекрасная выставка! Как будто дышали свежим воздухом. Нужно, чтобы и у нас показывали народу работы художников различных направлений»; «Дайте нам Гогена, Моне, Марке и т. д., и т. д., избавьте нас от Герасимовых, Соколовых-Скаля и т. д. Дайте нам искусство!»; «Когда мы увидим Сезанна (а это неизбежно), все поймут, что это великий классик…»; «Смотришь и думаешь, а где у нас такой музей, где мы могли бы видеть лучшие образцы нового искусства. Он был и был в этом здании и уже 4 года зрители возмущены, что не видят Мане, Моне, Ренуара, Дега, Ван Гога, Сезанна, Гогена, Матисса, Пикассо. Мы должны их видеть».[77]

Подобно первому, еще дореволюционному авангарду, московское искусство стремится восстановить связь с интернациональными художественными процессами. Этому способствовали многочисленные выставки конца 50-х – начала 60-х, подготовивших ошеломляющую встречу с реальностью современного западного искусства: ретроспективная выставка Пабло Пикассо (1956), поразившая многих молодых художников возможностями экспрессивной деформации, выставки современных художников разных стран мира (VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года в Москве, на котором каждая из участвовавших стран представила образцы новейшего искусства), выставка польских абстракционистов (1958), большая выставка американского искусства (1959), открывших москвичам Поллока [Pollock], Ротко [Rothko], Колдера [Calder], де Кунинга [De Kooning], французского искусства (1961) в Сокольниках, где среди классиков модернизма можно было видеть Магритта и Сулажа [Soulages], Хартунга [Hartung] и Танги [Tanguy]. Именно здесь, на выставках, вспоминал поэт Генрих Сапгир, художники впервые «увидели другое искусство, не похожее на то, которое вдалбливалось в художественных училищах».[78] Тогда же происходило и знакомство друг с другом, с людьми из другого мира, недавно отгороженного «железным занавесом», с западными журналами, книгами, фильмами, новыми идеями, настроениями, вкусами, крепившими чувство личностной свободы.

На этом фоне и само соцреалистическое художество, и его теоретические обоснования, и его оценки искусствоведами – все выглядело нестерпимой фальшью. Работать по старому молодое поколение художников уже не могло. Представлялось, что послесталинская культура может открыть двери любым художественным инициативам (о каком-то особом «оппозиционном искусстве» в ту пору никто не думал). Для многих художников, захваченных с середины пятидесятых идеями новаторства, свобода была синонимом неограниченных возможностей самого искусства, энергии обновления и молодости. Именно на этой предавангардной фазе – во времена первых, еще не одергиваемых экспериментов, бурных споров о новаторстве и традиции или об «искренности» и «исторической правде» (вторая половина 50-х) – и складываются две новые ориентации послесталинского искусства: реформистская – попытка модифицировать канон социалистического реализма обращением к «искренности», к «суровой правде жизни» и радикальная – основанная на полном разрыве с каноном.

Первая ориентация – художники так называемого «сурового стиля». Столкнувшись с отпором нормативной системы, они довольно скоро остановились на компромиссной стадии соцреалистического маньеризма, искусно лавируя между рифами партийно-идеологических директив и риторической «искренностью». В шестидесятые это искусство было адаптировано официозом и до конца 80-х представляло собой «либеральное» крыло Союза художников. В отличие от консервативных догматиков, художники-реформисты пытались более расширительно истолковать принципы социалистического реализма, чтобы вписать в них элементы, заимствованные из традиций советской живописи 20-х годов и классического мирового искусства.

Представители второй – радикальной новаторской ориентации – вообще отвернулись от доктрины, канона и стилистических модификаций социалистического реализма. Художников, рискнувших обратиться к радикальным экспериментам, влекло иное, принципиально другое искусство: либо беспредметное, либо экспрессионистическое и сюрреалистическое, либо – обращенное к фантастике и метафизике, либо (позже) – спровоцированное вызовами американского поп-арта, флуксуса [FLuxus] и концепт-арта.

Подобно футуристам первого авангарда, художники послесталинской «оттепели» проникнуты пафосом нового. Они говорят о новом ритме времени, о новом человеке, о новом искусстве, новых направлениях, новых методах, новых формах, новых построениях, новых идеях, новой информации. Они знакомят друг друга с новыми точками зрения на роль живописи и дело художника и утверждают себя через новое отношение к искусству. И также, как русские футуристы, считают себя представителями нового русского искусства, которое хотят вести вперед, на новые пути. Разумеется, содержательная часть «нового» в пятидесятые и шестидесятые годы имеет мало общего с проблематикой первого авангарда. Она вообще весьма размыта: для одних это открытие поэзии, искусства, литературы, философии и модернистского богословия начала века, для других – художественные эксперименты, представленные выставками Матюшина, Филонова, Татлина, Малевича, Ларионова, Гуро, Эндера, Чекрыгина, Шагала в Музее Маяковского, домашней коллекцией Георгия Костаки или запасником Третьяковской галереи, для третьих – иностранные журналы и книги по новейшему искусству в читальном зале Библиотеки иностранной литературы. Такой же новизной было отмечено и внимание художников к внеканонической культуре: интерес к русской иконе, народному искусству, вывескам (прежде всего железнодорожным плакатам), вообще к китчу.

Однако сходство с первым авангардом не только в отталкивании от канонов академического искусства. Несомненно, оно и в том раздражении, которое вызывала у хранителей святынь советского искусства строптивая молодежь. Раздражало все: и резкость суждений, и независимый образ жизни, и противопоставление принудительному труду творчества, творческой свободы, способной сжигать все заторы, и необычные формы, открытые цвета, дерзкие деформации, и внимание зрителей, с энтузиазмом выстаивавших очереди на полуразрешенные выставки, и, наконец, сами произведения, приравненные к «бессмысленным выходкам мазил». Впрочем, ни о каком серьезном признании со стороны власти не могло быть и речи. Никакого альтернативного искусства с официальной точки зрения вообще не существовало. Слово «авангард» употреблялось лишь с иронической издевкой: «так называемый авангард».[79] В условиях идеологической борьбы внеканоническое творчество расценивалось однозначно: «мастерская заготовок для политических провокаций, идеологически ущербных отщепенцев, претендующих на звание художников».[80] Было только то, что советские газеты именовали «диверсионными идеологическими акциями, направленными против советского народа, против советского образа жизни» (подобные обвинительные характеристики господствовали на страницах печати вплоть до 1986 года).

2. Борьба за автономию

Хрущевская «оттепель» до некоторой степени смягчила диктаторский режим Сталина, однако не изменила ни его базовые институты, ни основные законы: остались и однопартийное правление, и вездесущая тайная полиция, и цензура, и идеологический контроль. Тем не менее, жизнь в СССР неумолимо менялась. Миллионы заключенных вышли из концентрационных лагерей; многие жертвы репрессий были реабилитированы. Были разрешены ограниченные контакты с иностранцами. Глушение иностранных коротковолновых радиопередач продолжалось, но теперь оно оказалось не настолько тщательным, чтобы оградить советских людей от иной информации о жизни за рубежом и внутри страны.

И хотя, в отличие от двадцатипятилетней диктатуры Сталина, хрущевская политика в области культуры уже не знала прежнего въедливого контроля за каждым проявлением художественной жизни, это, однако, нисколько не мешало ни «антиформалистским» кампаниям, ни садизму выставкомов, ни бдительности цензоров. Именно эта двойственность хрущевской «оттепели» и породила в молодежной художественной среде поляризацию позиций по отношению к административно-идеологическим требованиям власти. Первая позиция – позиция «реформаторов» из Союза художников. Они настаивали на «выставках без жюри»,[81] на смене руководства крайне консервативной Академии художеств СССР, созданной Сталиным в 1947 году на основе Всероссийской Академии Художеств (с 1933 г.), на необходимости расширить поле дискуссий и критики. Вторую позицию представляла значительно меньшая часть молодых «радикалов». Они ориентировались на круг единомышленников и занимались безоглядным экспериментированием. Судьбы соцреализма их не беспокоили; они его просто не замечали. Некоторые из них жили двойной жизнью: подрабатывали оформлением журналов и книг, а в свободное время – писали «для себя»; другие – поддерживались коллекционерами.

Однако после разгрома Хрущевым в декабре 1962 года всех новейших художественных тенденций, представленных на его суд в выставочных залах Манежа, советская культура резко раскалывается на официальную и неофициальную. «Оттепель», пьянившая ожиданием перемен и новых возможностей, оборвалась резко и недвусмысленно. После нескольких лет усилий энтузиастов, полагавшихся на возможность обновления художественного языка отечественного искусства, все было кончено: угрозы Хрущева и последовавший за ними жесткий партийно-идеологический контроль над выставками и прессой исключили все, что хоть в какой-нибудь мере не совпадало с требованием социалистического реализма. «У нас нет и не может быть свободы против коммунизма, – разъясняла позицию партии и государства газета «Правда». – Иногда заявляют: дайте нам творить, как мы хотим, не навязывайте нам никаких предписаний, не сдерживайте нас. Отсюда требования – выставки без жюри, книги без редакторов, права художника без посредников выставлять все, что он захочет. Перед нами, по существу, не что иное, как попытка добиться ничем не ограниченной возможности навязывать народу раздутое субъективистское своеволие. Наша партия будет неизменно заботиться о правильном направлении в развитии литературы и искусства, об их высоком идейно-художественном уровне, неукоснительно проводить в жизнь ленинские заветы о руководстве искусством» («Правда», 22 декабря 1962 года).

Отныне любые эксперименты в искусстве, не санкционированные партийно-государственным контролем, стали восприниматься как «идеологические диверсии» и «антинародные вылазки».

Круг художников-новаторов раскололся: большинство бывших «реформистов» смирилось перед новыми директивами; те же, кто сохранил верность выбранному пути независимого творчества – остались вне зрителя и вне общества. Отлучение стало вынужденным подпольем: особым островным миром, в котором рождались, но не умирали свои традиции и знаки отличий, свои патриархи, учители, пророки, свои мифы и легенды, свои иерархии заслуг и ценностей, свои содружества, противостояния, предпочтения, наследования, позиции, символы, жесты.

Однако именно здесь, в среде отлученных, и было реализовано движение к действительной автономии искусства. Первые завоевания шестидесятых-то шумные, закрытые через один-два часа скандальные выставки в кинотеатрах и клубах, то малозаметные, создававшие, однако, необходимую плотность преемственности «партизанские» выставки в недоступных для широкой публики привилегированных научных институтах, элитарных кафе или частных квартирах. Завоевания семидесятых – мужественное отстаивание права на независимость собственного творческого пути, прямого контакта со зрителями: неподцензурная «бульдозерная выставка» (1974), где против 24 художников, выставивших свои работы на пустыре, были направлены бульдозеры, поливальные машины и силы службы безопасности; вслед за ней – «советский Вудсток» – триумфальный показ картин на открытом воздухе в Измайловском парке (29 сентября 1974); первые разрешенные «на высшем уровне» выставки в павильонах ВДНХ (февраль и сентябрь 1975) и параллельно – бесцензурные «предварительные просмотры» работ десятков художников на квартирах художников.

И как ответ встревоженных властей на этот напор самозаконной свободы («опасность создания неуправляемых объединений творческой молодежи, существующих параллельно с официальными творческими союзами»[82]) – образование «секции живописи» при профсоюзном комитете художников-графиков с подвальными залами на Малой Грузинской улице, где с 1976 года проходили выставки разных направлений. Секция планировалась для приручения художников андерграунда, для локализации их активности. И действительно, при всей значимости отдельных выставок, коренная двусмысленность, обусловленная цензурным фильтром выставкомов, царила и в этой полуофициальной среде. Разделение, начавшееся Манежем 1962 года, повторилось: одни были готовы демонстрировать свои работы любой ценой, соглашаясь на компромиссы и цензуру, другие – рвались стать членами выставкома, третьи – вовсе отказались принимать навязанные правила игры.

И все же, к середине семидесятых субкультура андерграунда преодолела навязанную ей участь очередного поражения авангарда. Сформированная андерграундом альтернативная система самозаконного искусства обрела собственный комплекс институционально неформализованных, однако эффективно функционировавших инстанций. Здесь было все необходимое: свои способы художественного образования (на основе обмена информацией и совместных обсуждений), независимые выставки (клубные, квартирные, зарубежные), свои формы распространения и сохранения информации (Самиздат, парижский журнал современного искусства «A-Я»), свои менеджеры, дилеры, искусствоведы и критики, свой архив-музей в Москве (МАНИ) и свой музей заграницей (Музей современного искусства в Монжероне), наконец, свой рынок, открытый местным и иностранным коллекционерам.

Изоляционизму советской культуры была противопоставлена ориентация на интернациональный контекст современного искусства. И хотя доперестроечные западные выставки русского неофициального искусства коммерческого успеха не имели, тем не менее искусство второго авангарда выстояло. В значительной мере – благодаря самоотверженности зарубежных друзей и почитателей художников, годами собиравших коллекции их картин, устраивавших выставки, писавших о них статьи и книги. Одними из первооткрывателей и пропагандистов второго русского авангарда были чешские искусствоведы. В том же ряду открытий нового русского искусства остаются и такие важные выставки, как нью-йоркская и римская (Galleria II Segno) 1967 года, выставка в кёльнской галерее Гмуржинска-Бар-Гера (1970) и выставки в музее Бохума (1974, 1979, опять-таки, при участии галереи Кенды Бар-Геры), в Париже (Palais des Congres, 1976), в Венеции (La Biennale di Venezia, 1977), в Лондоне (Institute of Contemporary Art, 1977), регулярные экспозиции из собрания А. Глезера. И в завершение всего – аукцион Сотбис в Москве (1988): инсценированный властью триумфалистский конец андерграундного искусства, обреченного после ритуальной смерти на новое рождение в интернациональном мире артбизнеса.

3. Утопическое наследие

Однако, что составляло движущее начало второго русского авангарда? что побуждало художников выбирать образ жизни, обремененный трудностями, лишениями, неудобствами? что давало им силы противостоять бульдозерам или решаться на эмигрантское изгнание?

Только одно: утопическая вера в настоящее искусство.

Разумеется, речь не идет о социально-революционных утопиях первого русского авангарда. От подобных утопий художников андерграунда исцелила сама советская система с ее танками в Праге 68-го, с ее психбольницами и концлагерями для инакомыслящих. Да и смысл слова «утопия» заметно изменился. Утопическое в художественном сознании андерграунда, пожалуй, ближе всего к иронической формуле Роберта Музиля в его «Человеке без свойств»: возможности, освобожденные оттого, что их связывает.[83]

Прежде всего, это устремленность к освобождению скрытых возможностей самого искусства и всего, что с ними связано: позиции художника, его жеста, его судьбы, его предназначения. Именно представления о тотальной плененности настоящего искусства псевдоискусством и побуждали художников второго авангарда принять современность не как тот или иной модный стиль, но как поле для реализации сущностных возможностей всего, что предопределено природой подлинного искусства. Собственно, отсюда и берет свое начало уникальный феномен андерграундного неотрадиционализма, совмещавшего музейные ценности модернистской классики с новаторскими экспериментами: исключительное внимание к наследию импрессионизма и постимпрессионизма (прежде всего импульсам Сезанна), фовизма, неопримитива, местного югендстиля, экспрессионизма, беспредметного искусства Кандинского и – одновременно – столь же пристальный интерес к самым новейшим течениям западного искусства. Отсюда и особое истолкование проблематики новейшего западного искусства, образцы которого воспринимались сквозь отечественную традицию модернистской борьбы с «литературностью»: борьбы во имя нераскрытых возможностей «чистой живописи», «чистой формы», «чистой выразительности», самоценного и самодостаточного «артистизма» или «колористической утонченности». Отсюда, наконец, и плюрализм стилей, обусловленных утопиями высокого художественного артистизма, экзистенциального жеста или особого сакрального языка новых откровений.

Впрочем, каждое десятилетие имело свою художественно-утопическую доминанту.

Главный ориентир пятидесятых – инстинктивная попытка выйти из-под смертоносного наркоза ждановщины. Репрессивному догматизму и казуистическим спорам о границах «типичности» или «бесконфликтности» противостала непреложность очевидного: ответственность за саму живопись, скульптуру, графический лист, пробужденная самозаконными требованиями цвета, формы, экспрессии, фактуры, выразительной линии. И потому вопросы к картине, например, естественно отождествлялись с поисками «живописности» – неважно, была ли эта живописность ориентирована на старых европейских мастеров, парижскую школу или абстрактный экспрессионизм. Над всем господствовал дефицит культуры. Именно он стимулировал поворот к безусловным ценностям, призванным воплотиться в утопии Подлинного Искусства.[84]

Конец пятидесятых – начало шестидесятых – неистощимый поиск свободы, ознаменованной достоверной реальностью ее художественных манифестаций, ее особой художественной логики. Один из знаков этой реальности – утопия абстрактного искусства. Абстракция сама была формулой свободы, вторжением энергий освобождающего цвета, линии, спонтанного жеста, преодолевающих власть навязчивой предметности. Возвращение беспредметной живописи в послесталинскую культуру – необратимый прорыв к новому образу искусства. Кроме того, язык абстрактной живописи требовал диалога: опережая монологические недоумения советской культуры он сам вопрошал, оспаривал, провоцировал. Ведь именно абстрактное искусство, казалось тогда, с наибольшей адекватностью способно выразить необратимую условность картины мира – фундаментальный сдвиг цивилизации модерна, зафиксированный физикой, философией, музыкой, литературой.

Другая утопия того же времени – вера в правду утрированной фантазии, пророчески возвещенная подпольным манифестом Андрея Синявского-Терца («Что такое социалистический реализм», 1956): «я возлагаю надежду на искусство фантасмагорическое, с гипотезами вместо цели и гротеском взамен бытописания».[85] Эту надежду разделяли самые разные художники – от лианозовского содружества до авторов алогичных сюрреалистических коллажей, коммунальных персонажей-масок или карнавальных фантазий. Их обращенность к гротеску, абсурду, черному юмору, продолжала авангардистскую традицию обэриутов.

С начала шестидесятых – наряду с беспредметной живописью, абсурдизмом и фантастикой – художники второго авангарда проявляют обостренный интерес к экзистенциальной аналитике вечных проблем человеческого существования, преломленных оптикой метафизического символизма и религиозной образности. С одной стороны, это внимание к отторгнутой, вытесненной из искусства принудительной банальности повседневного: превращение «мусора советской жизни» – «внеэстетических» образов и текстов – в предмет художественных занятий. С другой – актуализация русской традиции понимания метафизики как обращенности к скрытой сущности мира, которая сама являет себя, сама о себе свидетельствует и сама себя репрезентирует самоочевидной достоверностью присутствия. Художник здесь ничего не «выдумывает», не «изобретает». Он – только свидетель манифестаций сокрытой Реальности, говорящей о себе посредством языка пластических знаков и образов. Как ни парадоксально, но именно эта утопия онтологического реализма и обратила искусство андерграунда к радикализму авангардного иконоборчества. В самом деле: если абсолютность религиозных заданий отменяет самозаконность художественных задач, то искусство, основанное на произволе субъективности, артистических капризах, эстетике деформации не заслуживают ничего, кроме отрицания.

В семидесятые годы вопрос о границах искусства в зонах неискусства перемещается в центр художественной проблематики второго авангарда. Внимание одних поглощено трансформациями картины под воздействием социально-идеологического пространства, другие – пытаются прояснить собственную ситуацию искусства посредством толкования культуры как знаковой системы. Прояснить либо – через расслоение советских идеологических языков, наделенных разной плотностью проникновения и агрессии, либо – через конфликт изобразительной иллюзии и реальности, через сопоставление цитат-фрагментов с возможностями любых интерпретаций, через диалог различных стилей и кодов искусства в пределах одного произведения… Эта работа с языками-объектами как способ обретения «нейтрального пространства», позволяющего сочетать идентичность со свободой, стимулировала совершенно иную художественную стратегию: поворот к картине-объекту, к литературной иллюстративности, к использованию в нелитературных текстовых форм, к «неживописной живописи», программно изгоняющей представления о «неповторимой» и «самодостаточной ценности искусства». «Коперников переворот» в эстетике второго авангарда семидесятых – это обнаружение, что центром художественной деятельности является не Картина, не Живопись, не Стиль, не Пластика как чувственное выражение самоценности формы, но – их отсутствие.

Другой ряд идей, позволивший московскому авангарду (в те же семидесятые) творчески воспользоваться наследием американского поп-арта и концепт-арта – и при том заново переосмыслить собственную художественную ситуацию в горизонте мирового искусства, – принадлежал соц-арту: безжалостной аналитике андерграундного искусства, не преодолевшего своей негативной зависимости от официозной советской культуры. Соц-арт бросил вызов традиционной идентичности российского художника, скрепив ее не с принадлежностью к порядку «ложного» либо «настоящего» («святого») искусства, но со свободой перехода из одной культурно-эстетической зоны в любые другие, в том числе и отвергнутые элитарными представлениями о «подлинном». Так, преодолев непреложность былых границ и оппозиций, соц-арт спровоцировал вторжение московского авангарда в табуированное «царство мертвых»: в мир социально-идеологических артефактов, символов, атрибутов, структур, коллективных фантазий, советских мифов и обусловленных ими отношений. Импульсы соц-арта оказались значимы для разных художников второй половины семидесятых и восьмидесятых годов. Главная линия их работы – моделирование различных языковых пространств: идеологического, социально-политического, культурно-антропологического, мифологического. Сведение несхожих между собой языков, дискурсов и стилей в пространство единого произведения стало одним из способов обнаружения структурных механизмов, объединявших прошлое и настоящее, древние мифы и современность, маску и лицо.

Наконец, еще одной художественной утопией семидесятых, сохранившей свою актуальность до сегодняшнего дня, выступил концептуализм. Московский концептуализм, подобно русскому футуризму, включает в себя энтузиастов самых разных неоавангардистских и постмодернистских практик: акционистов, продуцентов громоздких инсталляций, авторов текстов, фотографов, адептов видео-арта и новейших технологий. Утопический пафос концептуализма – вера в возможность искусства переосмыслить любой жизненный материал посредством расширенного понимания специфики художественного сообщения, иронической саморефлексии, персонажности, ролевых мерцаний или стирания границ между искусством и гипертрофией текстов о нем. Все это, несомненно, выдает в поставангардных стратегиях самую что ни на есть авангардную закваску.

Это же можно сказать и об актуальном «поставангардном» российском искусстве последнего десятилетия. Множественность наслоений в нем собственных рядов последовательностей и наследований, частично синхронизированных, частично разнящихся от движений современного мирового искусства, свидетельствует не только о натиске тотальной коммерциализации современного русского искусства, но также о неистощимой внутренней энергии становления, заданной импульсами первого авангарда. Пока искусство способно отличать живое от мертвого и не отступать от переоценки собственных конвенций, постулатов, задач, процессов и их толкований – авангард остается непокоренным.

Даже, если одним из мест его обитания становится музей.

Неопубликовано (2000 г.)

Искусство на рынке или – рынок искусства?

Неискушенному наблюдателю московские разговоры о местном рынке искусства могут показаться неотъемлемой частью ритуального календарного цикла. Действительно из года в год, накануне празднования Рождества по григорианскому стилю и близкого к нему всеобщего новолетия, а затем во времена весенних проводов зимы, местная арт-журналистика, словно стая птиц, начинает кружить над темами художественного рынка. Внешним стимулом, конечно же, служат московские ярмарки – в декабре – «Арт-Манеж», весной – «Арт-Москва». Однако внутренние побуждения, несомненно, восходят к чему-то более отдаленному, нежели «новостные» реакции на попытки зимних и весенних распродаж местного искусства И если искать аналогии этому удивительному единству внешнего и внутреннего, то лучшего сходства с предновогодним ритуальным просмотром знаменитой короткометражки «Dinner for One» с Фредди Фринтоном по европейскому телевидению придумать просто невозможно. Все та же забавная игра с фигурами отсутствия-присутствия, как в случае с рынком, те же повторяющиеся слова и жесты вокруг того, чего нет, но как бы и есть.

И в самом деле в одной части текстов (опираюсь на пухлые папки московских газетно-журнальных публикаций последних лет) все единодушно сетуют: «рынка современного искусства нет» («ни устойчивости, ни системы»), а есть «лишь слабые попытки единичных арт-дилеров» и потому «говорить нужно не о рынке, но о его идее или о его иллюзии, симуляции»1; согласно другой части – сужу по сообщениям тех же лет – выходит, что рынок все-таки есть, поскольку существует более двух сотен московских галерей и еще больше арт-дилеров, а зимний «Арт-Манеж» выручает за неделю торгов растущие от года к году сотни тысяч долларов, правда, рынок этот какой-то не такой «нецивилизованный», «скудный», «незащищенный», непохожий на западный.

О том, что «рынок – убийца культуры», а «раньше – было лучше», похоже, в последнее время уже не говорят. И все же: хотя государственный курс на «переход к рынку» имеет почти пятнадцатилетнюю историю разнообразных практик, ни одного теоретического исследования, посвященного проблемам местного или интернационального арт-рынка, в России до сих пор не созрело. Сотрудники Государственного института искусствознания, выпустившие в свет несколько сборников и брошюр по «экономике искусства»2, сосредоточились главным образом на адаптации концепции «экономики культуры», предложенной в середине 60-х американцами В. Баумолем и В. Боуэном^3. В российском варианте концепция эта опять-таки свелась к апологетике на сей раз – «фундаментального рыночного принципа полезности культурных услуг», традиционно совмещенного с разработками «предложений по государственному финансированию культурной деятельности»4. Материалом и моделью «рынка культурных услуг» послужила практика «театрального рынка»5. Чтение занимательное. Но – стоит ли договаривать? – бесполезное к специфике современного арт-мира модель театра имеет самое что ни на есть отдаленное отношение^6.

I. Аксиоматика

Одна из фатальных трудностей любого разговора о рынке искусства – почти непреодолимая спутанность значений. Исходное заблуждение – отождествление капиталистического арт-рынка с рынком докапиталистическим: с «выгодами купли-продажи», с «жесткой конкуренцией», со «стремлением к предпринимательству и наживе», с «жаждой наибольшей денежной выгоды» и т. д. Тут следует вспомнить предупреждение Макса Вебера: подобные стремления свойственны людям всех типов и сословий, всем эпохам и странам мира, повсюду, где только представляется какая-либо возможность преуспеть. Отождествлять эти стремления с сущностью капитализма, продолжает Вебер, – значит отождествлять свои наивные представления о сущности капитализма с теми истинами, «от которых раз и навсегда следовало бы отказаться еще на заре изучения истории культуры. Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капитализму и еще менее того его «духу». Капитализм может быть идентичным обузданию этого иррационального стремления, во всяком случае его рациональному регламентированию»7.

Произведения искусства не являются исключениями. Они продавались и покупались, выступали эквивалентами и залогами; их коллекционировали, из них составлялись личные, корпоративные и национальные сокровищницы. Так было во всех докапиталистических или раннекапиталистических обществах. Однако арт-рынок – нечто иное. Прежде всего, это позднее изобретение, основанное, как и весь западный капитализм, на системе новоевропейской рациональности. Именно на нее и опирается современная, сообразная постиндустриальному обществу рациональная регламентация, о которой в свое время так много говорил Макс Вебер. Арт-рынок – это общий механизм по ограничению дикого рынка.

1. Исходные пояснения

Первое аксиоматическое пояснение относится к необходимости постоянно удерживать в горизонте рефлексивного внимания то, что сегодня принято считать «само собой разумеющимся»: а именно то, что современный рынок искусства (=арт-рынок) имеет дело с символической продукцией и символическим обменом внутри системы потребления символических благ. Это означает любое произведение искусства принадлежит (пользуюсь здесь терминологией Пьера Бурдье^8) полю ограниченного производства и – в отличие от поля массового производства (сколь бы «эксклюзивным» или «элитарным» оно ни казалось) – несводимо к статусу «просто товара». Арт-рынок имеет дело с абсолютной уникальностью имен и произведений. Соответственно, конституирующим началом конкурентной борьбы выступает принцип организации норм, признаний и оценок, а не интересы завоевания как можно более обширного рынка.

В силу уникальности происхождения и особого положения в культуре произведение искусства предполагает обязательное наличие специфических значений (художественных, эстетических, культурно-исторических), указывающих на возможность бескорыстного (несобственнического) наслаждения. Одной из реализаций такой возможности «символического присвоения», то есть возможности наслаждения, не редуцируемого к материальному обладанию вещами или товарами, является посещение музеев и выставок.

Второе пояснение следует из первого: от потребителя символической продукции требуется особая диспозиция. Прежде всего – наличие необходимой компетенции, позволяющей ему актуализировать свой художественноэстетический опыт в соответствии с принципами той или иной эстетической конструкции. Затем – в отличие от потребителей недифференцированного искусства представителями традиционных культур – от него требуется владение специфическими знаниями в области теории и научных подходов. И самое главное от него требуется принадлежность к системе искусства.

Это означает в границах символического обмена рынок искусства исключает любые претензии на уравнивание каких-либо «самоценных» или «особоценных» (для какой-либо группы или субкультуры) артефактов с произведениями искусства. Символической продукцией рынка искусства становится только то, что попадает в поле символического обмена. При этом и художественная ценность, и товарная стоимость (цена) произведения искусства находятся в прямой зависимости от организации системы «круговой причинности» – те системы производства и потребления символических благ.

2. Система искусства

Таким образом, рынок искусства – это не только отношения производитель – продавец – потребитель В рыночные отношения входит еще множество обязательных опосредующих звеньев, находящихся за пределами прямых коммерческих процедур. И каждое из этих звеньев отсылает к необходимому наличию определенных базисных предпосылок, без которых арт-рынок современного искусства существовать не может. Именно к этим базисным предпосылкам рынка искусства и относится третье пояснение. Речь идет о том, что производство, обращение и потребление символической продукции возможны лишь при наличии системы искусства, благодаря которой устанавливаются претендующие на общезначимость различения и упорядочивания всего того, что обычно именуется «художественными процессами», «направлениями» или «тенденциями» и символизируется «звездами». Система искусства – это структурно организованный комплекс социальных инстанций, институций и механизмов, обладающих вполне определенными функциями и связанных обязательной совокупностью конвенций, в том числе конвенциями о правилах пересмотра конвенций.

К одной из основных конвенций относится соглашение относительно границ поля искусства. От согласованности ответов на вопрос о том, что является искусством (скажем, «современным», «авангардным», «актуальным»), а что им не является, зависит и легитимация профессионализма, и признание художественной продукции в качестве художественной, и ее обращение (дистрибуция), и ее избирательное музейное сохранение и, разумеется, – цена на рынке искусства. Ведь сказать о каком-то явлении «это не искусство» – значит отказать ему в легитимном существовании, вывести из игры, отлучить.

Конечно, самореферентная система искусства отбирает, интерпретирует, наделяет особым эстетическим значением и ценностью, репрезентирует и сохраняет символическую продукцию не без ориентации на подтверждающие признания своих инстанций и действий со стороны общества. Такое признание выражается не только общественно значимым закреплением высоких социальных статусов, наград, почетных должностей и званий, но также стабильностью денежных отчислений (например, в фонды) и различных форм финансовых эквивалентов (прежде всего денежных подтверждений ценности, особых субсидий, страховок, кредитов, налоговых льгот и т. д.).

3. Рынок искусства: системная интерактивность

В таком контексте рынок искусства выступает одной из ключевых форм общественной актуализации и самоактуализации системы искусства. Соединительный союз «и» в данном случае указывает на интерактивное поле, объединяющее автономную систему искусства с более широкой системой экономики: взаимодействие, позволяющее поддерживать рынок как форму плюралистической публичности, основанную на связях критического внимания к полю действий в системе искусств с другими социальными системами.

Благодаря интерактивности денежные вложения – стоимость, рост и падение цен, процентные отчисления от продажи, прибыль и ее распределение между инстанциями системы искусства – выступают эквивалентами ценности художественного произведения. Ценности, конечно, предопределенной системой искусства. Ведь какой бы высокой коммерческой стоимостью ни обладала продукция того или иного художника за пределами системы искусства (скажем, с точки зрения «любителя», таможенного чиновника, идеолога или владельца семейных реликвий), это вовсе не означает ее высокой ценности на рынке искусства. Здесь такая продукция может вообще не иметь статуса «художественного произведения», а тем самым – и места.

Взятая сама по себе «коммерческая стоимость» каких-либо артефактов на общественном рынке – скажем, в антикварном магазине, на барахолке, в лавке старьевщика или на «черном рынке» – к системе искусства отношения не имеет.

4. Необходимость различений

Из сказанного следует, что рынок искусства опирается на готовность общества ясно различать: с одной стороны, разнообразные модусы символического потребления в системе искусства, закрепленные эстетическими конструкциями и финансовыми подтверждениями, с другой – параллельные ему формы коммерческих манипуляций с художественной, околохудожественной или сувенирной продукцией на общественном рынке товаров.

В качестве интерактивной самоактуализации рынок искусства представляет собой не только производство («создание художественных ценностей») и их сбыт («потребление художественных ценностей»), но также говоря языком Хоркхаймера и Адорно, «экономический механизм отбора» «Oekonomischen Selektionsmechanismus»9), обращенный к регулярной переоценке системы художественных ценностей.

Существенно такая переоценка (и, соответственно, ее результаты – ценообразование денежная стоимость, коммерческая доступность и т. д.) основана на собственных регулятивных механизмах поступления, отбора и канонизации новых ценностей, а не на вкусах потребителя, как это происходит на рынках массового или кустарного производства товаров. Система искусства сама устанавливает и «навязывает» ценности потребителю, постоянно меняя горизонт его нуждающихся в актуализации потребностей. Ведь поле искусства – это всегда поле борьбы различных сил, позиций, стратегий, направленных как на обновление, трансформацию, так и на сохранение сложившегося порядка вещей.

И, наконец, еще одно важное пояснение. Послевоенный рынок искусства – речь идет о рынке Западной Европы и Америки – действует как рынок интернациональный, в который так или иначе включены рынки региональные. Их включение в интернациональную систему основывается на конвертируемости региональных ценностей. Таким образом, местная проблематика искусства принимается интернациональным арт-рынком лишь в той мере в какой она выступает системной величиной, соотносимой с проблематикой мирового искусства.

Для регионального искусства такая соотнесенность предполагает последовательность ясно осознанных и хорошо артикулированных переходов от местной «экзотики» (изначально обреченной на рынок «художественных» сувениров) к современной проблематике. Стоит ли разъяснять: включение регионального искусства в интернациональный контекст без наличия институционализированного звена посредников-»переводчиков» (экспертов, кураторов, искусствоведов, критиков, пропагандистов и т. д.) просто невозможно.

II. Исторический контекст

Как все это соотносится с ситуацией российского арт-рынка?

Вопрос не имеет прямого, однозначного ответа. И прежде всего потому, что любой последовательный разговор о местной ситуации требует исключительного внимания к незахороненному прошлому. Не стоит обманываться: нынешний арт-рынок отягощен советской наследственностью не меньше чем недавняя энтузиастическая вера в его спасительные возможности. Отсюда – его родовые черты, легко различимые под любым макияжем. Отсюда же двоящиеся характеристики, обусловленные с одной стороны, последовательными трансформациями, с другой – скачкообразными мутациями прошлых зон советского рынка искусства: официозного, различавшегося сегментами типового производства, «авторского исполнения» и салона, и тут же – в его тени – неофициального, загнанного в гетто андеграунда и фарцовки. В определенном смысле каждый из этих сегментов может рассматриваться как относительно самостоятельный рынок.

5. Официоз: инстанции советской системы искусства

Советское искусство – продукт сложно организованной, функционально отдифференцированной системы искусства. Снаружи – это прочный многоярусный ансамбль инстанций, в котором можно выделить четыре тесно связанных друг с другом комплекса:

1). Образование (спецшколы, институты) и научно-исследовательская работа в области искусства (Академия художеств СССР, Институт искусствознания).

2). Союз художников СССР с иерархией союзов художников союзных и автономных республик, краев, областей и городов – организация профессиональных художников, распределенных по секциям (живописи, скульптуры, графики, прикладного искусства). В Союз художников входили также искусствоведы и критики.

3).Художественный фонд при Союзе художников – организация, призванная содействовать систематической работе ее членов по «художественным заказам», а также способствовавшая сбыту художественной продукции Союз художников и Худфонд имели свои выставочные залы, мастерские дома творчества, творческие дачи и коллекции закупленных у самих себя произведений.

4). Издательства («Советский художник», «Изобразительное искусство», «Искусство», «Художник РСФСР»), планово занимавшиеся изданием журналов («Искусство», Творчество», «Декоративное искусство СССР», «Художник», «Юный художник», а также книг, альбомов, каталогов, буклетов, постеров, открыток.

Базисная функция этих четырех комплексов взаимосвязанных инстанций, образующих единый ансамбль – поддержание канонизированного советским искусством уровня профессионализма в системе производства, обращения, потребления и признания символической продукции.

6. Идеологический универсум

Инстанции системы советского искусства могли принадлежать разным системам административного подчинения. Однако все они – без исключения – находились в зависимости от единой системы советской идеологии, остававшейся одним из главных инструментов партийно-государственного руководства и контроля.

Идеология осуществляла не только труд эстетической концептуализации, кодирования-и-декодирования, отбора, проверки и многоуровневой фильтрации Внутри системы искусства идеология дублировала (в данном случае и повторяла, и подтверждала) основные функции, относившиеся к социализации профессиональной деятельности. Так, например, если в профессиональной среде подтверждение законности «настоящего искусства» опиралось на цеховые представления о мастерстве наличие которого позволяло отличать «подлинную» художественную продукцию от самодеятельности, дилетантизма или прямой «халтуры», то идеологическая легитимация требовала наличия дополнительных – собственно идеологических – значений и полномочий. Их обязательное присутствие являлось определяющим для репрезентации аутентичного советского искусства, противопоставленного идеологией псевдоискусству, то есть искусству неполноценному, неподлинному, «безыдейному»: «формалистическому», «коммерческому», «салонному», «мещанскому».

Социализирующая функция профессионального воспроизводства и продвижения в профессиональной среде также восполнялась идеологическим дублированием художественная школа или институт были невозможны без комсомола, а Союз художников – без участия парткома. Без этих идеологических инстанций символического капитала не мыслилась и связь между карьерой, ценой и ценностью. То же самое относится к отбору, признанию, музейному сохранению и последующей дистрибуции произведений советского искусства на родине и за границей (либо посредством выставок, либо через издание книг, журналов и репродукций).

Идеология служила не только скрепляющим цементом советской системы искусства. На нее опиралась «круговая причинность» производства-потребления: идеология была основой советского художественного рынка – тем интерактивным полем, где система искусства последовательно взаимодействовала с системой государственной экономики.

Конечно, это был идеологический рынок для идеологического товара при идеологизированной системе государственной экономики. Базисом же «рыночных отношений» служило государственное финансирование системы искусства – особый механизм госзаказов, прейскуранты оплаты труда, размер цен и поощрений. Поле ограниченного производства оставалось полностью монополизированным – государство заказывало, оценивало, закупало, рекламировало, устанавливало нормативы последующего хранения и обращения приобретенных им артефактов, поощряло продуцентов и посредников, распределяло прибыль.

Идеология определяла и общекультурные основы символического обмена. И не только тем, что вносила дополнительные содержания и значения, помещая ту или иную продукцию в интенсифицирующие контексты (например, в контекст юбилейных или тематических выставок). Идеология снимала дихотомию «элитарного» и «массового». Подобно веленьям средневекового канона, советское искусство должно было быть понятным большинству и в то же время выражать идейную и художественную сложность современности. Строго дозировалось и стилистическое разнообразие – оно никогда не выходило за рамки идеологически значимых норм и правил, снимавших обычные для современного художественного мира оппозиции «новаторов» и «консерваторов», «стариков» и «молодых».

Понятно, вопрос об автономии искусства, о возможности самоорганизации системы искусства и рынка за пределами государственно-идеологического контроля здесь просто исключался. Отвергалась и сама мысль о возможности конвертирования советской художественной продукции на мировом арт-рынке. Советская система сама полностью изолировала себя от мировой системы искусства и, соответственно, от исторического процесса инноваций и переоценок.

7. Рынок официального искусства

Как ни парадоксально, тотальность идеологического универсума не только не означала однообразия рынка идеологического товара, но, напротив, стимулировала особую форму дифференцированности его сегментов.

Первая и главная линия раздела проходила между секторами типового производства и «авторского исполнения».

Сектор типового производства жил за счет двух процентов бюджета, выделенного государством всевозможным инстанциям для обязательного художественного оформления общественно-производственных «зон труда и отдыха». Предотвращая местную самодеятельность в столь важном деле искусствоведы-коммивояжеры от Худфонда из года в год колесили по городам и весям с альбомами образцовых проектов и для «аллеи героев», и для оформления оздоровительного центра, и для памятников героям войны и труда, без которых не могли обойтись ни военная часть, ни заводской или колхозный дом культуры. Покупателю оставалось лишь ткнуть пальцем в один из образцов фигуры вождя, мозаики для спорткомплекса или картины для холла гостиницы, подписать гарантийное письмо об оплате и затем дождаться выполнения заказанной работы одной из бригад в одном из комбинатов (цехов) Худфонда.

Если сегмент рынка типовой художественной продукции приближался к рынку массового производства (коллективная и почти анонимная форма работы, оплата, зависящая не от эстетических достоинств продукции, но от прейскуранта, от симпатий худсовета или художественного редактора, от выслуги лет, статусов и званий), то сегмент рынка «авторского исполнения» строился на иерархии символических авторитетов, на исключительности мастерства, воплощавшего «величие советского искусства». Рынок имел дело с «начальством»: художниками, обремененными высокими званиями, наградами и премиями. Именно к ним и обращались с госзаказами чиновники Министерства культуры или, скажем, Министерства обороны для создания какого-либо величественного творения, обеспеченного неслыханными по тем временам суммами производственных работ и гонораров. При этом именитый автор уже сам, помимо любых посредников, имел право набирать себе бригаду подмастерьев и, оплачивая их труд по собственному усмотрению, творить что-нибудь «бессмертное».

Конкурентной борьбе за право искусствоведов и критиков подтверждать бессмертие актуальность, прогрессивность и прочие достоинства внеочередного шедевра служил контролируемый идеологической цензурой рынок пропагандистских услуг, опять-таки включенный в единый ансамбль инстанций.

Третьим сегментом советского рынка искусства были салоны отделений Союза художников. Здесь частному потребителю предлагался широкий спектр местного искусства по доступным ценам и на все вкусы – от тематической картины до сувенирных поделок. Тут можно было найти произведения более или менее известных художников и почти анонимных авторов, собрать коллекцию «тихой графики» и приобрести все необходимое для красоты и уюта семейного гнезда.

8. Андеграунд

Искусство художников андеграунда – составная часть идеологического универсума советской системы. Однако часть особая: отброшенная на периферию, десятилетиями существовавшая в сознании современников на правах парадокса, курьеза, юродства, топоса mundus inversus. И действительно, у этого «перевернутого», «вывернутого на изнанку» советского мира вполне советская биография: послесталинская «оттепель», хрущевский остракизм и – вместе со всеми – посткоммунистическая реабилитация. И все же помимо этой биографии, у художников андеграунда есть и другая, отсылающая к европейскому XVIII веку. Именно тогда формирование рынка искусства подвигло художников бороться против сведения их продукции к статусу «простого товара». Отстаивая единичность своей практики, художники радикально трансформировали символическое поле искусства. Отсюда – идеалистические теории «чистого («некоммерческого») искусства» и романтическая вера в абсолютную уникальность художника и его творений, противостоящих запросам анонимного большинства.

В послесталинской борьбе за эстетическую дифференциацию и связанную с ней автономию искусства есть сходные черты. С конца 50-х московское искусство последовательно освобождает себя от обязанности воспроизводить навязанные идеологией модели. Романтически истолкованная субъективность претендует на уникальность. Художники нового поколения бросают вызов системе официального искусства и канонизированным критериям отбора. Своей критической переоценкой системы советского искусства они отрицают и подчиненность художественной продукции монополии идеологического рынка. Они ориентированы на собственного зрителя: не только местного, но также иностранного.

К середине 70-х субкультура андеграунда сформировала альтернативную систему самозаконного искусства. Эта система имела собственный комплекс институционально неформализованных, однако эффективно функционировавших инстанций. Здесь было все необходимое: свои способы художественного образования (на основе обмена информацией и совместных обсуждений), независимые выставки (клубные, квартирные зарубежные), свои формы распространения и сохранения информации (Самиздат, парижский журнал современного искусства «A-Я»), свои менеджеры, дилеры, искусствоведы и критики, свой архив-музей в Москве (МАНИ) и свой музей за границей (Музей современного искусства в Монжероне), наконец, свой рынок, открытый местным и иностранным коллекционерам.

Изоляционизму советской культуры была противопоставлена ориентация на интернациональный контекст современного искусства, а тем самым – и на мировой рынок. Ориентация на образ Другого, сформированный местными представлениями о современном мировом искусстве, размыкала обреченность на самолегитимацию в маргинальном «обществе взаимного восхищения». Заграничный Другой мыслился законной, полномочной и окончательной инстанцией признания.

И хотя западные выставки русского неофициального искусства до «перестройки» коммерческого успеха не имели, некоторые из московских художников-эмигрантов все-таки добились полной интегрированности в мировую систему искусства, а тем самым и арт-рынка. Прежде всего это касается основоположников соц-арта В. Комара и А. Меламида. Их успех имел исключительное значение для последующего самоопределения московских художников. Правда, по большей части он был понят превратно. Упрощенная модель «прямого вхождения» местного искусства в интернациональный рынок оставалась одним из навязчивых фантазмов и во времена «перестройки», и много позже.

Для тех же, кому иноземный Другой был только партнером по бизнесу, оставался рынок фарцовки торговля (либо натуральный обмен) «дип-артом», диссидентскими сувенирами, антиквариатом. В сознании многих он по сей день совпадает с культурой андеграунда.

III. Арт-рынок: между проектом и долгостроем

9. «Перестройка»

«Перестройка», отменив наиболее догматические формулы прежней идеологии, успешно навязала советской системе искусства новую государственную доктрину идеологии «самоокупаемости», которая – вспомним толкования ее пропагандистов – манила «свободным искусством без госзаказов», «поворотом к рынку» и «рыночными отношениями»10.

Курс был взят на интернациональный рынок. При этом – в соответствии с неожиданно «востребованной» моделью андеграунда – решающей инстанцией оценки и признания стала фигура Другого, отсылавшая к золотому запасу сиротских грез об «общечеловеческих ценностях», «общеевропейском доме» и «валютных эквивалентах». В 1988 году миссию идеального Другого – одновременно и референта, и репрезентанта, и дистрибьютора – инсценировал аукцион «Сотбис». Торги в Москве приравнивались к судьбоносному «моменту истины»: аукцион должен был продемонстрировать, «какое именно искусство сопричастно мировым, а следовательно, и универсальным критериям»11.

Успех распродажи ошеломил всех: на некоторые работы московских художников-нонконформистов стартовые цены взлетели в десять раз. Картина «Фундаментальный лексикон» малоизвестного в ту пору Гриши Брускина была продана за 240 тысяч фунтов стерлингов. Общая же сумма продажи приблизилась к трем с половиной миллионам долларов.

На краткий миг современное российское искусство – всё сразу, сообща, соборно – предстало на арене триумфалистской переоценки своего места и роли в мировом художественном контексте^12. Более того, в Третьем Риме это искусство стали представлять неисчерпаемой золотоносной жилой: «Мы обладаем не только славным прошлым, но и богатым настоящим»13. Под соборным «мы», конечно же, разумелось государство – ведь оно по-прежнему сохраняло монополию на всю художественную продукцию, в том числе андеграундную. Согласно предварительному договору, шестьдесят процентов должны были получить художники, тридцать два – Министерство культуры, восемь – «Сотбис». Художники своих «шестидесяти процентов» так и не увидели. Государственные инстанции вообще не спешили: ни с пересмотром законодательных актов в области искусства, ни с изменением советских таможенных правил, крайне затруднявших вывоз работ за границу^14. В результате многие из участников аукциона вступили в прямые отношения с иноземными галереями и – покинули страну.

Попытки энтузиастов начать галерейную работу в России легальных успехов в ту пору не принесли. «Если следовать существующим в нашей стране законам, то корректная галерейная деятельность убыточна в принципе», – признался в конце 1990 года генеральный директор посреднического агентства арт-дилеров «Dominus»15.Дела шли лучше утех, кто имел личные связи с чиновниками Министерства культуры или других государственных организаций, обладавших правом давать разрешение на вывоз художественной продукции за границу. Основными потребителями нового российского искусства оставались западные коллекционеры.

10. Строительство без архитектуры

Постсоветская система искусства с ее опытами обустройства российского арт-рынка – одна из наиболее экзотических форм существования современного искусства. Что-то вроде выставки соц-арта в Музее Ленина.

Трансформационные процессы, запущенные перестройкой советской системы, не пощадили ни стройного ансамбля прежних инстанций, ни отдельных его комплексов. Некоторые из них как, например, могущественный Худфонд, попросту исчезли, другие – мутировали, третьи – живут в собственном мире, где нет места ни актуальной проблематике искусства, ни проектной «архитектуре» современной системы арт-мира. Взаимосвязь традиционных институций с требованиями сегодняшнего дня утратила всякий смысл. С одной стороны, во всех художественных учебных заведениях преподавание ведется так, будто их выпускников по-прежнему ждет радостный общественнополезный труд на нивах соцреализма; с другой – в выставочных залах некоторых галерей можно увидеть вполне осмысленные попытки самостоятельной рецепции сегодняшней проблематики поставангарда. Притом никого не удивляет, что искусство это практически не имеет покупателя на родине, хотя цены на него – крайне невысоки в сравнении с западными. Столичные музеи безразличны к его экспонированию и не рвутся приобретать его в свои коллекции Большинство же художников – как выпускников художественных вузов, так и самопровозглашенных «авангардистов» – зарабатывают на жизнь вовсе не современным искусством.

От «перестроечных» прожектерских фантазмов не осталось следа. «Момент истины», с которым когда-то связывали «Сотбис», предстал коварным обольщением уже в начале девяностых. Полный провал последующих аукционов современного российского искусства на Западе окончательно похоронил триумфалистские иллюзии. Конвертируемость региональных русских ценностей на мировом арт-рынке оказалась избирательной: из множества покинувших Россию художников полноценно ответить на требования западной системы искусства сумели единицы.

Впрочем, переход из авторитарно-идеологического универсума в мир либерально-бюрократической и криминальной экономики постсоветского капитализма разрушил не только прежнюю систему искусства с ее соотношением сил, конвенций, способов отбора, подтверждений и признаний. Тот же переход существенно трансформировал прежние рыночные сегменты, зоны их влияния. Конфигурация поля искусства заметно изменилась.

Прежде всего, к центру общественного внимания приблизилась вчерашняя периферия: нонконформистские, альтернативные, экстремистские традиции и тенденции, заданные андеграундом. И хотя символический капитал, аккумулированный этим сегментом, достаточно велик, здесь по-прежнему доминирует образ Другого. Местные и зарубежные выставки нонконформистского искусства, приобретение его известными западными коллекционерами и музеями, несомненно, помогли десятку «продвинутых» московских галерей сформировать рыночные условия для работы с разными поколениями современных художников. Именно здесь обновляющийся авангард бросает вызов авангарду признанному.

Советские салоны трансформировались в галереи разных уровней, но, так же как в былые времена, ориентированы на красоту и уют семейных гнезд. Поскольку витрины домашнего уюта формируются уровнем доходов, диапазон салонной продукции чрезвычайно широк от почти антикварных образцов нонконформистского искусства до всевозможных модификаций маньеристского стилизаторства, учиненного разнообразными эпигонами модернизма, авангарда и постмодернизма. На крайних полюсах сегмент рынка салонного искусства соприкасается с двумя другими: вчера еще фарцовочным, полуподпольным^ ныне легализованным и процветающим рынком антикварных товаров и – «диким» рынком сувенирных поделок, рассчитанных на непритязательные вкусы и цены.

Несведущему человеку провести границу между зонами искусства салонного и «продвинутого» порой крайне затруднительно. Эстетические и ценовые критерии здесь настолько размыты, что за пределами местных конвенций, местной молвы вокруг имен тех или иных художников и статуса галерей, серьезные отличия между шарлатаном, «продвинутым» плагиатором и эпигоном едва заметны даже для пристального взора. Также с галереями: многие из тех, что заняты актуальной проблематикой современного искусства, обречены кормиться либо продажей антиквариата, либо салона.

Отсутствующий сегмент Худфонда с юбилейными выставками членов Союза художников всех рангов в Манеже и ЦДХ заместился ярмарками. Главная их задача – представить возможные стратегии рыночной актуализации символического капитала современного искусства. Понимание того, что только символическим капиталом и формируется финансовый потенциал арт-рынка, демонстрирует даже такое грандиозное коммерческое предприятие, как ежегодная московская ярмарка современного искусства (первоначально, с 1990 года, «Арт-Миф», затем, с 1996-го, «Арт-Манеж»), собирающая более полусотни галерей. Именно необходимость сокращения разрыва между ценой и ценностью, вынуждают ее устроителей ежегодно корректировать свои позиции под воздействием конкурентов: убыточной, но «европейски продвинутой» ярмарки «Арт-Москва» и ориентированной на невзыскательный вкус среднего класса «Арт-Салон». Любопытно: первоначальные ярмарочные стратегии воспроизводили советский рынок типовой продукции. Именно таковы были попытки устроителей «Арт-Миф’а-91» инсценировать рынок искусства с помощью крупных оптовых продаж банкам произведений современных художников по спискам самих организаторов ярмарки. Мероприятие обернулось скандальным провалом: банковские «коллекции», основанные на рекомендациях «специальной экспертной комиссии искусствоведов», сформированной опять же устроителями ярмарки, спустя некоторое время оказались неконвертируемыми^16.

Значительно меньше трансформировался такой реликт советского прошлого, как рынок «авторского исполнения». Мир «заслуженных мастеров» резца и кисти по-прежнему отличается непроницаемой закрытостью, протекционизмом, дорогостоящими заказами, льготами и щедрыми гонорарами. Правда, теперь этот сегмент рынка поддерживается уже не центральной властью, а местной, хозяйственной. На попечении той же власти находится и рынок экспертно-пропагандистских услуг по лоббированию и защите интересов «самых главных» – и по-прежнему неприкасаемых – начальствующих художников.

Сама же арт-журналистика мало изменилась; поменялись стилистика и знаковая система: на месте идеологического пафоса воцарился пафос иронии, вчерашняя «прогрессивность» сменилась на «продвинутость», «идейность» – на «актуальность», «народность» – на «элитарность» и т. д., в полном соответствии с новым социальным заказом.

11. Долгострой?

Теперь естественно спросить: может ли эта вялотекущая комбинаторика инноваций и традиций претендовать на право не только именоваться, но и стать рынком искусства?

Ответ, конечно, не в количестве покупок, не в общей сумме затрат и прибыли, не в процентах коллекционеров на душу населения. И, разумеется, не в ссылках на конкуренцию Конкуренция – еще не рынок искусства. Так же как собирательство художественных ценностей. Все это существует и там, где о рынке искусства и слыхом не слыхивали. Арт-рынок начинается по ту сторону разрыва между ничем не подкрепленными представлениями о «высокой культурной ценности» тех или иных произведений современного искусства и столь же произвольными представлениями об их коммерческой стоимости. Рынок искусства начинается со структурной самоорганизации комплексов социальных инстанций и механизмов, не только наделенных вполне определенными функциями по актуализации символического капитала, но и обязывающей совокупностью конвенций. При этом, как уже говорилось, переоценка ценностей, цена, значение и признание произведений современного искусства основаны на собственных регулятивных механизмах отбора и канонизации, а не на вкусах потребителя, как то принято на рынке массового производства товаров.

С такой позиции картина постсоветского соотношения товаров поля ограниченного производства и их коммерческой реализации естественным образом поляризуется. На одном полюсе – огромный спектр выставленной на продажу и успешно реализуемой продукции: от антиквариата (иконы, передвижники, модерн, авангард, соцреализм) и различного рода современного салонного маньеризма (его представляет подавляющее большинство московских и российских галерей) до рукодельной индустрии сувенирногородского фольклора на диких торжищах улиц или парков. Этот полюс – искусство на рынке.

На противоположном полюсе – несколько коммерческих, полукоммерческих и нонпрофитных галерей, занятых пропагандой экспериментального искусства. И поскольку цена в них определяется ценностью, формируемой в некоммерческих инстанциях системы искусства, именно они-то и представляют зачаточный рынок искусства. И это при том, что сами инстанции выглядят крайне непрочными, недостаточно укорененными, зависимыми от поддержки зарубежных фондов. Вспомним: еще совсем недавно Фонд Сороса был едва ли не единственным щедрым спонсором и для Центра современного искусства, и для ряда проектов Государственного центра современного искусства с отделениями в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде и Калининградец для программ Института проблем современного искусства, и для выставочных проектов Коллекции современного русского искусства А. Ерофеева, и для «Художественного журнала».

Разумеется, частотность упоминаний «Фонда Сороса» оптимизма не внушает, очевидно строительство системы современного искусства к стадии функционально-дифференцированной самоорганизации еще только подступает. Автономия ее остается какой-то эмбриональной, всецело зависимой. Даже художники сознают себя «агентами западного влияния». Собственные же – альтернативные – инстанции пребывают крайне неразвитыми, пространство некоммерческих зон – свернутым, инновационные проекты современных художников не знают крупных отечественных инвестиций; вместе с русскими фондами и независимыми программами отсутствуют и широкие выставочные смотры, фестивали, местные биеннале, научно-критическая работа в области современного искусства растворена в арт-журналистике; эксперты снисходительны к засилью интеллектуальных предрассудков, кураторы – к качеству репрезентируемого ими искусства, обозреватели – к зависимости от диктата масс-медийных стратегий.

Главным действующим лицом выступает галерист. Ему, как культурному герою мифов, отведено множество ролей: он и демиург, творящий вместе с новыми «звездами» новую историю, и первооткрыватель, и удачливый маршал, делающий деньги из неприметного сора, и куратор, строящий культурную ситуацию, и художник, формирующий новые тенденции в искусстве, и идеолог, и культуртрегер, и воспитатель хорошего вкуса, и коллекционер, и хранитель преданий художественной среды. Разумеется, этот фантазм – на деле речь идет о магазине (галерея) и о его владельце и продавце (галерист) – всего лишь симптом взросления. Его породила зыбкая клановая среда – «тусовка», подчиненная психологии субкультурного коллективизма, взаимозависимости и болезненной озабоченности местом в виртуальной иерархии. И хотя арт-критика все еще продолжает претендовать на «дискурс власти», находится этот дискурс в полной зависимости от тусовочной молвы и вкусовых предпочтений галеристов.

12. Культурная ценность и рыночная стоимость

И все же то, что отстояло себя перед искусом изобретательных манипуляций с антикварным, салонным и сувенирным товаром, по тем или иным причинам наделенным высокой стоимостью, обладает всеми признаками настоящего арт-рынка. Прежде всего потому, конечно, что опирается этот зачаточный рынок на систему искусства: на ценности, а не цены. Даже если старые и новые инстанции арт-системы, ее отдельные элементы и механизмы еще не обрели структурной взаимосвязанности, соответствующей задачам современности. Даже если сегментированное поле художественной среды еще не выработало общепризнанных конвенций относительно современного искусства. Даже если отношения между отдельными сегментами пока еще строятся на молчаливо признанном пакте о взаимном ненападении, а не на взаимных – прежде всего цеховых – обязательствах.

Куда сложнее с фигурой Другого. Фантазматические образы девяностых, похоже, отступили на второй план. Однако многое по-прежнему остается непроясненным. Запад – что бы под ним ни подразумевалось – притягивает не только своими высокими ценами на рынке искусства, но прежде всего – своим символическим капиталом. И тут ни вестернизация, ни восточноевропейская обидчивость, ни российское сиротство к этому капиталу нас не приблизят. Кроме того, сегодняшний мировой рынок искусства – неотъёмная часть информационного, постиндустриального общества. Для того чтобы в таком рынке участвовать, догоняющей модернизации явно недостаточно. Необходимо – согласно основной формуле системно-теоретического рассмотрения общества, развитой Никласом Луманом, – эндогенное продолжение функциональной дифференцированности, которая и приводит к образованию устойчивой социально значимой системы^17. В данном случае – системы искусства.

Если такой системы не создано – искусство лишено своей базисной идентичности. Пока оно не укоренено в собственной стране, в собственной культуре, оно не может претендовать на интерес и понимание остального мира. И это вовсе не вопрос этнографии; прежде всего – это вопрос подлинности актуальной проблематики современного искусства. Конечно, такая укорененность невозможна без опыта свободы, без опыта радикальной автономии. Однако, чтобы система искусства ее обрела вместе с соответствующей ей способностью к самоорганизации – и тем самым смогла бы выступать также в качестве социально значимого рынка искусства, – недостаточно усилий внутри нескольких сегментов художественного мира. Здесь необходимо добиться большей культурной легитимации – подтверждающего признания со стороны общества и его институтов. При этом речь идет не только о социальных статусах, но также о закрепленной законом системе денежных эквивалентов (будьте финансовые вложения в систему искусства, кредиты, налоговые льготы, музейные и выставочные страховки и т. д.).

Разумеется, происходить это может лишь при готовности общества к постоянству ясного различения: с одной стороны, исходного единства разнообразных аспектов символического потребления на рынке искусства, а с другой – коммерческих манипуляций с художественным, околохудожественным или сувенирным товаром на общественном рынке.

В сегодняшней России осознания социальной и культурной важности такого различения еще нет. Соответственно, нет и его следов в экономической и культурной политике. Функция легитимации современного российского искусства по-прежнему принадлежит Другому. Разумеется, западный арт-рынок формирует собственные критерии его культурной значимости, его исторической и художественной ценности и, конечно же, коммерческой стоимости. Механически перенести эти критерии и прейскуранты в российскую среду, еще не осознавшую действительных ресурсов и значения символического поля современного искусства, невозможно.

Невозможно уже потому, что в постсоветском обществе рынок искусства все еще смешивается с искусством на рынке: либо с легализованной фарцовкой, либо с клановой монополией на дорогостоящие заказы столичной власти, либо с салонными украшательствами на кустарном рынке товаров. Отсюда – появление таких парадоксальных феноменов постсоветской культуры, как, например, симулятивные возвраты современного искусства к ситуации андеграунда, а также сопутствующий этой ситуации «коммерческий авангард»: индустрия имитационной продукции, всецело ориентированной на квоту участия в интернациональных программах.

Сегодняшнее наше общество еще не способно ни спросить, ни ответить: зачем нужно – а потому нужно ли ему – современное искусство? Однако именно от ответа на этот вопрос и зависит будущее системы искусства и неразделимого с ней рынка. Это будущее не закрыто: день за днем каждое действие в символическом поле современного искусства изменяет сознание его участников. Но не только. Вместе с тем оно создает новые когнитивные предпосылки для действий в других социальных полях – даже если эти предпосылки не всегда замечены и по достоинству оценены.

Примечания

1. В Петербурге те же мотивы: «Арт-рынок в России – явление несколько странное. Сегодня он существует скорее как рынок правил, предписаний, рекомендаций, в конечном счете – идей, но не в качестве реальных отношений «художник – галерея – покупатель (М. Карасик. Книга художника: между традициями и рынком – «Новый Мир искусства», 1998, № 3, с. 38).

2. Искусство и рынок Проблемы теории и практики. М, 1996; Культурная политика и художественная жизнь общества. М, 1996; А. Я. Рубинштейн. Экономика культуры: приложения общей теории социальной экономии. М, 1997; А. Я. Рубинштейн. Финансирование культуры в России: анализ и механизмы общественной поддержки. ЛГ, 1997.

3. W.J. Baumol, W. G. Bowen Performing Arts.The Economic Dilemma. Cambridge, Mass. The Twentieth Gentry Fund, 1966.

4. А. И. Комеч, Г. Г. Дадамян, А. Я. Рубинштейн, Ю. И. Фохт-Бабушкин. Основные направления государственной культурной политики на 1996–1999 гг. М, 1995; Художественная жизнь современного общества.! 3. Искусство в контексте социальной экономики. СПб, 1998.

5. Е. П. Костина. Рынок творческого труда. – В сб.: Рынок и искусство. М., 1996. С. 29–43; Театральный рынок России. № 1–4,1994–1997; Художественная жизнь современного общества. Т. 3. Искусство в контексте социальной экономики, с. 226–286.

6. Подробнее о моделях арт-рынка в современных теориях см: R. Wick, A. Wick-Knoch (Hrsg). Kunstsoziologie – Bildende Kunst und Gesellschaft, 1979; S. Schmidt-Wien (Hrsg). Kunstwerte – Markt und Methoden. Eine Dokumentation. – «Kunstforum»,

1989, Bd 104; H.J. Klein. Der glaserne Besucher. Publikums Strukturen einer Museums-landschaft. Berlin, 1990; W. W. Pommerehne, S. F. Bruno. Musen und Markte. Ansatze einer Okonomik der Kunst. Munchen, 1993; H. P. Thum. Kunsthandler. Wandlungen eines Berufes. Munchen, 1994; H. V. Alemarm. Galerien als Gatekeeper des Kunstmarkts. Institutione und Aspekte der Kunstvermittlung – В кн.: Gerhards (Hrsg). Soziologie der Kunst. Produzenten, Vermittler und Rezipienten. Opladen, 1997. S. 211–239 и др. статьи в том же сборнике.

7. М. Вебер. Избранные произведения М., 1990, с. 48. Тут же разъясняется: «Капитализм безусловно тождествен стремлению к наживе в рамках непрерывно действующего рационального капиталистического предприятия, к непрерывно возрождающейся прибыли, к рентабельности и таковым он должен быть. Ибо в рамках капиталистической системы хозяйств предприятие, не ориентированное на рентабельность, неминуемо осуждено на гибель».

8. Р. Bourdieu. Les regies de I'art Genese et structure du champ litteraire. Paris, 1992; ср. ранний подход к той же теме: Р. Bourdieu. Elemente zu einer soziologischen Theorie der Kunstwahrnehmung – В кн. P. Bourdieu. Zur Soziologie der symbolischen Formen. Frankfurt a. M. Suhrkamp, 1974. S. 159–201.

9. M. Horkheimer; T W. Adorno. Dialektik der Aufklarung Philosophische Fragmente. Frankfurt a. M, 1990. S. 130.

10. Подробнее см, E. Barabanov, K. Eimermacher. Die sowjetische bildende Kunst vor und wahrend der Perestrojka – В сб.: К. Eimermacher u.a.(Hrsg).Russland,wohin eilst du? Perestrojka und Kultur.Teil 2. Dortmund, 1996. S.495–554.

11. В. Мизиано. Андеграунд вчера. А что сегодня? – «Декоративное искусство» 1990, № 10, с. 21.

12. «То, что совсем недавно пребывало в состоянии «андеграунда», теперь завоевывает мировой художественный рынок» (Г. Ельшевская. О выставке Графика московских художников. – «Искусство», 1989, № 11, с. 9).

13. В. Война «Наши» на Сотбис. – «Новое время», 1988, № 29, с. 34; ср. там же: «За один вечер почти три миллиона долларов в нашу казну? Неплохо, притом – не затратив гроша».

14. А. Крылов. Вывезти за рубеж можно, НО… «Вернисаж», 1991, № 10, 20 сентября, с 3.

15. Л. Невлер. Dommus. – «Декоративное искусство», 1991,№ 2, с. 17.

16. Простодушие, с которым устроители «Арт-Миф-91» рассказывали о своей коммерческой афере, декорированной заботами о построении отечественного арт-рынка, заслуживает пространного цитирования: «Мы все время говорим, как тут будет складываться рынок, но если его не складывать, он не будет складываться никак. И это мы себе прекрасно представляли. Поэтому, начав готовить вторую ярмарку, мы выступили как продюсерское, а не просто как коммерческое звено. Проще сказать, стали искать потенциальных покупателей. Так что половина закупок, которые были произведены на ярмарке, – это не результат внезапно вспыхнувшего у банков интереса к изобразительному искусству, а результат долгой и кропотливой работы с ними. Они, конечно, слышали от своих иностранных партнеров, что банки на Западе почему-то собирают искусство, издают каталоги, выставляют коллекции, но вообще они мало знали об этой форме инвестирования – был создан специальный экспертный совет, куда вошли не самые неизвестные искусствоведы (Е. Деготь, В. Турчин, И. Ценципер), которые по заказу банков отбирали работы и объясняли будущим владельцам, что есть хорошо в искусстве и какие цены нормальные. Экспертный совет гарантировал непреходящую (sic!) стоимостную сущность (sic!) этих работ. То есть, оценивая работу, условно говоря, в сто тысяч, экспертная комиссия гарантировала, что, если банк через год или два захочет продать эту работу, она будет стоить как минимум столько же. Что в перспективе она не обесценится» («Арт-Миф» по гамбургскому счету. Семинар искусствоведов. Выступление К. Юреневой. – «Декоративное искусство», 1992, № 1–6, с. 3). Ср. комментарий критика: «Замечательно, что банки решили сделать такое массированное вливание в искусство, но не очень понятно, зачем непременно нужно было тратить эти, пока еще миллионы, именно на «Арт-Мифе», ведь искусство – это не лес, который можно закупать на бирже по образцам. Есть основания полагать, что здесь счастливо совпали какие-то банковские спекуляции и желание выступить инвестором в искусство» (А. Ковалев. Даная. Прелиминарии для новой мифологии художественного рынка – Творчество», 1992, № 2, с. 33).

17. В предельно краткой форме взгляды Н. Лумана на искусство представлены в кн.: N. Luhmann. Die Ausdifferenzierung des Kunstsystems. Bern, Benteli Verlag, 1994.

Художественный Журнал / Moscow Art Magazine.

M.,2002 № 46, c. 25–32.

Смерть живописи в девяностых

Но что же с нашим искусством? Не скажем ли мы, что с помощью строительного мастерства оно воздвигает дом, а с помощью живописи – нечто другое, создаваемое подобно человеческому сну для бодрствующих?

Платон. Софист, 266e-d

Обречены ли мы стать лишь негативными?

Ж.-Ф. Лиотар

В будущей истории искусства московские 90-е распадутся на несколько глав. Предметом одной из них, как представляется многим, станет время «смерти живописи». Или, следуя другой формулировке лексикона тех лет, – время «смерти картины». Нет, не угасания, не умирания, но именно смерти. Смерти в самом прямом смысле слова: отделения от жизни в результате необратимого прекращения существования. Допускалось: если что-то живописно-картинное и уцелело в ту пору, то исключительно благодаря выпадению из актуального времени искусства. Такое выпадение мнилось чем-то самоочевидным. Так же, как и актуальное время, своевременность.

Сегодняшние ориентиры заметно сместились – время смерти не щадит некоторые самоочевидности. Во всяком случае, их претензию на неприкосновенность. И тогда под вопросом оказываются и формулировки, и лексикон, и кивающая на них актуальность. Тут-то и пора спросить: Что же та смерть означала? И была ли она? Если «да» – была ли она естественной, добровольной или насильственной? Если «нет» – что подразумевали оповещения о ней?

Не забудем: диагноз «смерть» ставили сами художники. Они же заботились о некрологах. Арт-критики, как обычно, пособничали.

1. Конец – искусства венец

Следует сразу отметить: вести о смерти живописи имеют давнюю историю. Найти в копилке прошлого преобразовательные события и пророческие речения не составит большого труда. Умирали манеры, стили, каноны, направления, незыблемые авторитеты, вечные правила. Во всяком случае, во времена революционного авангарда XX века дело казалось решенным раз и навсегда. Вслед за футуристами на гроб живописи прощальную горсть земли бросили и супрематисты, и конструктивисты, и производственники, звавшие сменить мольберт на фабричные машины. В ту пору, так же как в московские 90-е, хоронили не только старушку процентщицу, но и весь отживший свой век мир буржуазных ценностей. Наследником ему ожидался новый, эсхатологический эон абсолютно Нового Искусства.

Примечательно: тогда, как и сегодня, в видения будущего искусства вплетались упования на новые технологии. Дневник Варвары Степановой за 1919 год сохранил одну из фантазий Александра Родченко: «Сперва мы дошли до понятия, как творить, до искусства в искусствен затем, выкинув это искусство в искусстве, оставили одно творчество, и как в конце концов станет – неважно. Будут не нужны ни холсты, ни краски, и будущее творчество, быть может при помощи того же радия, какими-то невиданными пульверизаторами будет прямо в стены вделывать свои творения, которые без красок, кистей, холстов будут гореть необычайными, еще неизвестными цветами…» Не дожидаясь невиданных пульверизаторов, Родченко взялся за фотоаппарат; Степанова – за проектирование спортивной одежды, за дизайн и агитплакат.

Разумеется, к утопическим проектам, визионерству и новым технологиям дело не сводилось. Претензии авангарда были куда радикальнее. Речь шла о том, чтобы через революционную деструкцию самого циклизма разрушить природно-исторический круговорот возникновения и распада. Верили, что такое освобождение искусства от собственных законов позволит возникнуть новым, доселе неведомым формам жизнетворчества.

Чем все это кончилось – хорошо известно: претензии на радикальное разрушение прежнего символического универсума достаточно скоро лишились собственных оснований, представ составной частью более широкого процесса циклического самовоспроизводства символической системы. Живопись вновь жила. И вновь умерщвлялась. На этот раз – посредством идеологической программы расцвета советского социалистического искусства. Герметическим знаком несогласия с этой программой остаются поздние картины Малевича или Татлина: поиск укрытия в приватности ремесла, в домашней лирике и аргументах вкуса.

Означает ли все это, что мертвые живут дольше? что хоронили тогда либо пустой гроб, либо что-то другое, не живопись?

Ни то и ни другое. Весть о смерти живописи не выводится из горячки вокруг прав наследования или амбициозного самозванства. Не выводится даже из мировой войны и революции, отменивших все то, что Фрейд называл «нашими культурными договорами со смертью». Смерть для искусства имеет такой же конституирующий характер, что и для жизни. Правда, конститутивным, смыслопорождающим моментом смерть выступает лишь в той мере, в какой она осознается. За пределами сознания – смерти нет.

Любопытно: смена вкусов и моды как смерть не воспринимается.

2. По ту сторону вкуса

Сегодня уже забыто: границы, силовые поля, импульсы, магнитные линии послесталинского неоавангарда определялись вовсе не теориями, но особым художественным чутьем: вкусом. Чутье вело в Библиотеку иностранной литературы или на выставки заморского искусства в Сокольники, вкус – открывал мир предпочтений: скажем, Мондриана – Клее, Сулажа – Миро, де Куннига – Поллоку. Вкус воспитывал глаз, был репрезентантом субъективности и провокатором ее бесконечных самообнаружений. Вкус первым откликался и на зов метафизических глубин, и на экзистенциальный вызов. Он служил компасом, гарантом, опорой исходного опыта распознавания нового, витающего в воздухе. Вкусом определялись дистанции между подлинным и мнимым, современным и отсталым. Вкус отменял разрыв между теорией и действительностью, поэзией и правдой. Естественно, живопись была одним из ведущих его инструментов. Ведь именно этот инструмент и позволял открыть универсум субъективности. Более того, он и был воплощением этой субъективности. Именно так и определял живопись Гегель: «принцип конечной и внутри себя бесконечной субъективности». Разумеется, то же самое можно сказать о музыке и поэзии. И действительно, в шестидесятые живопись неразлучна с поэзией. Такова логика авангарда: художники дружат с поэтами и сами пишут стихи; поэты и музыканты – покровительствуют художникам. Союз этот символизировал коллективный опыт приобщения к реальности, наделенной энергиями бытийственного богатства: силами мифа, дерзкого разума, эроса, мистических откровений. Отсюда культ спонтанности, артистизма, экспрессивности жеста, метафизики – всего того, чем дирижировал вкус в живописи, поэзии, музыке.

Конечно же, никакими легальными правами вкус не обладал. Напротив, их приходилось отстаивать на каждом шагу. Вкус был героической фигурой сопротивления в навязанной схватке – «борьбе между вкусом буржуазным, мещанским, примитивным и правильной оценкой завоеваний социализма в труде, быту, искусстве». Для художников андеграунда конечная победа казалась предрешенной: кастрированная, мумифицированная советская живопись оставалась чем угодно, только не искусством. Ведь в зоне его влияния не было, да и быть не могло суждений вкуса; над всем господствовала коллективная воля: репрессивные идеология и бюрократия – постановления, решения, парткомы, выставкомы, отборочные и проверочные комиссии, голосования, собеседования, резолюции… Там, где все подчинялось аскезе воображения и карьерному послушанию, спор о вкусах был неуместен.

Преодолеть тиранию вкуса, т. е. допустить и принять иной способ отношения к живописи, иные критерии, иные позиции, вообще иное в пространстве современного искусства, было одной из самых трудных задач московского андеграунда вплоть до 70-х. Ведь иной – иной по отношению к тотальности советского искусства – была сама подпольная живопись. Чем же должно быть иное инаковости? Разумеется, только радикальностью разрыва с круговой, имманентной логикой вкуса. При этом единственной диалектической возможностью преодоления дихотомии вкуса могло быть только обнаружение зоны «живописи после живописи».

Вестью о возможности такой зоны стал американский поп-арт. Первые опыты его рецепции теперь хорошо известны: достаточно назвать имена Михаила Чернышева, Михаила Рогинского, Бориса Турецкого. Именно к их опыту и восходит основоположный принцип самоорганизации новой московской живописи и последующей ее самодифференциации. Другим важным поворотом в том же русле оказался соц-арт Комара и Меламида, включивших в живопись прежде табуированные андеграундом идеологемы советской культуры. Вкус здесь был редуцирован до «чувства юмора», анекдота, иронии, карнавального переиначивания. Лирическая, метафизическая или критическая субъективность оттеснилась метафигурами наблюдателя, комментатора, автора-персонажа, отчужденного агента. Все эти принципы перешли в инсценирование работы над картиной и к художникам 90-х.

Последний удар по живописному вкусу нанес Иван Чуйков своей стратегией игры: уравниванием высокого и низкого, мастерства и китча, спонтанности и системы. Сама виртуозность такой игры, где одновременно участвуют предельная редукция, интеллектуализм и активность всех чувственно-пластических регистров живописи, открыла совершенно новую перспективу. Игрой «в живопись» Чуйков вернул картине энигму. То, с чем русская поэзия связывала само искусство: «игра загадочней всего…»

Для танатографии московской живописи 90-х без подобного рода экскурса в историю не обойтись: анамнез предшествует диагнозу. Смысл же этой истории (даже в предельно усеченном варианте) довольно прост: средствами живописи московские художники 60-х и 70-х поставили перед искусством вопрос о его границах В 90-е ответом на него стал вопрос о правах живописи задавать подобные вопросы. Всерьез говорить о картине как форме современного искусства стало признаком дурного тона. Живопись слилась с объектом, картина – растворилась в инсталляции. Спор о вкусах оказался вновь неуместен.

3. Постсоветская аскеза: платонизм и кинизм

Обычно 90-е описываются как время господства телесности. Именно она будто бы и сгубила старушку живопись. На деле все было не так.

Прежде всего, «смерти живописи» в 90-е предшествовал период ее агонии конца 80-х, когда, кажется, не было художника, не занимавшегося бесперебойным распределением красящих веществ по той либо иной поверхности. В символической системе культурных трансформаций такая живопись должна была обозначать выход из советской системы идеологического искусства к искусству рыночному или – о чем стыдливо еще долго не договаривали – к искусству буржуазному. Что представляла собой подобная рыночная экспансия, лучше всего проясняет (подсказка читателям, пребывавшим в те годы в детстве или отрочестве) не столько каталог московского аукциона Сотбис, сколько каталог огромной выставки живописи «Лабиринт» (Labyrinth. Neue Kunst aus Moskau, 1988). Пролистайте его. Налицо явные попытки самоубийства: иначе чем суицидным все это самоуничижительное подражательство «трансавангарду», «новым диким» и салонному модернизму назвать невозможно.

Другим фактором, побуждавшим живопись к эвтаназии, стало отождествление проблематики современного искусства с местной версией concept art’a, получившего имя «московского концептуализма» еще в семидесятые годы. С танатологической точки зрения, московская идеологизация (отсюда «изм») concept art’a интересна прежде всего доминантой платонического дуализма, де аскетическая борьба за бессмертное искусство. На этот раз – посредством кинических стратегий. Это не метафора. Историку московского акционизма 90-х действительно не обойтись без ссылок на рассказы о Диогене-кинике, который прилюдно справлял свои дела: «и те, что относятся к Деметре, и те, что к Афродите», без стеснения занимался у всех на глазах мастурбацией, испражнялся и мочился, как собака; или – на рассказы о Кратете и Гиппархии – кинической паре, прилюдно отпраздновавших свою собачью свадьбу, киногамию, и, говоря словами Диогена Лаэртского, «продолжавших повсюду ложиться у всех на глазах и побиравшихся по чужим застольям»; или – на рассказы о рискованных обсцентных шутках и сквернословии киников, для которых «искусство» и «пластика» уже изначально принадлежат разным мирам. Искусство – из вечного мира идей, пластика – из мира чувственно-телесного, ограниченного, падшего. Отсюда забота о смерти: усилия по отделению искусства (= бессмертной идеи-души) от ненавистной пластики (=тела), в темнице которой (которого) томится бессмертие. При этом не следует забывать: энтузиастами освобождения искусства от пластики, естественно, были те, кто либо не имел специального художественного образования, либо потерпел в области живописи сокрушительное поражение, однако в бессмертии искусства никогда не сомневался.

Из этого контекста следует: телесность 90-х – вовсе не «раблезианство» и «социальная агрессия», но все та ж Без такого экскурса в историю культурный смысл московского акционизма вряд ли будет понятен. Ведь речь идет о 90-х. А стратегии кинизма, в подрывную деятельность которого входило вынесение на всеобщее обозрение всего интимного и низменного, были, как известно, культурными стратегиями буржуазии.

К своей культурной гегемонии, согласно анализу Слотердайка, буржуазия пришла не только благодаря развитию товарной экономики, но и благодаря вынесению на всеобщее обозрение интимного: своего мира чувств, мира любви, мира тела, вообще внутреннего мира со всеми его коллизиями. Понятно, что в России времен агрессивно-навязчивой апологии буржуазных ценностей именно такая стратегия оказалась наиболее востребованной, актуальной. Отсюда и смычка с масс-медиальным шоу-бизнесом: ведь жесты, эпатирующие обывателя, в действительности являются апологией буржуазного сознания. Не случайно их особенно пестовали в новорусских галереях.

Возможно, не все помнят: Антисфен, основатель кинизма, и Платон имели общего учителя – Сократа. И оба восхищались его презрением к страстям. Отсюда их аскетизм: с одной стороны, подкрепляющий дерзости киника, с другой – заботящийся об отлучении бестелесной платонической идеи от сновидческой плотности. Нечто похожее и в аскетизме московских 90-х. С одной стороны, кинические дерзости театрализованной эстетики шока (первые знаки – галерея «Риджина»), подкрепленные обличительным пафосом товарного производства рыночно-буржуазного искусства (впрочем, не без тайной надежды, что борьба с товаром может и сама стать товаром). С другой – бесплотность идей-проектов, отрицающих всякую художественную воплощенность в форме, в пластике, помимо эстетики черно-белой психоделики или безудержного китча.

Понятно: и там, и там живопись решительно осуждена; притом смерть ее выставляется не естественной участью, но наказанием за грех, прежде всего за грех плоти. Разумеется, «бесконечная внутри себя субъективность» иного и не заслуживает: ведь она включает в себя не только аскезу, но и чувственное, страстное, полное наслаждений, эротическое в игре различий богатство, неистощимое в своей щедрости и жизненной мощи. Всю эту «сытость» московская эстетическая аскеза решительно отвергла. Противостояла ей собственная практика концептуализма 90-х: помоечный хлам, рухлядь, прах (memento mori «из праха в прах»), все необязательное, несделанное, невнятное, нечленораздельное, либо – откровенно шарлатанское, юродивое.

«Актуальная живопись» 90-х следует той же программе: она инсценирует живопись посредством картины. В силовом поле ее негативности картина предстает некой бесплотной, как бы бестелесной живописью. Из той же негативности – презрение к будущему: нарочитая недолговечность используемого материала, подверженного скорому распаду – шариковая ручка на плохой газетной бумаге, монохромные потеки на раскуроченных обрывках картона, полиэтилен с облезающей на глазах краской… Во всем боязнь оказаться привязанным к настоящему, к длительности, к переходу в завтрашний день зрелости. Поэтому если для живописи, скажем, цвет – это энергия, сила и масса, требующие особой организации, где абсолютны мощь звучания, ритм, соотношение объемов, то для инсценированной картины цвет-только условный знак цвета; сама же картина – объект среди других объектов: всегда нечто убогое, жалкое, ничтожное, нарочито выморочное, низменное и одновременно гротескно-амбициозное.

Примечательно: масштабное инсценирование живописи посредством картины начали «мухоморы» – художники с театральным, декоративно-сценографическим образованием. Та же театральность утвердилась и в 90-х. Она вполне соответствовала аскетической подозрительности в спектакулярном характере мироустройства, в оккупации мира фикциями, иллюзиями, симулякрами. Тематическое инсценирование живописи тем самым заметно расширилось: сюда вплелись темы социального заказа, компьютерного мира, политической активности, критического жеста, страха несостоятельности или невозможности репрезентации и прочих фобий художника перед вызовом искусства. Соответственно, расширилась и аскетическая экспансия: с одной стороны, через отказ от профессионализма и рекрутирование в арт-мир автодидактов и любителей; с другой – через совсем не постмодернистский плагиат, через экспроприацию вместо апроприации, через «аннексию без контрибуций», через обесценивающее тусовочное обобществление идей и вещей.

Таким образом, «смерть живописи» – один из актов самоинсценирования московского аскетизма 90-х. С танатологической точки зрения, здесь немало аспектов, заслуживающих пристального внимания. Например, амбивалентное сочетание мемориально-минималистической стыдливости («нечего смотреть, нечего тратить время») с мемориально-зрелищным скоморошеством. Или – исступленное некрологическое говорение, экстатическо-поминальные потоки слов, изнурительных текстов, объяснений, сверхценных проектов, завиральных теорий, галлюциногенных откровений и глобальных обобщений.

Однако наиболее интересный аспект – это, конечно же, смех, конституирующий мистерию самоинсценирований.

4. Стратегии осмеяния

Со смехом в московской художественной субкультуре не все ясно. Обычно принято говорить о карнавальном перевертывании высокого, о смене мест сакрального и профанного. При этом ирония отождествляется стравестией,т. е. с гротескным использованием готовых форм в иных целях, нежели те, что имел в виду создавший их автор. К такого рода переодеваниям и переиначиваниям сводятся все линии московского постметафизического искусства от соц-арта и апт-арта до примитива. При этом теоретическая рефлексия репрезентирует себя тем же самопародированием: либо в духе бахтинского раблезианства, либо в местных традициях юродства.

Однако смех указывает не только на комическое. От святого Ноткера (830–912), монаха Сан-Галленского монастыря, автора трактатов по теории музыки (в частности, о делении монохорда) и композитора (музыка к «Media in vita in morte sumus»), сохранилось столь же простое, сколь глубокомысленное определение: «Homo est animal rationale, mortale, risus сарах» – «Человек есть существо разумное, смертное, способное смеяться». Нечто сходное можно найти в «Слезах Эроса» у прошедшего искус католицизма Жоржа Батая: «Смерть соединяет со слезами… Но ведь смех не так уж противоположен слезам». Постмодернистским комментарием к той же теме может служить знаменитый роман Умберто Эко, где пропитанная ядом книга о смехе сеет вокруг себя смерть, пока, наконец, сама не истребляется в пламени горящего монастыря.

Как показал этолог Конрад Лоренц, смех эволюционно связан с агрессией и является ритуализованной переориентацией угрожающих жестов. Действительно, диапазон агрессивности, сопровождающейся смехом, достаточно широк: есть смех сардонический (исходно – ритуально-убийственный, затем – злобный, уничтожающий), саркастический (язвительный), циничный, или кинический (обнажающе-низводящий), глумливый, дикий, жестокий, беспощадный, ехидный, едкий, желчный, злобный, злорадный, ядовитый. О смехе, напоминает В. Пропп, говорят как об «орудии уничтожения»: он уничтожает мнимый авторитет и мнимое величие тех, кто подвергается насмешке. Или – как об орудии наказания: высмеивания, осмеяния, посрамления. Такое осмеяние означает несостоятельность, конец, смерть чему-то. Неспособность или нежелание смеяться вместе с остальными исключает человека из коллектива «своих», делает его «чужим» и чуждым порядку коллективной жизни, мертвым для нее. Даже если такой коллектив не институализирован, как, например, «тусовка».

В московском искусстве связь смерти и смеха не проявлена. Тут область сокрытого. Теорию (т. е. в буквальном смысле видимое), как и принято в тусовке, заменяет риторическая энтимема: подразумеваемое. Смех – основной элемент конвенции московского арт-мира; без него – будь то конформистское и/или агрессивное самоосмеяние – не обходятся ни репрезентация, ни зрелищный обмен. Однако Танатос под маской смеха обычно не упоминается. Тематизирован он лишь инсценированием «эстетики шока» или художественной практикой, не чуждающейся некрофильско-макарбических сюжетов. При том, что сама природа негативного остается непроясненной.

5. Эликсир бессмертия

Оттепельные времена «перестройки» как-то сразу и наглядно обнажили прежде сокрытое: оказалось, все линии московского живописно-картинного производства устремлены к единой точке схода – китчу. Поразительным образом в этой точке сошлось все: вкус и безвкусие, спонтанность и рефлексия, серьезность и пародия. Китчем оказался и престарелый соцреализм академиков живописи, и маньеризм московских леваков, и малогрузинский коммерческий сюрреализм, и молодежное приспособленчество к новому социальному заказу, и, наконец, саморепрезентации андеграунда.

Надо заметить, участники неофициального искусства оказались в более выгодном положении, нежели остальные держатели палитр: они работали с китчем давно и сознательно. Прежде всего, конечно, художники соц-арта и близкие к ним Булатов, Кабаков, Чуйков. Из молодых – участники «Апт-арта», чуть раньше группа «Мухомор», позже «Чемпионы мира»; они опирались уже не на поп-арт, но на американские и европейские варианты китч-арта (kitsch-art): прежде всего на американскую «плохую живопись» (Bad painting) конца 70-х и на господствовавший в 80-е фан-арт (fun-art), самым известным символом которого стал Кит Херинг. И, наконец, на параллельные им тенденции пост-поп-артистского искусства, представленного в середине восьмидесятых такими именами, как, скажем, Джефф Кунс, Синди Шерман, Хаим Стейнбах, Милан Кунц, Ронда Цвиллингер, Пьер и Жилль, Ясумаса Моримура, Уильям Вегман.

Понятно: китч-арт – вовсе не производство китча, но работа художника со всем тем, что в современной массовой культуре стало синонимом возвышенного, красивого, идиллического, сентиментального, ужасного, мистического, духовного. Поэтому в мире китч-арта также цветут эдемские сады, человек блаженствует рядом с животными, картины украшены роскошным орнаментом или сверкают золотом и бижутерией, барокко соседствуете персонажами комиксов, рекламы, фильмов и всевозможными «звездами». В этом смысле китч-арт– прямой наследник поп-арта (прежде всего Энди Уорхола) и имеет много общего с его иронической идеологией разрушения иерархии предметов и контекстов. В чем такая общность состоит и что молодые московские живописцы унаследовали от художников старшего поколения, прошедших школу поп-арта и концептуализма, можно видеть на примере таких разных художников, как Чуйков, Гороховский или Файбисович, сохранивших зоны переходов от прошлых стилей к новым тенденциям.

Именно с китч-артом и идентифицировала себя живопись художников 90-х. В последнее время, в связи с запросами арт-рынка, этот московский вариант китч-арта стали называть «актуальной живописью». Понятно, что вне пиаровских технологий актуальность та ко го типа художественного производства весьма относительна. Даже по местным масштабам ей почти три десятка лет, представленных разными поколениями. С танатологической точки зрения, тут невольно приходится думать о синдроме мумификации – невротическом эквиваленте древней мечты об эликсире бессмертия.

В каком-то смысле такой эликсир и найден китч-артом: ведь для него нет времени. Картина, инсценирующая живопись, не нуждается во времени живописи. Для нее достаточно сканирующего взгляда, считывающего цитаты и содержания незамысловатых анекдотов, инфантильных каламбуров или клишированных сопоставлений из двух – когда-то контрастных, а ныне банализированных – рядов культурных символов. Здесь нет и быть не может истории; ее заменяет местное летоисчисление хронистов с только им известными «до» и «после». Все поглощено аскезой тантрического ритуала «символического обмена», психоделическими трансформациями или смехотворным укрыванием плагиата в одежках «апроприации». В результате – картина как иллюстрация тезиса Маршалла Маклюэна: «Medium is message».

На фоне платонической и кинической аскезы московская антиживопись китч-арта выглядит символом универсальной негативности. Она и вправду вобрала в себя необратимое: смерть советской истории, травмы передела сфер влияний в искусстве, цинизм социокультурного каннибализма. И она действительно универсальна: посредством нее моделируются любые другие практики, позволяющие подчинить контркультуру буржуазному шоу-бизнесу и рыночной эксплуатации.

Очевидно: тотальность такой негативности ставит под вопрос и критические ресурсы пародии. Даже такой, которая способна показать, что за внешними формами давно ничего нет, что за ними – пустота. В самом деле, на что она может рассчитывать, если осмеяние лишило ее статуса метаязыка? если она – зеркало пустоты?

6. Жертвоприношение или эвтаназия?

Смерть живописи – не только смерть художника-живописца, но и смерть зрителя. Или иначе, негация собственного времени визуального созерцания как времени чистой субъективности в актах ее эстетической актуализации.

Для арт-критика тут одна из «неудобных» проблем: если редукционизм современного искусства живет капиталом предшествующих культур, на что используются кредиты искусствоведения? В самом деле: если живопись определяется лишь ей присущей способностью удерживать взгляд в состоянии предельной визуальной активности, эквивалентной ценностям ее собственных содержаний, то что должно означать для критика согласие с редукцией сканирующего взгляда, считывающего «информацию»? Добровольный уход из живописи, эвтаназию или – жертвоприношение этой самой живописи?

Очевидно, согласие на смерть живописи должно быть также и согласием на смерть ее критика. Так и происходит. С существенной оговоркой: и то, и другое спровоцировано стратегиями самоинсценирования. Отсюда – зеркальная зависимость критика и автора картин. Их объединяет ритуал «символического обмена», аскеза глаза и коллективная порука осмеяния. Кажется, будто и художник, и критик пытаются что-то наблюдать, отслеживать, классифицировать. Однако, поразительным образом, – не покидая общего, единого для них поля риторического подразумеваемого.

Внутри этого поля и действуют налаженные механизмы аргументации. За его пределами они, естественно, выглядят мифами, баснословием. Скажем, миф об актуальности китч-арта, миф о пластической беспомощности русского искусства, будто бы всецело подчиненного литературности, миф о провинциальности русской культуры и вторичности русскою искусства, миф о смерти модернизма в современной западной культуре и т. д.

Любопытно: в московском искусстве живопись умирала во время триумфального шествия постмодернистской идеологии. Разумеется, местного разлива. На Западе такой идеологии не было. Были теории, дискуссии, диагностические проекты, направленные на выявление системообразующих принципов, необходимых для гармонизации противоречий в условиях постиндустриального общества и глобализации. Поэтому и постмодернизм отождествлялся там с подчеркнутой толерантностью, радикальным плюрализмом, интеграцией модернизма средствами эстетизма, игры, гедонизма и прочих приманок постиндустриальной пресыщенности. В чудовищно бедной и агрессивной России 90-х ни о каком постиндустриальном, сверхинформационном обществе речь, конечно, идти не могла. Речь шла о ситуации догоняющей модернизации. Для московского искусства и критики это означало еще одно инсценирование: использование постмодернистских стратегий при полном отсутствии базиса постиндустриальной культуры (= постмодерна). Так родился «постмодернистский» авангардизм: беспощадная псовая охота за модернизмом. Живопись, разумеется, была зачислена в список дичи, не охраняемой ни Красной книгой, ни охотничьими сезонами.

В ту пору арт-критика жила верой в то, что если искусство выражает себя в дискурсе, то, соответственно, дискурс об искусстве может и должен создавать новые виды власти. Символом этой власти служила местная версия деконструкции. Именно таким образом все художественное сообщество оказалось соучастником: нет, вовсе не деконструкции, но демонтажа, деструкции предшествовавшего наследия. Поскольку человеческая деструктивность как одно из проявлений тотальной негативности достаточно хорошо исследована психоаналитической танатологией, здесь, очевидно, и можно поставить отсылочное многоточие. Занимательные подробности читатель найдет на книжной полке с надписью «Психология, психоанализ».

7. Мафусаилов век

Библейский патриарх Мафусаил прожил 969 лет. Век живописи дольше. Понятно: в качестве «материальной деятельности» и «материальных объектов» ни живопись, ни живописная картина в девяностые не умирали. К счастью для музейных работников, частных коллекционеров, устроителей аукционов, искусствоведов, руководителей дипломных работ, студентов и журналистов, в девяностые работали (список алфавитный и неполный!): Г. Брускин, Э. Булатов, О. Васильев, Э. Гороховский, Ю. Злотников, М. Рогинский, Н.Турнова,С. Файбисович, И. Чуйков,А. Юликов. Все сделанное ими не совпадает с теми общими линиями и единой точкой схода, о которых говорилось выше. Проблематика современной картины, современной живописи и современного искусства у каждого из них никогда не зависела от объявлений о готовящейся выставке зеленого, красного, геометрического или абстрактного искусства. Они и в самом деле свободные художники.

Скорее всего именно эта их свобода и независимость и делают их живо-письтрудной для восприятия. Трудной, поскольку все связанное с живописью опирается на труд глаза и мысли. Никакая зрелищность заменить его не может. И тут каждый выбирает собственное время искусства.

Выбор не только дан, но и задан: процесс символической рекомбинации центральных и периферийных слагаемых московской культуры еще не завершен. Сегодня в нем различимы две доминантные тенденции.

Одна – имеет явные черты советского прошлого: вытеснение субъективного коллективным, исключительная роль канона, апроприация (вспомним ленинское: «лучшие образцы и традиции»), идеологическая борьба с модернизмом, иерархии, потребность в главном (эталонном, героизированном) художнике, заказ как «смешение процесса совращения с процессом производства» (Ж. Бодрийяр), аскетизм в отношении самозаконных проблем живописи и всего пластического («борьба с формализмом»), ограничения в разнообразии при необузданном (компенсаторном) экстатическом говорении. Рецидив такого рода архаики в виде негативного оттиска соцреализма вполне объясним. Поскольку московское искусство 90-х является составной частью процесса трансформации советской системы в постсоветскую, логика которого в области искусства всерьез не анализировалась, то и степень бессознательных заимствований в области искусства остается не замеченной из-за внешних несовпадений в области форм. Однако на более глубоком уровне сходство с моделью советского искусства, конечно же, бросается в глаза.

Другая тенденция – приближение к поставангардной ситуации в мировом искусстве, где круговорот «жизни-и-смерти» давно символизирован и историзирован, вписан в сетку символов, представлен как часть символического порядка, продуцирующего самого себя, подобно механизмам моды. Именно в рамках этой моды слухи о конце живописи счастливо уживались и уживаются с ее благоденствием в музеях, на выставках или аукционах. Очевидно, в той мере, в какой культурная революция будет поглощена революцией потребительской, а экзогенная модернизация – эндогенной, агрессия московских аутсайдеров («на Западе нас патологически недопонимают») сменится на более респектабельное буржуазное искусство, конвенционально включающее в себя и (само)критику этого буржуазного искусства.

Возможны ли иные сценарии? Несомненно. Но при условии, что вопрос о смерти останется конституирующим принципом жизни. В нашем случае – жизни в искусстве. Полноценной жизни.

Художественный Журнал/Moscow Art Magazine.

М.,2002 № 43–44, с. 39–45.

К критике критики

Язык древних греков наделил профессию критика пугающей ответственностью: kriticos (от глагола krino) – человек, способный вершить суд: разбирать, обвинять, объяснять, решать, осуждать, постановлять. Все это – судебная терминология. Оттого же глагола krino происходят два других слова, удержанных лексиконом современной критики: кризис – первоначально «суд, спор, толкование, приговор, испытание» и критерий – «признак, по которому можно судить», «мерило» и одновременно «место суда, судилище». На этой лексической базе античного судопроизводства, переиначенного религиозной метафорикой Нового Завета, и сформировалось современное понятие критики: умение обоснованно судить, оценивать, оспаривать, давать отзыв, проверять, экзаменовать, выявлять достоинства и недостатки. Но главное – судить обоснованно.

Здесь-то и двоится первый вопрос: что является основанием такого умения судить и с чем связаны судейские критерии? Ведь художественная критика или, как принято говорить сегодня, арт-критика – в первую очередь все тот же суд: разбирательство достоинств и недостатков с последующим вынесением решений. Критик в роли оценщика – лишь другой ракурс той же темы: оценивающее суждение опять-таки неотделимо от способности верно определять, скажем, уровень профессионализма, масштаб значения художественного произведения, правильность или погрешность исполнения. Таков критик и в роли истолкователя, толмача, переводчика: перевод, подобно всякому разбирательству, невозможен без соблюдения заданных правил. (Даже если речь идет о таком артистическом самоинсценировании, как деконструкция.)

Во всех этих «умениях» критика, как видим, есть нечто, настойчиво выводящее его дело за пределы «чистой» субъективности. Прежде всего – наличие общезначимого, разделенного с другими: правила, коды, конвенции, каноны, позиции, регулятивные принципы, без которых никакой правый суд просто невозможен. Если же присутствия подобных элементов мы не находим, то говорим, что аргументированная критика подменена критиканством: скажем, «мелочными придирками», «грубыми нападками», «пристрастными суждениями», «близорукими обобщениями». Однако, с другой стороны, отказ критика от субъективности, от личностной позиции, от собственных принципов и предпочтений также разрушителен для его дела. В таком случае мы говорим о «бездушной критике», о «формальных оценках», о «шаблонности суждений» и т. д. Отсюда и традиционное недовольство художников: «критики ничего не понимают», «критики навешивают ярлыки», «критики тенденциозны». Очевидно, подобное недовольство связано с тем, что критик либо слишком удалился от системы общих критериев, либо – от личностной ответственности за свои суждения.

Таким образом, каким бы методом ни руководствовался критик, всякий раз определяющим остается не столько способ теоретического исследования, сколько та конструкция общезначимого, на которую опирается и к которой апеллирует критическое суждение. Все это и позволяет переформулировать наш первый вопрос. Итак, что является исходным основанием критики в системе современного искусства? Чем обусловлены ее суждения и критерии, с необходимостью включенные в мир субъективного? Или иначе: что является основанием для суждений, оценок, истолкований арт-критика в системе современного искусства?

Критика в системе полей культуры

Ответ не может быть простым. С позиции системного анализа художественная критика не является простым феноменом. Она, говоря языком социокультурной аналитики Пьера Бурдье, принадлежит сразу нескольким полям. Во-первых, общему полю культурного производства, во-вторых, более узкому полю системы современного искусства, в-третьих, собственному полю художественной критики. Без такого прояснения полей арт-критики понять изменение ее функций будет непросто. Ведь эти разные, хотя и включающие друг друга в себя поля, принадлежат разным социальным пространствам: прежде – достаточно широкому социально-политическому и культурному пространству, затем – более узкому пространству системы современного искусства и, наконец, – особому пространству собственной проблематики арт-критики.

Обычно критику рассматривают как пограничную область, связанную с множеством жизненных миров: миром ценностей, информации, политики, рынка, коммуникативных взаимодействий, масс-медийных технологий. Это справедливо. Однако у критики есть и собственная предметная область, собственные техники самоописаний, своя проблематика, свои столкновения интересов, свои ожидания и свой символический капитал. Чтобы все эти предваряющие различения не приобрели характера метафизических классификаций, попробуем первым делом развести ряды содержаний и функций.

И предметно, и функционально художественная критика позволяет рассматривать себя в двойной перспективе: в горизонте общей истории критической мысли и в горизонте системы искусства, арт-мира. Арт-критика в горизонте общей истории критики – одна из модификаций критической мысли, вбирающей в себя наследие тысячелетий. Именно поэтому современная критика немыслима без опыта, сформированного античной риторикой, философией, теорией искусства. Критика исторична. Ее путь от античности к сегодняшнему дню – прежде всего путь от мифа к логосу, к возрастанию рациональности, самоорганизации и научности; многочисленные отступления (вроде модной в XIX веке критики «настроения») не покидают силового поля правил. Разумеется, критика не является наукой, но она невозможна без постоянной оглядки на требования достоверности, доказательности, теоретической рефлексии.

Исторически особые социальные функции новоевропейской критики сформировались из ритуала светской беседы в салоне. Критика была здесь особым дискурсом о тех или иных произведениях искусства, основанном, с одной стороны, на «общих местах» (скажем, канона, стиля, моды), с другой – на утонченных суждениях вкуса и субъективном опыте истолкований оценок, эффектов, значений, смыслов. Существенно: такая критика была рассчитана на особый круг компетентных участников беседы, а вовсе не на ученых или профессионалов. Позже, при переходе к «салонам на бумаге» – периодической печати – критика дифференцировалась, приобрела черты профессионализма относительно разных уровней компетенции. По сей день любая газета или журнал ориентированы на свой салон: «собственную аудиторию». Посредником между искусством и этой аудиторией выступает арт-журналисти-ка. Ее основа – хроника «наиболее интересных» художественных событий, о которых арт-журналист считает своей обязанностью поведать «своим читателям». (Такая журналистика была и в дореволюционной России, и в советской; существует она и по сей день.) Все это – достояние общего поля культурного производства.

Возникновение собственного поля арт-критики обязано образованию системы современного искусства. Именно возникновение автономной системы современного искусства и породило специализированную арт-критику, рассчитанную не столько на общую компетенцию публики, сколько на высоких профессионалов. Соответственно, возникли и специальные периодические издания, способствовавшие дальнейшей специализации критики, направленной на диагностическое описание и анализ всех значимых феноменов арт-мира: от институций до художественных процессов и, конечно же, – как в былые времена! – отдельных произведений отдельных авторов. При этом, что особенно важно, диагностические описания, аналитика и интерпретация стали выступать мощными конституирующими принципами самих художественных процессов.

Система современного искусства

Поскольку современное искусство является относительно автономной самоорганизующейся и самодифференцирующейся социальной (под)системой, то, соответственно, и арт-критика, принадлежащая к той же (под)системе современного искусства, выступает неотъемлемым – т. е. необходимым, системообразующим, структурным – элементом общего поля производства символической продукции. Или, говоря иначе: в системе современного искусства критика играет роль столь же значительную, что и все остальные составляющие системы – произведение, куратор, выставка, рынок, цена, ценность, музей, репродуцирование и т. д. Без любого из этих элементов самоорганизация и самодифференциация социальной системы современного арт-мира принимает искаженные, уродливые формы. В отличие от арт-журналистики, «факультативной» арт-критики в системе искусства не бывает.

Разумеется, роль современной арт-критики заметно меняется от требований сцены. Одно – принадлежность к институциональному порядку: к институциям производства (каталоги, специальные журналы и сопутствующие экспозициям тексты), к институциям музейной деятельности (анализ экспозиции, хранения, реставрации), к институциям выставочных проектов различных уровней (от региональных до международных) и, соответственно, вовлеченность во внутриинституциональный процесс легитимации (о чем стоит писать больше, о чем – меньше, а о чем – не писать вообще). Другое – критика внутри системы современного искусства, где она (критика) выступает в качестве практической теории искусства. В силу своего конституирующего характера эта практическая теория является основным механизмом конструирования образов, понятий и терминологического инструментария. Критика создает конструкты – т. е. ментальные фиксации ненаблюдаемых сущностей, наподобие элементарных частиц в физике, генов в биологии, психологических типов или типов общественных структур. Кстати, понятие «современное искусство» – тоже конструкт, предполагающий обязательные для него связи с теорией и типологией. На деле мы видим лишь те или иные артефакты, практики, акты, неутомимо вторгающиеся в нашу повседневность, однако понять, в какой мере они относятся к современному искусству, мы можем только через конструкт contemporary art, превращающий неочевидное в социально и культурно значимую «очевидность». Наконец, третье – критика как собственно творческая, художественная деятельность, посредством которой арт-критик инсценирует собственную субъективность в качестве рефлексивного обрамления множественных точек зрения, переживаний и действий.

Становление современной арт-критики обусловлено не только революциями авангардного искусства, но и тем, что революциям предшествовало. Прежде всего – совершенно новая для всей тысячелетней традиции ситуация создания произведений искусства помимо заказа. Художник Нового времени сам выступил заказчиком собственных произведений. И одновременно – их интерпретатором, порой даже теоретиком. В этом смысле эмансипированная арт-критика вторит художнику: ее специализированные интерпретации, ее классификации и ее «переводы на общепонятный язык» оказываются неотъемлемой, конституирующей компонентой общего художественного процесса. Вне легитимации подобных интерпретаций и переводов работа художника, арт-рынок или музей современного искусства теряют всякий смысл.

Все это можно представить и в другом ракурсе – через динамику социокультурного цикла. Сначала – индивидуальное производство артефактов в системе современного искусства и распространение их в микросреде, производящей свой критический анализ, интерпретацию, отбор, продвижение в зону проблемного поля культуры, затем – приобщение к системе массовых коммуникаций, переход к системе социокультурных ценностей макросреды: к системе широких международных выставок, к музейным экспозициям, к репродуцированию в широкой прессе, к включению в образовательные программы, к устойчивому присутствию в новостном обмене и т. д. В конце концов – через объединение культурной памяти общества (диахронический аспект) с его культурным сознанием (синхронический аспект) – участие в общем поле культурного капитала, провоцирующего новые инвестиции в новые акты нового индивидуального производства новых артефактов внутри нового цикла.

Одна из трудностей современного российского арт-мира состоит в том, что порядки культурных систем микро– и макросреды постоянно смешиваются самими участниками художественного сообщества. При этом границы проблемного поля, значимость в нем тех или иных практик и артефактов чаще всего определяются не арт-критикой, но претендующими на ее роль газетными репортерами, арт-журналистами. Ведь арт-критикой у нас именуется все, что кем-либо и где-либо пишется об искусстве. Зона микросреды крайне аморфна. В результате художественные процессы, которые требуют специальной проработки, специальных навыков, знания истории искусства и квалифицированного знакомства с новейшими тенденциями, сразу же втягиваются в новостной обмен макросреды и канонизируются без всякой экспертизы. И это при том, что микросреду чаще всего заменяет «тусовка» – зыбкая среда молвы, клановых предпочтений, непроясненных конвенций, традиций, ярлыков.

И все же: различие между арт-журналистикой, зависимой от редакционной политики, занимаемого положения и используемых масс-медийных средств, с их критериями рейтинга, злободневности (актуальности), сенсационности, и работой арт-критика над специализированными текстами вовсе не предполагает непреодолимой стены. Напротив, оно допускает встречное движение к расширению проблемного поля и большей проясненности аргументации. Куда болезненней разрыв между арт-критикой и искусствознанием.

Современная арт-критика испытывает определенное недоверие к теориям науки об искусстве. И справедливо. Здесь-то и возникает особая тема, требующая развернутого разговора: «художественная критика versus искусствознание?». Предваряя такой разговор, следует отметить взаимное отторжение, с которым, кажется, свыкся местный арт-мир: с обеих сторон, разделенных предполагаемым versus, искусствознание мыслится академической дисциплиной, крайне удаленной от актуальной проблематики современного искусства. В этой области – скажу от лица искусствоведов – искусствоведческая терминология нашей науки об искусстве лишена даже претензий на какую-либо четкость, а классификация художественных направлений – системности и ясности. Такова же связь современных художественных процессов с историей искусства. Так же и для арт-критики: современное искусство для нее не имеет никаких связей ни с историей современного искусства, ни со способами его научного исследования. То же – с отсутствием четкой терминологии и не выработанной до сих пор классификацией. Хотя внутри современного арт-мира критика и стимулировала рефлексию о соотношении современного искусства с культурным наследием, с региональной и мировой средой – все это не было воспринято современным российским искусствознанием. Вообще филологический анализ нашего искусствоведческого дискурса приводит к удручающим результатам: в нем, согласно выводам специалистов, доминируют квазитермины, оценочные метафоры, высокая степень предсказуемости и доминанты «мужской модели мира»… Понятно, арт-критика, лишенная собственного научного базиса, вынуждена прибегать – и чаще всего некритически! – к услугам междисциплинарных стратегий. Мы с этим свыклись. Но попытайтесь представить музыкальную критику, живущую отторжением музыковедения и его терминологии.

Наследие и наследники

Московская художественная критика 90-х – прямая наследница двух миров: мира официальной советской критики и мира андеграунда, сотканного из бесконечных разговоров в мастерских, а затем продолженных сам– и тамиздатом. Сегодня обе составляющие генеалогического древа молчаливо отрицаются. Однако без них трудно понять то, что растет от неусохших корней.

Конечно, корни и ветви не одно и то же: советская критика была частью идеологической системы, где идеология выступала и методологией, и мерилом научности науки и художественности искусства, и дискурсной формацией любого дискурса. При этом сама критика была разом и апологетикой идеологии, и ее инструментом, и одним из ее институтов. В этом своем качестве она и выступала институцией советской системы искусства: секция критиков, будто дворовые, принадлежала… Союзу художников!

В советском Союзе художников, разумеется, были и ниши: скажем, пресловутый «левый МОСХ». Работа в этих нишах предполагала поступательную смену устных форм критики (практика более раскованных устных обсуждений) на письменные, с продвижением от малых жанров (короткие заметки, рецензии, обзоры) к «проблемным статьям». В нишах рождался и особый язык – язык эвфемизмов, таких как, скажем, «молодежная выставка», «экспериментальное искусство», «новые веяния», «тихая живопись», «тихая графика». Все это требовало исключительной изобретательности, апеллировавшей к подразумеваемым подтекстам. Например, сюрреалист Соостер мог расхваливаться в журналах тех времен не за свой сюрреализм, но за оригинальность в иллюстрировании научной фантастики. То есть достижения художника оценивались в необычном ключе, и в действительности эта оценка отсылала к весьма тривиальной оппозиции: хороший/плохой, наш/не наш и т. д. И еще одно извращение: если советский критик мог выезжать за границу, видеть там актуальные тенденции современного искусства или просто иметь доступ к иностранной арт-прессе, то свои симпатии к новейшим течениям он выражал посредством сочинений о «кризисе западного искусства».

В среде андеграунда арт-критики в собственном смысле слова не было. Профессионального критика заменял апологет-ценитель, который разъяснял, пропагандировал, тиражировал и защищал вместе с общими убеждениями и ценностями усвоенные им воззрения на искусство близкого ему художника. Все вместе – и критики, и художники – также составляли единый союз: союз друзей и единомышленников, в котором все хорошо знали, кто и что делает в отдельности. Замкнутость «общества взаимного восхищения» сама собой исключала разговор о плохом произведении. Плохое могло быть только «там», «у них», за пределами своего круга. Ситуация, когда о работе художника писали закадычные почитатели его таланта, считалась вполне естественной. Да эти тексты и не были критикой в прямом значении этого слова; скорее – вольным пересказом намерений художника, сочувствующим ему комментарием. Недостатки профессионализма восполнялись щедрым набором всего глубокомысленного, «ценного», «звучного», «знакового» («космос», «метафизика», «бытие», «экзистенция», «структуры», «энергетика», «архетипы» и т. д.) и чудовищными по своей бесконтрольности глобальными обобщениями: Россия – Запад, Культура, Подсознание, Соборность, Концептуализм и т. д.

Все эти тенденции хорошо просматриваются и в современной критике. Современная критика тоже принадлежит своего рода «союзу» художников и критиков, образуя новую конфигурацию замкнутого «общества взаимного восхищения». В значительной своей части она, словно в старые времена, идеологична и партийна, любит глобальные обобщения, убеждена, что концептуализм есть самое передовое, национальное по форме и общечеловеческое по содержанию искусство. Конечно, сегодняшняя критика вынуждена инсценировать плюрализм. Но если посмотреть на «плюралистические» тексты в любой тематической подборке, то нельзя не восхититься их хоровой слаженностью. Если под текстами поменять подписи, во многих случаях подмену заметят лишь авторы. Так же с оценками и аргументацией. Они сформированы всепредваряющей риторикой сообщества.

В риторике есть такое понятие – энтимема, т. е. сокращенный силлогизм, апеллирующий к некоему общему для всех подразумеваемому. Такими краткими силлогизмами мы пользуемся в быту: скажем, рассказчику непристойного анекдота достаточно одного напоминания – «здесь дети!» – чтобы он, не дожидаясь развернутых аргументов, сменил тему. Однако многие (если не все!) сюжеты современного искусства нельзя оставлять в рамках энтимем; они нуждаются в обязательном проговаривании сокрытого, в предельной проявленности предпонятий и метафор, в различении, разборе, испытании, суде. Это и есть прямое дело критики по отношению к современному искусству. Также и по отношению к терминологии, будь то «деконструкция», «шизо-анализ», «симулякр» и прочий набор отмычек. Поскольку все это принадлежит подразумеваемому, никто никогда и не пытался задаться критическим вопросом: мир ли это образов, метафор, идеологий и гипотез или – инструментарий научного знания? Очевидно: критика без разрыва с инерцией подразумеваемого лишается опоры в области науки. В такой ситуации она не столько «не выполняет», сколько не может выполнить предназначенной ей конституирующей роли в системе современного искусства. Ее, удел – быть «товарным производством» на фабриках новостей, рекламы, «пиара».

Двусмысленные, напрочь лишенные какой-либо рефлексии перемещения нашей арт-критики из системы искусства в Арте культурного производства и обратно выдвигают на передний план проблематику культуры. Прежде всего – тему идентичности критического действия, его аутентичности собственным содержаниям и функциям. Одно – критика как утверждение какого-либо стиля жизни (молодежного, новорусского, маргинального), другое – прояснение культурных доминант, порождающих этот стиль и его апологетику в арт-мире.

В значительной мере это также проблема поколений и – обусловленная культурой – сцена эдипальных страстей. Здесь одна из точек самоопределения художника и арт-критика. В той мере, в какой художник определяет себя через культуру или через искусство, он либо попадает, либо не попадает в пространство эдипальной психологии. Искусство не делится на «отцов» и «детей», однако культура без такого деления немыслима. Так же, как арт-критика. Во всяком случае, взгляды старшего поколения на проблематику современного искусства здесь выглядят полным анахронизмом. В свою очередь, многие из младшего поколения пришли в арт-критику не через проблематику современного искусства, но через индустрию масс-медиа и молодежный стиль жизни. В результате доминантами художественной критики стали общекультурные клише, заменившие профессиональную аргументацию.

Той же подчиненностью глаза внушениям культуры объясняются и попытки художественной критики укрыться в философской культурологии. Занятие, чреватое инфляцией символического капитала: далеко не все рассуждения о культуре могут быть перенесены на искусство. Не говоря уже о том, что в большинстве случаев рассуждения философов об искусстве невыносимы из-за полной слепоты в области конкретной визуальной практики. Поскольку философу не хватает теоретической искусствоведческой базы и правильно «поставленного глаза», он, как дилетант, обречен на общие места: классический модерн и нарративно-миметическую фотографию. Примеры – будь то имена или произведения – «настоящего искусства» у Шеллинга, Гегеля или Лиотара всегда вызывают неодолимое чувство конфуза. Но еще уморительней, когда на философской (обычно постмодернистской) «фене» пытаются «ботать» арт-критики.

Язык власти или власть языка?

И, наконец, несколько слов о претензиях нашей критики на дискурс власти. Это, конечно, нарциссический миф. В действительности алчная потребность во власти счастливо уравновешена ее отсутствием. Шансов на появление авторитарных критиков, готовых на роль «регулировщика» в системе современного искусства, вроде Клемента Гринберга в Америке шестидесятых, сегодня, слава богу, уже нет. Символическая власть критики, претендующей на навязывание легитимного видения арт-мира посредством кодифицированных делений, обновленных классификаций, декомпозиции, конструирования новых конфигураций, сегодня крайне ослаблена. Более того, дискурс власти арт-критика оттеснен напором дискурсных утопий. То есть напором возможностей, застрявших между порядком действительности и невозможностью такого порядка.

Одна из основных постсоветских утопий арт-критики – утопия самодостоверности языка интерпретации. Поскольку критика неотторжима от истолкования, обязанность критика – создание выстроенной системы доказательств. Утопия же самодостоверности состоит в том, что критику недостаточно слияния своего горизонта понимания с горизонтом автора; он ищет их преобразования в самосвидетельстве истолковывающей себя самоочевидности. Такой самоочевидностью выступает язык, взятый в его бытийственном статусе. Именно так строятся тексты об искусстве Хайдеггера. Предполагается, что язык «все скажет сам» и преподаст хороший урок (ложному) порядку (ложной) действительности. На деле притязания такого типа дискурса, укрывшегося между художеством и эзотерикой, привели к противоположным результатам: язык подавил и понимание, и себя самого в псевдозначительной вязкости.

Другая утопия – утопия эссеизма. Ее истоки – кьеркегоровская теория, согласно которой эстетик (он же и критик) выступает носителем множества разных точек зрения. Выразить их способна лишь эссеистика. И действительно, эссе представляет предмет со многих сторон, но отказывается принимать его полностью. Ведь предмет, охваченный полностью, говоря словами Роберта Музиля, «теряет свой объем и убывает в понятие». Понятно: образ реальности в этой романтической борьбе эссеизма с языком понятий может быть удержан лишь силой иронии и анархии. В московской арт-критике первой половины 90-х именно эта сила – через навязывание своих ни к чему не обязывающих эссеистических классификаций и предписаний – предстала в роли легитимного символического насилия.

Еще одна утопия – утопия текста, основанная на уподоблении художественного произведения текстам культуры. Утопия скрыта в наивности самой аналогии. Хотя произведение искусства и восходит к латинскому texstus («нечто, сотканное вместе»), однако ткется оно совсем иначе, нежели прочие тексты культуры. В недавнем прошлом, под воздействием семиологии 70-х и нового прочтения Бахтина, видение текста как матрицы цитат, где каждый знак выводит куда-то за пределы текста и, связывая текст буквально со всем, уравнивает «высокое» и «низкое», – казалось, открыло перед арт-критикой безграничные перспективы. В действительности же перспективы оказались подчинены довольно скудному набору правил игры. Поскольку ни семиотика, ни структурализм не являются искусствоведческой дисциплиной, а лишь наукой о знаках, процедуры эстетической дифференциации и иерархизации выглядят иллюзорно. Утопия арт-критики и состояла в попытке «жить без иллюзий». Попытка иллюзорная: искусство не сводится к знакам культуры; напротив, оно навязывает ей собственные правила, собственные образы производства, восприятия, оценок, дифференциаций. И вправе ли арт-критика пренебречь ими? Тот же вопрос и к постструктуралистской схеме анализа текста.

Наконец, последняя – утопия альтернативного дискурса. Наиболее грубая его форма – пропагандистская агитка в пропагандистском издании. Но есть и другие, более изощренные в своей двусмысленности. Например, покушение на автономию в рамках внехудожественных институций. Если говорить об эссеизме как о попытке противостояния социальным институтам, то, конечно же, такое противостояние в рамках тех или иных газет и журналов выглядит по меньшей мере наивно. Если какой-то тип критического дискурса формируется как альтернативный, это больше говорите политике газеты, нежели об автономии автора. Язык институций, взявших критика к себе на службу, неизбежно трансформирует утопический дискурс. Куда продуктивнее прояснять эти стратегии и сознательно – то есть критически и рефлексивно – на них реагировать.

Та же критическая рефлексия позволяет, наконец, развести в собственном тексте арт-критика «текст художника» и «текст критика». Понятно: под «текстом художника» имеются в виду не только лирика и адаптированный пересказ доктрин художника, но и хазарские набеги в стан философии или психоанализа. Или, попросту говоря, плохо усвоенный жаргон, замешенный на эдакой «бахтинской полифонии».

Чем здесь может помочь методология?

Мне думается, сегодня важнее обратиться к такому «старомодному» сюжету, как позиция критика. Речь не о «позиционировании» – это маркетинговый, всецело рыночный термин, – но о личностной актуализации исходного значения латинского positio: мое (место) положение, мой тезис, моя тема. Вне этого первичного самоопределения методология бесплодна. Разумеется, критик волен участвовать и в товарном обмене, и в зрелищном, и в новостном, и в любом другом, в том числе методологическом. Вопрос лишь в том, какие именно смыслы и ценности он обменивает. Это и есть вопрос о позиции критика. Потому что только она и задает мой «путь вслед за чем-либо»: methodos. Для греков путь и был исследованием. Исследование же, как всякое организованное познание, наука, требовало суждения, суда. И уже вместе с ним – критерия. Напомню: критерий – это и «признак, по которому можно судить», и «мерило», и одновременно «место суда, судилище». Именно с этого места – которое и есть позиция обращенной на себя рефлексии – и начинается встреча критика с предметом своих дознаний и суждений.

Очевидно, рано или поздно предметом таких критических дознаний станет и конструирование арт-мира самой художественной критикой. Ведь только таким образом критика может участвовать в конструировании самой себя. Разумеется, при ясном осознании того, что всякая точка зрения определяется позицией.

Доклад, прочитанный в редакции «Художественного журнала» 22 ноября 2002 г. – Художественный Журнал / Moscow Art Magazine. М., 2003 № 48–49, с. 35–39.

Метафизическая живопись

Термин «метафизика», вместе с выражениями «метафизическое искусство», «метафизическая живопись» или «метафизическое направление», – ключевые в языке московских художников 60-х и 70-х годов. Прямых связей с итальянской «pittura metafisica» эти словосочетания не имели и применялись без специальных дефиниций. Однако общий их смысл легко распознавался. Речь шла о проблематизации искусства посредством обращения к «последним вопросам» философской онтологии и религиозных откровений.

К «метафизикам» причислялись самые разные художники. Однако сегодня правильнее сузить круг и говорить об основоположниках, первопроходцах. Это прежде всего, Владимир Вейсберг, Дмитрий Краснопевцев, Михаил Шварцман, Эдуард Штейнберг. Первые два писали преимущественно натюрморты; в живописи вторых доминируют абстрактные композиции.

В среде московских «метафизиков» мы не найдем ни совместных манифестов, ни общей школы, ни единства стиля, ни универсальной доктрины. Все художники заметно отличаются друг от друга. И не только темпераментом или манерой, но также кругом собственных задач, которым они оставались верны в требовательном труде.

И все же, при всех различиях между ними и программной позицией основателя pittura metafisica Джорджо де Кирико, поддержанной в 1917 году эксфутуристом Карло Карра, а некоторое время спустя и Джорджо Моранди, есть нечто общее.

Исходные ориентиры

Это общее символизируется двумя основополагающими ориентирами.

Первый – осознание художниками необходимой связи современного искусства с великими духовными исканиями европейской культуры. Потребность в такой связи Джорджо де Кирико почувствовал еще во время обучения в Мюнхене, где открыл для себя Шопенгауэра и Ницше, кстати сказать, много значивших для русской культуры начала века, немецкую романтику, искусство Макса Клингера и символистски воспринятую античность. Непосредственным же источником вдохновения для де Кирико стала живопись Арнольда Бёклина, подражание которой и сформировало собственную поэтику основоположника pittura metafisica.

Горизонт московских художников-метафизиков охватывает и классику, и символизм начала XX века, и авангард, и христианский неоплатонизм, и послевоенный экзистенциализм. Вместе с мировым художественным наследием он включает также и религиозно-философские традиции русского модернизма начала XX века. Отсюда – феномен андерграундного неотрадиционализма, с которым обычно связывается искусство московских метафизиков: парадоксальное совмещение музейных ценностей с новаторскими установками.

Второй ориентир – трагический опыт современности, опыт экзистенциальной встревоженности, острого переживания конечности, хрупкости, абсурдности человеческого существования. Для де Кирико это была Первая мировая война, военный госпиталь Феррары, где произошла встреча с Карло Карра, ознаменовавшая разрыв с футуристическим культом техники и силы в пользу ценностей классического итальянского искусства. Для московских художников драма современности продолжалась безответностью вопросов о смысле трагического опыта России и ее жертв, идеологическими запретами на мировое наследие модерна, наконец, собственным риском свободного творчества внутри отторгавшей их культуры.

В творческом универсуме каждого из художников эти общие, находящиеся за пределами непосредственной проблематики живописи ориентиры обрели собственные, предельно индивидуализированные конфигурации. И если искать в этих конфигурациях какое-либо сходство, закрепленное словами «метафизическое направление», то только при условии готовности различать индивидуальные художественные позиции от их обобщенных метафизических обоснований. Последние предполагают контекст культуры, и тем самым – разделительную черту между «метафизикой» итальянской и московской.

Контуры «метафизического»

Для Джорджо де Кирико «метафизическое» означало обращение к скрытой от глаз сущности вещей, находящейся между вещами, либо вещами отгороженной. Отсюда его разрушения привычных измерений, перенос изображаемых объектов из соразмерной им среды в иную, чуждую. Не случайно в его программной картине «Великий метафизик», 1916 (нью-йоркский Museum of Modern Art, вариант в Nationalgalerie Берлина) метафизик представлен застывшей куклой, манекеном, анонимным пленником своего безмерно разросшегося таинственного инструментария. «Чтобы произведение искусства стало поистине бессмертным, надо покинуть границы человеческого, – записал де Кирико в период формирования своей программы «метафизической живописи». – Здравый человеческий разум и логическое мышление тут неуместны. Подлинно основательное произведение должно быть поднято художником из самых отдаленных глубин его существа: туда не попадают ни шум реки, ни песня птицы, ни шелест листвы».

Глаз московских метафизиков также обращен к скрытой сущности мира. И также ищет разгадку за поверхностью привычного. Однако скрытые сущности здесь вовсе не провоцируют вещи обнаруживать свою абсурдность, как в итальянской «метафизической живописи». Напротив, они отсылают к порядку гармонии. Гармонии, хотя и новой, порой неожиданной, однако вполне соотносимой с музыкальным ладом, контрапунктом, с архитектонической конструкцией. Здесь – главная межевая линия, отделяющая московских метафизиков от их итальянских предшественников. Упрощенным ее символом может служить этикетка «сюрреализм».

Очевидно: искреннее восхищение, которое Андре Бретон, Ив Танги, Макс Эрнст, Рене Магритт или Сальвадор Дали испытывали перед картинами де Кирико (до его художественной переориентации в середине 20-х), было выражением глубокого родства между «метафизической живописью» и сюрреалистическим движением. Сюрреалистическая эстетика изначально присутствовала в pittura metafisica. Убеждение де Кирико, что «все в мире нужно представлять как загадку», само собой превращало художника в изобретателя-иллюзиониста, инсценирующего сюжеты меланхолии при помощи манипуляций с перспективными точками схода и оборванными пространствами, размеченными пустынными аркадами, резкими падающими тенями и застылостью безличных манекенов, статуй, торсов, бесполезных каркасов, чуланной рухляди и головоломного реквизита. Для московских метафизиков все иначе. Для них манифестации сокрытого не нуждаются ни в чужой сцене, ни в декорациях, ни в стаффаже. Напротив, сокрытое само являет себя, само о себе свидетельствует и само себя истолковывает самоочевидной достоверностью своей инаковости. Художник при этом ничего не «выдумывает», не «изобретает», не «деформирует»; ему чужды гротеск и театрализованная аффектация. Он – посредник откровений сокрытого в самосвидетельствах языка пластических знаков и образов, их самозаконных трансформаций.

Последнее отличие крайне важно; о нем следует сказать особо. Московские художники верны русской традиции понимания метафизики. Именно отсюда их ориентация на медитативное созерцание и посредническое служение. Такая позиция принципиально отлична от кантовского истолкования метафизики. Для Канта обоснование метафизики является вопрошанием о человеке, то есть антропологией. Отсюда «кантовские вопросы», в которых объединяются все интересы разума: Что я могу знать? Что я должен делать? На что я вправе надеяться? Что такое человек?

В традиции русской метафизики вопрос о человеке – это прежде всего вопрос об онтологическом утверждении неотторжимости человеческого существования от бытийного основания. Поэтому вопрос о человеке это также вопрос о Боге-и-мире, то есть предмет теологии и космологически окрашенной эстетики. Дело человека, его истинная природа, его назначение определяются тем исключительным местом, которое изначально и эсхатологически предназначено человеку трансцендентным замыслом. При этом переживание Бога-и-мира как всеединого целого соединяет космологию с теологией. Тем самым меняется и главная проблема «метафизического». Она воспринимается не как экзистенциальное свершение при прорыве в мир истинно сущего, но как экзистенциальная ответственность в общем деле свидетельства о прорывах истинно сущего в мир.

Такое свидетельство связывает единым узлом проблемы историчности с опытом актуализации уже бывших, предшествовавших нашему дню прозрений. Прошлое здесь – не безвозвратно ушедшее, но всегда пребывающее, способное становиться творческим настоящим без соблазнов пассеизма и стилизации. Ведь традиция – не только повествование о минувшем или установившийся порядок, но то, что каждый раз осуществляется заново. В таком контексте художественное открытие предстает не «новизной» или «оригинальностью», но откровением бытия, продолжающегося миротворения. Истинный художник – участник мистерии вечности.

Новое отсылает к метафоре ариадниной нити, влекущей сквозь толщу культуры к первосмыслам. А вместе с ними – к заново пережитым импульсам, которыми заряжено искусство прошлого. При этом разрыв между прошлым и современностью исключает эпигонство. Он лишь обнаруживает те зияния, с открытия которых и начинается собственный путь художника. Этот тезис лучше всего проясняют слова Бориса Пастернака: «Ни у какой истинной книги нет первой страницы». Для московских метафизиков это означало: истинный художник свидетельствует о самой первой, еще не читанной никем странице. Речь здесь, разумеется, вовсе не о tabula rasa, не о «начале с чистого листа», но о восхождении к изначальным, доселе сокрытым, замурованным в плоти былого опыта возможностям искусства. На этом пути нет и не может быть культа самоценных «формальных открытий»: каждое открытие продолжает мистерию искусства в той мере, в какой художник продолжает миротворение.

Точкой отсчета внутри традиции искусства могло стать что угодно. Для Владимира Вейсберга, например, отправным пунктом были Рембрандт и Сезанн, русский сезаннизм, позже Моранди; для Дмитрия Краснопевцева – Пуссен, Дерен и, опять-таки, Моранди; для Михаила Шварцмана – ранний итальянский ренессанс, супрематизм, русская икона; для Эдуарда Штейнберга – Малевич, русский конструктивизм. Но все это – лишь условная «вторая страница», отходящая на задний план в актах развертывания собственных задач и свидетельств.

Позиции

Наглядным примером переоценки собственных истоков служат теория и художественная практика Владимира Вейсберга (1924–1985). Вышедшие из лона сезаннизма, они последовательно переориентированы на противоположные Сезанну постулаты. Если для Сезанна, методически строившего свои картины на основе продуманной цветовой конструкции, свет, говоря его же словами, «не существует для живописи», то для Вейсберга, напротив, цвет поглощается светом, отступает перед могуществом его всепронизывающих манифестаций. Отсюда – идея художника о «невидимой живописи» или живописи «белого на белом»: сначала – через «сопряжение полутонов», затем – через постепенный отказ от богатства цветового пигмента в пользу строгой архитектуры валёрных рядов. Обоснования этой идеи – всецело метафизические, опирающиеся на самодостоверность умопостигаемой гармонии. При этом строгая, неизменно рациональная доказательность в какой-то момент делает скачок и трансформируется в мистический «опыт света». Ведь гармония, по Вейсбергу, – это однородный свет, ощущаемый постепенно через конструкцию. Поэтому сокровенная сила гармонии, о присутствии которой свидетельствует светонасыщенная белизна прозрачной материальности его портретов, со временем оттесненных натюрмортами из простых геометрических фигур, отменяет привычный для нашего глаза оптический дуализм пространства и формы, архитектонической устойчивости и парения, видимого и незримого. «Мы видим предметы из-за несовершенства нашего глаза, – утверждал Вейсберг. – Если бы видение было совершенным, мы бы не различали больше предметов, мы не видели бы ничего кроме гармонии…». Призрачная аура матового стекла, как бы демонстрирующая дематериализацию цвета, его трансформацию в светонасыщенность медитативного времени картины, столь характерная для поздних работ Вейсберга, оценивалась самим художником как «непознаваемость поверхности и сложность ее ощущения». Именно эта непознаваемость и превращала художника в свидетеля манифестаций ультимативной реальности искусства. «Я и сам не понимаю своих картин, – признавался Вейсберг, – они для меня всегда чужие и непонятные, и я не знаю, как они сделаны».

Натюрморты Дмитрия Краснопевцева (1925–1996) предполагают иную оптику. Прежде всего, они лишены тех прочных сценических подмостков, на которых располагался мир вещей Жана Батиста Шардена, Сезанна или Моранди. Мы видим предметы то теснящимися, будто иконописные столпники, на аскетических подставках, то балансирующими, будто переставленные капители, на каких-то подобиях колонн. При этом глаз художника прикован вовсе не к «предметам» или «живописным впечатлениям» от них, но – к таинственной мистерии времени, разворачивающейся в пустотном пространстве предметной среды. Мир вещей на его картинах – мир метафорических персонажей этой мистерии. В отличие от музыкально длящегося времени гармонии на картинах Вейсберга, время натюрмортов Краснопевцева являет собственные драматические сюжеты: сакральное время «вечной памяти» самой картины, напоминающей ячейку музейной витрины; скорбное время бренности вещей (разбитых или треснутых кувшинов, амфор, чаш, свитков, сухих обрубков, осколков, черепков, мертвых раковин); время стоического ожидания участи; жертвенное время тайного взаимодействия предметов, подпирающих друг к другу или тянущихся к друг другу обрубленными ветвями; музеефицированное время замершего в беззвучном зове пространства; наконец, время самой композиции: незыблемое, устойчивое, всегда соразмерное идее равновесия, всегда заключенное в жесткую раму форм иерархически выстроенного целого… Не трудно заметить: эта эмблематически-медитативная организация времени чрезвычайно напоминает образы времени в иконе. И не случайно. «При работе над картиной, – записал однажды Краснопевцев, – можно сердиться, счищать написанное, но не забывать, не терять и возвращаться к чувству и мысли, что ты пишешь икону – пусть на ней изображены дерево и камень, бутылка и селедочный хвост, все равно это икона. Икона, прославляющая и благодарящая Творца!». Такое отношение к картине, соответственно, меняет и самопонимание художника, и его взгляд на собственное дело. «Человек не может быть творцом, он лишь открыватель сотворенного вне себя и в себе, открыватель и исполнитель воли Творца, – читаем в опубликованных посмертно записках Краснопевцева. – Истинный художник всегда есть священник, рукоположенный самим Богом».

Еще сильнее убежденность в жреческом и пророческом служении художника звучала у Михаила Шварцмана (1927–1998), именовавшего себя «иератом», созидателем «нового невербального языка третьего тысячелетия». При всей неоспоримой новизне, язык этот также заставляет вспомнить об иконе: об ее онтологии, о сакральной ее условности. Разумеется, шварцмановские «Лики» или «Вестники» – менее всего «иконы» в традиционном смысле слова; ни о какой иконописной стилизации художник не помышлял. И «Лики», и более поздние «Иературы» – знамения сил, еще не имеющих имени: таинственные самосвидетельства иной жизни. Приобщение к этой жизни всегда есть духовное рождение нового и неизбежная смерть прежнего, предшествующего, втягивающего мир образов в мистерию бесконечных трансформаций, метаморфоз. Прошлое, таким образом, не умирает, как не умирает зерно, становящееся деревом, но обретает иной образ бытия. Художник – свидетель и соучастник этих мистериальных превращений. «Только то органично, только то и плодотворно, что воспринимается как всегда бывшее», – настаивал Шварцман. При этом речь шла не о маньеристских реминисценциях, но о живой стихии пра-памяти: о творческих, преображающих прошлое свидетельствах, связывающих нас с будущим. Именно таковы «Иературы» – бесконечно-сложные беспредметные живописные структуры, магически втягивающие в свои кристаллические пространства взор зрителя. Сам художник видел в них «послеабстрактный процесс синтеза»: преодоление ложного противоречия между линией и цветом, супрематическим и пластическим. Метафизика при этом выступала программой преодоления всяческого антропоморфизма. Да и в живописи Шварцман претендовал на большее, нежели только «живопись» или «картины». Антропоморфизму как деформирующему произволу, капризам художнического своеволия или лукавого мастерства он последовательно противопоставлял доверчивое смирение перед безусловной реальностью Присутствия. Знаками ее явленности и служат его иературы – многомерная, пронизанная полифонией колористических трансформаций архитектоника «светоносного Дома Высшей Жизни». «У меня нет и малейшего побуждения делать геометрические, стереометрические, перспективистские и пространственные фокусы, – не раз повторял художник. – Нет. Мои иературы, метатектуры и прочие священные знаки, т. е. иератические ситуации иррациональных миров выражают ноуменальную сущность архитектуры, возникают как и лики духовных иерархий, спонтанно, непредвиденно, и представляют собою духовное убежище – тектонический знак. Эти знаки молчаливый псалом, как и все иераструктуры иерархичны, где низшая иерархия сродни инвенциям, высшая – в полноте изъявленной метаморфозы неизъяснима».

Связи с традициями русской иконы прослеживаются и у Эдуарда Штейнберга (*1937). Опять-таки, также как у Краснопевцева или Шварцмана, эти связи не прямые, не поверхностные; картины и коллажи Штейнберга чужды каких-либо «иконных» стилизаций. Их пластический строй отсылает к искусству классического русского авангарда, к супрематическим мирам Малевича и конструктивизму Лисицкого. Однако своей программной тематизацией наследия русского авангарда Штейнберг вовсе не пытается утвердить какой-то новый геометризм или неосупрематизм. Риторическая фигура свидетеля отводит любые притязания «воли к власти». Художник репрезентирует внутренний мир созерцаний, предвосхищений, предстояний, умозрительных самоочевидностей. Пластический язык его картин исключает социальный и революционно-проективистский пафос, которым жил русский авангард. По словам художника, «язык геометрии» – это «язык, способный высказывать трагическую немоту». Поэтому геометрический мир Штейнберга отсылает к тому, что авангарду предшествовало: к символизму, к модернистской религиозной философии начала прошлого века, обращенных к метафизическому миру чистых сущностей, к платоновским идеям, к знакам-символам христианского свидетельства об ином – преображенном нетварным светом – эсхатологическом порядке бытия. Даже художественный язык Малевича, согласно Штейнбергу, является напоминанием миру о языке Пифагора, Платона, Плотина, первохристианских катакомб. «Для меня этот язык не универсум, – поясняет художник, – но в нем есть тоска по истине и по трансцендентному, некое родство апофатическому богословию. Оставляя зрителя свободным, язык геометрии заставляет художника отказаться от “Я”… Бывают времена паралитичные. Наше время…Увы!.. Когда искусство оторвалось от культа, то оно напоминает бричку, в которой сидит Павел Иванович Чичиков».

Утопия онтологического реализма

Программное противостояние жестокому вероломству «смятенного времени» – пагубному отрыву художественных задач от служения сверхличным заданиям – перспективная точка схода для разнящихся между собой художественных позиций московских метафизиков. Отсюда и убежденность в высоком статусе искусства, его абсолютной значимости, закрепленных неопровержимым качеством произведения. Вера в собственное новаторство этому не противоречила: ведь речь шла не об отрицании, но о радикальном преобразовании традиционных ценностей. Принимая ответственность за трансформации прошлого, художник подтверждает архаический исток лабиринта: икона и наследие авангарда связаны ариадниной нитью древней пра-памяти, манящей в будущее сквозь толщу культуры.

Картина, таким образом, оказывается всегда больше, чем «просто картина». Она – онтология универсума, откровение его иерархий, энергий, истин, смыслов, пророчеств.

Как ни парадоксально, но именно эта утопия онтологического реализма и обратила искусство московского андерграунда начала 70-х к радикализму неоавангардного иконоборчества. В самом деле: если абсолютность религиозных заданий отменяет самозаконность художественных задач, а живопись, основанная на произволе субъективности, артистических капризах, эстетике экспрессивности, гротеска и деформации не заслуживает ничего, кроме решительного отрицания, то что остается от искусства при упразднении как субъективности, так и онтологических обоснований? Из настойчивых попыток ответить на этот вопрос и складывалась проблематика московского концептуализма.

Сами московские «метафизики» иконоборцами не были. Наоборот. Теория и онтология живописного образа, вопросы об истинном назначении дела художника оставались неизменным центром их размышлений. При этом их речевые и литературные практики явно тяготели к гностическому типу дискурса – дискурса дуального, поляризованного силовыми полями двух миров: мира истинной и должной реальности, открытой знамениям, эзотерическому знанию, гнозису и – мира, поработившего искусство ложными ориентирами. Это был вызов. Не столько официальной советской культуре, сколько непроясненным в андерграундной среде представлениям о современности: современном искусстве и современном художнике. Самозаконная игра со знаками культуры для метафизиков была неприемлема. Она воспринималась как конформизм, беспочвенность, циничный и глумливый релятивизм. Подлинная же современность, которую отстаивали пророки онтологического реализма, не исключала ни вечных ценностей, ни платоновского мира надвременных идей, ни опыта старых мастеров. Она должна была явить новый образный строй, означающий конец бездушия техницизма и отстоять, по словам Шварцмана, «право и правоту в безумии доверчивости, которой мы почему-то боимся, как зла».

В середине 60-х современность метафизиков казалась революционной. Десятилетием позже – былая революционность предстала «консервативной революцией», наподобие консервативной революции в философии Мартина Хайдеггера. На языке же сегодняшнего дня синонимом былых дерзаний, прорывов, утопий и амбиций стало всепримиряющее слово «классика». Возможно, это слово – не только музейная дань заслугам или молодежная отсылка к «доисторическим временам», но, вопреки пессимистическому пророчеству де Кирико, высказанному в прозаической книге художника «Эбдомерос» («Hebdomeros», 1929), еще и потаенная вера в то, что поэты, мечтатели и метафизики – вовсе не «анахронические фигуры, обреченные на исчезновение вслед за ихтиозаврами и мамонтами».

«Пинакотека» (журнал для знатоков и любителей искусства).

М.,2003 № 16–17,с. 112–117.

Самоархивация авангарда: генеалогия vs история

Настоящее, в котором находят себя художники авангардного искусства, всегда противоречиво: одной стороной оно живёт инерцией унаследованного прошлого, сознательно и бессознательно следуя его велениям, другой – открыто проектам будущего, уже предвосхищённого, схваченного, отчасти осуществлённого актами творческой инновационности.

На преодоление этой коренной двойственности и направлены обе базисные стратегии художественного авангарда: беспощадные обличения союза настоящего с прошлым и – одновременно – революционизация настоящего через утверждение форсированного будущего здесь и сейчас.

Последнюю стратегию часто описывают как утопическую. Либо, что вовсе несправедливо, попросту отождествляют авангард с утопией.

Однако у авангарда есть свой топос, «место», которое представляет будущее в настоящем. Этоттопос – реальность нового. Реальность в первую голову художественная, трансформирующая противоречивое настоящее в «новую культуру современности» (К. Малевич) или – что то же самое – в «современность».

Авангардная современность самодостаточна. Ей ничего не нужно, кроме того, что ей принадлежит. От лица художников и теоретиков она свидетельствует о себе – воспользуемся их же словами – новыми законами и новыми формами, новыми ритмами, новым отношением к цвету, новым лицом живописи, новыми ростками искусства, новым мышлением, новыми путями, новой культурой. Она – новая реальность новой эпохи, новый день уже наступившего завтра.

Однако самодостаточность эта не безгранична: и авангардистская риторика нового, и многоликие практики утверждения нового в статусе современной действительности – неотрывны от возвратных переоценок унаследованных ценностей. Ревнивая истина нового не в силах забыть о прошлом: она требует суда над его наследием, полного, демонстративного разрыва с ним. И всякий раз это больше, чем только полемика вокруг возможных притязаний дня вчерашнего на свою долю в будущем.

Война с прошлым – такая же «константа» художественного авангарда, что и леворадикальная критика буржуазных порядков, буржуазных вкусов, буржуазной пошлости. В такой перспективе, исследовательская конструкция «исторический авангард», обращенная к прояснению трансформационных процессов в искусстве XX века, несомненно, должна учитывать не только художественные осмысления осознанных противоречий настоящего, не только стратегии их преодоления, но также – что особенно важно – специфику взаимосвязей между всеми ними.

В русском авангарде первой четверти XX века особую конфигурациютаких взаимосвязей демонстрируют феномены «Музея художественной культуры» (Петроград) и «Музея живописной культуры» (Москва): экспериментальные проекты Музея современного искусства нового типа, осуществленные в самом начале двадцатых годов по инициативе «левых» художников. И хотя проблематизация возможностей нового искусства как инструмента преобразований настоящего в революционную современность существовала задолго до появления музея, именно музей помогает понять способы конструирования её «трансисторической» устойчивости.

Музеефикация современности

Музей как внеинновационный институт обычно оценивался художественным авангардом крайне негативно. В России хорошо знали манифесты итальянских футуристов, помнили призывы Маринетти расчистить Италию «от бесчисленного музейного хлама – он превращает страну в одно огромное кладбище». Сходная риторика сопутствовала и русским будетлянам. Музеи для Малевича – «усыпальницы старых, изжитых форм минувшего»;[86] кладбищенский мир, дожидающийся топок крематория: «великое и мудрое Искусство, изображавшее эпизоды и лица мудрейших, ныне лежит, погребенное современностью <…> Мы можем сделать уступки консерваторам, предоставить сжечь все эпохи как мертвое».[87]

Однако открывшаяся сразу после революции возможность создания музея нового типа, – музея, способного не только закупать и представлять в своих стенах произведения современных художников, но также легитимировать жизнь новейшего искусства в полном соответствии с его амбициями и логикой, – вызвала у русских авангардистов совсем иное, энтузиастическое отношение к отрицавшейся прежде институции.

Весной-летом 1918 года складывается план создания «сети музеев современного искусства с основным центральным всероссийским музеем в Москве»[88]. «И мы встанем, устроим музей, организуем Москву, разделим клады по городам, устроим там музеи», – обещает в газете «Анархия» Малевич.[89] В 1919 году первоначальный замысел корректируется при самом активном участии художников: Отдел ИЗО Наркомпроса предлагает создание Государственного музейного фонда и Музея живописной культуры. Первый мыслится институтом закупки и хранения произведений современного искусства, второй – моделью для экспериментальных репрезентаций инновационных тенденций. При этом речь идет не только о Москве и Петербурге. Согласно статистике Музейного бюро, за 1919–1920 гг. было организовано 30 музеев, между которыми распределено 1211 произведений.[90]

На деле, конечно, всё обстояло не столь триумфально. Провинциальные Музеи живописной культуры, по большей части, существовали лишь в отчетных бумагах. Да и линии жизни столичных музеев оказались короткими: московский музей, поначалу возглавлявшийся В. Кандинским, затем А. Родченко, протянул свое пунктирное существование до 1929 года; петербургский – был упразднен в 1926-м.

И, тем не менее, идеология, теория и практика первых музеев современного искусства остаются ключевыми для прояснения самопонимания русского авангарда. Отвлекаясь от обстоятельств борьбы за утверждение нового музея в условиях гражданской войны и военного коммунизма, отвлекаясь от разной «левизны» левых, от внутрицеховых противостояний, интриг и распрей, обязанных «конфликтам интересов», отвлекаясь, наконец, от решительного отказа государства поддерживать новое искусство, чрезвычайно важными и крайне интересным остаются сами позиции и проекты, предложенные художниками в качестве действенной альтернативы «неизжитому прошлому».

Недостаток места не позволяет здесь представить даже краткого обзора истории идей, дискуссий и общего хода дел, сопутствовавших рождению музеев, их эволюции, их смертному удушению. Оставляя в стороне общую толщу фактического материала, остановимся лишь на нескольких узловых моментах дискуссии в среде «левых» художников и теоретиков.

Задачи музея

Общая установка, разделявшаяся всеми сторонниками нового музея независимо от их эстетических ориентаций и политических позиций, сводилась к неоспоримому в ту пору тезису: Музей должен создаваться не учеными историками искусства, не музееведами-археологами, издавна завладевшими музеями, но самими художниками. В развернутой форме тот же тезис представила «Декларация Отдела изобразительных искусств и художественной промышленности Наркомпроса по вопросу о принципах музееведения» от 7 февраля 1919 года. «Декларация» настаивала на глубинном антагонизме между музееведом и современным художником, всецело склоняясь в пользу последнего:

«Профессиональная особенность музееведа – сохранить созданное, тогда как художник имеет в виду создать взамен или поверх старого новое. Поскольку художник является творящей силой в области искусства, в его задачу входит быть руководителем художественного воспитания страны. Музейные деятели, как бы они близко ни стояли к художественным кругам, не могут в силу своих профессиональных качеств быть достаточно компетентными в вопросах художественного творчества и художественного воспитания.

Давний анахронизм – пополнение музеев произведениями современного искусства по выбору музейного деятеля должен быть уничтожен. Дело приобретения произведений современного искусства – исключительная компетенция художников.

Как профессионалы, организующие свое мировоззрение на базе мировой художественной культуры, они должны быть допущены к произведениям искусства прошлого – для того, чтобы выбрать из всей массы художественных памятников то, что является характерным для художественной культуры, и, выбрав, создать для них, как профессионалов, и для роста художественной жизни страны музей – музей творческой художественной культуры.

Художники! освободите искусство прошлого от мертвого исторического педантизма.

Художники! объединитесь в борьбе за свою профессиональную культуру будущего против тяготеющего над искусством фетишизма прошлого».[91]

Борьбе с «фетишизмом прошлого» сопутствовали дебаты о соотношении нового с наследием прошлого.

Одни предлагали оккупационный реформизм: «внести совершенно новую жизнь в мертвые склепы музеев», представляя искусство прошлого «историческим материалом».

Другие, как например, искусствовед Николай Пунин, призывали к отказу от компромиссов: «Не обновлять музеи следует, их следует до конца убить, т. е. сделать их только хранилищами наглядных пособий при научном изучении истории искусств, при этом лишенных всех оснований для непосредственного воздействия на современное художественное творчество»;[92] «Нельзя строить общий музей <…> Надо создать музей, чтобы учить думать так, как нам хочется, а не создавать опять тот же старый тип музея».[93]

Третьи – к ним принадлежал Малевич – делали упор на актуализации современности, которая сама ограничит воздействие прошлого: «Должна возникнуть новая культура современности и нет места подаче старой <…> Устройство Современного Музея есть собрание проектов современности, и только те проекты, которые смогут быть применены к остову жизни или в которых возникает остов новых форм ее, – могут быть хранимы для времени <…> Жизнь вырвала из рук музееведов современность и то, что они не консервировали. Мы можем собрать как живое и непосредственно соединить с жизнью и не дать законсервировать».[94]

В такой перспективе видение нового музея в качестве лаборатории нового представлялось более продуктивным. Если музей прошлого, по мысли Малевича, не училище, но лишь «следы пути художника, в которых он заключил свое время», то современный музей – прежде всего лаборатория и фабрика современности. Поэтому: «Вместо того, чтобы собирать всякое старье, необходимо образовать лаборатории мирового творческого строительного аппарата, и из его осей выйдут художники живых форм, а не мертвых изображений предметности».[95]

Идея слияния музея с исследовательскими программами современных художественных практик, с разработками теории нового искусства – полагала совершенно новаторскую концепцию актуального музееведения. И это была не только идея, не только проект. И петроградский, и московский музеи оставались важными центрами исследовательской и педагогической работы.

Предтечи и наследники

В дебатах о музейном деле Николай Пунин предложил различить три типа музеев по характеру их собирательной деятельности:

«Первый тип это скорее склады, магазины, картинохранилища, куда поступают произведения современного искусства непосредственно с выставок; здесь эти произведения хранятся в течение известного срока, по истечении которого, по требованию специальных музейных советов, поступают в государственные художественные и историко-художественные музеи. Этот первый тип музеев – музеи смотра.

Второй тип – государственные музеи художественной культуры, под которой следует понимать культуру техники, формы, цвета, изобретение методов и проч. Этого типа музеи предназначаются исключительно для художественных целей: дать возможность ознакомиться с развитием и методами художественного творчества.

Наконец, третий тип – государственные художественные музеи исторического характера, т. е. такие музеи, цель которых дать по возможности строго научно, во всяком случае, систематически разработанный материал, как наглядное пособие по изучению истории искусств. Такого рода музеи находятся в ведении исключительно специалистов-ученых и не могут претендовать на художественное влияние».[96]

Значимая для современной культуры область «художественного» тем самым закрепляется за музеями нового. Такой музей актуализирует искусство в самозаконном культурном поле, формируемом между выставочными фондами («музеи отбора») и историческими музеями. Однако дистанцирование от «исторического прошлого» вовсе не означало безродности. Напротив, родословная нового искусства – наглядность собственного генеалогического древа: своих предков, предтеч, прямых предшественников – составляла важнейшую часть демонстрируемой музеем современности.

Малевич трактовал эту художественную современность как музей «культуры цвета и культуры света»: «Все произведения музея должны отвечать требованиям чисто живописной культуры. Что такое живописная культура? Живописная культура там, где все, даже реальные формы служат культивированию цвета, а не света. В этот живописный центр может войти икона, далее классики. Импрессионисты, пленэристы и также передвижники сюда совсем не входят. Кубизм, футуризм, с оговоркой, где развертывается цвет, и беспредметная живопись чистых цветовых отношений и произведения, объединенные названием «Бубновый валет».[97]

Согласно Александру Родченко, в музее должны быть разделы, сочетающие нетрадиционное искусство (икона, вывески, лубок), художественные течения (импрессионизм, футуризм, кубизм, орфеизм, супрематизм, беспредметное творчество) и выставочные группировки («Мир искусства», «Ослиный хвост», «Мишень», примитивизм, цветодинамос, экспрессионизм, «Бубновый валет»).[98]

Однако включение «архаики», нетрадиционного искусства, классики, импрессионистов – вовсе не означало возвращения к модели музея истории искусства. Музеефикация выборочного прошлого в контексте архивации современного искусства скорее напоминает «архив» в «Археологии знания» Мишеля Фуко. То есть, авангардистский музей – это не то, что копит пыль высказываний, ставших инертными, но то, что определяет тип актуальности: закон того, что может быть сказано, система, обуславливающая появление высказываний как единичных событий, наконец, то, что различает все дискурсы в их множественности и отличает их в собственной длительности. В таком «архиве» даже древняя икона уже не предмет религиозного культа, но затерявшаяся в прошлом манифестация современной проблематики формы, конструкции, цвета, самоценности декоративного украшения… Приобщить к этой проблематике зрителя и призван музей современного искусства.

Отсюда – инициативы новых взаимоотношений со зрителем. Зритель – соучастник актуализации нового. Поэтому, по убеждению Осипа Брика, новый музей не может быть организован на основе отбора «уников»: «Для меня несомненно, что так называемые «уники» – сплошная буржуазная, индивидуалистическая идеология. Необходимо разрушить обожествление единичных художественных произведений. Музеи должны быть организованы так, чтобы можно было пользоваться картинами, как книгами в публичной библиотеке».[99] Сходную формулировку находим у Николая Пунина: «Художественные музейные коллекции – это архив, который может быть использован каждым желающим».[100]

В практиках музеев художественной и живописной культуры эта установка модифицировалась через прямую связь с институциями образования (ВХУТЕМАС) и аналитической, исследовательской работы (ИНХУК).

Экспозиционные практики

Понимание музея как уникальной задачи архивации нового также стимулировало инновационные практики развески. Прежде всего – в сторону их динамичности. По мысли Пунина «Развески и перевески пусть, не останавливаясь, следуют друг за другом; в идеале музей должен быть весь на шарнирах; должно быть в корне пресечено стремление ко всякого рода неподвижным иконостасам».[101]

Малевич представлял стены нового музея как концептуальную художественную конструкцию: «Принимая во внимание, что музей будет состоять из самых разнообразных форм изображений, – следовательно, вопрос о развеске будет иметь чрезвычайно важное значение, ибо развеска играет большую роль в конструкции и ее концепции, и, чтобы выявить настоящее ее лицо, необходимо изменить старый принцип распределения произведений по школам, течениям, по времени и событиям.

Поэтому полагаю, что стены музея есть плоскости, на которых должны разместиться произведения в таком порядке, как размещается композиция форм на живописной плоскости, т. е. если на живописной плоскости возникают ряды однообразных форм, то само произведение ослабляется в напряженности, и наоборот.

Если развесить ряд однообразных работ на плоскости, то мы получим орнаментальную линию, что аннулирует силу, которая смогла бы выявиться среди разнообразных сопоставлений.

Поэтому самым выгодным является развеска в порядке: икона, кубизм, супрематизм, классики, футуризм – живописное восприятие».[102]

Некоторые представления об экспериментах в области экспонирования дают не только старые фотографии, но также и свидетельства современников. Вот одно из них – дневниковая запись (от 2 июня 1920 года) «амазонки авангарда» Варвары Степановой, жены А. Родченко:

«Развешивают Музей Живописной Культуры окончательно. Фальк и Кандинский развесили одну комнату без всякой системы, по чувству; вышло похоже на композицию из картин, где отдельное произведение и отдельный автор не выявлены и не играют роли. Хорошо, только очень эмоционально; в такой комнате нельзя говорить об искусстве со стороны идеологии, можно только вообще говорить о чем-то эмоциональном, не отвлеченном, а чувственном.

Анти <А. Родченко>, конечно, вешает по другой системе; он, во-первых, наметил общую руководящую нить для комнаты – фактура, декоративность или пустота, сильного цвета. И по его мысли развесили остальные комнаты. Фактурную комнату он развесил сам, и, как выразился Франкетти, она «острая», я еще не видела.

Авторы вешаются в Музее вперемежку. Это имеет большое значение, как Анти говорит, потому что таким образом сохраняется ценность каждого периода у автора, так как, если будут повешены вместе произведения разных периодов одного автора, то будут терять произведения ранних периодов и позднейшие – перебивать их своим качеством.

Анти ценит в авторе его движение. <…> В Анти говорит дух революционера, он не выносит статики и неподвижности».[103]

Между памятью и забвением

Споры художников-авангардистов о статусе современного искусства в новой социальной среде, сопутствовавшие попыткам формирования единого «левого фронта культуры», демонстрируют не только разнообразие эстетических пристрастий. В значительной мере необходимость публичного обозначения позиций обусловлена сменой парадигм: переходом от исторического видения прошлого к генеалогическому. Оптика истории представляла искусство накопительной общностью множеств конкретных проявлений и столь же конкретных взаимосвязей. Оптика генеалогии выстраивала линии избирательного родства, осознанных, волевых актов преемства. Любые попытки согласования эффектов двоящейся оптики, любые призывы к «объективности» выглядели оппортунизмом. Дух конфронтации, питавшийся идеей революционной новизны, не только проблематизировал прошлое, но требовал его суровой критической переоценки.

Успех такой переоценки напрямую зависел от редукции исторического к идеологическому – от упрощения, схематизации, от обескровленности образов прошлого. Поэтому-то и ткань исторического наследия выглядит у авангардистов сиротским «сырым материалом», неразличимой мусорной кучей, бессмысленным скоплением «мертвечины», обрекающей человека культуры на положение «знатока антиквариата».

Для художников, принявших призыв и вызов революционной ситуации, выдвинутых этой ситуацией на передний край строительства новой культуры, логика пути была предрешена исходными императивами: «Всякое собирание старья приносит вред»; «нужно живой, мощной рукой сорвать маску мертвечины, вытащить занозы прошлого»; «и так же быть беспощадными, как время и сама жизнь» (К. Малевич). Прошлое, а вместе с ним историческое видение оттеснялось проективистским. Проект же был идеологически мотивирован. И как всякая идеология, критическую переоценку прошлого соединял с выстраиванием собственной родословной.

В значительной своей части идеология русского авангарда вторила манихейскому дуализму победившей революции, беспощадно делившей мир на «старый» и «новый», «реакционный» и «прогрессивный». Впрочем, в идеологии авангарда хорошо различимы также собственные мотивы, вплетенные в общую модель «революции в искусстве»: здесь не только «левые» идеи и художественное новаторство в области формы, но также менее заметные, хотя чрезвычайно важные мотивы мессианской теологии и, конечно же, «переоценка всех ценностей» Ницше, с которой сопряжена его «генеалогия морали».

Разумеется, художников в большей мере занимала генеалогия искусства, нежели морали. Но установка, ход мысли остаются созвучными Ницше: с одной стороны, критика ценностей, ценность которых принимали за данность, за факт, за нечто незыблемое, неприкосновенное, с другой – демонстрация альтернатив, поддающихся убедительной констатации на основе музейных экспозиций и лабораторных аналитических исследований.

В этом смысле музей нового искусства – это и продукт, и продуцент генеалогической установки. А вместе с ней и принципа бинарной типологии. Для А. Родченко, например, доминантная оппозиция – противостояние динамического развития и статики: «Новое музейное строительство базируется на принципе музея этапов развития художественной формы, а не создания музея исторического характера, вылившегося в свои определенно-статические формы при капиталистическом строе».[104] Для Кандинского генерализация оппозиции «старого» и «нового» выступает универсальным системообразующим принципом музейного дела: «Обычный, установившийся повсеместно (т. е. как в России, так и за границей) подход к организации художественных музеев есть подход исторический. Музей отмечает состояние искусства период за периодом, столетие за столетием, не обращая внимания на то, имеет ли один период с другим какую-нибудь связь, кроме исторической последовательности. Так, обычный тип музея напоминает летопись, нанизывающую явление за явлением, не углубляясь в их внутренний смысл. Такие художественно-исторические музеи имеют свою определенную ценность как хранилище явлений искусства, могущее служить сырым материалом для разнообразных исследований и выводов. Общим же недостатком таких музеев является, очевидно, отсутствие руководящего принципа и системы».

Новый музей – Музей живописной культуры – согласно Кандинскому, обязан «новому пути в музейном строительстве». На первый план здесь выдвинуты «определенный принцип и система в соответствии с единой общей целью»:

«Эта единая и общая цель есть стремление показать развитие искусства не в хаотической исторической последовательности, а в последовательности и строгой преемственности развития искусства с двух сторон:

1. Со стороны новых вкладов в чисто художественной области, т. е., так сказать, со стороны изобретения новых художественных приемов, и

2. Со стороны развития чисто художественных форм, независимо от их содержания,т. е. так сказать, со стороны ремесла в искусстве».[105]

Демонстрация преемства опиралась не только на сходства. Генеалогическая установка конституировала различия и этими же различиями корректировалась. Поэтому, наряду с делением искусства прошлого на относительно гомогенные единицы (направления, стили, школы) музейным практикам сопутствуют забвение, стирание, вынесение за скобки всего, что напоминает об исторических подходах. В таком контексте примечательна двойственность в отношении национального культурного наследия. С одной стороны, генеалогия указывала на западные, прежде всего французские корни русского художественного авангарда. С другой – требовала наглядной ясности в демонстрациях исконной идентичности, корневой независимости собственной традиции. Исправлений родословной, отсылавших к архаике (икона, лубок) и чистки традиции (отлучение передвижников) было недостаточно.

Наглядным доказательством избирательного родства мнилась демонстрация в залах новых музеев исключительно национального достояния. Утверждая разведение «своего» и «чужого», Александр Родченко, несомненно, высказал убеждение, разделявшееся многими:

«Нельзя смешивать французскую живописную культуру с русской, так как русская живопись идет своим собственным путем, только мы его упорно не желаем видеть, не ценим и молимся на западников. Соединить картины русских живописцев с музеями Щукина и Морозова – это значит подписаться под своей собственной несостоятельностью, закрыть свое прошлое, которое у нас так же богато, как и у французов, и вообще у каждого искусства. Прежде всего, надо разграничить, что русская живопись не имеет преемственности от Запада, и если в ней отражается Запад, то это для существа русской живописи только минус.

Мы идем своим собственным путем, и наша живопись настолько разнится от Запада, что сваливать в одну кучу и бездарно, и грешно. <…> Задачи, преследуемые в живописи Западом и Востоком, совершенно различны, и она не может быть сравниваема друг с другом. <…> Глубокую ошибку делают наши поклонники Западно-станковой живописи, закрывая глаза и подавляя в себе свое, которое нам свойственно. Это, между прочим, вообще характерная черта русских – не видеть своего прекрасного и идолопоклонничать перед Западом, уже развалившимся и изжившим себя».[106]

Возражений со стороны художников русского авангарда не последовало. До окончательного закрытия музеи художественной и живописной культуры оставались со «своим прекрасным».

Борьба генеалогий

Отношение советской власти к музеям современного искусства – особая тема, нуждающаяся в обстоятельном повествовании.

Известно: и Ленин, и Крупская, и Сталин, и окружавшие их партийные функционеры не любили «левое» искусство. Поначалу покровительствовавший авангардистам народный комиссар А. В. Луначарский в скором времени также примкнул к «генеральной линии» партии власти. Но в годы формирования «музея художников» Луначарский благодушествовал:

«Конечно, и такой музей нужен для народа. Такой музей покажет эволюцию труда в области художества. Но куда в таком случае мы денем искусство, отражающее в себе человеческую культуру, автобиографию человеческого рода? Такие музеи имеют такое же значение, как музеи живописной культуры. При организации музеев нельзя забывать ни той, ни другой стороны музеев.

Не только художник понимает художественное прошлое. Художник всегда фанатичен, пристрастен, необъективен. Художник ищет в прошлом только своих предков, он не видит поэтому органического роста. В музейном же деле нужен широчайший взгляд, тут требуется объективность. Для музея все человеческие достижения равноценны. Музей должен быть садом, в котором должны расти все цветы. Если придерживаться исключительно точки зрения живописной культуры, то такие музеи пришлось бы перестраивать каждые 5 лет, ибо каждая группа художников смотрит иначе на эту культуру».[107]

Действительно, взгляд другой группы художников, обласканных властью и ставших родоначальниками соцреализма, воспринимал искусство и культуру иначе. О музеях, для которых «все человеческие достижения равноценны» и где «должны расти все цветы» больше не упоминалось. Манихейский дуализм партийной идеологии упразднил саму территорию художественного эксперимента. Для авангарда была учреждена другая генеалогия, отсылавшая к «проклятому прошлому»: к мелкобуржуазному индивидуализму, анархизму и декадентству.

Последующая демонизация художественного авангарда, изъятие его следов из музейных экспозиций, ожесточенная борьба с «формализмом» и «дегенеративным искусством» – выглядят пародией на собственную логику авангарда. Когда-то, на первых подступах к проекту музея современного искусства Николай Пунин объявил: «Нельзя строить общий музей. Это мертворожденное предприятие. Надо взять только то, что нужно».

Спустя несколько лет, уже во второй половине двадцатых годов, наследие авангарда оказалось «не нужным». На долгие десятилетия его поглотило историческое забвение.

Статья была впервые опубликована на французском языке в 2010 году в журнале Rue Descartes (Barabanov Evgeny, «L’auto-archivage de L’avant-garde: genealogie et histoire», Rue Descartes, 2010/3 (№ 69), p. 49–57).

На русском языке – https://pLaceofart.ru/zhurnaL-3-statja-13

(«Место искусства»: исследовательский проект, посвященный истории московских выставок и актуальным вопросам кураторства)

Единство трёх «К»

Художественный рынок

Художественный рынок современного искусства в той конфигурации, которую мы сегодня имеем в странах Запада, – совершенно новое явление. До второй половины XX века он был выстроен иначе, ориентировался на другие ценности. Сегодняшний рынок – совершенно особый феномен. От прежнего он сохранил единственный, но самый важный элемент, обычно выпадающий из нашего поля зрения: это рынок единичной, абсолютно уникальной продукции. Именно поэтому стратегия художественного рынка прямо противоположна любому другому рынку, обязательно нуждающемуся в тираже и расширении. Каковы его механизмы? Прежде всего – связь со всеми элементами арт-системы: с деятельностью музеев, искусствоведов, критиков, галерей, книгоиздателей, образовательных практик. Оценка произведения требует специальной литературы, критической прессы, заключений экспертов, внимания музейщиков (и в смысле закупок, и в смысле экспонирования). Необходимы коллекционеры и аукционы, подтверждающие, что покупка произведения – не на ветер выброшенные деньги, что первоначальная цена со временем только увеличится.

Система современного искусства крайне упрощенно может быть представлена посредством единства трех «К». Первое «К» – конвенции, соглашения. Почему тот или иной предмет становится произведением искусства, хотя заимствован он из мира повседневности? Например, сушка для бутылок, превратившаяся в произведение искусства благодаря помещению ее в выставочное пространство Марселем Дюшаном. Второе «К» – компетенция. Это то, что позволяет отличить искусство от неискусства, новатора от эпигона. Отсутствие такой компетенции может быть восполнена лишь компетенцией относительно того, кто действительно может обладать нужной компетенцией. Проще говоря: если вы собираетесь иметь дело с рынком современного искусства, но плохо разбираетесь в системе искусства – попытайтесь найти через компетентных людей компетентного советчика. В противном случае, деньги лучше не тратить. Третье «К» – капитал. Современное искусство недешево, его рынок всецело обусловлен движением капитала. Именно поэтому он и не сводится к актам «купли-продажи», которые вовсе не нуждаются в арт-рынке.

Зритель, он же покупатель. Предметный мир или произведение?

Одна из ключевых фигур современного культурного производства – потребитель. Он же – активный участник самого искусства. Однако для того, чтобы действовать в поле современной арт-системы, ему, как минимум, нужны два «К» – компетенция и капитал. Первое часто труднее приобрести, чем второе. Зритель не может опереться на подсказки «хорошего» вкуса, который в нем воспитала если не эстетика Канта, то советская культура и великая русская литература с ее эстетическими наслаждениями от созерцаний прекрасной природы, восходов и заходов, моря и леса… Современное искусство не подпадает под категорию прекрасного. Оно избегает прямого высказывания, указывающего на прекрасное, возвышенное, героическое, сентиментальное и т. д. Все это сегодня оценивается как китч и выводится за пределы искусства. Современное искусство ставит зрителя по ту сторону вкуса. И с этого начинается главное приключение, суть которого – в парадоксальном превращении радикального «не» искусства в престижное и дорогостоящее «да» потребителя. «Я не похоже на прошлое», говорит нам искусство, «я не выразительно», «я не серьезно», «я не искусство» и т. д. Всякое «не» идет в дело. Потребитель же превращает все эти «не» – а список их безграничен – в свое «да»: да, мне очень важно, мне крайне престижно иметь все ваши «не», потому что они обозначают не только проблематику современного искусства, но также мой исключительный статус.

Но почему мусор, глумление, хамская выходка начинают пользоваться столь невероятным успехом, почетом, вниманием? Почему становятся произведением? Что это, «новое платье Короля»? Как все это объяснить? Самое простое – заговором интеллектуалов. Еще удобнее – заговором капитала. Но в том-то и дело, что искусство само пришло к тому, чем оно сегодня является. Если бы человек XIX века увидел экспозицию любого музея современного искусства, он, скорее всего, просто ужаснулся. В отличие от литературы или театра, разрыв между изобразительным искусством позапрошлого и нынешнего веков колоссальный. Но не забудем: искусство само, шаг за шагом, отказывалось от будто бы обязательных для него элементов – изобразительности, колорита, объема, линии, плоскости, традиционных материалов и так далее, вплоть до самого понятия «искусство».

Как стать покупателем современного искусства?

В западном арт-мире обычно прислушиваются к суждениям известных художественных критиков. У нас подобный путь рискован. И не только потому, что критика наша еще очень молода и не всегда профессиональна. На Западе существует целый ряд ограничений: критик, например, не может писать в журнале за гонорар галериста или художника. Если он это делает, то теряет свой единственный ресурс – репутацию независимого специалиста. Также с заключениями экспертов: и здесь на весы положены имя, лицензия, капитал, карьера, место в обществе. В наших условиях, напротив, допустимо все. Другая трудность покупателя – ограничение возможностей вложения капитала в сферу искусства. На Западе налоговое законодательство поощряет коллекционирование искусства. У нас же коллекционер тратит свои деньги, не получая никаких компенсаций от государства. Нет и аукционов современного искусства, подтверждающих порядок цен. Нет регулярных музейных выставок, специальных искусствоведческих изданий. Поэтому покупать новейшее искусство в наших условиях не просто. Кроме того, непрояснен и социальный статус коллекционера современной художественной продукции. Если, например, западный партнер увидит в вашем банке или офисе подлинник Дэмиена Херста, в его глазах вы попадете в другую перспективу: наличие картины сегодняшней мировой знаменитости скажет ему не только о вашем благосостоянии, но также о вашей продвинутости, о том, что вы человек динамичный, открытый современным тенденциям. Коллекционное произведение тем самым становится знаком, оповещающим о том, кто вы и что вы хотите сказать миру. У российских партнеров та же картина того же художника предстанет чудачеством: ну висит что-то странное в кабинете. В лучшем случае, послужит темой дискуссии с друзьями и сослуживцам

Как стать завсегдатаем арт-выставок?

На выставку современного искусства многие идут из любопытства. В определенных кругах это еще и престижно. Понятна беспомощность соотечественника, которому советская власть, боровшаяся с модернизмом, внушала, что существует только одна точка зрения: прекрасное есть жизнь! Модернистское искусство демонизировалось, осмеивалось в самых негативных тонах. И по сей день это наследие культуры XX века у нас все еще не освоено, не прожито, не продумано, не пережито. По сей день оно трудно для восприятия, недоступно для мысли и слова. Однако именно разрыв с модерном и побудил наше актуальное искусство искать опору в злободневности. Отсюда – эстетика шока, эпатажа, скандала, беспощадных осмеяний и молодежных «приколов». При этом сегмент самого искусства для неподготовленного зрителя часто отступает на второй план. Тому способствуют и масс-медиа, которые видят в современном искусстве лишь партнера по шоу-бизнесу: человек-собака бегает перед телекамерой и веселит всех своими ужимками.

«Нетусовочного» человека наше современное искусство может задеть исключительно из любопытства: «почему мне это недоступно?» Или кто-то озадачит себя вопросом: почему художники отказались от простого? почему совсем не дешевое искусство, с которым мы сталкиваемся на подступах к ЦДХ, не ценится, а то, другое, экспонирующееся на Арт-Москве, обладает ценой и очень престижно?

Ремесленник, романтик, нигилист

В Средние века, да и в эпоху Возрождения в фигуре художника ничего романтического не было. Его ценили за хорошее ремесло. Слово «арт» – от латинского ars – означало ремесло. Профессию получали через цех. Художник проходил все стадии от подмастерья до мастера, постепенно овладевая всеми техниками. После экзаменационного произведения, которое называлась «шедевром», художник имел право открыть собственную мастерскую и брать заказы. В эпоху Возрождения художника ценили не только за ремесло, но и за его индивидуальную манеру, стиль. Потом появляется Академия. Именно она, а не цех становится той инстанцией, что гарантирует мастерство и качество. Последующая борьба художников с академическим каноном породила образ художника-бунтовщика, критика рутины, первопроходца, изобретателя нового, творца. Меняется вся конфигурация прежней системы искусства. Заказ алтаря и трона оттесняется буржуазным рынком со все разрастающейся фигурой дилера – посредника между художником и собирателем.

Сегодня изменилось все. И художник, и дилер, и коллекционер, и просто зритель – все они со-участники единой системы искусства, закрепленной взаимодействием разнообразных институциональных форм. Художник теперь – это прежде всего роль художника, роль персонажа, обреченного на иронический комментарий к возможным диалогам с искусством. Проблематичность реальности искусства сделала его нигилистом. А неуместность ремесла по отношению к отсутствию реальности – вывела на передний план ценность знака и символического обмена знаками… Разумеется, все эти парадоксы современного искусства объясняются не только собственной логикой развития художественных теорий и практик, но и логикой социально-экономических преобразований. Относительно автономная система искусства является частью мира позднего капитализма, контролирующего через продуцирование желаний и тотальность потребления все, в том числе и нематериальные ценности.

Для художников и зрителей, травмированных эстетической цезурой советской системы, наше вхождение в мир позднего капитализма еще не стало предметом художественной рефлексии. Исчезновение искусства в прежнем его понимании осознается с большим запаздыванием. Говорится о конце идеологии, о постмодернистском плюрализме, о конце Великих Нарративов, о полном освобождении. Но это не только риторика. Это также и новые правила игры, посредством которых поддерживается единство трёх «К». Разумеется, не для того, чтобы поколебать рынок новейшего искусства, но, напротив, – чтобы его упрочить.

Журнал «Интерьер+Дизайн». М., 2004, № 4 (88), май. С. 132–137

Ресурс этического: между эстетизацией и утопией

Внезапное пробуждение интереса к ресурсу этического – один из примечательных симптомов изменения конфигурации нашего художественного мира, сложившегося в девяностые. Можно сказать еще резче – попытка окончательно распрощаться с девяностыми.

Несомненно, попытка, продиктованная самим ходом вещей: налицо слияние власти и капитала, а также неуклонное поглощение относительной художественной автономии ростом институциализации: процессом, в ходе которого социально значимые практики становятся достаточно регулярными и долговременными. Художник и зритель все более и более социализируются: прежде всего – посредством регламентации и организующего упорядочения номенклатуры ролей. Однако встречаются они друг с другом – будь то экономические институты производства и распределения, политические институты осуществления власти и доступа к ней, институты стратификации, определяющие размещение позиций, институты социализации молодежи или институты художественной деятельности – среди принудительной безответности еще не кодифицированных, постоянно меняющихся правил игры. Притом – если говорить о доминанте новых взаимозависимостей – под натиском консьюмеристской эстетики воздействий, ориентированной на просчитывание потребительских реакций.

В такой конфигурации художник приравнен производителю рыночного товара: либо продукта, либо проекта. Соответственно и событие (со-бытие) искусства мыслится продуктом или проектом рыночных либо институциональных стратегий. В результате единство греческого stratos (войско) и ago (веду) оказывается неотрывным от латинского stratum (слой): сфера художественной деятельности трансформируется в искусство стратегий, замкнутых на социальных стратах (social stratum) – кругах, группах или слоях, всякий раз размеченных общими признаками. Прежде всего, статусными признаками власти и капитала.

Отсюда – еще одно измерение интереса к ресурсу этического: двусмысленные желания художников представить этическое в качестве некоей границы, дистанции, способной оградить руины относительной автономии. Двусмысленные, поскольку на деле границы эти мало что значат. Ведь в случае заманчивых предложений и само этическое может обратиться в товарное производство: либо очередного продукта, либо проекта, выгодно обогатив потребительскую эстетику воздействий еще одной рыночной стратегией. В итоге: еще одна уловка арт-маркетинга, еще один бренд поставщиков, предназначенный для манипулирования очередными «новыми искренностями», «гуманистическими ценностями» и сверхценными моральными «долженствованиями».

Понятно, без долженствований в этике не обойтись. Порядок этического требует не гипотетических, а категорических императивов. Именно таков категорический императив Канта: общезначимое нравственное предписание, которое – в противоположность личному практическому принципу – выражает безусловное, неизбежное долженствование. Истоки этих общезначимых долженствований прозрачны: Кант – наследник многовековой христианской традиции, согласно которой основанием общезначимости нравственного императива выступает этика теологически истолкованной воли Бога. Социальные подтверждения единства веры в абсолютное трансцендентное начало и позволяли говорить об универсальности этического. Впрочем, не менее существенно и то, что Кант также наследник Реформации и деятель Просвещения: его автономная этика долга предполагает личностную свободу, взаимосвязанную со способностью разума определять волю человека, его практическое поведение. «Принцип автономии, – настаивал Кант, – есть единственный принцип морали». И хотя нравственность не может иметь награды в здешнем мире, она дарует бессмертие, гарантированное Богом как оплотом нравственности.

В сегодняшнем мире потребность в легитимации этики со стороны теологии, метафизики и даже унаследованной от Канта критической философии безвозвратно отвергнута. Во всяком случае, мы не найдем ее вне зоны притязаний церквей, деноминаций, традиционных обществ или ученых трактатов и диссертаций.

Поворот к антропологии, начавшийся в 40-х годах XIX века, обозначил радикальный разрыв с прошлым. За эйфорией Фейербаха («человек человеку бог») последовал ужас «стертого горизонта» обезбоженного мира Ницше: абсурдность поиска смысла после «смерти Бога», после невозможности ответить на вопрос: «Есть ли еще Верх и Низ? Не введены ли мы в заблуждение бесконечным Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее?»… Бог умер, утверждает Ницше, потому, что его убило моральное истолкование мира, принесенное христианством. «Он видел глубины и бездны человека, весь его скрытый позор и безобразие. Его сострадание не знало стыда… Человек не выносит, чтобы такой свидетель жил». И действительно: если, по слову Ницше, «скепсис по отношению к морали является решающим», какая теология возместит ее поражение, ее утрату? О какой «общезначимости» еще может идти речь? Ведь если «Бог умер», а человек не в состоянии возложить на себя функции Бога, абсолютное может существовать лишь в форме абсолютного нигилизма. В этике же – как в любой практике, лишенной метафизических и рациональных оснований, – абсолютное приходит через нигилистическую форму власти, устремленной к абсолютизации себя самой.

Конечно, все это не отменило попыток философских обоснований этики, разделения ее на теоретическую, нормативную, дескриптивную; не отменило и усилий по разработке новых подходов, заложенных, скажем, в контроверзах между этикой долга и этикой добра, этикой ответственности и этикой ненасилия. Или – попыток сформировать новые этики, вроде, например, экологической, рефлексивной или дискурсивной. Однако для человека, принужденного современностью жить скептично и прагматично, не обманываясь правами на «свободу желаний», не обманывая себя проектами частичной автономии (и неизменно разрушаемых абсолютизмом круговой поруки малых групп, к которым многие из нас принадлежат: неважно, идет ли речь об этике корпораций, криминальных кланов или альтернативных сообществ), – для такого человека этические обязательства не предполагают философских поисков оснований. Отсутствие оснований и есть главное основание. Решающая роль принадлежит интересам, борьбе интересов. «Известно, – начинает одну из своих заметок Вальтер Беньямин, – насколько принятые требования этики, такие как искренность, смирение, любовь к ближнему, сострадание и многое другое, отступают назад, когда речь идет о повседневной борьбе интересов…»

И в самом деле: в формах сегодняшней жизни этическая точка зрения, а вместе с ней этически обусловленный угол зрения, этически сфокусированные или этически фокализированные взгляды с трудом находят себе место.

Оправдания таких взглядов прежде всего эстетические. Да и воспринимаются, рассматриваются, осознаются они опять-таки эстетически. Так же с попытками «увязывания» книжных теорий с практиками. То, что «бросается в глаза» – привлекает, провоцирует, соблазняет, очаровывает, приводит в возбуждение, стимулирует, имеет ценность и толкает к целеполаганиям, – все это прерогатива эстетического: позиционирования, поведения, межличностных отношений, игры, обмена, производства и потребления, вообще всего эстетически организованного консьюмеристского общества. Общества, в котором действительность существования подтверждается лишь актами его воспринятости: существуют л ишь те, кто способны привлечь взгляд друг друга в силовом поле имен, ярлыков, марок, звезд, икон, идолов, медийных отражений.

Именно потому правильнее говорить об эстетике взгляда. А в более широком смысле – об эстетизации этического.

Что это означает? и о какой эстетике идет речь? В нашем случае, прежде всего, конечно, об эстетике новой тотальности, заданной политикой слияния власти и капитала: то есть, с одной стороны, об отказе воспринимать искусство как отдельную сферу жизни, а с другой – в теоретической рефлексии – о полагании эстетики потребления в центр диагностических и прогностических анализов. Понятно, что современное искусство здесьтакже встраивается в эстетику воздействий: неважно, аморальной, циничной «эстетики шока» или этически стилизованной «эстетики самоограничения». Во всех случаях оно встраивается в перспективу, уже предвосхищенную заказами на обновление ассортимента желаний, прихотей, воздействий.

Способно ли этическое помешать поглощению искусства тотальностью эстетики потребительского общества? В рамках постиндустриального, постмодернистского нигилизма – безусловно нет. Однако если помнить о том, что Ницше рассматривал нигилизм не только как утрату прежних ценностей, но как требование «переоценки прежних ценностей, как полагание иного порядка, тогда взгляд, обусловленный позицией философа «по ту сторону добра и зла», подводит к другим образам этического. Ведь для Ницше, настаивает Хайдеггер, ««переоценка» означает, что исчезает именно «место» для прежних ценностей, а не так, что просто расшатываются они сами». Тем самым предпринимаемые сегодняшними художниками попытки установить границы скепсиса, иронии, трансгрессии посредством актуализации ресурса этического могут быть рассмотрены не только в качестве смены стратегий эстетизации, предзаданных производством рыночных продуктов и институциональных проектов. Этическое здесь может быть приравнено утопическому и именно в этом качестве (ou topos = место, которого нет) противопоставлено «стертому горизонту» нигилизма. Противопоставлено в качестве этики сопротивления – личностной позиции, дистанцированной от маркетинговой эстетики «позиционирования» и нередуцируемой к какой-либо «общезначимой» идеологии или теории.

Здесь уместно вспомнить Теодора Адорно, который настаивал на несостоятельности философии морали как чистой теории, но относил к сфере морального действия то, что хотя и не оформлено в виде теоретических притязаний, однако находится в некоей связи с теорией и скрывает в себе большой теоретический потенциал. Речь идет о ключевом понятии сопротивления: не-содействии чему-то более сильному и оттого – в попытке изменить невыносимое, невзирая на последствия своих действий, – окрашенного в оттенок безнадежности.

Несомненно, понятие сопротивления у Адорно несет в своей критической негативности все признаки утопического и, конечно же, не лишено эстетической окраски. Однако это не эстетизация; это совсем иная эстетика: она не парализует критических возможностей искусства и не навязывает себя самому искусству. И, что важно, не укрывается от теоретической рефлексии.

Направления такой рефлексии могут быть представлены по крайней мере двумя линиями: одна отсылает к дискурсу критической утопии, другая – к дискурсу преодоления господства западной онтологии.

Критическая утопия, так же как нигилизм, использует негацию, скепсис, иронию, волю к переоценке всех ценностей. Однако опирается она при этом на аффирмацию, утверждение ценностей воображения как иного, альтернативного существующему порядку вещей, мира. Мира, критических противообразов, подвергающих сомнению установленный порядок вещей и провоцирующих поиск новых решений. Утопия означает право всякого человека, сопротивляющегося господству тотальности, выходить за пределы настоящего, ломать его рамки и утверждать разнообразие иных возможностей здесь и сейчас: «за собой, под собой, вне себя». В художественной практике – это отказ от «языка обмана, неведения и подчинения», отказ от «поглощения другого измерения господствующим состоянием вещей» (Герберт Маркузе).

Разумеется, подобное обращение к «иному», «несовместимому», наделенному подрывным, разрушительным содержанием и освободительной силой, крайне далеко от идеологических форм мышления, прокладывающих «единственно верный» путь к земному раю. Критическая утопия живет «неуспокоенным отрицанием» (Эрнст Блох), активно-побудительным «еще-не»: несогласием, недовольством, готовностью к риску, эксперименту, неизвестному. И это «не» – совсем не Ничто нигилизма. Ничто как отрицание и уничтожение предполагает эрозию принципа реальности, замену реального игрой знаков, кодов, образов, симуляций, приведенных потребительской системой к «эффекту реальности». Именно такова нигилистическая искусственность гиперреальности с ее стертым противоречием реального и воображаемого. Утопический же дискурс, напротив, отстаивает образы реальности в ограничительных утверждениях возможной действительности. И эта перформативная репрезентация каждого акта множественных «еще-не» и наделяет утопическую субъективность силой сопротивления как действенным эффектом власти. Прежде всего – власти воображения.

Естественно, радикализму такого сопротивления сопутствуют усилия последовательного отторжения утопического измерения со стороны господствующего порядка. Главным образом, средствами эстетизации, и не в последнюю очередь – с помощью редукции к массовой эстетике стиля, моды, жанра («фэнтези», «фантастика», «антиутопия»).

Другой дискурс сопротивления – дискурс преодоления господства западной онтологии – весьма наглядно и артикулирование представлен самой западной мыслью. Речь идет о все еще влиятельной «этике этики» Эмманюэля Левинаса, противостоящей тотальности и ее философским оправданиям от Платона до Хайдеггера. Сопротивление порядку тотальности – это прежде всего радикальная критика понятия «тотальность», господствующего в западной философии. Тотальность для Левинаса неприемлема, поскольку – не оставляя места своеобразному – поглощает ту множественность, которая есть в мире. Тотальность превращает индивидов в простых носителей сил, смысл действия которых непостижим вне целого; единичность каждого постоянно приносится в жертву будущему, призванному определить «объективный смысл» этих жертв. Однако тотальность – не только общий план, который упорно пытаются найти, чтобы подвести под него множество, не только гегелевский идеализм, в котором разум поглотил субъекта, но также стремление поставить нейтральное бытие над сущим так, чтобы это бытие определяло сущее и вершило судьбоносные события без ведома сущих. Такое «нейтральное бытие» для Левинаса – есть не что иное, как материализм, разновидностью которого является и «стыдливый материализм» позднего Хайдеггера.

Традиции поглощения индивида моральным и разумным всеобщим Левинас противопоставляет этику, предшествующую онтологии: «мораль – не одна из ветвей философии, но сама первая философия». Таким образом, договариваетДеррида, для Левинаса этика и есть метафизика. Правда, метафизика особого рода – освобожденная от доминирования онтологии, где свобода предшествует справедливости. Действительно, у Левинаса справедливость требует отдать предпочтение обязательствам перед Другим, а не перед собой. Не автономия, а гетерономия являет Лик Другого. Сознание моей неправоты возникает, когда я склоняюсь не перед фактом, а перед Другим. Но, чтобы почувствовать себя не правым, нужно соотнести себя с бесконечным. Опыт же бесконечного и есть опыт связи с Другим, ибо Другой стоит у истока опыта. Вот почему этическое сопротивление – это присутствие бесконечного, вынесение моей свободы на суд Другого.

Отстаиванием гетерономии Левинас порывает не только с Кантом (этика Канта отвергает любые попытки выводить нравственность из чего-либо, не зависящего от воли субъекта), он порывает со всей европейской традицией приспособленчества к господствующему порядку тотальности. И хотя такой разрыв и не развязывает всех узлов – во всяком случае, не отменяет продолжающихся попыток эстетического укрощения этического, – он, вопреки всему, оставляет открытым утопический горизонт: возможность соотносить наше настоящее и будущее с иными масштабами и перспективами.

Историк искусства непременно отметит, что обозначенные типы дискурса – правда, в свернутых, порой упрощенных и не додуманных до конца формах – уже стимулировали альтернативные художественные практики. И нередко – в условиях агрессивного господства тотальности. В нашей культуре это практики авангарда и нонконформистского искусства. Их связи с современностью прояснены еще крайне слабо, недостаточно. И хотя их наследие от нас отчуждено и продолжает отчуждаться новыми конфигурациями тотальности, оно еще способно быть арсеналом этической интерсубъективности.

Речь не о ностальгии. Не о постмодернистской стилизации поведения, не о «стратегиях» и «техниках жизни». Речь – о наличии воли к рефлексии над опытом сопротивления, о способности извлекать из него актуальные смыслы. В XVIII веке этика понималась как рефлексия над моралью («нравами»); XX век завещал рефлексию этики над этикой, понимая этику либо как «совесть совести» (Адорно), либо как «этику этики» (Левинас). Сегодняшний день подводит к пересмотру прежних границ рефлексии и ее предмета – границ того, что мы могли бы видеть и познавать, не предавая этического.

Художественный Журнал / Moscow Art Magazine.

М.,2005 № 57, с. 39–43.

Стадия рефлексии

То, что скрывается безо всякого сокрытия,

Что утверждается, но остается невыраженным, что остается здесь – и забытым.

Морис Бланшо. Ожидание забвение.

Тематическая выставка – сродни ревизии. Даже, если и не ставит такой задачи. Ведь отбор, обзор, классификации, а тем самым пересмотр тех или иных наличий в рамках художественного пространства, невозможны без актуализации исходных мыслительных установок. В мире искусства они предзаданы эстетикой – критически отрефлексированной теорией искусства. Сама же рефлексия – неустранимая составляющая современного искусства: его теоретический арсенал, его критический инструмент, его мыслительно-словесная ткань (лат. textum буквально означает «ткань»). Ее горизонт и предопределяет логику вопрошаний. В том числе, теснящихся возле темы «Рефлексия»:

Как возможна эстетизация рефлексии, если рефлексия в области искусства – это и есть поворот эстетического к себе самому: вопрос о себе самом, о возможности мыслить эстетическое аналитически, критически, теоретически и философски обоснованно? Или речь идет исключительно о рефлексии художественной? Но существует ли таковая? Что это: «рефлексия художника»? художественный метод? субъективность? стиль жизни? манифестация приватного? Или под художественной рефлексией подразумеваются определенные стратегии эстетизации, стимулируемые экспансией потребительской психологии воздействий, с ее общим для наших дней манипулированием: игрой с контекстами, ироническими остранениями, эффектами абсурдных совмещений несовместимого?

Или, быть может, тематизирующая ревизия обращена к поиску собственных оснований – поиску, способному поставить под вопрос одну из фундаментальных самоидентификаций нашего искусства – «рефлексию»? И не предполагается ли таким образом, что именно в радикальности актов сомнения относительно прежних самоопределений и оживает надежда на пробуждение рефлексии? Но что должна означать такая позиция: «переоценку всех ценностей»? восполнение дефицита? смену правил игры? Или провокацию эффекта параллакса – эффекта видимого изменения положения предмета вследствие перемещения глаза наблюдателя, заданного, как в нашем случае, особенностями «русского контекста»?

1. Подсказки традиции

Так или иначе – налицо усилие пересмотра наследия наших девяностых, когда слово «рефлексия» служило универсальным ключом для выражения оценочных, аффирмативных, а потому неустранимых из текстов и речевых практик суждений об искусстве. Суждений, оснащенных связкой других слов-отмычек: «концепция», «концептуальный», «концептуализм»; слов столь же многозначительных, сколь удаленных от терминологических содержаний и словарных смыслов. Очарование моды? Похоже. По сей день слабость к чудотворному слову удерживает под кровом «концептуальности» ценности счастливого прошлого: тут и оригинальность авторского замысла, и ведущие идеи, сплетающие в одну косу различные аспекты (ре)презентативных практик. Попросту говоря, все то, что в советские времена именовалось «идейностью».

Очарованность безразмерным словом «рефлексия» – из того же ряда. Говорить о рефлексии применительно к тому или иному художественному явлению – означало говорить об оригинальности реагирований художника, о его реактивности, о живости его реакций, о точности рефлексов, о способности к дразнящим провокациям, либо – усматривать в его произведениях наличие какой-то интеллектуальной «закавыки»: головоломки, заумной интриги, секрета, хитроумной загадки, парадокса, шифра, многозначительного подтекста, иронически изощренной игры, так или иначе противостоящих доминанте чувственно-интуитивной непосредственности артистических «самовыражений».

То, что художественная рефлексия также принадлежит к стратегии «самовыражения», сомнений ни у кого не вызывало. Соль была не в том. Декларация о пограничной линии между «рефлексивным» и «нерефлексивным» служила удобным способом отделить новейшее искусство от предшествующего. Услуга предоставлялась традиционной мифологизацией понятия: некритическим согласием на субстанциальное, сущностное тождество социально востребованного художественного образа с декларируемым предметом. То есть – тождество некоего измысленного, желаемого и милого сердцу образа рефлексии с понятием «рефлексия». Тем самым рефлексия, повинуясь законам мифологического оборотничества, превращалась в свою противоположность: в риторическую фигуру, номинацию, культурный знак, пароль сообщества, торговую марку, узнаваемый бренд.

Подобная трансформация базисных предпосылок современного мышления (неважно, в сфере философии или теории искусства) – трансформация, подтвержденная всеми девяностыми, – безусловно, симптоматична. Налицо последовательное сопротивление, вытеснение именно того, что составляет неразложимое содержание понятия рефлексии и вместе с тем, согласно психоанализу, удерживается в качестве неотреагированного опыта, оказывая неодолимый прилив возбуждений, влечений, фантазирований.

Именно здесь-то и появляются тревожные недоумения. Допустим, сама по себе социокультурная востребованность рефлексии и ответные мистифицирующие подмены ничего удивительного не представляют. Связь между дефицитом и суррогатной контрафактной продукцией – дело обыденное. Вопрос в другом: почему происходит отторжение аутентичного? в чем его устойчивость? Или иначе: не обладает ли большей аутентичностью как раз суррогатная контрафактность? И не она ли является взыскуемой культурной самобытностью, особенностью «национального контекста»? То есть, не выступает ли она у нас главным механизмом эстетизации?

Вспомним как обстояли дела с западным и нашим концептуализмом, предтечей художественной «рефлексивности» девяностых. Генетически западный концепт-арт восходил к минимал-арту середины шестидесятых. Тогда, не без влияния только что переведенной на английский «Феноменологии восприятия» Мориса Мерло-Понти, и возникли «специфические объекты» визуальной тавтологии Сол ЛеВитта, Дональда Джадда, Роберта Морриса, Карла Андре, Дэна Флэйвина. С лингвистическими экспликациями, введенными Джозефом Кошутом, тавтологическая самоочевидность и непроницаемость этих объектов лишь приумножилась: концепты – или, что тоже – понятия, смыслы оказались неотделимы от визуальных «самоочевидностей». Все они представили систему содержаний, соединенных (лат. conceptio – собирание, составление, соединение; зачатие) репрезентативными эквивалентами. Отсюда – на основе того, что репрезентацией может быть все, что таковой нами считается – исключительное право вербального (понятия, слова, текста) представлять визуальное в границах проблематизации искусства.

В московском концептуализме (если оставить в стороне пересадку на московскую почву «Флуксуса» Валерием и Риммой Герловиными, а затем «Коллективными действиями») все иначе: с самого начала концепт-понятие было вытеснено литературным повествованием, анекдотом, умножением нарративных персонажей и точек зрения. Как в свое время объяснял Илья Кабаков: если западный концептуализм имеет дело с понятием (концептом) как с номерком от сданного в гардероб пальто, рассматривая концепт в качестве правомочной замены, эквивалента самой вещи, то наш художник-концептуалист может располагать только литературной традицией. Соответственно – продолжим сравнение Кабакова – повествование о потерянном, смыленном бумажном номерке из рассказа-анекдота Михаила Зощенко «Баня» для нашего художника куда привлекательней, нежели проблематика понятия у Виттгенштейна и аналитической философии. Впрочем, в те времена – времена тотального дефицита – к Виттгенштейну никто и не обращался: его книг просто не было. Аналитическую философию заменяли литературные сочинения: о коммунальной квартире, о романтическом концептуализме, о «номе», о стратегиях колобка, о галлюциногенных, психоделических состояниях и совместных переживаниях.

2. Память слова

Корни нашей постконцептуалистской рефлексии – из того же дефицита. И в первую очередь, из нехватки строго философской феноменологической традиции. Философию заменяла литература, инфицированная «фоноцентризмом»: речевыми практиками, ни к чему не обязывающей болтовней, характерологическими обобщениями и типизациями. Отсюда, из литературного наследия, понимание рефлексии как размышления, полного сомнений и колебаний о своем положении, но преимущественно о своем психическом состоянии, либо – как склонности, нередко болезненной, анализировать свои мысли и переживания; либо – как озабоченности своими действительными и мнимыми отражениями в глазах окружающих.

В современном русском речевом обиходе, а также приближенных к нему текстах слова «рефлексия», «рефлекс», «рефлексивный» и «рефлективный» обычно представляются сходными по содержанию и лишь по-разному выражающими некий изначальный смысл, так или иначе сопряженный с понятием «отражение». Это неверно. С каждым из этих слов словари связывают самые разные смыслы. Рефлекс – непроизвольная реакция живого организма на внешнее раздражение (таков безусловный или врожденный рефлекс); соответственно рефлективный (также как рефлекторный) будет означать непроизвольный, машинальный, бессознательный, а рефлективность – свойство рефлективного. Тем самым рефлектировать – значит отвечать рефлексом: например, «глаз рефлектирует на свет». У слова рефлекс есть и другое значение, обязанное академическому художественному образованию – отражение. Именно таков цветотональный оттенок на поверхности предмета, возникающий в результате отражения лучей света от окружающих предметов, а в рисунке и живописи – отражение света с поверхности одного предмета на затененной поверхности другого.

Однако слово рефлексия никакого «отражения» в себя не включает: обычно оно означает обращенность познания на самое себя, размышление, самонаблюдение, самопознание; рефлексивный – относящийся к рефлексии. Философская рефлексия, взятая в самом широком значении, помимо специальных смыслов, принятых отдельными школами и направлениями, предполагает осмысление чего-либо при помощи размышления, изучения и сравнения; сюда же относится и особая форма рефлексии – поворот, обращение мышления к самому себе: мышление мыслимого, критика мышления в мышлении.

Следует вспомнить также – и это существенно – что в латинских словах reflecto [re+flecto] или reflexi, reflexum и предшествующим им flecto,flexi, flexum – ни на какие отражения нети намека. Flecto,flexi,flexum означают «гнуть, сгибать, загибать, поворачивать, направлять; обходить, объезжать, огибать, искривлять, менять направление, отклонять; склонять, смягчать, умилостивлять». Существительное flexus закрепляет сходные значения: «изгиб, поворот, поворотный пункт, перелом, переход, изменение, боковая дорога, окольный путь, извилина». В слове reflexum перечисленные основные значения лишь усиливаются приставкой те, означающей возобновление: «загибать, поворачивать, обращать назад; склонять, смягчать, совращать; отступать, уходить». Для значения же отражения существовало reluceo, luxi.

Таким образом, семантическое ядро слова «рефлексия» в первую голову отсылает к действию, движению; однако в отличие, например, от магистрального, движение рефлексии не прямолинейное, а поворотное, окольное, боковое, отступающее, возвратное, позволяющее посредством изгибов, смены направлений и переходов видеть прежнее иначе. Наличие магистрали тем самым не отрицается, но, напротив, берется во внимание, учитывается, помнится, имеется ввиду; без нее нет рефлексии. При том и внимание, и память, и видение не обособляются в некие статичные позиции, но включаются в активную деятельность смыслопорождений. Деятельность особую, не распадающуюся на процесс и смысловую структуру: рефлексия видит и помнит в той мере, в какой осознает себя методом критического анализа. И этим она отличается как от готовых знаний, так и от умничанья и критиканства.

3. Горизонт философии

Итак, рефлексия – не рефлекторна, не «отражательна». Рефлексия это переход к обоснованию и осмыслению предшествующей деятельности вместе с осмыслением и обоснованием собственных предпосылок. И это означает, что рефлексия не сводится к психологии. Хотя именно психология проявила исключительное внимание к интроспекции – методу самонаблюдения и самоописания.

Рефлексия как деятельность сознания – открытие философии. Открытие довольно позднее: со времен Платона философия занималась размышлением (διαυοια, diánoia) – о природе, разуме, духе, нравах, причинах, свойствах, смыслах, законах мышления и о тысяче других вещей. Лишь в XVII веке Рене Декарт отождествил рефлексию со способностью индивида сосредоточиться на содержании своих мыслей, на мысли о мысли и связал ее с проблематикой существования, субъекта. Cogito ergo sum – я мыслю, следовательно, я существую. Субъект, субъектность, мысль, предмет мысли, рефлексия предстали взаимосвязанными. Но чтобы мысль стала предметом мысли, рефлексивной деятельности, необходимо абстрагирование от всего внешнего, телесного. Необходимо разделение, дистанция, позволяющая различать одно от другого. Несколько позже Джон Локк, учивший об эмпирическом (чувственном, психологическом, опытном) характере познания, это разделение обосновал посредством противопоставления внешнего восприятия (ощущения) и внутреннего самонаблюдения или рефлексии, трактуя последнюю как особый источник знания.

Позиции Декарта и Локка существенно отличаются друг от друга. Однако именно благодаря этим мыслителям рефлексия превратилась в основной методологический принцип философии. С одной стороны, она обозначила поворот к предметному рассмотрению сознания, с другой – поворот к самосознанию, саморефлексии или, говоря словами Лейбница, «вниманию к тому, что в нас есть». В результате именно рефлексия оказалась решающим фактором в становлении того, что принято называть «новоевропейской субъективностью» – представлением о человеке как о субъекте, наделенном вместе со своей субъективностью свободой и автономным мышлением.

И хотя рефлексия это категория эпистемологии, теории познания, а не категория онтологии, однако именно рефлексия побудила к критическому пересмотру прошлых учений о бытии и сущем. Начиная с Канта рефлексия обосновывает философию как критическую философию. При том рефлексия обозначает уже трансцендентальные (т. е. априорные для всякого опыта) условия познания: осознание отношения данных представлений к нашим различным источникам познания.

Конституирование рефлексией автономного субъекта мышления, однако, вовсе не означало для Канта произвола субъективизма. С еще большей настойчивостью о том же говорил Гегель, высмеивая неотразимость любительских рассуждений, когда для пояснения или определения чего-либо указывают на нечто другое, переходя от одного определения к следующему посредством чисто внешних, случайных отношений, без внутренней логической связи. То же противостояние произволу субъективизма и в феноменологии, которую Эдмунд Гуссерль называл наукой о «радикально субъективном». Одна из задач философской феноменологии – стремление устранить глубоко укоренившийся предрассудок, согласно которому «субъективное» принадлежит области неустойчивых, индивидуально различных явлений, области, о которой невозможны никакие общезначимые высказывания.

Сам Гуссерль различал естественную и трансцендентальную рефлексию. В естественной рефлексии мы стоим на почве мира, предданного в качестве существующего. Например, в повседневной жизни мы говорим: «Я вижу там дом» или «Я припоминаю, что слышал эту мелодию». Однако в трансцендентально-феноменологической рефлексии мы отрешаемся от этой почвы посредством универсального epoche (т. е. посредством отбрасывания всех полученных нами мнений о предмете) в отношении бытия или небытия мира. При том, замечает Гуссерль, место первоначальных переживаний занимает нечто существенно иное, поскольку рефлексия изменяет первоначальное переживание. Впрочем, это справедливо для всякой, в том числе и для естественной рефлексии. Она существенно изменяет прежнее наивное переживание, которое теряет модус прямого акта и предстает предметом рефлексии. Однако задачей рефлексии является не повторение прежнего переживаниям его рассмотрение и истолкование того, что в нем может быть найдено. (Е. Husserl. Cartesianische Meditationen, § 15).

Феноменологическая рефлексия, опирающаяся на «эпохе» и «эйдетическую редукцию» (т. е. «заключение в скобки» индивидуального существования созерцаемого предмета таким, каким его дает естественная установка) тем не менее является опытным познанием, открывающим доступ к «чистой жизни сознания». Именно связь рефлексии с опытом и породила разные типы философской рефлексии: эмпирическую, логическую, трансцендентальную. Все они так или иначе сопряжены с разным пониманием субъективности. Однако главный источник расхождений в проблематике рефлексивной субъективности заключен в противостоянии между усилиями представить рефлексию как универсальную методологию и – попытками (опять-таки, не без помощи рефлексии) порвать с наследием рефлексивной философии.

4. Искусство после философии

Горизонт философии в современном искусстве – «стертый горизонт», говоря метафорой Ницше. Во всяком случае, стертый для концептуализма. Эссе-манифест Джозефа Кошута, появившееся в октябрьском выпуске Studio International за 1969 год так и называлось: «Искусство после философии» (Art After Philosophy). Аргументация американского художника достаточно проста: философские споры в наше время, время точной науки, не могут быть признаны обоснованными; научная база прежних утверждений исчезла, а вместе с ней и все веские когда-то философские аргументы. Философская эстетика, как один из разделов философии, также принадлежит прошлому: она рассматривает проблемы искусства в свете тех функций, которые преодолены самим искусством. Такова, например, проблема «красоты» в искусстве, обусловленная прежней украшательской функцией; или проблемы «ценности искусства»: «формы», «вкуса», «качества» и т. д. Все это принадлежит прошлому.

Прошлому, согласно манифесту Кошута, принадлежат и морфологические характеристики искусства, выработанные философской эстетикой. В течение многих веков искусству приписывались совершенно чуждые ему функции: иллюстрирование религиозных догматов, писание портретов аристократии, декорирование зданий и т. д. Попытки приложить к современному искусству заданные прежними функциями морфологические признаки и критерии обнаруживают полную несостоятельность философской эстетики. Впрочем, нечто сходное Кошут увидел и в истории искусства: здесь больше ценят историю, нежели искусство. Бесполезно, по его мнению, и внимание к «самовыражению художника»: замечания о таких «самовыражениях» носят сугубо личный характер, и потому выходят за пределы понятия искусство.

Во всяком случае, доверие, с которым эстетика относится к морфологии, не может ни доказать, ни опровергнуть принадлежность работ концепт-арта к искусству. Морфология здесь столь же бесполезна, как и апелляция философской эстетики к традиции: художник, изучающий сегодня природу живописи – изучает только живопись, т. е. один из видов искусства, а не само искусство.

Кошут настаивает на различии между эстетикой и теорией искусства, на близости искусства к аналитическому исследованию, наконец, на возможности существования искусства кактавтологии – возможности, обеспечивающей искусству полную независимость от философских доводов. Со времен Дюшана, замечает Кошут, «язык» искусства перестал играть главную роль, его место и роль занял «смысл». Произведение искусства является воплощением замысла художника, и потому мы можем считать произведение искусства тавтологией. Или, как сказал Дональд Джадд: «если кто-нибудь назвал это искусством, значит это искусство». Искусство есть тавтология, и это роднит его с логикой, с математикой. «Идея искусства» (или «произведение искусства») и само искусство – это одно и тоже. К тому же, «идею искусства» можно рассматривать как искусство, не выходя за пределы понятия «искусство».

Таким образом, если философия стала нежизнеспособной фикцией, искусству, чтобы сохранить свою автономию, необходимо отказаться не только от утилитарных функций – скажем, функций развлечения и украшательства, которые теперь успешно выполняют китч и техника – но также от функций философии. Искусство, настаивает Кошут, достаточно самостоятельная область, чтобы обходиться без философских постулатов. В этом смысле искусство, – вновь и вновь повторяет провозвестник концепт-арта, – имеет больше общего с логикой, математикой, наукой. Правда, если научные работы имеют практическое применение, то произведения искусства – нет. «Искусство развивается только ради собственного развития. Задачи искусства распространяются только на искусство. Искусство есть определение искусства».

Позиция, изложенная в манифесте одного из пионеров концепт-арта, по сей день выглядит героически-радикальной. И эта радикальность заслоняет наивность попыток Кошута обосновать как автономию современного искусства, так и особые права внефилософской художественно-научной рефлексии.

Наивность заключена в неотрефлексированном переносе дадаистических стратегий Дюшана в мир консумеристской тотальности, которая не признает никакой автономии искусства и эстетизирует, то есть переводит в систему потребления любую «автономную» радикальность. Искусство здесь – только «подсистема» в ряду других «подсистем», охваченных тотальностью механизмов потребления, где художник отождествлен с субъектом использования. Дадаистическая, а за ней и концептуалистская автономия основывались на том, что никто, кроме автора не может наделять работу правом быть «произведением», которым она становятся будучи помещенной (опять-таки автором) в художественную среду. Так, если, например, ящики Джадда поставить посреди улицы, то ни у кого не возникнет и мысли об их причастности к искусству. Однако никой «художественной среды», взятой самой по себе не существует. «Художественная среда» – не сводится к локальной сфере: она подчинена механизмам рыночного движения капитала, медийным технологиям, рекламе, репродуцированию, моде и множеству других измерений, посредством которых аппроприируется любой, самый своевольный жест художника вместе с «произведением», «именем» и «независимой позицией».

Неодадаизм шестидесятых во всех своих изводах, в том числе концептуалистском, и есть продукт эстетизации, заданной постиндустриальным обществом потребления.

Разрыв с философией – еще одна наивность. Работа со «смыслами», а не «художественными языками», на которую претендовал концепт-арт, не может ограничиться эмпиризмом, логикой и анализом языка. Это лишь декларация. На деле в концептуальном искусстве все они указывают на свою «тыльную сторону»: непроявленную, подразумеваемую, не приведенную к самой себе, а потому незрелую философию. Тем самым рефлексия – урезанная, отброшенная к отдельным познавательным сегментам – обречена на прогрессирующую ущербность: отринутая работа с философией ведет к инфантильной зависимости от квазифилософии, от литературы, от некритически усвоенных дискурсов.

Именно к такой зависимости и свелось все дело позже – во времена экспансии идеологии постмодернизма семидесятых и восьмидесятых – идеологии постиндустриального мира глобального потребления и эстетизации. Художественная рефлексия здесь попросту растворяется в идеологии, подчиняясь ее логике, ее императивам. Следуя ее стратегиям, ее генеральной линии она добросовестно иллюстрировала тематизированные модой дискурсы: «новую чувствительность» («флексибельность»), «смерть автора», «смерть субъекта», «деконструкцию», «логоцентризм», «шизоанализ», «цитатное мышление», «аппроприацию», «пастиш», «симуляцию» и прочий постмодернистский бренд.

При этом рефлексия все более и более уклоняется от надзора определений, от понятийного овладения, от квалифицирования ее как метода или процедуры. Она выбирает окольные пути, идет в обход, выписывает зигзаги, сгибается складками, симулирует, соблазняет, совращает, провоцирует реактивность. Короче, она возвращается к тем дофилософским значениям, что заложены в латинских flexum и reflexum.

5. Рефлексия как стратегия маркетинга

Итак, если тотальность эстетического выводит из игры философскую эстетику, настойчиво размывая границы между искусством и литературой, искусством и медийными практиками, искусством и парафилософией, – что же должно означать это возвращение к «дофилософским значениям» рефлексии в рамках постфилософской экспансии эстетического?

Очевидно, не только регрессию к гедонизму, к «удовольствию от текста» или другим удовольствиям, не только растворение в калейдоскопической игре сменяющих друг друга дискурсов. Прежде всего, такая рефлексия выступает одним из проявлений саморефлексии эстетической тотальности. Саморефлексия эта задана как интенсивностью, так и экстенсивностью либерально потребительского общества. При том, в силу тотальности, саморефлексия

эстетического лишена потребности в установлении границ и пределов. Там, где «все есть текст», рефлексия как бесконечное различение сама обращается в письмо и текст. В отличие от рефлексии классической философии, исходившей из полагания противоречия субъекта с внешним миром, из разделения того, что говоря словами Шеллинга, «природа навсегда объединила», – разделения, посредством отделения предмета от созерцания, понятия от образа, наконец, самого себя от самого себя – современная эстетическая рефлексия исходит из уже заданных противоречий, из уже существующих и закрепленных культурой разделений, удвоений, повторов, рядов, серий, отражений уже отраженных отражений.

Таким образом, она включена в общий дизайн – идеологию художественного конструирования современной эстетической среды, самой современности как таковой. Даже, если эта современность сегодня называет себя постмодерном. Именно пост-модерной современностью и заданы сценарии сцеплений «отражательных» взаимосвязей: современность должна быть рефлексивной в той мере, в какой современна сама рефлексивность. При том не исчезает и преемственность с модерном, с тем, что Бодлер называл «современностью в современном». Только теперь «современность в современном» отождествляется с постиндустриальными технологиями, будь то маркетинг, медиа или мода, поддерживающими культурное производство.

И поскольку рефлексия это и есть современность, более того – новизна самой современности, то предстать собой, обнаружить свою современность и новизну она может только через отличия себя от себя самой в бесконечных актах саморазличений. Таким образом, рефлексия и формирует проекты деконструкции современности, и поглощается ими. В этом смысле постмодернистская рефлексия обречена оставаться незавершенным постскриптумом модерна.

Российское искусство девяностых радикализировало скрытые противоречия идеологии постмодерна. Насаждая идеологию постмодернизма, оно оставалось верным заветам модернизма: оно исповедывало автономию, самодостаточность позиции и жеста художника, его право не только на эстетическую провокацию, но и на социальную критичность, пытаясь – одновременно – вписаться в посткоммунистическое либерально потребительское общество. С одной стороны, в ответ на появление первого этапа капитализации, оно поддерживало его потребность в эстетике воздействий скандальными акциями и циничным релятивизмом, с другой – конформистскими проектами идеологии нового социального заказа на гламур – включилось и в посткоммунистические технологии тотальной эстетизации.

Рефлексия, побуждаемая подобными противоречиями к разрыву с рациональностью, сама обернулась доказательством неразумности рационального. Философская эстетика современного искусства умерла не рожденной. С ней же было похоронено и отличие строгого гипотетического знания науки от фантастических гипотез. При этом феноменологическое «эпохе» как освобождение от предрассудков оказалось освобождением от самой необходимости осуществлять такое освобождение. Именно в девственном лесу таких предрассудков и велась партизанская война с «модернизмом». В условиях догоняющей модернизации все заменила ориентация на моду: единственно доступное примирение иронии с наивностью, мифа – с травмой депривации.

Из этой двойственности становится понятным и обращение рефлексии в эстетику рефлекторности, реактивности. И уже в этом качестве – ее товарный успех. А успех – это стратегии, стратегическое мышление, сопутствующее различным практикам. Эстетика рефлекторности, закрепленная выставочными ревизиями как «рефлексия», сама по себе превращается в необходимую, наиболее репрезентативную их составляющую.

В традиционном понимании рефлексия не совпадаете содержанием понятия «стратегия». Стратегия – искусство руководства – предполагает ясные цели, к успешному осуществлению которых и прокладывает нужный путь. Рефлексия как метод тоже путь (греч. methodos и есть «путь»), но путь, обусловленный теоретической проблематизацией всего, на что направлена рефлексия, не исключая и самой проблематизации и метода. Стратегически, то есть с точки зрения общих целей рыночного производства продуктов или институционального производства проектов, конечно же, приоритет остается за рефлекторностью, а не за рефлексией. В качестве стратегического продвижения к цели рефлексивность, понятая в старом смысле слова, может только мешать. Так и в русской литературе: рефлексирующий субъект – это либо Обломов, либо невротик Достоевского.

Любопытно: превращение рефлексивного в рефлекторное, а затем поглощение последнего маркетинговыми стратегиями стирает вместе с философским горизонтом и эпистемологические задачи. Рефлекторное не познает, но демонстрирует себя в связи с общей судьбой универсума эстетизированной и эстетизирующей тотальности. Оно в буквальном и полном смысле слова – выставочный продукт.

6. Границы рефлексии

Феномен «русского контекста», способного рыночно «опредмечивать» такие, казалось бы, тонкие материи как рефлексия, несомненно, сам мог бы стать сюжетом теоретической рефлексии. Возможно, это освободило бы скептиков от пристрастия к намекам на известную историю о новом платье короля, рассказанную датским сказочником. Или – от ссылок на ядовитые замечания Густава Шпета об особом русском утилитаризме, способном пускать в дело самые отвлеченные интеллектуальные теории западноевропейского ума. Пока же приходится признать, что теоретический тезис автора «Капитала» о философии, которой недостаточно объяснять мир, а нужно его изменять, нигде так прагматично не был воспринят, кроме как на поле чудес «русского контекста». Отсюда и началось его «триумфальное шествие» по миру.

Впрочем, сегодняшние наши художники менять мир не предполагают. И это наводит на мысль о существенных трансформациях пресловутого «русского контекста». Единственным бесспорным звеном, связующим с его прошлым, остается мода, все еще простодушно уравниваемая с модернизацией. И действительно, без моды никакого рыночного спроса на «рефлексию» просто бы не было. Сегодня наличие «рефлексии» – торговая марка художника, штрих-код группы, защита кураторов от подозрений в контрафактном сбыте плагиата. Однако кроме «лейбла», «бренда», «позиционирования» и прочих вполне осязаемых подпорок моды, в ней есть и момент почти неосязаемый. Это – современность: то особое качество, без которого не может быть ни нашего искусства, каким бы актуальным оно себя не называло, ни художественной рефлексии, ни вообще всей системы арт-мира.

Современность, также как рефлексия – главный компонент всей художественной идентичности. Именно их наличием и обеспокоен маркетинг потребительской эстетизации: маркетинг, ориентированный на продукт, на производство, на продажу, на потребителя. Дефициттакого наличия не покрывается декларациями о перформативности современности, моды или рефлексии. Вспомним анализ перформативных актов Джона Остина: нельзя сказать «я покупаю» и открывать пустой кошелек.

В противном случае, у современности тут же проступают наследственные черты утопии, то есть в буквальном смысле ou topos – «место, которого нет»; «то, чего нет». Современность заменяют образы современности: доминантные, периферийные, борющиеся за центр влияния, либо персонифицированные фигурами «звезд» и коллекциями «известных имен». Однако то, что является мыслительными каркасами для суждений об этих образах – то есть сама современность, осознающая себя современностью посредством рефлексивной работы мысли – именно это и остается непроясненной пустотностью. Относительно ее природы – нигилистической или утопической – остается только гадать. Рефлексивная работа прояснения прочно заменена риторическими практиками. Само обращение к философской рефлексии, как уже говорилось, «снято» наивной утопией искусства после философии – отождествлением ее с открытым полем возможностей, прежде всего, возможностей новых позиций и новых отношений.

Главным аргументом в пользу неиссякаемой новизны, как мы помним, служило противопоставление смысла – языку, тавтологии – философской эстетике. Тем самым полагался и предел философской рефлексии: ведь ни смысл, ни тавтология от нее не зависели. На основании этого аргумента и строилась конструкция современности концепт-арта.

Однако всякая современность есть прежде всего продукт мыслительной деятельности: конструкция, основанная на ограниченности возможностей безграничной рефлексии. Ограниченности, заданной опытом настоящего. Ведь настоящее в рефлексии не дано. Чтобы стать ее предметом, настоящее должно быть выделено, представлено в своей обособленности,т. е. выведено из потока непрерывных временных изменений. Но остановившееся настоящее уже не есть само настоящее, а нечто иное: например, память о настоящем либо образ настоящего. То есть нечто, хотя и удерживаемое в настоящем, однако лишь в качестве содержаний, принадлежащих прошлому.

Таким образом, деятельность рефлексии ограничивается с двух сторон: непрерывностью настоящего и прерывностью мышления, которое, по Канту, и есть выпадение из непрерывности. При том, что сама рефлексия устремлена к безграничности. Об этой угрозе мышлению со стороны формализованной, а потому опустошающей рефлексии говорил еще Лейбниц: «Для нас невозможно рефлектировать постоянно и явным образом над всеми нашими мыслями; в противном случае наш разум рефлектировал бы над каждой рефлексией до бесконечности, никогда не будучи в состоянии перейти к какой-нибудь новой мысли. Так, например, сознавая какое-нибудь наличное ощущение, я должен был бы постоянно думать, что я думаю о нем, а также думать, что я думаю, что я думаю о нем, и так далее до бесконечности. В действительности же я должен перестать размышлять над всеми этими размышлениями, и должна явиться наконец некоторая мысль, которую мы оставляемое мысля о ней, в противном случае мы постоянно топтались бы на месте» (Г. В. Лейбниц. Новые опыты о человеческом разумении. II, 1).

Так оно и есть: действительным ограничением рефлексии выступает мысль, мышление. При том мышление, полагающее пределы всесилью формальной рефлексии не компромиссом с какой-либо «непосредственностью» – будь то непосредственность опыта настоящего или непосредственность самого настоящего или непосредственность затронутости чем-либо или непосредственность воздействий, которые, в силу структуры рефлексии, данной нашему сознанию, принадлежат опять-таки все той же рефлексии – но самим мышлением, способным взять на себя ответственность мысли перед мыслью. Мышлением, полагающим границы, и тем самым превосходящим заданные ими пределы.

Тем самым вопросы о смысле и языке, о рефлексии и современности не выносятся за пределы мышления в универсум эстетизированной непрерывности, но, напротив, возвращаются в мир субъекта и субъективности, с присущим этому миру коммуникативным дискурсом.

Ведь в отличие от субъекте центризма классической философии, отождествлявшей субъекта с центром сознания, с «Я», с особой внутренней жизнью самодостоверного сознания, к которому субъект имеет непосредственный доступ и который выражает в «актах творчества», сегодняшнее видение человека находит субъекта прежде всего в единстве межчеловеческих (межсубъектных) взаимоотношений, за рамками противоположности субъективного и объективного. Субъективность не принадлежит исключительно «внутреннему миру», она неотрывна от сферы интерсубъективного. Образование сознания не является чисто внутренним процессом. Так же и рефлексия: она неотрывна от дискурса, как рефлексивной формы межчеловеческой коммуникации. Коммуникации, осуществляющейся в настоящем через рефлексивное осмысление, а тем самым и конституирование нового как особого коммуникативного поля. Реальностью его наличия и разрывается непрерывность эстетизированного потребления «воздействий».

Думается, именно эту проблематику и тематизирует выставка «Рефлексия». Актуальность рефлексии полагается здесь не демонстрацией продуктов и проектов пресловутых художественных стратегий, не игрой зеркальных взаимоотражений воображаемых особенностей, не рефлекторной реактивностью, но – формированием нового коммуникативного поля. Интерсубъективного поля интерактивной рефлексии о рефлексии. Поля, действенной силой которого только и может творится co-бытие искусства.

Статья в каталоге выставки «Рефлексия» в Государственном центре современного искусства в 2005 году.

Изд. ГЦСИ,М., 2005.

Предпосылки перемен «нонконформизм» и «нонконформисты» в дискурсе истории искусства

…тождественное, повторяющееся и непрерывное создает не меньшие проблемы, нежели разрывы.

Мишель Фуко.

Категориальный аппарат историка послевоенного искусства СССР крайне беден. Многие слова-именования только кажутся терминами, термины – понятиями, понятия – категориями. Сегодняшнему дискурсу истории искусства проще опираться на художественную фантазию, эссеистику, агиографию, олитературенные предания, легенды, росказни, мифы, нежели на ответственные научные теории. В преданиях же, слова-именования – «нонконформизм», «нонконформисты», «нонконформистское искусство» – мнятся неким общим субстратом, из которого и выводятся объяснения специфических явлений. И хотя контекстуальные значения этих слов с определениям психологов и моралистов не совпадают, тем не менее многим кажется, будто моральный и психологический нонконформизм каким-то «естественным образом», чуть л и неавтоматически производит и нонконформистское искусством нонконформистскую эстетику, и, разумеется, художников-нонконформистов.

Отсюда – категорические суждения: не привязанные к контекстуальным рамкам условий простые высказывания, наподобие «железо тяжелое» или «вода мокрая», имитирующие будто бы «самоочевидную» взаимозависимость нонконформистской позиции, нонконформистского поведения и нонконформистского искусства.

Однако «нонконформистское искусство» – скорее суждение гипотетическое, предположительное, нежели категорическое. И как в каждом гипотетическом суждении, действительность всякого последующего положения обусловлена здесь обоснованием действительности первого. Ведь задача гипотезы – дать продуманное предположение, выраженное в форме научных представлений и понятий, способное восполнить пробелы эмпирического знания, предложить предварительное объяснение группе фактов.

Тут-то и подступает неизбежность критических вопросов:

В какой мере слова и словосочетания «нонконформизм», «нонконформистское искусство», «художники-нонконформисты» могут приниматься в статусе понятий, а не метафор, ярлыков, кличек, ценников? Могут ли они служить опорой актам мышления, суждений, умозаключений, обоснованных оценок? Действительно ли они отвечают требованиям постоянности, совершенной определенности, всеобщего признания, однозначного языкового выражения, то есть всего того, на что опирается рациональная логика анализа? Или мы имеем дело с понятиями повседневной жизни, в которых явления обычно классифицируются по произвольным сходствам и типам, а не по общим признакам? Если же речь не о поэзии и повседневности, мы вправе спросить: что же в «нонконформистском искусстве» представляют собой предмет понятия (т. е. независимый от мышления объект), объем понятия (совокупность вещей, явлений, которые охватываются данным понятием) и содержание понятия (совокупность объединенных в нем признаков одного или нескольких предметов)? Или, быть может, говоря о «нонконформистском искусстве» мы имеем дело не с понятием, не с категорией как наиболее общей формой понятия, а с неким подразумеваемым, посредством которого речь как бы «сама собой», без всякой рефлексии находит вербальные соответствия для эклектического конгломерата фактов, событий, имен, мнений, оценок и взаимосвязей? То есть имеем дело с чем-то вроде вида, сорта, класса, ранга для продуцирования произвольных, ни к чему не обязывающих бессистемных классификаций, поддерживаемых лишь потоками коммуникативных взаимодействий? А если так, что все это может означать для методологии истории искусства, для ее языков описания, наконец, для ее построений в качестве научного знания?

Сходные трудности и на уровне лексики, терминологии. Не забудем: исходно, применительно к нашему искусству, нонконформист – не самоназвание. В московских и петербургских кругах неофициального арт-мира шестидесятых, семидесятых, начала восьмидесятых годов словом «нонконформизм» обычно не пользовались. Во всяком случае, не обращались к нему при самоописаниях и самоопределениях. Не называли себя нонконформистами и художники. Слово пришло со стороны: от иностранных наблюдателей, журналистов, политических комментаторов, советологов, эмигрантов «третьей волны» середины семидесятых. Таким же сторонним – не то термином, не то ярлыком – оно и осталось. Даже сегодня, подправленное меной культурных контекстов, оно все еще несет на себе груз былых литературно-речевых практик, включая и зависимую от них оптику минувших противостояний. Оптику, с одной стороны, решительно отвергнутую в своих правах Москвой времен холодной войны, с другой же, – косвенно подтвержденную вынужденными компромиссами с идейными отступниками. И в той мере, в какой слова «нонконформизм», «нонконформисты», «нонконформистское искусство» воспро-изводятточки зрения прошлого – будь то отголоски холодной войны или идеологической пропаганды – они неумолимо лишаются общезначимых кодов. Сегодня они нуждаются в оговорках, пояснениях, комментариях. Пользоваться ими некритически – как то происходит, например, в историзованных нарративах – значит возвращаться к упрощенной логике бинарных оппозиций, к мнимой доказательности черно-белых схем.

1. Дмитрий Краснопевцев: «какой же я нонконформист?»

Чтобы сегодняшний читатель смог почувствовать сложность, завещанную прошлой жизнью слова «нонконформизм», приведу отрывок из беседы корреспондента журнала «Декоративное искусство» с художником Дмитрием Краснопевцевым. Краснопевцев никогда и ни в чем не принадлежал к официозу, на всех независимых художественных выставках за рубежом именовался их устроителями и прессой не иначе как «нонконформистом». Человеком он был цельным, искренним, а во времена «перестройки и гласности», к которым относится беседа, не имел и формальных поводов маскироваться двусмысленностями.

«Вы – признанный художник, но у Вас на родине не было ни одной персональной выставки», – сетует корреспондент, следуя подсказкам перестроечного мифа о «невостребованном искусстве». На что Краснопевцев откликается весьма неожиданно: «Мне ее никто и не предлагал. Я участвовал в групповых выставках в Горкоме профсоюзов графиков. Но вы забываете, были две неофициальные выставки, которые устраивал у себя на квартире Святослав Рихтер в 1962 и 1975 годах. И я ими вполне довольствовался. И если бы мне предложили сейчас провести такую выставку, я бы поставил ее проведение под большое сомнение, так как работ почти не осталось».

Корреспондент не унимается: «Как Вы относитесь к тому, что Вас записали в нонконформисты?»

«Я себя не причисляю к нонконформистам, – отвечаетхудожник. – У меня нет программы нонконформиста, а без программы – какой же я нонконформист? А ярлыки, которые на меня навешивают, не соответствуют моим идеям в живописи. Конечно же, как многие художники, я был увлечен в разные периоды своей жизни различными направлениями, и только теперь я могу сказать, что нашел свой стиль в живописи и вот уже многие годы остаюсь ему верен»[108].

Текст требует проясняющего комментария. Во-первых, следует обратить внимание: принимая с достоинством титул «признанного художника», Краснопевцев напрочь отказывается от риторики «униженных и оскорбленных». Он вполне довольствуется групповыми и двумя персональными неофициальными выставками в квартире всемирно известного музыканта. Во-вторых, оказывается, большинство его произведений уже нашло свои адреса: «работ почти не осталось». То есть, они либо проданы, либо подарены ценителям. Наш художник вовсе не лишенец. У него действительно было и есть имя, признание, выставки, коллекционеры, цены на картины, репродукции в каталогах, альбомах и книгах. Особенность лишь в том, что и его творчество, и его заслуги не обрели официального статуса. Но художник об этом вовсе не горюет. И не ищет компенсаций: при всей своей неофициальности, Краснопевцев решительно отмежевывается от титула нонконформиста. При том делает это по принципиальным, а не оппортунистическим соображениям. Его жизнь и творчество – не столько борьба с конформизмом и нормативным искусством, сколько независимость, свобода от них. Кажется, художник живет и творит по ту сторону неизбежных конфронтаций.

Но как это возможно? И возможно ли вообще? И не означает ли все это, что слово «нонконформизм» – лишь продукт искусственной оптики прошлого, навязавшей нам мир политизированных стереотипов? Стоит ли возвращаться к нему в новых условиях?

2. Вызов аполитичности

Главный подвох в омоложении старых слов – бесплотность, блуждающая невесомость былого: в равной мере не подтвержденного и не отмененного. Не случайно, словосочетание «нонконформистское искусство» указывает на феномен без четких контуров, феномен, для которого так и не нашлось общепринятого обозначения, точного понятия, устойчивого термина. Из десятилетия в десятилетие это искусство продолжает искать свое имя: сначала его называли «левым», «новаторским», «экспериментальным», затем «подпольным», «авангардистским», потом – и по сей день – «неофициальным», «независимым», «свободным», «катакомбным», «невыставляемым», «запрещенным», «альтернативным», «параллельным», «другим», «диссидентским», «искусством протеста», «искусством несогласных», «искусством сопротивления», «искусством “второй культуры”», «искусством свободного выбора»…

Несомненно: при всех отличиях смысловых акцентов, каждое определение фиксирует одну и ту же дихотомию, уже намеченную словом «нонконформизм». Мы всякий раз упираемся в фигуру несогласия с мнением большинства, в потребность оппонирования, в неизбежность сечений надвое: культуры, искусства, художественных практик, символического капитала. Однако – при внимательном досмотре расколотого целого – смысл и форма противостояний явно противятся бинарной логике «за» и «против». В затяжном сопротивлении художников, поименованными «нонконформистами» мы не найдем никакой однозначности, как не найдем ни строго очерченных позиций и программ, ни скрижалей общего морального кодекса, ни единства правил поведения. Вообще ничего, похожего на расхожие определения, принятые в советской и постсоветской России: «нонконформизм – отрицание существующего порядка вещей в обществе, протест; противодействие, сопротивление большинству; нонконформист – диссидент, оппозиционер»…

Возле этих толкований и следует провести главную разделительную черту: неофициальное искусство советских времен не ставило перед собой никаких политических задач.

Отсюда и отторжение художественной средой слова «нонконформизм», сохранявшего в советском словоупотреблении коннотации политического протеста. Сфера политического – политические требования и пропаганда – являлись прерогативой официоза. То, что аполитичное желание художников показать публике свои произведения, выполненные в несанкционированной манере, расценивались политически – было проблемой власти, а не целью нонконформистского искусства. Стать политической оппозицией неофициальное искусство никогда не пыталось. Политическому сознанию оно противопоставляло сознание культурное – ориентацию на «вечные ценности мировой культуры» и, одновременно, на актуальные, независимые от официоза и его идеологических прилагательных, импульсы культуры современной. Именно эта установка и открывала дорогу иным образам культуры, иным предпочтениям, иным позициям и практикам. И в той мере, в какой новые образы и ценности становились значимыми для художественного самовыражения, менялись и взгляды на господствующие представления о центре и периферии.

Так, уже на ранних этапах неофициального искусства «центр» решительно отождествляется с мертвыми штампами, косностью, ложью. «Официальное искусство всегда врало о нашей жизни»[109], – в этом приговоре Эрика Булатова не морализация, но собственный опыт художника, неотторжимый от опыта других поколений. Однако при всем том, провозвестники нового искусства вовсе не настаивали на своей оппозиционности; они просто не соглашались с выдавливанием их за черту дозволенного. Вынужденная периферийность воспринималась как досадное недоразумение; ведь могло быть иначе: ссылались на художественный плюрализм в социалистических Польше, Венгрии, Чехословакии. «Мы хотели “влиться” в социум и в этом смысле никогда не были внутренне в оппозиции к существовавшему строю и не испытывали вражды к признанным направлениям в искусстве, – вспоминал Юрий Соболев. – Нас вообще мало занимали вопросы социальные. И потому мы считали нелепым и неестественным наше существование в качестве неофициальных художников и, напротив, вполне закономерным открытое существование в обществе. Конечно, у нас была своя художественная позиция, но содержание того, что мы делали, не было выражением оппозиции»[110].

С характеристикой «сопротивления большинству» дело обстояло сходным образом. В первую голову речь шла о сопротивлении академическим предписаниям, рутине господствующих художественных практик и вкусов, о неприятии сытой скуки официоза, а не о крестовом походе против авторитарного «большинства». Суждения просвещенных друзей значили куда больше, нежели сформированное пропагандой мнение большинства.

Протест каждого из художников, зачисляемых ныне в ранг нонконформистов, начинался с того, что каждый просто жил по-своему, руководствуясь в искусстве собственными критериями. Он сам решал, что писать и как писать. Самовольная непохожесть и была противодействием существующему порядку: один ни в чем не участвует, живет и творит в стороне, слывет анахоретом и визионером, другой, напротив, общителен, двери его мастерской открыты для любых посетителей, третий – делит свое время на «халтуру» и «настоящее искусство», четвертый – полагается на запросы покупателей из дипкорпуса, пятый – спешит за сменой стилей в мировом искусстве, шестой – устремлен к творческой раскрепощенности, к свободе от каких бы то ни было тенденций, седьмой – отстаивает права на независимые выставки, восьмой… Нужно ли перечислять всех? Разве это приближает к пониманию смысла занимающего нас феномена?

Вопрос в другом: чем заменить перечисление? Каким образом связать несогласие в одном с согласиями в другом? И что возвращает плоть призрачности прошлого: понятийная точность или смена фигур речи, причем речи, всецело зависимой отточек зрения, от общего или частного мнения, от молвы, слухов, от пристрастий сторон и сторонников? Не забудем: в партийно-идеологической картине мира послесталинского периода никакой «внутренней оппозиции», никакого «нонконформистского искусства» вообще не существовало; в условиях идеологической борьбы отход от канона расценивался как «мастерская заготовок для политических провокаций, идеологически ущербных отщепенцев, претендующих на звание художников». Было только то, что советские газеты именовали «диверсионными идеологическими акциями, направленными против советского народа, против советского образа жизни». Такими же виделись и художники: они – не «нонконформисты», а всего лишь «дельцы», заклейменные кличками «формалистов», «абстракционистов», «отщепенцев», «пачкунов», «двурушников», «шарлатанов от искусства».

3. Импульсы экзистенциализма

И все же, если и есть общее, присущее всем художникам, преступившим черту разрешенного, – оно в наличном единстве двух полюсов: свободы и острого переживания отчуждения. Смысл такого единства в начале шестидесятых обозначался ключевым словом-паролем: экзистенциализм. И хотя философию экзистенциализма знали из пересказов, для усвоения ее импульсов хватало расхожего тезиса Сартра: «сущность человека есть его существование». Формула раскрывалась просто: пусть человек не обладает сущностной природой, однако он имеет возможность выбора, возможность сделать из себя то, что захочет. А для этого необходимо повернуться к самому себе, к своему подлинному существованию. Именно здесь человеческая экзистенция познает себя как нечто безусловное. Восстановление же самобытия – всегда процесс творческий, неотторжимый от преодоления тяготеющей над человеком власти целостности, будь то авторитарное принуждение, обязательная идеология, демонстративное единодушие или любое другое проявление всеохватывающей тирании «объективации». Подлинное существование несовместимо с чужими и чуждыми понуждениями. И не только потому, что оно «всегда мое», но прежде всего потому, что его основание – свобода.

Более того, оно и есть форма личностной свободы: мое владение и моя ноша. Именно первичная реальность такой подлинности и утверждалась художником в предельно индивидуализированных жестах абстрактной живописи, в создании новых форм заостренной выразительности, в романтической идеализации артистизма. Ведь выбрать себя означает утверждать ценность того, что мы выбираем.

И в той мере, в какой художник следовал велениям свободы, он с предельной остротой переживал рискованные следствия своей инаковости: с одной стороны, в опыте социального отчуждения, бессмыслицы, абсурда, с другой – в опыте дружественной общности с такими же инакомыслящими. Находясь в ситуации вовлеченности, захваченности искусством, для которого не было места в социальном пространстве, он мог доверять только себе: своей интуиции, собственному выбору, своей референтной группе. И это понятно: экзистенциальная позиция не нуждается в оценках «большинства»; она личностна, субъективна, независима, самоценна – в этом основа пафоса экзистенциального самопонимания.

Стилистическими соответствиями импульсам экзистенциализма с конца 50-х и до середины 70-х обычно выступали абстрактная живопись, экспрессионизм, сюрреализм, фантастический реализм, магический символизм, нео-дадаистический абсурд, метафизическая живопись. Литературными соответствиями было общее увлечение переводами Камю, Сартра, Кафки, Беккета, Ионеско. Знакомство с философией русского экзистенциализма в начале шестидесятых пробудило интерес к религиозной метафизике, к православной теологии, иконе и мистике как праформам языка культуры и опыта трансцендентного. Художники искали путь к подлинному языку идеальных первообразов, пронизанных энергиями светоносной среды белого – белого листа бумаги или белого грунта картины – как самоочевидной реальности Апофатического Ничто.

Из этой двойной опоры – опоры на мировое художественное наследие модернизма, с одной стороны, и на религиозно-философские, символистские традиции русского модерна начала XX века, с другой – и сформировался уникальный феномен андеграундного неотрадиционализма. Именно с ним обычно и связывается магистральная тенденция неофициального искусства шестидесятых: парадоксальное совмещение музеефицированных ценностей «подлинной культуры» с новаторскими установками великих мастеров XX века. Отсюда же убежденность в высоком статусе искусства, его абсолютной значимости, подтвержденных неопровержимым качеством произведения.

Подлинное существование требовало подлинного искусства, исполненного «напряжения» и сгущенной энергии, экзистенциальной суверенности и высшего смысла. Именно потому дух несогласия и понуждал противостоять «безумию повседневности» – пагубному отрыву художественных задач от служения сверхличным заданиям. Утопия индивидуалистического новаторства тому не противоречила: ведь речь шла не об отрицании, а преобразовании традиционных ценностей. Художник разматывает ариаднину нить древней памяти, манящей в подлинное будущее сквозь толщу культуры. Картина, таким образом, оказывается всегда больше, чем «просто картина»; она – онтология экзистенциально и метафизически истолкованного универсума, откровение его иерархий, энергий, смыслов, пророчеств.

4. Эстетический поворот

Восприятие собственной инаковости в искусстве как ситуации экзистенциальной не предполагало единства эстетических установок, программ, позиций. Общность формировалась положением выброшенности за черту дозволенного и утопическим ожиданием отмены социального остракизма. Искусство, не разрешенное к показу, вынужденно ограничивалось средой, самим же неразрешенным искусством сформированной: средой, одновременно и продуцирующей, и оберегавшей собственный мир ценностей индивидуалистического артистизма. Художественная значимость таких ценностей остается разновеликой. Для одних, например, манифестацией свободы, знаком обособленности, формулой самобытности в искусстве могла стать живописная чувственность, пластическая деформация, обычно подчиненная экспрессии, виртуозной импровизации, спонтанности. Для других определяющим мог быть взгляд на морфологическую деформацию как на «трансформацию» – исповедание подчиненности законов формообразования духу религиозной метафизики, энергетическим внушениям трансцендентных сил. Для третьих – инновационной дерзостью выступала «выразительно-живая» контурная линия, любовь к утонченным фактурам, валёрам, лессировкам, музейной завершенности, символизировавшим высокую значимость подпольной культуры художественной уникальности.

Однако в начале семидесятых внутри стилистически разнообразного андеграундного неотрадиционализма пробуждаются настойчивые попытки эстетической переориентации. Несомненно, одной из ее предпосылок стало знакомство с американским поп-артом, затем – концептуализмом и гиперреализмом. На этот раз речь шла не только о смене художественных стилей, но о новых отношениях к искусству, к традиции, культуре.

Одна из поворотных инициатив по преодолению гетто эстетизированного неотрадиционализма – инициатива, позволившая неофициальному искусству переосмыслить собственную ситуацию в горизонте мирового искусства – принадлежала соц-арту. У его истоков – художники В. Комар и А. Меламид. В начале 70-х они включили в свою работу проблематику будто бы очевидного: границу, разделяющую искусство и неискусство, художника и нехудожника и – что воспринималось особенно болезненно – прежде непреложную для всего неофициального искусства границу между «подлинным» и «неподлинным». Обычно именно с фиксацией этой границы и связывается позиционирование нонконформизма. Все выглядит просто: «неподлинное» – директивное искусство соцреализма, которое с точки зрения «подлинного», вообще – не искусство, а лишь его имитация, «заказная ложь», «агитка», идеологический китч. И всякий уважающий себя художник всегда помнит о священной черте раздела. Вот почему «для себя» он копирует великих мастеров либо пишет «чистые» картины, тогда как «ради хлеба насущного» выполняет пропагандистско-идеологические заказы, которые сам же зовет «халтурой», «неискусством».

Непререкаемая очевидность такой границы и была дезавуирована соц-артом: идентичность современного художника теперь соединилась не с принадлежностью к той или иной стороне, но со свободой перехода из одной культурно-эстетической зоны в другие, в том числе – отвергнутые элитарными представлениями о «подлинном». Знаком новой свободы выступили травестия, подмена художника персонажем, пародирование, эклектика, игра, анекдот, иронический перенос знаков одной культурной системы в художественный мир другой. Так, решительно отказавшись от культа экзистенциальной аутентичности и утопии «подлинного языка искусства», на которые опиралось новаторство героев-одиночек первого послевоенного поколения, соц-арт спровоцировал вторжение неофициального искусства в табуированное «царство мертвых», в мир икон и языков власти: вторжение в «изначально неподлинный» мир социально-идеологических артефактов, символов, стилей, атрибутов, структур, коллективных фантазий, советских ритуалов и мифов, и обусловленных ими отношений.

Характер эстетических предпосылок и обоснований художественных практик существенно изменился. Искусство, при всей его социальной «камерности», стало осознавать себя открытой системой, способной принять и переосмыслить любой жизненный материал. Само же полагание «метапозиции» подтверждалось апелляциями к культурологической рефлексии, к расширительному пониманию специфики художественного сообщения, а также к использованию структуралистско-семиотических подходов. Изменилась и проблематика: для одних центром стала аналитика пространств официальной советской культуры, другие – развивали бахтинскую концепцию карнавала; третьи – соединяли традиционный для русско-советского сознания литературоцентризм с идеями Флуксуса, концепт-арта; четвертые – перешли в атаку на представление о картине, предельно обнажив границы иллюзии, мимезиса, знака; пятые – вывели на передний план вопрос о самом художнике, подвергнув едким сомнениям и нарочитой десакрализации романтические мифы о художниках-учителях, пророках или творящих новые миры демиургах.

Впрочем, с начала 80-х годов эстетика неофициального арт-мира испытала еще одну встряску. На этот раз потребность в большем раскрепощении исходила от молодого поколения, демонстрировавшего равнодушие к молчаливым конвенциям художественного сообщества. В противовес культу сложности, упору на рефлексию и анализ как основу художественных практик теперь на авансцену вышли стратегии реагирования. Их знаком стали акции, перформансы, хэппенинги, самодельные книги, артефакты в духе американского East Village, манипуляции с китчем. Многозначно маркированный мир искусства старших поколений предстал самозванным наследникам однородным пространством, лишенным как условных разграничений, так и непререкаемых ценностей. Молодые художники «новой волны» не искали формул свободы – они просто объявляли себя свободными. Их шутовские жесты вбирали самые разные языки и способы самоидентификаций, разрешаясь обильными потоками нарочито «внекачественной», стилистически «беспринципной» продукции. Кроме юношеского эпатажа, фарса, ёрничества, разумеется, была тут и вполне серьезная задача: найти нового зрителя, утвердить новые элитарные конвенции, отличные от слишком «сухого», как казалось тогда, черно-белого концептуализма старшего поколения. Отсюда – напор буффонады, комизма, клоунады, игры и озорства.

Таким образом, смена эстетических ориентиров и художественных стратегий побуждает реконструировать предмет и содержание понятия «нонконформистское искусство» не только посредством фиксации переходов от инновационности к самоканонизации, но также и через обращение к процессам критической самодифференциации. Неистощимая активность такого рода процессов, усиленная стилистическим разнообразием и мобильностью являла собой разительный контрасте художественным миром официального искусства, где нововведения никогда не выходили за рамки маньеристской переработки соцреалистического канона в духе неореалистических стилизаций.

5. Нонконформистское искусство между приватностью и резервацией

Однако было бы односторонне рассматривать ускользающий феномен нонконформизма только сквозь призму эстетических трансформаций. Эстетическая актуализация художественной продукции не сводится исключительно к структурно-стилистическим принципам. Социальная действительность искусства в современном мире обосновывается не онтологическими свойствами вещей, но конвенциями, коммуникативными актами, кодами культуры; их поддерживают институции, социальные инстанции, группы влияний.

Искусство советской эпохи не исключение. Без учета конвенций, кодов и легитимаций стилистические границы между официальным и неофициальным искусством во многих случаях провести не просто. Особенно – на периферии официального. Отличия здесь размыты, разграничения – условны. Невозможное в одних видах искусства, скажем, абстракция или сюрреализм в выставочной живописи и монументальной скульптуре, допускалось в других, например: в дизайне, в книжной графике, в декоративных тканях, в керамике либо «бумажной архитектуре». Нередко заведомо «непроходимые» произведения появлялись в виде иллюстраций на страницах специальных изданий или журналов, тематически с искусством не связанных. Также со статусами. Многие художники, известные эстетическим радикализмом часто совмещали свои приватные занятия с официальной работой в качестве книжных и журнальных иллюстраторов, оформителей, дизайнеров, скульпторов, стремились стать членами либо Союза художников, либо Профсоюза графиков, либо Худфонда, чтобы пользоваться некоторыми правами, а порой и привилегиями, предоставляемыми этими организациями.

Притом границы существовали. И что важно: удерживались они не только всевозможными специальными предписаниями, но прежде всего – совокупностью разрешительных и запретительных практик. В итоге каждый художник, принимаясь за картину или скульптуру заранее знал, насколько его работа «проходима» или «непроходима» на ту либо иную выставку. (Выставки также имели свои ранги и статусы). Сама же совокупность практик опиралась на иерархию разновеликих инстанций, символизировавших коллективную волю, которая могла быть либо персонифицирована, либо – представлена в образе «коллективного решения», принятого на каком-то специальном заседании, ход которого, вместе с мотивами и аргументацией, оставался окутанным непроницаемой секретностью.

Универсальным инструментарием коллективных практик выступали идеология, административный контроль, цензура. Именно их использование и вело к росту антагонистических тенденций культурной политики советского периода послевоенного времени: с одной стороны, навязчивого поддержания идеологической тотальности, с другой – неустанной идеологической поляризации, провоцировавшей выталкивание из недр целостности всего непохожего на заданные идеологией образцы.

В этом смысле неофициальное искусство – вполне закономерный продукт советской системы культуры: продукт столь же нежеланный, сколь и неизбежный. Ведь именно установка на тотальность побуждала отыскивать и отчуждать все, что могло стать предпосылками инакомыслия, будь то теория, практика или всего лишь их возможность. А поскольку борьба советской системы с «формализмом» и «натурализмом», с «абстракционизмом», «модернизмом» и «безыдейностью» исключала любые намеки на какие-либо права промежуточных зон в иерархически упорядоченной социокультурной среде, то существовать неофициальное искусство могло только в периферийном пространстве приватной деятельности, приватных отношений, приватных форм репрезентации.

Отчасти это вынужденное положение совпадало с самопониманием неофициальной художественной среды. Ведь каждый художник, вступивший на путь «самовыражения» осознавал себя частным человеком, индивидуумом, центрированным вокруг экзистенциальной проблематики аутентичности своей индивидуальной свободы, своего художественного языка, свидетельства, судьбы. Напротив, периферийными для него были ценности коллектива, идеологии, государства. Идентифицировать себя с ними он не мог. Он был «сам себе голова». И потому оставался еретиком, обреченным на среду таких же сектантов.

И все же, вынужденным изоляционизмом большинство неофициальных художников всегда тяготилось. С конца пятидесятых практически все они так или иначе участвовали хотя бы в однодневных, а порой и более краткосрочных выставках в научных институтах, закрытых клубах, молодежных кафе, квартирах друзей. Наконец, после скандальной выставки (правильнее – попытки выставки) на беляевском пустыре 15 сентября 1974 года, разогнанной бульдозерами и поливальными машинами, власти пошли на некоторые уступки: после двух лет затяжных переговоров и серии открытых «квартирных показов», приватному искусству подпольных сект были предоставлены права резервации. Так возникла «секция живописи» при профсоюзном комитете художников-графиков. Теперь, с согласия предварительной цензуры, московские неофициальные художники могли легально показывать свои произведения в подвальном выставочном зале на Малой Грузинской улице. Некоторые всерьез обратились к казуистике отцеживания конформизма «внешнего» от «внутреннего».

Как стало известно из опубликованных в последнее десятилетие архивных материалов, непосредственным куратором проекта резервации неофициального искусства – приручения художников андеграунда и локализации их активности – был тогдашний шеф госбезопасности, а затем и глава советского государства Юрий Андропов. Его тревожила «опасность создания неуправляемых объединений творческой молодежи, существующих параллельно с официальными творческими союзами».[111]

6. Идеология и цензура

Пора спросить: чему же в действительности противостоял приватный мир неофициального художника? что выступало той общей формой, по отношению к которой одни стремились принять ее вид (как подсказывает значение латинского conformo), a другие, напротив, держались своего не (non)? что побуждало выстраивать оппозицию конформизм/нонконформизм?

Очевидно, такой формирующей силой не были, да и не могли быть ни канон, ни академические традиции соцреализма. В таком случае нонконформизм был бы всего лишь синонимом многообразия направлений, плюрализма методов, стилей и техник, противостоящих в рамках общей для всех участников системы насилию художественной доминанты. Однако неофициальное искусство с господствующим каноном никаких внутренних связей не имело; художники жили сами по себе, канон, академизм и его «левые» реформаторы – сами по себе.

Не были этой формирующей силой и всевозможные «они»: «начальники», чиновники, функционеры, о произволе которых так любят рассказывать художники. «Начальники» – инстанция промежуточная, хотя и неизбежная; любые «они» заменимы, зависимы от других иерархических ступеней, под «влиянием обстоятельств», о чем опять-таки повествуют мемуары художников, всевластные «они» готовы сменить гнев на милость; противостоит им не искусство, а быт, житейские обстоятельства, способы выживания. Художественный нонконформизм из бюрократического засилья, конечно же, не выводим.

Тогда, быть может, все определялось политикой высшего партийно-государственного руководства? Однако и здесь приходится сказать – нет. Какими бы ни были высказывания и действия глав государства или высоких чиновников, как бы ни воспринимались те или иные пропагандистские кампании, «оттепели» и «заморозки», отдельные послабления и регулярные «завинчивания гаек», – не они, не политические содержания и стратегии определяли приватный мир неофициальных художников. Аполитичность неофициального искусства тому наглядное подтверждение.

Главной формирующей силой, стремившейся безраздельно подчинить себе поле культуры являлась всепроницающая тотальность идеологического контроля и зависимой от него цензуры. Контроль был неустанной актуализацией универсальных кодов, заданных всевластьем идеологии. Все тактические перемены в культурной политике, все обязанные ей расстановки сил, союзы и размежевания так или иначе следовали этим кодам. В таком горизонте эстетические коды, коды поля искусства, предназначенные для различения искусства и неискусства, воспринимались как частные случаи общего, пригодного для всех случаев руководящего принципа. Каждая знаково-символическая система, каждый вид искусства были обязаны сверять с ним свои инициативы, конвенции, критерии, категории, правила, практики. И прежде всего – в сфере публичной интерактивности.

Поскольку главной функцией советского искусства являлось его идейно-воспитательное назначение, первым и определяющим участником интеракций выступало партийно-государственное руководство. Именно оно выдвигало ценностные приоритеты и критерии, формировало ожидания и подтверждало их осуществление, устанавливало границы возможного и жестко пресекало несанкционированные попытки их пересмотра.

Подкреплением обязательных идеологических директив и действенным инструментом контроля над интерактивностью искусства выступала цензура. Цензура распространялась на все публичные проявления художественной активности. Как гласил текст секретной правительственной инструкции «О порядке цензорского контроля произведений искусства» от 18 января 1952 (в различных модификациях и уточнениях эти положения сохранялись до конца советского режима): «Произведения искусства (драматургия всех жанров и форм, музыкальные, музыкально-вокальные и разговорного жанра произведения для эстрады, цирка, художественной самодеятельности, живопись, графика, скульптура, тиражируемая фотопродукция, запись на грампластинку) могут публично исполняться, демонстрироваться и выпускаться в свет лишь при условии, если они разрешены органами цензуры».[112]

Обязательность цензуры продуцировала опережающую самоцензуру. Последняя могла быть как коллективной (например, внутрицеховые предварительные просмотры, приемные комиссии, выставкомы), так и индивидуальной. Однако всякий раз она отсылала к вполне конкретным инстанциям системы советского искусства. И здесь кольцо горизонта тотальности неукоснительно замыкалось: хотя инстанции системы советского искусства нередко находились в разных системах административного подчинения, однако все они – без исключения! – подчинялись единым идеологическим требованиям партийно-государственного руководства и контроля.

Идеология осуществляла не только функции эстетической концептуализации, кодирования и декодирования, контроля, отбора и фильтрации, но также служила скрепляющим цементом советской системы искусства. На нее опиралась «круговая причинность» производства-потребления: идеология была основой советского художественного рынка – тем интерактивным полем, где система искусства последовательно взаимодействовала с системой государственной экономики.

Конечно, это был идеологический рынок для идеологического товара внутри идеологизированной системы государственной экономики. Базисом идеологического рынка являлось государственное финансирование системы искусства – особый механизм госзаказов, прейскуранты оплаты труда, размер цен и поощрений. Поле художественного производства было полностью монополизировано государством: государство заказывало, оценивало, закупало, устанавливало нормативы последующего хранения и обращения приобретенных им артефактов, поощряло продуцентов и посредников, распределяло прибыль.

Идеология определяла и общекультурные основы символического обмена. И не только тем, что вносила дополнительные содержания и значения, помещая ту или иную продукцию в интенсифицирующие контексты (например, в контекст юбилейных или тематических выставок). Идеология снимала противоречия «элитарного» и «массового». Подобно искусству средних веков, советское искусство обязывалось быть понятным большинству и в то же время выражать символический образ современности. Художественные дифференциации внутри системы искусства опирались на идеологически значимые нормы и правила, призванные снимать обычные для современного арт-мира оппозиции «новаторов» и «консерваторов», «стариков» и «молодых».

Понятно, вопросы о независимости искусства, о возможности самоорганизации арт-системы и арт-рынка за пределами государственно-идеологического контроля здесь просто исключались. Тем самым исключалось и допущение модели нонконформистского искусства. В такой системе ей просто не было места. Так же, как конвертированию советской художественной продукции на мировом рынке искусства. Советская система полностью изолировала подконтрольное ей искусство от мировых художественных движений, и соответственно, от исторического процесса инноваций и критических переоценок наследия.

7. Нонконформизм как конкуренция

В неофициальном искусстве все было иначе. Вопреки навязанным условиям «приватности» и собственным культам индивидуальных свобод, логика независимого творчества вела к неформальной самоорганизации. Катализатором такой самоорганизации выступала самовестернизация: ориентация на интернациональную арт-сцену. При этом художники были убеждены в конвертируемости их эстетических установок, их творческой продукции западной арт-системой. Подтверждениями правильности такой позиции обычно служили визиты западных деятелей культуры, коллекционеров, артдилеров, искусствоведов, выставки в странах Европы.

И хотя в истолкованиях чужеземного внимания было не мало иллюзорного, утопического, – вера в универсальную ценность собственного искусства оставалась действенной силой, побуждавшей к преодолению выброшенности на обочину социальной жизни. В результате, менее чем за два десятилетия неофициальное искусство прошло сложный путь от сектантских содружеств до системной функциональности дифференцированного сообщества, оказавшегося историческим конкурентом соцреалистической монополии.

Разумеется, объем этой конкуренции несопоставим с громадой индустрии советского искусства. И дело не только в численности: несколько десятков энтузиастов-маргиналов против многотысячной армии мобилизованных режимом мастеров резца и кисти. Не менее существенно и то, что все советское искусство – продукт сложно организованной социально-экономической системы. В ее основе – комплекс взаимозависимых инстанций, в котором можно выделить четыре тесно связанных друг с другом сегмента: 1) образование (спецшколы и институты, а также научно-исследовательская работа в области искусства: Академия Художеств СССР, Институт искусствознания); 2) Союз художников – организация профессиональных художников, распределенных по секциям (живописи, скульптуры, графики, прикладного искусства; в Союз художников входили также искусствоведы и критики); 3) Художественный Фонд – система организации работы художников по заказам (Союз художников и Худфонд имели свои выставочные залы, мастерские, дома творчества, творческие дачи); 4) издательства, планово занимавшиеся производством журналов, а также книг, альбомов, каталогов, буклетов, постеров, открыток. Базисная функция всех этих инстанций сводилась к поддержанию канонизированного советским искусством уровня профессионализма в системе производства, обращения, потребления и признания художественной продукции.

В неофициальном искусстве, понятно, таких инстанций быть не могло: советская система жестоко преследовала любые несанкционированные формы организованности. Не было в нем и установок на канон и цеховой профессионализм. И все же, к середине семидесятых субкультура андеграунда сформировала альтернативную систему самозаконного искусства. Эта система имела собственный комплекс институционально неформализованных, однако эффективно функционировавших инстанций. Здесь было все необходимое: свои способы художественного образования (преимущественно на основе обмена информацией и совместных обсуждений; хотя известны и «студия Э. Белютина», и «частная школа В. Ситникова»), независимые выставки (квартирные и зарубежные, акции на природе), свои формы распространения и сохранения информации (Самиздат, парижские журналы современного искусства «А-Я»,

«Третья волна», «Мулета»), свои менеджеры, дилеры, искусствоведы, критики, меценаты, свой архив-музей в Москве (МАНИ) и свой музей (сначала на квартире А. Глезера, затем – заграницей, в Монжероне), наконец, свой – пусть «теневой», «черный»! – арт-рынок, открытый местным и зарубежным коллекционерам.

Основой всех этих инициатив было не подражание советской системе, но ориентация на интернациональный контекст современного искусства, – активное сопротивление изоляционизму советской культуры. По существу, это была ориентация на фигуру Другого, сформированную идеалистическими представлениями о современном мировом искусстве «там», за «железным занавесом». Идеализация несколько смягчала обреченность на самоканонизацию в маргинальном «обществе взаимного восхищения». Заграничный Другой – книгоиздательство, музей, рынок – мыслились окончательной инстанцией признания.

Именно этому Другому мы и обязаны понятием «нонконформистское искусство». В оптике Другого нонконформизм, отчаянно защищавший автономию собственного мира, выступал наиболее последовательной и радикальной формой вестернизации советской культуры. При том, что логика такой вестернизации вела к неизбежному самоупразднению нонконформизма. Первыми психологически и общественно значимыми симптомами отказа от борьбы за права художественной автономии стало эмигрантское перемещение в среду наибольшего благоприятствования – на Запад. И хотя западные выставки русского неофициального искусства до «перестройки» коммерческого успеха не имели, некоторые из неофициальных художников-эмигрантов семидесятых все-таки добились интегрированности в мировую систему искусства и арт-рынка. Их успех имел исключительное значение для последующего самоопределения художников, именуемых «нонконформистами». (Впрочем, правомерно спросить: является ли рыночный успех определяющей характеристикой нонконформизма?) Модель «прямого вхождения» местного искусства в интернациональный арт-рынок оставалась одной из наиболее популярных и во времена «перестройки», и много позже. Следование ей помогло неофициальному художественному сообществу приобрести нынешний статус истеблишмента.

8. Автономия и рефракция

Поле искусства новейшего времени, к которому относится как официальное, так и неофициальное искусство советского периода, определяется двумя величинами: уровнем относительной автономии и способностью к рефракции.

Под относительной автономией подразумевается следование искусства собственным законам и принципам, независимым от внешних принуждений. Такая независимость направлена на отстаивание искусством своих внутренних детерминаций. В соответствии с ними, все внешние принуждения либо отклоняются, либо преломляются собственной логикой автономии.

Такое преломление или рефракция, т. е. способность переводить внешние принуждения и требования в специфическую форму искусства – главный индикатор уровня автономии поля. Сила и уровень рефракции напрямую зависят от доминант автономии и гетерономии. «Чем более автономно поле, – поясняет Пьер Бурдье, – тем сильнее его способность к рефракции, тем больше изменений претерпевают внешние воздействия, часто до такой степени, что становятся совершенно неузнаваемыми… И наоборот, гетерономия поля в основном проявляется в том, что внешние проблемы, особенно политические, находят в нем свое прямое выражение»[113]

Уровни автономии и рефракции – общие характеристики поля искусства как одной из подсистем социального универсума. Само же поле представляет собой относительно замкнутое социальное пространство, в котором действуют агенты (индивидуумы и институты), производящие, воспроизводящие и распространяющие искусство. Поле – баланс отношений сил, позиций, ставок и, одновременно, место борьбы за доминирование, за сохранение или изменение наличного порядка вещей. Таким образом, с одной стороны, поле являет принцип динамической дифференциации, поддерживаемый разнообразными практиками различий, с другой же – конституирует для своих агентов пространство возможного, опять-таки дифференцируемое борьбой за различные возможности.

В рамках этой общей теории историческое соотношение искусства неофициального и официального выступает величиной непостоянной, изменчивой, относительной. Чаще всего мы имеем дело не с противостояниями «новаторов» и «догматиков», нонконформистов и конформистов, но с параллельными мирами, слабо взаимодействующими друг с другом в рамках единой культуры. Однако, что существенно – культуры по-разному увиденной, по-разному принятой, по-разному истолкованной актами отождествлений искусства с пространством возможного.

Роль этих тождеств чрезвычайно важна: и для выявления феномена художественного нонконформизма, и для уяснения содержания понятия «нонконформистское искусство». Ведь если нонконформизм – не субстрат, не субстанция, объясняющие специфику явлений искусства, но условное имя для сложной совокупности взаимодействующих сил, находящихся в меняющихся отношениях друге другом, то и содержание понятия «нонконформизм» не может быть сведено к неким устойчивым, всегда равным самим себе свойствам. Да и что это были бы за свойства, которые могли бы подвести под один знаменатель «нонконформистского искусства» многообразие художественно-эстетических феноменов: несопоставимые произведения, индивидуальные манеры, техники, стратегии, стили, психологии восприятия, отношения между зрителем и художником, художественные переживания, разнообразные действия, процессы, способности, талант, воображение, ремесло, вкус и еще множество всего другого, без чего искусство немыслимо?

Напротив, соотношения внутри поля искусства, заданные его агентами в качестве художественных и поведенческих практик, самоописаний, паролей, позиций, установок, стратегий, – все это придает содержанию понятия «нонконформистское искусство» большую историческую и смысловую определенность. Правда, такая определенность способна открывать смыслы, пока мы сохраняем видение поля как динамической дифференциации, обусловленной конституированием пространств возможного. Ведь именно аналитика этих пространств и составляет одно из содержаний истории искусства.

В оптике того же видения – и линия различий, фиксирующая несовпадение процессов либерализации советской системы искусства с процессами утверждения художественной автономии, именуемой «нонконформистским искусством». Наличие этого несовпадения весьма существенно. Оно позволяет развести содержания, обычно поглощаемые легендами о некоем «общем наступлении единым фронтом».

Да, несомненно, вопреки косности советской художественной системы, баланс сил в ней неуклонно менялся в сторону большей открытости. Да, несмотря на крайне суженное понимание автономии искусства официальной художественной средой – прежде всего из-за охранительного редуцирования автономии к цеховым требованиям профессионального мастерства – уровень рефракции в официальном советском искусстве осторожно возрастал. Но возрастал в рамках той же системы: главным образом – через ослабление представлений об иерархии сюжетов и жанров, через стилистические вольности, через «выпячивание приема», через обращение к классической живописи и тематике приватного (так называемая «тихая живопись», «тихая графика»). В подобных уклонениях от дидактики «тематической картины» немалую роль сыграл интерес к плюралистической стилистике ранних лет советского искусства. Однако все это ни коим образом не задевало теоретической догматики. Так, например, маньеристская подмена «самого передового художественного метода» стилем обосновывалась риторикой интеграции советским искусством всего «лучшего» и «прогрессивного», созданного мировой культурой. Во всех случаях категория «советского» не упразднялась, но переиначивалась за счет расширения или подмены культурных контекстов. Неизменным осталось и подчинение цензуре либо эстетической самоцензуре: пространство возможного ограничивалось изнутри.

Следствием тех же (само)ограничений предстает и мутация канона социалистического реализма: превращение традиционных практик в набор салонных стилизаций. Левое крыло Союза художников все больше и больше ориентировалось на спрос поколения потребителей, на украшательскую функцию искусства. А поскольку помимо госзаказов реализацией художественной продукции занимались и художественные салоны, откат от нормативности здесь сам становился нормой.

Таким образом, к началу восьмидесятых размывание метода соцреалистического искусства привело, с одной стороны, к росту самозаконности маньеризма, салонного китча, к эксплуатации игры с отдельными элементами новейших западных техник (прежде всего гиперреализма), с другой – к стилистическим сближениям с эстетикой нонконформистской резервации. Все это были процессы имманентные, внутрихудожественные, обусловленные сменой поколений и меняющимися представлениями о границах автономии и степени рефракции поля искусства. Однако снятием оппозиции искусства официального/неофициального российская культура обязана не «единому фронту» и даже не трансформационным процессам господствующей арт-системы, но отказом властей от руководящей роли заказчика, покровителя, высшего арбитра и цензора.

9. Срок давности?

Тем самым, вопреки игре стилистических сходств и видимости совпадений художественных позиций, в памяти культуры остались две истории искусства. Каждая обусловлена прошлыми размежеваниями, спорами о праве на принадлежность к подлинному искусству. Каждая живет собственными критериями и оценками, своими иерархиями, своими лидерами, своими героями, своими ценителями и критиками. Действительные расхождения были принципиальными, а потому неодолимыми: то, что в одной системе именовалось «мастерством», «подлинностью», «профессионализмом», в другом оценивалось не иначе как «халтура», «холуйство», «лакейская мазня», «заказная фальшь», «несносный хлам», «бездуховность». Отсюда – и пафос реформирования системы, и окарикатуривание, пародирование, к которым прибегала каждая из сторон.

Столь же разными были представления об успехе: для одних – госзаказы, правительственные награды, почетные звания, участие в юбилейных выставках центральных залов столицы, право на мастерские, дома творчества, поликлиники, социальное обеспечение, зарубежные поездки, многотиражные монографии; для других – жителей бараков, обитателей коммунальных квартир или малогабаритных хрущеб – успехом считались верность свободе и собственному пути, творческая независимость, неконтролируемые государством выставки на международной художественной сцене, включенность в общемировой ход современного искусства.

Соответственно, разным был и символический капитал. В официальном искусстве его исток оставался преимущественно институциональным, обусловленным занятием важнейших позиций в управлении, образовании, отборе, контроле, дистрибуции. Символический статус художника – его позиция в структуре распределения власти, влияния, материальной прибыли, участия в установлении правил игры – все это определялось мерой заслуг: уровнями заказов, гонораров, монополией на престижные проекты, местом в выставочных залах и национальных музеях, решающим голосом в работе съездов художников, выставкомов, жюри, экзаменационных комиссий. Выигрыш в борьбе за высшие иерархические ступени и был основой признания и узнавания.

В искусстве неофициальном все иначе. Художник здесь лишен каких-либо внешних подтверждений своих заслуг. Символический капитал предстает здесь неформальным: узнавание, признание, авторитет основаны на молве, легендах, слухах. Легенды складывались в самой художественной среде и поддерживались энергией внимания к ее жизни; интерес к неофициальному искусству устойчиво сочетался с интересом к запретному, исключительному, неординарному и, конечно же, – с тайными симпатиями к свободомыслию, протесту, крамоле. Легенды устанавливали иерархии, чины, роли, наделяли титулами, возводили в ранг борцов за правду, страдальцев, мучеников, героев и, конечно же, гениев.

В постсоветское время этот символический капитал неофициального искусства никуда не исчез. Напротив, он генерализуется, превращается в универсальное правило для построения общих моделей единой истории советского искусства. Конец господства официоза описывается как результат совместной борьбы за общую независимость. При том в самоописаниях представителей официальной системы искусства воспроизводятся мотивы вчерашних оппонентов: они клеймят цензуру, запреты, вмешательство чиновников, идеологический контроль и засилье кланов. Тот же ход мысли обнаруживается в выставочных и музейных экспозициях, в исторических обзорах. Всякий раз нам предлагается некий образ «общего процесса либерализации», весомый вклад в приближение которой будто бы сообща внесли герои-жертвы из «разных направлений советского искусства». Совокупность же этих направлений и должна составлять богатство нашей национальной культуры…

Конечно, потребность в целостной картине недавнего прошлого понятна и справедлива. И такая картина, в конце концов, будет воссоздана. Но не с помощью наивных баек об искусстве единой национальной культуры, будто бы спаянной «единством исторической судьбы» и «нового рыночного капитала». В такой перспективе повествование о единой истории искусства неотвратимо возвращает нас к еще неостывшим мифам вчерашней идеологии. Даже – после присяг на верность постмодернизму.

И тут приходится провести еще одну разделительную черту: настоятельные попытки гармонизации несхожих миров искусства – определенно преждевременны. Сегодняшний день не в силах отменить прошлого. У каждой истории – собственный, еще не завершенный сюжет. И логика любого из них не позволяет забыть о нестертых границах.

Разумеется, все это не предполагает священной войны за историческую справедливость. Однако, как показывает случай с содержанием понятия «нонконформистское искусство», срок давности, отменяющий нетронутые межи, еще не наступил. Это означает: историку искусства советского периода остается заботиться не о приговорах или амнистиях, но о трудной работе различения наследия художественной продукции и наследия символического капитала. И здесь уже недостаточно декодирования отдельных элементов, образов, приемов, стилей. Здесь необходим перевод языка одной системы на язык другой: той, которой еще нет, но которая должна быть создана.

10. Конец анахронизмов?

Несомненно: официальное и неофициальное искусство соотносимы. Мы вправе интересоваться сравнением подобий, их мнимым и тайным сходством, их отталкиваниями и сближениями. Мы вправе искать сквозные, связующие их нити. Но пока они не найдены, ткань единой истории нашего искусства остается проблематичной. Во всяком случае – до результатов распутывания явных и скрытых ее составляющих, побуждающих к дальнейшему опознанию и тщательной аналитической проработке всех промежуточных зон, всех уровней взаимодействий, всех предпосылок общих точек схода.

Впрочем, некоторые важные узлы различимы уже сегодня. Один из наглядных – «генеалогический». Он сразу отсылает к двойному истоку, двоящемуся корню. Первый, породивший собственные практики, собственные формы сцеплений и последовательностей представляет реформаторские, экспериментальные, новаторские тенденции середины пятидесятых – начала шестидесятых, возникшие в лоне искусства официального. Они-то и вызвали последующие трансформации канона. Второй – подпольное художество.

Оно с самого начала было другим: свободным от утопий «обновления» советского искусства, от возни за места в президиумах, свободным – вопреки неутоленному желанию выставляться «как все». Сторонники исследования трансформационных процессов – называют имена учителей, не растерявших в сталинское лихолетье памяти о русском авангарде, указывают на их педагогический опыт, профессиональное мастерство, ставшее добротной основой для учеников. Исследователи художественного подполья – ищут тайны происхождения и метаморфоз в опыте депривации, отлученности, отчуждения от современных языков культуры: опыте, сформированном неприкаянностью бараков, лагерей, кочегарок, вообще богемы андеграунда, с ее культом свободы, спонтанности, артистизма, «стиля» и, конечно же, с ее эксцентрикой «непризнанных гениев» из юродивых, алкоголиков и шизофреников.

Нет спору: неофициальное искусство изначально было неоднородным. Однако при всей его неоднородности заметны и сквозные швы многократно повторенного, непрерывного, скреплявшие несходства и разрывы. Один из главных, действительно сквозных – острое переживание дефицита модернистской культуры. И вместе с тем – энтузиастическое стремление преодолеть карму собственной внеисторичности, вневременности: насильственного отлучения от традиций классического модерна, от наследия авангарда, от современного мирового искусства. Эту обращенность трудно назвать «проектом», скорее – судьбой: сцеплением содержаний и способов жизни в искусстве. Вестернизация была ее видимой преднамеренностью. Мера же приобщения к недостающей культуре служила и мерой сближения самых разных художников, оказавшихся по ту сторону норм и ценностей официоза. В этом смысле наставниками были все: уцелевшие свидетели прошлого, импрессионисты, Сезанн, Ван-Гог, Матисс, Кандинский, информель, русская икона, Эрмитаж, Библиотека иностранной литературы, где в счастливые времена можно было смотреть издания по современному искусству, зарубежные выставки в Москве. Отсюда – одновременность неодновременного: усилие представить современность средствами художественной актуализации исторически разведенных стилей, направлений, позиций, техник.

Такая апелляция к «современности прошлого» делала островок «другого искусства» разом и новаторским, и традиционалистским: новаторским по отношению к фригидному соцреализму, к его заслуженным мастеровым и «левым» реформаторам, традиционалистским – по отношению к радикализму новейших течений послевоенного мирового неоавангарда. Этот вынужденный, обусловленный внешней изоляцией, однако упрямо противящийся ей форсированный модернизм первого десятилетия неофициального искусства и составлял основу начальной фазы расширения поля художественной автономии.

По существу, только эту верность императивам эстетической автономии и можно отождествлять с нонконформизмом в искусстве советского периода, удерживая тем самым содержания этого недооформившегося в понятие словосочетания от моралистических упрощений, от редукций к психологии подполья, от мнимого родства с полуофициозным «левачеством», салонным маньеризмом или упертым дилетантизмом. Именно здесь практики несогласия и протеста не замыкаются на себе, но приобретают новое измерение, новые контексты и перспективы. Они становятся событиями искусства: получают собственную художественную значимость, устойчивые культурные смыслы, вписываются в историю искусства, историзируются. Определяющим же принципом историзации выступает самодифференциация поля неофициального арт-мира, неофициального художественного сообщества.

Однако в качестве аутентичного понятия или категории в историческую ретроспективу «нонконформизм» не попадает. В художественном наследии неофициального искусства «нонконформизм» остается всего лишь словом. Словом-именованием. Словом-этикеткой. Словом-ширмой. Словом, которое так и не обросло рассуждениями, теориями, рефлексией, философствованием. Ничего похожего, скажем, на «прекрасное» или «подражание», о которых – независимо от Платона и Аристотеля – художники размышляли и размышляют по сей день. В случае с «нонконформизмом» не так: мы не находим даже намека на интерес к его смысловым ресурсам. Слово застыло ярлыком, журналистским клише, штампом.

Очевидно: чтобы стать категорией искусствоведческого дискурса оно должно обрести признаки теории, выступить необходимым элементом аналитического инструментария, пригодного к работе над материалом истории искусства. Пока этого нет. Пока мы имеем дело с подразумеваемым. При чем таким, где предмет, объем и содержание конструируются опосредованно, прежде всего – средствами сопоставления художественных практик, обусловленных специфическими историко-культурными контекстами, их изменениями.

Однако те же контекстуальные изменения подталкивают и к критическим переоценкам подразумеваемого. В этом смысле семидесятые годы имеют ключевое значение. С начала семидесятых пестрый мир неофициального искусства живет под знаком объединений-размежеваний: тут и протестная активность художников, и эмиграция, и амбиции молодого поколения. Но самый важный поворот, которым предопределились разрывы и связи, обязан эстетической переориентации. Ее исток – в интеллектуальном куль-туроцентризме нонконформистского сообщества, которое своей беспощадной диагностикой изоляционистской деградации неофициального искусства спровоцировало болезненную реакцию: обратило ущербность вынужденного подполья в собственную художественную проблематику. Прежде всего – полаганием точек наружного наблюдения, допущениями другого порядка и материала сопоставлений. Одновременно с продолжающимися процессами догоняющей модернизации и вестернизации неофициальное искусство поворачивается к себе: превращает себя в орган культурологической рефлексии. Центральной темой, сквозным сюжетом рефлексивной аналитики выступает специфика самой ситуации. В первую очередь – идентичность позиции, установки, жеста художника, обреченного изоляционизмом на запоздалое, а потому внеисторичное, «несовременное» воспроизводство западной истории искусства.

Эта вторая фаза самоопределения искусства характеризуется ростом дифференциации, заданной импульсами критического самоанализа. И одновременно – беспощадным отсевом всего, что пыталось напрямую приблизиться к заморским образцам. Несомненно, именно безжалостный дарвинизм эстетического отбора, уравновешенного «своим», региональным перетолкованием западных моделей экзистенциализма, метафизики, поп-арта, концептуализма, – позволил многим художникам избежать ловушек политизированных идеологий, прямой подражательности, наконец, соблазна внутренней эмиграции, запрограммированной на сектантское производство товаров подпольной культуры.

В конце концов, горстке одиночек удалось осуществить то, чему противилось все официальное искусство: выйти из культурного гетто, преодолеть оторванность от мирового движения современных искусств средствами самого искусства. И преодолеть не имитациями, не копированием известного, но актами критической рефлексии – через проблематизацию искусства опытом осмысления тотальности советской системы и, одновременно, осмыслением собственного опыта освобождения.

Рожденный этой почвой миф о новом русском авангарде (к нему обычно относят «метафизиков», «соц-арт» и «московский концептуализм») – по сей день самое интересное, самое живое и современное произведение нонконформистов в неофициальном искусстве.

Историческим завершением этого мифа и заключительной фазой трансформации неофициального арт-мира стали перемены рубежа восьмидесятых-девяностых: превращение «нонконформистского искусства» в новый истеблишмент. Опять-таки, в рамках все той же догоняющей модернизации и вестернизации. После московского аукциона Sotheby’s (1988), когда неофициальное искусство было распродано за неслыханные прежде суммы, позиции нонконформизма стали стремительно терять свою актуальность. Их теснило маркетинговое «позиционирование». На первый план вышли стратегии успеха, изобретательность в поисках престижных заказов, богатых галерей и знатных коллекционеров. Уровень рефракции заметно снизился, проблематика автономии отошла в мир архаики. Несогласие с мнением большинства, подчеркнутая независимость от влияний доминантных групп – все это осталось в прошлом.

К середине девяностых оппозиция конформизм / нонконформизм в среде постсоветского искусства утратила всякий смысл. Всерьез говорить о нонконформизме стало донкихотством. Молодая арт-критика не сомневалась:

«Понятие конформизма отсылает к несущественному, бесплотному, наличествующему в воспоминании и обессмысленному сегодня. Конформизм – это зона отсутствия, то, чего нет в наличии, прежде всего потому, что в социальных практиках нет ничего, кроме конформизма. (Констатировать отсутствие конформизма в смысле, приписанном ему в 70-е годы, можно на том основании, что этот феномен целиком принадлежит идеологии оппозитивного мышления, которая подвергается ревизии в процессе отступления от поиска “реального” в структуре оппозиции)».[114]

Примечательно: в постсоветской культуре нонконформизм уже не связывается ни с эстетической, ни с социокультурной, ни с политической, ни с экономической проблематикой. Он остался в прошлом, овеянном героическими легендами о противостоянии художников то ли советской власти, то ли ее культурной политике, то ли запретительным инстанциям контроля. Вспоминать же о прошлом побуждает арт-рынок: звездный титул нонконформиста – своего рода «бренд», выгодная составляющая ценообразования.

Время перемен (каталог выставки). Искусство 1960–1985 в Советском Союзе. Изд. Palace Editions. СПб. 2006, с. 49–67.

Искусство в ожидании науки

Внятной, научно значимой истории русского искусства XX века еще не написано. И нет никаких оснований ждать ее появления в ближайшее время. Причин тому много. Но прежде чем обращаться к ним, следует развести научную, так называемую академическую историю искусства и – сходные по названию, но существенно отличные от нее – художественные, преимущественно журналистские (либо кураторские, если речь идет об экспозициях) подмены ожидаемой истории. Первая ориентирована на результаты системного анализа, достоверность аргументации, вторые – на демонстрацию самоценных авторских концепций, произвольно иллюстрируемых «изобразительным материалом». Именно они, эти демонстрации, и замещают у нас научно-историческое знание о собственном искусстве последнего столетия.

Сразу оговоримся: всякое научно-историческое исследование – независимо от вида, жанра, социальной востребованности, моды, рынка, методов изучения, авторских задач и позиций – всегда искусство; не случайно, историческому знанию сопутствует муза, предводимая Мусагетом. Однако речь о другом. Речь о подмене искусства историка искусством вымысла, пропаганды, концептуального схематизма и прожектерского теоретизирования. И одновременно – о неизбежных спутниках произвола: расхожих мнениях, легендах, мифах, лирической вкусовщине. В этом пункте разграничение Аристотеля ничуть не устарело: «историк говорит о том, что было, а поэт – о том, что могло бы быть».

Существенно: о том, «что могло бы быть» рассказывают под видом действительно бывшего не только дизайнеры художественного наследия, но и сами художники, задним числом выправляющие собственную историческую роль, приоритеты, даты, ранги, заслуги. История для них податлива, пластична; она напрочь лишена обоснованного сопротивления выверенных фактов, подтвержденных свидетельств, вообще пристального внимания ученого сообщества. Отсюда – жанр (авто)монографий и каталогов, обязанных соавторскому унисону художников с отобранными ими арткритиками. Способна ли подобная продукция, формирующая бренды и ценообразования, стать «главами» в научной истории нашего искусства? Примеров для утвердительного ответа крайне мало. В лучшем случае, мы имеем дело с «артефактами» художников – манифестациями собственных метаязыков по отношению к собственным же художественным системам. Такие документы, безусловно, заслуживают тщательного анализа. Историзованные же оды арткритиков не в счет: они некритично воспроизводят заданные модели, аранжируя самоинтерпретации художников. Подобным симбиозом «кукушки и петуха» держалась и держится значительная часть московской газетной арткритики последних двух десятилетий. В сущности она мало отличается от деятельности советских искусствоведов, писавших статьи и плановые монографии о привилегированных современниках. Для научной истории искусства наследие тех и других – включая концепции, приоритеты, критерии, способы описания, доказательность, итоговые выводы – не более, чем материал для вводной историографической главы, написанной, следует полагать, скорее всего историком культуры. За вычетом искусства авангарда и некоторых узких сегментов, исследователям придется начинать работу с начала.

Другое препятствие – отсутствие воли к переоценке художественного наследия. Прежде всего речь о советском прошлом, по отношению к которому искусствоведы не решаются сделать давно назревшего шага: отделить искусство советского периода от толщи артефактов советской культуры, высокопарно именовавшихся «произведениями советского искусства». Вместо того, чтобы, например, в Третьяковской галерее выставлять под видом искусства то, что к нему имеет лишь этикеточное отношение (холст, масло, картина в раме, мрамор, бронза, гипс) и ломать голову над ложными проблемами «синтеза», будто бы обязанного волшебству «экспозиционной драматургии», куда правильнее формировать самостоятельный музей советской культуры. В нем нашли бы свое место и соцреализм, и «левый МОСХ», и множество других образцов художественных ремесел, отданных на служение партийно-правительственным директивам, худсоветам, отборочным комиссиям, карьеризму и всевозможным выгодам идеологического рынка. Такой музей, репрезентирующий универсум советской культуры и комплексные способы его научного исследования, несомненно, стал бы одним из самых уникальных, самых интересных в мире. И самое главное: ответственная переоценка советского наследия, наконец-то, освободила бы отечественное искусство от эстетической шизофрении, на которую оно по сей день обречено. В такой перспективе истории искусства XX века не пришлось бы имитировать науку: культурно-исторический анализ регрессии искусства к формам идеологического китча или салонного маньеризма, заданных цензурой и самоцензурой, освобождает искусствоведа от рассказывания небылиц о «художественных достижениях» и «непреходящих значениях» того позорного хлама, который все еще претендует на место искусства.

Еще один узел проблем, отодвигающих становление научной истории искусства – подмена критической переоценки художественного наследия коммерческой идеологией «толерантного отношения к ценностям прошлого». Речь идет об идеологии свободного рынка и зависимых от него актуализаций того или иного типа риторик, направленных на апологию и продвижение посредственной продукции будто бы особых национальных школ и тенденций. Таким образом, складывается что-то вроде параллельной истории искусства, формируемой антикварными салонами и аукционами. В горизонте науки это еще одна поэтическая попытка представить бывшим то, что «могло бы быть». Понятно, если бы все сводилось к противостоянию историко-искусствоведческой поэзии исторической правде, даже самые тугие узлы легко рассекались бы апелляциями к честности и научной этике. Однако сегодняшняя ситуация много сложнее. И здесь мы переходим к другому ряду затруднений.

Наиболее заметное препятствие – о нем обычно говорят как об основном – отсутствие общей концепции, будто бы обязанной связать в единое целое не только разнообразные явления отечественного искусства, но также историю искусства с историей страны. Установка, безусловно, ложная. История искусства вовсе не нуждается ни в общепризнанных концепциях, ни в древе всеохватной историософии, вокруг которого она могла бы разрастаться подобием плюща. Требование контекстуальности вовсе нетождественно уязвимому тезису о том, что произведение искусства напрямую соотносится с историческим временем. Ведь и само «историческое время» является такой же теоретической конструкцией как, скажем, «стиль», «ментальность», «идентичность» и т. д. Вопрос в том, насколько подобные конструкции теоретически обоснованы и какие цепочки идей, подходов и смыслов они способны порождать. Здесь, увы, одно из самых слабых мест нашего искусствоведения, обращенного к истории отечественного искусства. Его категориальный инструментарий и теоретические модели наивны, случайны, эклектичны. То универсальной отмычкой мнится ничего не значащее слово «проект», то «символический обмен», то «постмодернистский дискурс», то «деконструкция», то левацкая демагогия. На деле эта доморощенная смесь из жаргона и обрывков когда-то модных веяний вовсе не теория, даже не ее элементы. Она – симптом теоретической беспомощности, утраты базисных ориентиров. И одновременно – надежда на преодолимость все еще господствующей традиции видеть в историках искусства «хронистов», «знатоков», продолжателей заветов жизнеописательного дела Вазари.

Теоретической несостоятельностью обусловлены и размытые критерии. Значение тех или иных художников, их произведений, их места в истории обычно не обосновываются. Доказательства замещены молвой, культом звезд, авторитетов, «классиков», либо круговой порукой тусовок и кланов, либо – риторикой лирических воздыханий. Фиктивность подобных опор ставит под сомнение не только профессиональную компетенцию, но и общую перспективу научно-исторической работы. Очевидно, пока критерии «значимого» предопределены наследственной логикой социальной стратификации, с ее иерархиями, рангами и статусами, а не принципами функциональной дифференциации, дело историко-искусствоведческих различений лишено всякого смысла. Истории остается вернуться в лоно легенд, мифов, поэтических переиначиваний.

Другой аспект того же самого – и с ним связано существенное отличие историка искусства от «просто историка» – труд различающего видения самих вещей. Ведь историк искусства имеет дело не только с «бывшим» и его следами, но также с настоящим, с современностью, в которой продолжают жить картины, скульптуры, всякого рода художественные объекты, пришедшие из прошлого. Отсюда серьезный вопрос, требующий ясности в эпистемологических установках: какой аналитической и герменевтической оптикой должен быть оснащен историко-искусствоведческий взгляд, чтобы суметь совместить прежние и новые смыслы? И как найти баланс между новейшей методологией и соблазном спроецировать настоящее на прошлое? Ведь рассматривать искусство экспрессионистов, скажем, с позиций постконцептуализма столь же нелепо, как анализировать рабский труд в рабовладельческом обществе с позиций современной рыночной экономики. Однако нередко так и происходит. Отсюда – утеря смыслоразличительных признаков по отношению к значительной части нашего прошлого искусства, особенно к первым двум послевоенным десятилетиям, которые все еще остаются в зоне эстетической неразличимости. А ведь без этого периода непонятны ни семидесятые, ни восьмидесятые годы.

Наконец, еще одна из нерешенных проблем – сочетание синхронических и диахронических рядов. Известно: сопоставление нашего искусства с контекстом мирового крайне болезненно переживается художниками. В силу симбиотических связей табуировано оно и у искусствоведов. Запреты отменены лишь в отношении первого авангарда. Действительно, отечественный кубофутуризм вряд ли понятен без французского кубизма и итальянского футуризма. Однако в отношении послевоенного абстракционизма, экспрессионизма, сюрреализма или концептуализма подобных исследований просто нет. Только домыслы, мифы о «самобытности» и «конгениальности». А между тем, стоит всерьез заняться американским поп-артом, чтобы убедиться, сколь антиисторична фантастическая выдумка о «русском поп-арте». И обратно: на ретроспективной выставке нью-йоркских художников Даунтауна («New Wave» семидесятых – начала восьмидесятых) я не мог отделаться от воспоминаний, что с не меньшей энергией всё то же и тогда же было представлено московской «новой волной»: художниками апт-арта и «Мухоморами». Очевидно, без исследований диахронических рядов история русского искусства обрекает себя на региональный изоляционизм или, говоря языком психоанализа, на первичный нарциссизм, отличающийся всепоглощающей слитностью «я» со своим бессознательным, рождающей поэтические грезы о внутриутробном рае самобытности.

Нерешенность бегло упомянутых здесь проблем (спектр их много больше), естественно, открывает ворота для производства историй искусства, рассчитанных на массовую аудиторию. Конечно, этот вид историй трудно отнести к жанру «популярной литературы». Популяризация предполагает доступность и ясность изложения предшествующих результатов научной работы. Но поскольку такого рода работа пока еще фрагментарна, а если и систематична, то лишь в отношении искусства первых десятилетий XX века, другим историческим периодам остается дожидаться лучших времен. Стоит ли напоминать: понятие «прошлого» – следствие текста историка, а не его причина.

Журнал Искусство. М., 2007 № 1, с. 42–45.

Выставка века (о победах и поражениях венецианских биеннале)

Буквальный перевод итальянского слова biennale – «двухгодичный», «происходящий раз в два года». В современном международном словоупотреблении оно подразумевает художественную выставку, проводимую раз в два года. И хотя такого рода смотры искусства устраиваются в самых разных городах и странах, итальянское слово указывает на их происхождение – Венецианскую биеннале. Именно здесь возникла и сформировалась модель международных художественных выставок, распространившихся по всему миру. И сколь бы важными они ни представлялись, Венеция по сей день остается в центре исключительного внимания.

Чем оно обусловлено? устойчивостью традиций, связавших XIX век с веком XX, а теперь и с новым тысячелетием? или магией места? или – нерастраченным ресурсом престижа, славы, уважения?

Действительно, Венецианская биеннале – самая большая, самая знаменитая, самая престижная общеевропейская художественная выставка. На протяжении более ста каждые два года (не считая периода мировых войн) национальные павильоны множества стран открывают свои двери для демонстрации наиболее значимых явлений искусства. И каждые два года ко дню открытия этого важнейшего форума со всех концов света устремляются те, кто в той или иной мере захвачен миром современного искусства, его явной и скрытой жизнью, его проблематикой, его неистощимой изобретательностью по части само(ре)презентаций. От кураторов, задающих основную тему биеннале, ждут наглядных воплощений их концепций, от национальных павильонов – оригинальных «высказываний»: новых имен, образов, позиций, либо просто чего-то экзотического, непредсказуемого. От организаторов и спонсоров – сопутствующих праздничных ритуалов: речей, банкетов, вручений премий. Вот почему в первые дни здесь можно встретить чуть ли не всех знаменитостей арт-мира: известных художников, кураторов, директоров музеев, коллекционеров, представителей галерейного бизнеса, критиков, журналистов. И все это – на фоне лагуны, каналов, старинной архитектуры, великого искусства мастеров прошлого и неутоленного любопытства толпы знатоков и любителей, так или иначе вовлеченных в силовое поле новейшего искусства.

Истоки Венецианской биеннале – в большой выставке итальянской живописи и скульптуры 1887 года, представившей публике более тысячи произведений. Смотр искусства устраивался при деятельной поддержке промышленников и финансистов Венеции. Именно эта выставка и послужила толчком к идее международного сотрудничества, способного привлечь художников и зрителей других стран. Инициатива проекта принадлежала консулу Венеции, поэту и драматургу Риккардо Сельватико. Первая Венецианская биеннале – она именовалась «Международной художественной выставкой города Венеции» – была проведена в 1895 году в садах Джардини, в специально построенном павильоне общей площадью три тысячи квадратных метров под названием «Про Арте» или – позднее – «Италия». На торжественном открытии присутствовали король и королева – Умберто I и Маргарита ди Савойя. Позже здесь можно было увидеть и короля Виктора Эммануила III (1932), и Муссолини с Гитлером (1934).

Несомненно, культурным прообразом биеннале послужили знаменитые Всемирные выставки, устроенные по принципу национальных представительств. В результате многие страны, в том числе и Россия, обрели в Венеции суверенную художественную территорию – павильон, позволяющий демонстрировать достижения и амбиции собственной художественной культуры. Здесь – основное отличие Венецианской биеннале от множества других международных художественных инициатив. Чрезвычайно важным для венецианцев было и то, что Всемирные выставки, кроме интересов высшей политики, престижа государства, подъема духа нации, международного общения и рекламы, стимулировали туризм, рост городских доходов, развитие инфраструктуры и, конечно же, излияния золотого дождя в местные банки. Впрочем, наряду с прямыми экономическими выгодами имелись и другие мотивы. Итальянская культура была не просто готова к международным контактам, она нуждалась в них. По отношению к парижскому искусству конца XIX века итальянская живопись и скульптура той поры выглядели глубоко провинциальными.

На первой биеннале было представлено 285 художников, из которых 156 были итальянцами, остальные – из 16 европейских стран. В международное жюри вошли такие знаменитости как Бёрн-Джонс, Израэльс, Либерманн, Моро, Пюви де Шаванн. Выставку посетило 224 327 человек. Из 516 показанных работ продано было 186. Финансирование выставки распределялось по разным инстанциям: муниципалитет выделил 10 000 лир, министерство -500, провинция и банк также предоставили по 500 лир.

Нынешние затраты несопоставимы с прежними: теперь итальянский бюджет биеннале составляет около 8 миллионов евро. Количество участвующих художников за столетний период заметно колебалось: например, на выставке 1897 года их было 491, в 1914 – 698, в 1934–1435, а в 1990 – 130. Количество же посетителей, как правило, ненамного отступало от начальной цифры: то меньше, то больше двухсот тысяч (1997 – 195 000,1999 – 230 000,2001 -240 000). Разумеется, существовали исключения: так, в 1942 году выставку посетило 76 679 человек (что объясняется войной), в 1988 – 90 915, а, скажем, в 1978 и 1980 годах – соответственно 320 и 365 тысяч. Одна тенденция неизменна – расширение выставочных площадей; теперь, после прекращения строительства в садах Джардини, после освоения обширнейших пространств судоверфи XVI века («Арсенале»), основным ресурсом стала аренда палаццо, церквей и разного рода городских помещений.

В 1930 году двухгодичный смотр искусства перешел из-под контроля венецианского муниципалитета к фашистскому правительству. Тогда же биеннале начинает выходить из границ только изобразительного искусства. Появляются Фестиваль музыки (1930), Международный кинофестиваль (1932), Театральный фестиваль (1934). Позже к ним присоединяются Фестиваль танца (1999), а также Архитектурная биеннале (1974). Формированию междисциплинарной модели презентации искусства соответствовали и внутренние изменения в организации управления и финансирования выставочной деятельности. То, что мы видим сегодня – результат длительного драматического разрыва с доминантной моделью Всемирной выставки XIX века в пользу глобалистских тенденций.

Россия участвует в Венецианской биеннале с 1899 года. Тем же годом отмечено и первое приобретение русского искусства венецианской Галереей Са’ Pesaro: скульптурное произведение Паоло Трубецкого, восполненное затем живописью Кустодиева, Кончаловского. В 1907 году Сергей Дягилев устроил русскую выставку, с особым энтузиазмом пропагандируя на ней Репина и Бакста. Много позже – в 1914 году – появился, наконец, и собственный павильон, построенный в «русском стиле» по проекту Алексея Щусева. На следующей биеннале, открывшейся из-за первой мировой войны не в 1916-м, а в 1920 году, русский павильон занимали художники-эмигранты, в частности, Гончарова, Ларионов, Б. Григорьев, Явленский, Архипенко. Спустя четыре года, уже после официального признания Италией большевистского правительства, состоялась первая выставка советского искусства. Наряду с живописью демонстрировались графика, скульптура, декоративно-прикладное искусство фарфорового завода и палехских мастеров. Панораму советского искусства представлял достаточно широкий список художников – от ветеранов «Мира Искусства» до пригретых властью ахрровцев: Альтман, Анненков, Архипов, Бебутова, Богаевский, Ватагин, Веснин, Грабарь, Добужинский, Домогацкий, Древин, Жегин, Кацман, Коненков, Кончаловский, Кравченко, Крымов, Кузнецов, Куприн, Кустодиев, Лентулов, Машков, Матвеев, Никонов, Осмеркин, Остроумова-Лебедева, Павлинов, Первухин, Петров-Водкин, Попова, Радимов, Родченко, Рождественский, Сарьян, Степанова, Тырса, Удальцова, Фаворский, Фальк, Чекрыгин, Шухмин, Штеренберг, Экстер, Эллонен, Юон, Яковлев. Далеко не все работы попали в экспозицию; в запасниках остался Малевич, а также значительная часть произведений Альтмана, Поповой, Родченко, Степановой, Экстер. Вряд ли все объясняется нехваткой экспозиционного пространства: и для советских организаторов, и для их итальянских коллег русский радикальный авангард особого интереса не представлял. Акцент был иной: искусствовед Борис Терновец, один из организаторов русской выставки 1924 года, видел в Венецианской биеннале прежде всего «международную ярмарку искусств» и с гордостью отчитывался о проданных коллекционерам пейзажах и палехских коробочках.

Постсоветское участие русского искусства жюри биеннале отметило лишь в 1993 году. Тогда Илья Кабаков преобразовал российский павильон в своего рода заброшенное место, заполненное ненужным мусором. Провокативная инсталляция напрямую корреспондировала с не менее провокативной работой немецкого художника Ханса Хааке, понуждавшего посетителей идти по разбитым плиткам пола, отсылавшим к образу-мифу «разрушенной нации». В последующие годы участие русских художников осталось замеченным лишь отечественной прессой. И это понятно: в интернациональном контексте постмодернистской эстетики гедонизма, политкорректности, культурного многообразия и огромных денег, вложенных в высокотехнологическую зрелищность искусства, недовоплощенные московские претензии выглядят потемками чужой души – непостижимой региональной эзотерикой.

Масштаб, представительность, регулярность Венецианской биеннале часто побуждают сравнивать ее либо с Олимпийскими играми, либо с Каннским кинофестивалем или церемонией вручения Оскара. Конечно, это преувеличение: и Олимпийские игры, и кинопремии привлекают внимание куда более широкой аудитории. Однако стремление придать новому искусству как можно больше веса, надежда представить на своих смотрах модные и малоизвестные художественному миру имена, национальные школы и тенденции, вообще заинтриговать публику – все это было заложено еще учредителями биеннале. Исходная установка на превращение Венеции в авторитетнейшую международную сцену современного искусства активно поддерживалась и в последующие времена. В этом смысле двухгодичная венецианская выставка не столько очередное «культурное мероприятие», сколько одна из устойчивых форм жизнедеятельности города, организм которого неотделим от продуманной культурной политики муниципальной и государственной власти. И, разумеется, от интересов туристического бизнеса. Ведь летние месяцы биеннале – это еще и парусная регата, и знаменитый кинофестиваль, и музыкальные выступления, и многочисленные выставки, перфомансы, симпозиумы, экскурсии. Не удивительно, что общая атмосфера туристического бума, в конце концов, ждет и от выставки современного искусства яркой зрелищности, занимательного шоу, аттракциона, луна-парка. То, что такие ожидания небезответны, что слияние индустрии туризма с машинерией современного искусства возможно – все это с большой наглядностью продемонстрировали последние венецианские выставки.

В такой перспективе было бы ошибочно связывать назначение биеннале, как это часто делает наша арт-пресса, с желанием «выявить наиболее значимое в мировом художественном процессе наших дней», «представить самый свежий срез в области современного искусства» или – «вести диалог», притом не только между отдельными произведениями, но также между направлениями, школами, странами. Все это в прошлом. Независимость мысли, позиции, образной системы, без которых любой диалог лишается смысла, сегодня не в моде. Интеллектуальный ресурс сведен к набору готовых дискурсов («феминистский дискурс», «постколониальный дискурс», «дискурс социальной истории», «дискурс культурной идентичности», «дискурс исследований визуальной культуры» и т. д.), которыми виртуозно манипулируют не только кураторы и критики, но и сами художники. При этом сколь бы сумбурными, банальными, эксцентричными не представлялись такие манипуляции, они никогда не покидают зоны политкорректности. В конечном счете зритель из года в год имеет дело, с одной стороны, с инсценированием кураторских девизов посредством иллюстративного подбора имен и произведений, а с другой – с разноголосицей национальных павильонов, обычно демонстрирующих либо компромисс в борьбе различных групп за право представления искусства своей страны, либо – амбиции и финансовые потенции министерств культуры.

Разумеется, все это не означает отсутствия действительно интересного, независимого, нового, художественно талантливого. Однако обнаружить его подчас можно не благодаря, а вопреки кураторским подборам, рубрикам, контекстам. Для самостоятельно мыслящего и видящего зрителя тут не только увлекательная аналитическая работа, но и чрезвычайно плодотворное приключение.

Не следует забывать: вплоть до нашего времени инновационные тенденции венецианского форума неизменно поглощались охранительными. Примечательно: скандал первой биеннале обязан анекдотическому сюжету, а вовсе не достоинствам или недостаткам живописи. Поводом к смятению послужила картина туринского академика Джакомо Гроссо «Возвышенное свидание», на которой были изображены пять обнаженных девиц, экзальтированно осаждавших гроб с покойником. Именно так представлял себе автор смерть Дон Жуана. Патриарх Венеции, кардинал Джузеппе Сарто (будущий римский папа Пий X) потребовал изъятия полотна. Организаторы выставки, дабы «не оскорблять общественной морали», поместили его в отдельную комнату. Общественность присудила картине премию… Летопись Венецианской биеннале полна подобных курьезов. К действительной истории искусства отношения они не имеют. Одно несомненно: на протяжении десятилетий венецианский «фестиваль искусств» находился в решительной оппозиции к важнейшим художественным явлениям. Только в 1910 году Венеция решается показать Ренуара, Климта, ретроспективу Курбе. Остальных французских модернистов – начали открывать с 1920 года,т. е. спустя десятилетие после знаменитых российских коллекций Морозова и Щукина! Гогена на Венецианской биеннале удостоили выставки спустя 25 лет после его смерти, Сезанна – спустя 26; живопись Пикассо, запрещенная к показу в испанской экспозиции 1910 года, впервые была выставлена лишь в 1948 году, когда художнику исполнилось 67 лет! Однако и на биеннале того же 48 года, насаждавшей в постфашистской Венеции триумфалистскую историю мирового авангарда, не обошлось без persona non grata: на этот раз в экспонировании было отказано искусству дадаизма.

Не меньшим уроком остается и палаццо Са’ Pesaro – Galleria Internazionale d’Arte Modema, где можно увидеть произведения художников, удостоившихся когда-то высших наград и музейных закупок. Собрание, сформированное из материала Венецианской биеннале, гордо демонстрирует то, что, по счастью, не имеет аналогов в экспозициях мировых музеев искусства XX века.

И все же: вопреки разочарованиям и упрекам, вопреки самой жесткой критике, Венецианская биеннале не устает притягивать художников и зрителей. И это понятно: инсценируя собственные образы современного искусства, она приоткрывает занавес над тем, что уже угадывается в незримом присутствии будущего – образы дня завтрашнего.

Журнал «Антиквариат». М., 2007, № 1, с. 28–31.

Постсоветская художественная субъективность Стратегия vs. Рефлексия

Индивидуальность есть то, что есть ее мир как мир, ей принадлежащий; она сама есть круг своего действования, в котором она проявилась как действительность.

В. Ф. Гегель. Феноменология духа

Предварительные замечания

Новейшая художественная субъективность неотделима от дискурсных практик. Интересом к их содержаниям – будь то формулы творческих установок, манифесты, теории, концепции, самоинтерпретации или новые конвенции – давно питаются исследовательские усилия философов, эстетиков, искусствоведов, арт-критиков. При этом в густой тени подразумеваемого, «само собой разумеющегося», нередко остается анализ самого дискурса как системы ограничений, которые накладываются на всякое, в том числе любое художественное, высказывание не только в силу тех или иных декларируемых самоопределений, но также под воздействием институциональных механизмов и социокультурных (кон)текстов.

Несомненно, без внимания к такого рода воздействиям, определяющим характер дискурсных практик, результаты прояснения художественной субъективности будут заведомо недостаточными. В современных исследованиях культуры анализ дискурса неотрывен от анализа отношения акта высказывания к месту высказывания, к точкам зарождения акта высказывания, к позициям, которые разделяют субъекты высказываний. Тем самым выявляется то, что Мишель Фуко называл «дискурсной формацией». При этом Фуко уточнял:

«Описать высказывание – не означает анализировать отношения между автором высказывания и тем, что он сказал (или хотел сказать, или сказал, не желая); это означает определить, какова позиция, которую может и должен занять любой индивид, чтобы быть субъектом данного высказывания»1.

Таким образом, анализ дискурса ставит своей задачей, с одной стороны, привести к позиционному единству рассеянное множество высказываний, с другой – прояснить уже существующие социокультурные формы производства и распространения дискурсов. Именно этому второму аспекту задачи и обязаны предлагаемые заметки.

В соответствии с обозначенной в заглавии темой, область «уже существующего» акцентируется нами лишь в двух историко-культурных измерениях. Первое – отсылает к полю самоопределений современного искусства в контексте смены парадигм культуры второй половины XX века. Второе – к наследию значений и смыслов, утвердившихся в русской культуре XIX – начала XX вв. и по-прежнему влияющих на формирование художественно значимых позиций, жестов, высказываний. В более общем виде оба измерения представляют собой частные случаи сквозной для русской традиции проблематики усвоения и отторжения отдельных, избирательно вычлененных элементов западноевропейских, а позже североамериканской культур.

Постсоветская художественная субъективность, обнаруживающая себя в поле конфликта стратегии и рефлексии, – неотъемлемая составляющая все той же самопроблематизации русской культуры. При этом всякая заимствованная целостность и ее сегменты – будь то исходные предпосылки, языки описания, формулировки назревших задач, наконец, возможности и способы их разрешения – все это, словно подстрочник для поэтического переложения, обречено на неизбежную ассимиляцию посредством привычных техник замещения одного другим. В конце концов, неприемлемое «чужое», захваченное вольными переиначиваниями, замещается его подобиями, становится «своим». Внимание к такого рода усвоениям прежде отторгнутых, а затем особым образом инкорпорированных элементов, внимание к процессам их замещений и трансформаций – один из встречных путей к выявлению дискурсных формаций.

1. От вещи-к знаку

Становление искусства XX века, стремительное развертывание его многообразных тенденций, а вместе с ними и образов художественной субъективности принято связывать с доминантой философско-теоретической рефлексии. И действительно: интенсивность рефлексивной деятельности современного художника является не только базисной характеристикой его подхода к творчеству, но также важнейшей составляющей самого произведения. Сказанное не ограничивается примерами интеллектуальных революций в искусстве XX века, обычно ассоциирующихся с именами Василия Кандинского, Казимира Малевича, Пита Мондриана, Марселя Дюшана, Андре Бретона, Атонена Арто, Джона Кейджа, Йозефа Бойса или Джозефа Кошута. Даже художники, далекие от философического теоретизирования и полагавшиеся прежде всего на интуитивную, чувственную природу творчества, видели себя рефлексирующими экспериментаторами.

«Мастерская художника должна быть лабораторией, – разъяснял Пикассо в беседе с Андре Варно. – Здесь не занимаются обезьяньим делом. Здесь изобретают. Живопись – это игра ума (trompe-L’esprit)»2.

Еще уточнение: рефлексия, о которой идет речь, конечно же не сводится ни к кантовской рефлектирующей способности суждения (способности находить общее для особенного), ни к спекулятивному мышлению, сформированному немецким идеализмом, ни к рефлексивным теоретическим наблюдениям, обращенным на самих себя. Рефлексия понимается в данном случае шире: как осознанный опыт многоуровневого различения различений, то есть, в конечном счете, как возвращение мышления к самому себе, как мышление мыслимого, как критика мышления в мышлении. Разумеется, прежде всего – мышления в искусстве. Такого рода рефлексия выступает сегодня важнейшей компонентой художественной субъективности, определяющей чертой личностного самоопределения художника.

Однако, при всей самозаконности авангардистской революционности, художественно-теоретическая рефлексия в немалой мере зависима и от социокультурных доминант, от культур контекстных характеристик своего времени. За бесспорной оригинальностью личностных идей и позиций всякий раз просвечивает зависимость от общих культурных тенденций, от смены культурных парадигм, от господствующих культурных практик, установок, точек зрения, способов видения, принципов отбора и обработки. В этом смысле образы рефлексивной деятельности репрезентируют не только субъективные художественные стратегии, но, одновременно, стратегии общекультурные.

За последние полвека смена культурных парадигм в гуманитарной, а в еще большей мере художественной сферах, отмеченная переходами от экзистенциалистско-феноменологической рефлексии к рефлексии ориентированной структуралистски, а позже и постструктуралистски, привела к новым конфигурациям в области производства и способов восприятия искусства. Крайне схематично суть произошедшего сдвига можно обозначить как переход от вещи к знаку.

Исторически смене интеллектуальных ориентаций соответствовало движение послевоенного искусства от нефигуративных (информель, лирическая абстракция, абстрактный экспрессионизм) или фигуративных течений – через крутой поворот к истокам авангарда – к искусству поп-арта, минимал-арта, концепт-арта и, наконец, глобалистского концептуализма. Видение художественного произведения, его истолкование, способы его критического анализа следовали тому же переходу от вещи к знаку.

Восприятие искусства как «вещи», быть может, наиболее ярко выразил Жан Поль Сартр:

«Для художника цветовая гамма, букет, позвякивание чайной ложки о блюдце – это в высшей степени вещи (chose); его внимание поглощают свойства звука или формы, он непрестанно к ним возвращается, он упивается ими; именно этот цвет-объект он переносит на свое полотно, и единственное изменение, которому он его подвергнет, состоит в том, что он превратит его в воображаемый объект. Он, следовательно, как нельзя более далек оттого, чтобы рассматривать цвета и звуки в качестве языка. То, что значимо для составляющих творения, значимо для всего целого: художник не желает наносить на полотно знаки, он хочет создавать вещи; и если он одновременно накладывает красную, желтую, зеленую краски, то нет никаких оснований для того, чтобы их единство обладало поддающимся определению смыслом, то есть для того, чтобы оно отсылало к другому именованному объекту. <…> Все мысли, все чувства, слитые в устойчивую нерасчлененность, присутствуют на картине, и право выбора за вами. <…> Значения не наносят на холст и не привносят в музыку. <…> Писатель, напротив, имеет дело со значениями. И еще необходимо видеть различия: проза – это империя знаков, а вот поэзия на стороне живописи, скульптуры, музыки»3.

Поэт, по Сартру, сродни живописцу, поскольку рассматривает слова как вещи, а не знаки. Знак отсылает к обозначенной вещи либо, привлекая взор к собственной реальности, побуждает считать его самого объектом. Но поэт и художник устанавливают связь с самими вещами, которые представляют собой самодостаточную целостность.

Отсюда – опора на феноменологию, обусловленную гуссерлевским призывом «назад к вещам», вниманием к опыту восприятия, созерцания, вживания, вчувствования и одновременно различение в актах видения вещей содержательных «слоев» и смыслов. Отсюда же, из опыта внимания и различения (ведь «вещь» есть бесконечная серия восприятий), – рефлексия, обращенная к многослойности живого опыта, неотделимого как от мира, так и от фигуры Другого. Отсюда, наконец, экзистенциальная проблематика субъективности, обусловленная фундаментальным отличием положения вещей и человека в бытии. Именно человеку – и только ему одному, в противоположность бытийственной полноте вещей, – присуще существование, характеризующееся незавершенностью, способностью пересоздавать себя. Субъективность, таким образом, открывается через существование как осуществление риска свободы, через существование как преодоление нехватки бытия.

В «империи знаков»4 – всё иначе. Коробки «Брилло» Энди Уорхола здесь не воображаемые объекты, а самые что ни на есть настоящие упаковочные коробки, перенесенные художником из промышленного склада в выставочный зал. Теперь они уже не «вещи», рожденные субъективностью художника-творца и заново открытые эстетическим опытом восприятия, творческого узрения зрителя, но знаки, тавтологически отсылающие к самим себе. Их бессмысленно созерцать, отдаваясь вживанию или вчувствованию; они лишены времени «вещей»; от глаза зрителя они не требуют ничего, кроме осматривания, сканирующего «считывания». Их содержания и смыслы целиком обусловлены правилами, конвенциями и установками, выработанными сообществом мира искусства, арт-системой в процессе отбора художественных и социальных практик. По отношению ко всем этим содержаниям, их рамочным контекстам и непроявленным коннотациям и выстраиваются многообразные регистры художественной рефлексии: встречное движение аналитической, социологической, культурно-исторической и всякой другой многонаправленной интеллектуальной работы, лавирующей между императивами дистанцирования и сопричастности.

Таким образом, поскольку произведение искусства представляется не суверенной «вещью», обладающей определенными качествами, открывающимися в актах традиционного эстетического восприятия, но знаком тех или иных символических ценностей, присвоенных объекту системой арт-мира и регулируемых заданными ею кодами, субъективность художника и зрителя освобождается от всяких отсылок к онтологии и опытам ее осмысления в соответствии с философскими заветами феноменологии или экзистенциализма. И художественная субъективность, и художественная рефлексия находят себя перед вызовом многообразия различных стратегий, их гетерогенности и сознательного эклектизма. При этом вопрос о свободе как преодолении экзистенциальной незавершенности императивами творческих актов лишается в «империи знаков» всякой актуальности.

Сегодняшнее искусство вообще отказывается от любой перспективы, выводящей за границы «здесь и сейчас». Балансируя между модой и рынком, оно не знает иных требований, кроме экспансии тотальной самоэстетизации общества.

2. Смена парадигм

Феномен «актуальной» художественной субъективности постсоветского периода восходит к субкультуре андеграунда. И так же, как и сам андеграунд, неотделим от трансформационных процессов всего поля искусства. Прежде всего, конечно, от борьбы за разные модели автономии, от уровней рефракции, т. е. способности преломлять, переводить внешние принуждения и требования в специфическую форму искусства, а также – от соотношения символических капиталов^5.

Мир андеграунда, противостоявший официальной культуре и одновременно от нее зависимый, сформировал совокупность различных установок, образующих целое сходств и отличий, которое в системном описании предстает двумя базисными парадигмами художественной субъективности, сохраняющими свою значимость в поле современного искусства.

Первая парадигма предлагала ориентацию на классический и высокий модерн: на фигуры Сезанна, Ван-Гога, Пикассо, Матисса, Кандинского, Клее, Дюбюффе или Поллока, а также на поэтику и риторику Великого Нового Искусства, Мастерства, Новаторства, Свободного Артистизма, Оригинальности и прочих возвышенных характеристик независимого искусства, рождающего абсолютно суверенные вещи-шедевры. К той же системе ценностей принадлежала эстетика выразительности, непосредственности, спонтанности как манифестации освобожденного от репрессивности взгляда. Отсюда – и культ поэтической метафоры и лиризма как «естественного» проявления целостности самозаконной правды особого художественного видения. В соответствии с общим ходом культурной вестернизации «оттепельных» лет, идейным символом нового искусства выступала абстрактная живопись, а философским стилем художественной субъективности – экзистенциализм.

Общим же, хотя теоретически и неотрефлексированным, обоснованием новой протестной ориентации оставалось наследие идеалистической эстетики с ее толкованиями художественной субъективности в духе метафизической самотождественности. При этом условием и гарантом художественной самотождественности выступал особый дар творчества, которым Природа наделяет художника, дабы явить в его деяниях свой обновленный образ потаенного лика. Масштаб же оценки творческого дара, а вместе с ним подлинности искусства, задается гением. Совсем как у Жан-Поля:

«Именно тем и отличается гений, что видит природу богаче и полнее; каждый новый гений созидает для нас новую природу – снимая еще один покров со старой»6.

Взгляд на личность художника подчинялся той же логике: художник оценивается мерой его служения сверхличным задачам (прежде всего служением идеалу высокого, подлинного, ничем не замутненного Искусства). Следование императивам творчества – подчас наперекор требованиям господствующего порядка вещей, общественных вкусов и мнений – принимались разом и как высшая необходимость, и как высшая свобода, возносящая художника над дольним миром «предрассудков» и «суеты». Привилегированная субъективность творца мнилась одной из главных предпосылок «настоящего искусства».

Субкультура андеграунда 60-х и сочувствующая ей советская либеральная интеллигенция с воодушевлением инвестировали свои ожидания в укрепление подобных установок. Творческая субъективность, совпадающая с творческим актом жизни и творением вещей-шедевров, воспринимались как преодоление любой внеположной творчеству структуры или системы знаков. По отношению к ним мир искусства виделся не только фазой разрыва с кармой неподлинности и возобновления связей с истинным бытием, но также образом нового существования, сущность и понимание которого не поддаются контролю приобретенных привычек или методов. Мнилось, творчество подпольного художника-гения открывает некий общий горизонт свободы, служит убедительной альтернативой угрозе технократии и сциентизма и – через непосредственные эманации артистические души – возвращает к недоступной иным образом естественности. Именно на основе этих предпочтений и складывался символический капитал художников модернистской парадигмы советской культуры 60-х.

Вторая парадигма художественной субъективности сложилась к началу 70-х под воздействием новейших тенденций мирового искусства: неодадаизма, поп-арта, гиперреализма, conceptual art’a. Главной ее особенностью, в значительной мере обусловленной последующей фазой неофициальной вестернизации местной культуры, явилась критическая переоценка отношения к искусству модерна (в том числе подпольного). Основным инструментом переосмысления выступил анализ наличных контекстов и знаковых систем советской массовой культуры, в ее идеологически-пропагандистских и обыденных, повседневных проявлениях. Сточки зрения этой художественной семиотики культура представала чрезвычайно сложной и в то же время чрезвычайно отчетливой знаковой структурой, которую, по словам Ильи Кабакова, «можно смело назвать языком и в которой каждый элемент что-то означает и в этом смысле познается не только как знак, но также как и стоящая за знаком сеть известных и уясненных понятий»7. При этом художник, оперирующий знаковыми структурами, должен был не только отдавать отчет о смысле и содержании каждого знака, об отношениях между знаком и вещью, концептом и материальной реальностью, но – одновременно – фокусировать свое внимание на собственной позиции, собственном языке, собственных формах продуктивности, проблематизированных задачей прояснения связей между искусством и исследованием искусства.

Внимание к механизмам знакового функционирования культуры, к текстам как моделям идеологического космоса, к различным проявлениям дискурсных практик, к различным регистрам и способам артикуляции опыта восприятия художественного произведения превращало художника в исследователя. Из собранного им материала документов, свидетельств, текстов описаний, рассказов, обсуждений, комментариев, комментариев на комментарии, интерпретаций и новых их истолкований и строились его произведения: амальгамы документальных и фиктивных элементов, восполненные множеством отсылок к разнообразным контекстам и собственным архивам.

В московском искусстве семидесятых – прежде всего в соц-арте и концептуализме – эти инновационные установки обычно представлялись эквивалентами эстетической и философской рефлексии. Под рефлексией при этом подразумевались всевозможные формы литературной деятельности и теоретизирования (либо квазитеоретизирования), осуществленные художником по отношению к любому жизненному материалу, втянутому в комбинаторную игру элементов, полученных в результате размывания границ между языками-объектами и языками описания, между художником и выдуманным им фиктивным персонажем, производящем те или иные артефакты, между произведением и рассказом о нем.

Символический капитал художников этой парадигмы, позволивший некоторым из них, как, например, В. Комару и А. Меламиду, И. Кабакову, Э. Булатову, И. Чуйкову достичь международной известности, основан прежде всего на актуализации такого рода рефлексии. В более поздних самоописаниях того же прошлого конституирующим принципом, вобравшим в себя и рефлексию, выступил «процесс беспрерывного дискурса»8. Обособление этого дискурса, а вместе с ним и подчиненной ему художественной рефлексии, колебавшейся между семиотикой культуры и манипуляцией знаками, освобожденными от своих значений, таксономий, иерархий и функций, стало восприниматься как торжество художественной автономии. В результате, по убеждению участников, сформировался определенный круг произведений, которые «не могут быть сами разложены и таким же образом подвергнуты иронии»9. Так порядок дискурсных практик предстал не только манифестацией новой субъективности, но также радикальным эстетическим поворотом. Поворотом, обозначившим преодоление политически, морально, психологически или религиозно редуцированных истолкований советской культуры и порожденного ею феномена неофициального искусства.

3. Постсоветские трансформации: Стратегия vs Рефлексия

С распадом советского режима все поле искусства претерпело системные трансформации. Прежде всего, вместе с прекращением базисных форм поддержки мастеров резца и кисти со стороны государства исчезли не только прежние механизмы потребления, музеефикации и дистрибуции, но также прежние формы легитимации. Исчезла цензура и обязанная ей система основоположных координат. Исчезли вчера еще незыблемые институции, иерархии, привилегии. А вместе с ними – символический капитал официального советского искусства. Старые оппозиции потеряли прежний смысл, выглядели пустыми.

Неразличимость в собственном поле культуры компенсировалась обращением к фигуре Другого (чего-то абстрактно единичного и одновременно конкретно множественного) – к арт-системе западного мира: к ее экспертам, кураторам, критикам, галеристам. Именно на их компетенцию возлагались и оценки, и ценообразование, и легитимация, и дистрибуция местного искусства. Символом такой компенсирующей компетенции стал знаменитый аукцион «Сотбис» (1989). С одной стороны, он наглядно продемонстрировал возможность конвертирования искусства андеграунда международным арт-миром – музейными и галерейными выставками, коллекционерами, арт-критиками; с другой – успех аукциона привел к оттоку за границу наиболее известных неофициальных художников.

Ситуация же внутри местной арт-системы казалась травматической: современное искусство не имело ни своего рынка, ни институциональной поддержки. Общая культурная вестернизация и проявившийся на ее фоне дефицит профессиональной компетенции проблематизировали вчерашние конвенции. Принципы автономии стремительно размывались из-за разрушения прежних либо невыстроенности новых механизмов отбора и оценки, правил вхождения в цеховые сообщества, которые, в свою очередь, стремительно преобразовались в «тусовочные» кланы. При этом все агенты постсоветского поля современного искусства – художники, критики, кураторы, дилеры, галеристы – были вынуждены заново инсценировать собственную деятельность сразу в двойной перспективе: в перспективе местного слабо структурированного арт-мира и – в перспективе жестких правил интернациональной арт-системы.

Для многих художников, появившихся на художественной сцене в конце 80-х – начале 90-х и не имевших достаточного символического капитала для влияния на структуры поля искусства, проблематика современного искусства как бы «сама собой» превращалась в техники освоения «правил игры». На основании догадок об этих правилах и происходила перекодировка прежних – как утверждали, «искусственных», «выдуманных», «мифологизированных» – представлений о современном искусстве и арт-мире.

Прежде всего, была высмеяна и решительно отброшена «противоестественная» модернистская вера в самоидентичность искусства, в автономию и суверенность художника. Отказ от веры в «утопию» Великого Искусства, «Гранд-арта» обессмысливал и доверие к его создателям. То была сведенная к набору простейших правил и утрированная до идеологического гротеска критика модернистской парадигмы андеграундного искусства 60-х, предпринятая в 70-е художниками соц-арта и концептуализма. Но на этот раз – освобожденная от труда теоретической рефлексии концептуализма и даже обращенная против него. Старому миру «вещей», аналитике контекстов, языков культуры и ее знаковых систем новая художественная субъективность предпочитала формирование и выбор знакового поведения. Стратегия тем самым обращалась к самой себе, сгущалась в устойчивую форму особо значимой ценности, «субстантивировалась» или, как сказали бы раньше, «опредмечивалась». Отсюда – особая «экономика» знакового поведения.

Наглядной иллюстрацией такого подхода может служить рассуждение художника Сергея Мироненко:

«Сегодня ясно, что проблема гениальности творца превратилась в мифологизацию гениальности. Все решает личность автора и умение сконструировать вокруг него определенный миф. Для этого требуется талант и деньги.

– В чем же заключается тогда искусство быть художником?

Возьмем яблоко. Если оно растет на дереве среди многих других, его трудно выделить в нечто особенное. Яблоко как яблоко. Если же его сорвать и поместить в другие условия, скажем, в музей, положить на белый подиум под стеклянный колпак, написать табличку – автор, название, год, то оно сразу вызывает уважение. Ваше мнение теперь ни при чем, и яблоко уже никогда не съесть. Такая вот игра. В овладении ею и заключается искусство художника^ также галерейщика, критика и прочих персонажей игры в искусство»10.

Представления о современном искусстве как об «игре в искусство», с одной стороны, выдвинули на передний план вопросы оптимизации стратегии (успешность/неуспешность стратегий в искусстве, их правильность/неправильность, продуктивность/ непродуктивность) как наиболее эффективный способ скорейшего обретения символического капитала и власти, а с другой – проблематизировали место рефлексии, которая – согласно одной из устойчивых конвенций искусства 70-80-х – являлась неотъемлемой его частью. Тогда говорить о «рефлексии» применительно к той или иной позиции либо художественному явлению означало усматривать в них наличие оформленной мысли, интеллектуальных обоснований, интеллектуального парадокса либо интеллектуальной игры, противостоящих доминанте чувственной, интуитивной непосредственности артистических «самовыражений».

В 90-е порядок знакового поведения, манифестирующего художественную субъективность, заметно меняется. На передний план выходит формирование «стратегий власти»: художники и арт-критики озабочены правом легитимировать любое проявление искусства посредством навязывания обществу авторитетов и языков описания. Обоснование простое:

«В наше время, когда актуализировалась поведенческая модель, в отличие оттекстовой и исповедальной, составляющая власти вошла в эстетическую систему поведения художника. Семьдесят процентов своего времени [художник] занят рассылкой факсов и слайдов и хождением на тусовки. В наше время информация и есть основная сфера борьбы за власть. Раньше преобладал тип художника, у которого мыслеформа власти проявлялась как бессознательное, в виде поисков идеала. Артефакт артистического поведения между властными структурами стал едва ли не основным художественным текстом»11.

Одной из успешных стратегий «артистического поведения» в качестве знака власти, поведения, приравненного к самому искусству, стало обращение к прямому – или иначе «радикальному», т. е. экстремальному, шокирующему, подчас брутальному – действию. Преимущественно – к перформансу, репрезентирующему прежде табуированные акты телесного. Такого рода прямое действие предполагало и «прямой взгляд»: взгляд на художественное событие как инсценированное зрелище, скандал, приключение, инфантильную выходку, допускающую вслед за непредсказуемой деструктивностью самые крайние формы оскорбления и зрителей, и коллег художников.

Подобная стратегическая установка активно и демонстративно противостояла рефлексивному концептуализму конца 80-х, для которого «прямой взгляд» отождествлялся с идеологией, китчем. «Прямой взгляд» – это то, что приводило художника в страх, наводило ужас, пугало смертельной окаменелостью. На языке московского концептуализма речь шла о парализующем взгляде Медузы Горгоны или «горгональном взгляде»12. По отношению к такому взгляду художник-концептуалист уподоблял себя Персею; его тактика – смотреть в зеркало щита, отражательная способность которого и служила метафорой художественной рефлексии^13.

Постконцептуалист 90-х не верит в смертоносные эманации Горгоны. Он не только не боится прямого взгляда, не укрывается от него, но, напротив, силится привлечь его к себе, оказаться в зоне его действия, «засветиться», овладеть его вниманием, предвосхитить и продолжить его внушения. Ведь именно в поле власти «прямого взгляда» и растет символической капитал художника, его авторитет, легитимность его «естественного» права задавать, навязывать обществу модели, коды, программные матрицы, правила оперирования знаками. Соответственно, весь смысл его стратегий сводится к тому, чтобы посредством само(ре)презентаций сфокусировать на себе горгональный взгляд. Некоторые из художников говорили об этих своих устремлениях с редкостным простодушием:

«Нужно брать пример с рекламы. Это предельно активная форма, она работает, достает нас с каждого угла.<…> Сейчас и форма инсталляции мертва, подобно живописи. Перформанс – предельно активная форма, где зритель достается сильной хваткой <…> Художник должен добиться, чтобы его слушали, искать объективные методы, сходные с рекламой средств массовой коммуникации»14.

Теперь художника интересует не столько исследование языково-(кон) текстуальных основ культуры, как это было в соц-арте и концептуализме, сколько эффективное освоение техник знаковых подстановок и перестановок, уже захваченных системой рекламно-медиатических манипуляций. Освоение – в пику прошлым образам приватной или гражданственной субъективности – исключительно для производства собственного «имиджа», «иконографического» культурного символа, матрицы серийных самоинсценирований. Разумеется, репрезентация искусства как редуцированной к медийным техникам артистической самопрезентации выводит рефлексию за рамки произведения. Рефлексии ждут от зрителя, арт-критика, «тусовки». При том, что поведение как артефакт – нацелено в первую голову на пересказ, молву, слухи. Оно изначально стремится стать «информационным поводом». И становится таковым в той мере, в какой зрелище, с которым выступает радикальный художник, выглядит занимательным, эксцентричным, приближенным к шоу.

Подчинение рефлексии системе отличий, установленных модой над универсумом знаков, неумолимо обессмысливает принцип художественной автономии. Его теснит принцип художественной гетерономии, сознательного понижения уровня рефракции – способности сопротивляться принудительности внешних требований и переводить их в свободные формы искусства. В прошлом подобной стратегии (где в роли моды выступала идеология) следовало официальное советское искусство. Московское contemporary art делает следующий шаг. Оно пытается осуществить то, что не сумело сделать искусство советское: добиться для себя «естественного» – в рамках массового потребления – статуса поп-культуры. Конечно же, вполне отдавая отчет в том, что желание современного художника предстать агентом моды, привлечь к себе внимание масс-медиа, превратиться в медиальный объект, в медиа-образ, наконец, влиться в медиатическую систему – радикальным образом отделяет искусство от прежних эстетических кодов и конвенций. Прежде всего: в масс-медийном пространстве поп-культуры искусство способно циркулировать лишь в предельно редуцированном виде. Того требует сама логика массовых визуальных коммуникаций, наконец, логика самого капитала, которым задаются коды, модели интерпретации и потребления. Естественно, те же требования редукции распространяются на художественную субъективность и художественную рефлексию. Рефлексивное здесь неизбежным образом должно трансформироваться в ре-активное, ответное, отражательное, рефлекторное.

Один из московских художников новые правила выбора сформулировал с немудрящей простотой: «Нельзя одновременно быть причастным и свою причастность анализировать. Или вы участвуете в определенной системе, или вы ее анализируете»15.

И действительно, в последние годы, по мере укрепления институциональных форм арт-системы и причастности к ней вчерашних аутсайдеров, притязающих теперь на статус истеблишмента, реактивность все более оттесняет рефлексивность. Даже если художник уже не претендует ни на власть, ни на роль культурного героя и знаковый статус. Сегодня он находит себя в иной перспективе. С одной стороны, он твердо усвоил, что не существует события искусства вне арт-системы, где любое произведение, любая художественно значимая позиция, любой жест или высказывание многократно опосредованы множеством ее инстанций. С другой – он распрощался с иллюзиями относительно исключительной роли своей субъективности: его образ, его личность и его дело лишены ореола самодостаточности даже в его собственных глазах. И он, и его творчество, и его игра с правилами игры, и его рефлексия, и его стратегии – всего лишь знаки: чреда знаков в знаковой системе арт-мира, ее технологий ожиданий и детерминаций. При этом ему доподлинно известно, что субъективность художника интересна сообществу лишь в той мере, в какой она способна свидетельствовать о себе верностью заданным сценариям: игрой с культурными моделями, кодами, дискурсами, ключевыми идиомами и точно просчитанными правилами той системы, к которой художник принадлежит и которую он, согласно тем же правилам, допустимым образом оспаривает. Отсюда – культивирование динамичной, «мерцающей» субъективности как самопрезентации художника и его дела.

Таким образом, речь теперь идет не о субъективности, схватываемой в категориях экзистенциальной свободы, персонализма или символического социокультурного знака, но о субъективности, репрезентирующей себя через смену собственных образов, стилей, позиций, стратегий, жестов, через серии интеллектуальных и риторических провокаций в рамках функционирования дискурсивных практик, а также различных форм принуждений и побуждений, заданных тотальностью общих систем. То есть речь идет о субъективности, наделенной динамикой и формами большей или меньшей устойчивости в актах и стратегиях реагирования.

4. Рефлексивное и рефлекторное

Здесь уместно спросить: что может означать подобное замещение рефлексивного рефлекторным? Объясняется ли оно только требованиями моды и рынка, влиянием медийных образов «постисторической» (то есть порвавшей с идеалами эпохи Просвещения и модерна) сцены «новой реальности», неотторжимой от нарциссической самоэстетизации потребительского общества? Или речь идет об имманентной современному искусству логике самоколонизации?

Ответ вряд ли может быть исчерпан только проблематикой смены парадигм художественной субъективности, смены стилей, поколений или агентов поля искусства, вызовом интернационализации и глобализации арт-системы.

В еще меньшей мере здесь могут помочь обличения и демонизация масс-медиа, рекламы, поп-культуры, крайностей постсоветского капитализма; очевидно: горизонт проблематики возможного конформизма современного российского искусства определяется вовсе не аргументами моралистов. Примечательно, что прямой или завуалированный отказ от рефлексии, понижение ее статуса, ее пародирование или ироническая редукция, разыгрываемые именно внутри традиции московского рефлексивного искусства, характерны сегодня не только для стратегий коммерческого приспособления, но также для стратегий «левого» «сопротивления».

Все эти соображения побуждают расширить историко-культурное пространство «уже существующего» и, наряду с обращением к полю самоопределений новейшего искусства в контексте современной культуры, включить в это пространство также полуторавековое наследие значений и смыслов, сформированных русской культурой XIX – начала XX вв., несомненно, по-прежнему влияющих на формирование художественно значимых позиций и дискурсных практик.

Речь идет о тех образах субъективности, которые отечественная литература, возведенная традицией в статус «первой и жизненной философии»16, настойчиво формировала в борьбе с академической мыслью, пытавшейся реабилитировать в культуре именно философские значения переводного слова «рефлексия». В этой борьбе, где одна сторона стремилась переиначить чужое слово местными коннотациями, а другая, напротив, упрямо отвергала подразумеваемые смыслы в пользу формирования понятий и терминов, признанная победа досталась третьей стороне – рефлексологии. Именно в рефлексе, как общем принципе регуляции поведения живых систем, виделась счастливая возможность – через реакцию, отражение, побуждение к действию, обратную связь – уловить и представить внутренние процессы в их объективных проявлениях. Отсюда – естественнонаучные поиски твердой точки опоры для объяснения психологии и умственной деятельности человека. Отсюда, особенно в первые десятилетия советской власти, вторжение рефлексологии в педагогику, психиатрию, социологию, искусствоведение. Отсюда, в конечном счете, и популярные изводы «теории отражения» в советском искусстве, искусствознании, эстетике.

Конечно, никакой «третьей стороной» рефлексология не была. И не только потому, что сама являлась продуктом теоретической, рефлексивной деятельности, но также и потому, что была включена культурой в одну из основных оппозиций XIX – нач. ХХ века, к которой постоянно обращалась вся русская литература, литературная критика и близкое к ним философствование, озабоченные построением цельного мировоззрения, выработкой правильного этического и эстетического взгляда на искусство, мораль, политику, религию. Эта оппозиция – противостояние умственной рефлексии (или иначе «рефлексивности», «рефлективности») и жизненной естественности.

Естественное (природное, натуральное, неискусственное, самородное, согласное с законами природы) служило синонимом подлинности, жизненной силы, спонтанности, непосредственности, природной целостности, «здоровой полноты чувства», «чистого, свободного отношения к природе и людям», вообще бытийной полноты. Рефлексия, напротив, являла собой нечто «противоестественное»: искусственность, аналитичность, раздвоенность, распад, нерешительность, пассивность, скепсис, болезненное состояние бесплодной мысли. Именно так и толкует слово «рефлексия» Академический словарь русского языка (1961): «Размышление, полное противоречий, сомнений и колебаний; анализ своих мыслей и переживаний». Всякий, поддавшийся такому недугу именовался в России «рефлектёром» – человеком, склонным к «рефлекторству», к рефлексии.

Наиболее четко и развернуто оппозицию рефлексивного/естественного сформулировал В. Г. Белинский. В одном из текстов середины сороковых годов XIX века он выступил с аргументацией, воспринятой просвещенным обществом за аксиоматику и воспроизводившейся последующими суждениями на ту же тему. Поводом послужило девятое издание учебника риторики Н.Кошанского. В следовании наставлениям учебника Белинский увидел крайнюю опасность: возможность разрушения естественной жизненной целостности учащегося знакомством с аналитической работой различений, формализации, рефлексии. В нарисованной им клинической картине выделено несколько стадий болезненного извращения:

«Мальчик был добрый шалун, который любил своих товарищей просто за то, что ему с ними было весело, – этот мальчик, искусившийся в риторике, начинает разделять свое чувство на простое знакомство, на приязнь и дружбу; дружбы у него является несколько родов, и он уже по рецептам начинает направлять свое расположение к ближним, и его чувство делается искусственно, ложно. Из живого, здорового полнотою чувства ребенка делается рефлектёр, резонер, умник, и, чем лучше он говорит о чувствах, тем беднее он чувствами, – чем умнее он на словах, тем пустее он внутренне. От дружбы не далека любовь, – и вот прежде, чем пробудилась в нем неопределенная потребность этого чувства, он уже знает любовь в теории, говорит об измене, ревности и кровавом мщении. Он влюбляется не по невольному влечению, а по выбору, по рефлексии, и описывает, анализирует свое чувство или в письме к другу, или в своем дневнике, или в стишонках, которые он давно уже кропает. Результат всего этого тот, что в мальчишке не остается ничего истинного, что он весь ложен, что непосредственное чувство у него заменено прихотью мысли. Прежде, нежели почувствует он что-нибудь, он назовет это, определит. Он не живет, а рассуждает»17. О том, что рефлексия сродни болезни, недугу, что она способна парализовать будто бы «врожденную», естественную для человека жизнедеятельность, говорил и Герцен, ссылаясь на пример «одного очень странного человека»:

«Человек он был тяжелый; его не любили, он надоедал своим рефлекторством – рефлекторство развилось у него под конец жизни в болезнь, чуть не в помешательство. Не было того простого вопроса, над которым бы он не ломал головы. Он утратил ту врожденную сумму правил и истин, которая вперед идет у каждого человека, которую мы находим в своем сознании прежде, нежели начинаем рассуждать так, как находим у себя нос, глаза – нисколько не трудившись приобрести их и не зная, собственно, откуда они <…> Деятельность мысли росла в нем тем сильнее, чем менее было всякой другой деятельности, и он дошел до своего вечного раздумья, до своего раздраженного, почти лихорадочного рефлектёрства»18.

Включает рефлексию в медицинский диагноз и врач Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня»:

«Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом. Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут <…> Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и людям уже нет»19.

Для Гаршина рефлексия сродни вредной привычке, подмене целомудренного доверия к интимности душевной жизни:

«Я не привык рефлектировать, копаться в своей душе; мне в первый раз в жизни приходится глубоко заглядывать в нее и подробно анализировать свои чувства»20.

У Тургенева рефлексия выступает в сходной роли – в роли опасной зависимости, разрушительной для природной целостности естественных реакций. Именно тем и казнит себя один из его литературных персонажей:

«О эстетик проклятый! Скептик! <…> Коли ты рефлектёр и меланхолик, – снова шептали его губы, – какой же ты к черту революционер? Ты пиши стишки, да кисни, да возись с собственными мыслишками и ощущеньицами, да копайся в разных психологических соображениях и тонкостях… О Гамлет, Гамлет, датский принц, как выйти из твоей тени? Как перестать подражать тебе во всем, даже в позорном наслаждении самобичевания?»21

При этом Тургенев отсылает к чужеземным истокам опасного недуга: тут не только принц датский, но вся заимствованная западная культура, выхолащивающая природную непосредственность.

«Во-первых, – аргументирует один из его героев, – я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гёте наизусть <…> Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного во мне нет ничего»22.

Напротив, отсутствие рефлексии ведет к простоте и гармонии. Именно эту истину и выводит Короленко из романа Толстого «Война и мир»:

«Нужна только непосредственность и цельность. Солдат Каратаев не умеет связать трех последовательных фраз <…> Зато эта убогая душевная меблировка расставлена удивительно просто и гармонично; тут нет места разным душевным беспорядкам, – вроде столкновения различных противоречивых понятий, нет места рефлексии и сомнениям»23.

При этом исключительное внимание принадлежит рефлексологии, а в эстетике – рефлективности (в смысле непроизвольности, непосредственности, машинальности реакций). Рефлективность приравнивается к естественности, без которой будто бы невозможно «чарующее душу эстетическое наслаждение». Быть может, яснее и деловито-определенно на сей счет высказался драматург А. Островский:

«Чтобы стать вполне актером, нужно приобрести такую свободу жеста и тона, чтобы при известном внутреннем импульсе мгновенно, без задержки, чисто рефлективно следовал соответственный жест, соответственный тон. Вот это-то и есть истинное сценическое искусство, оно-то только и доставляет поднимающее, чарующее душу эстетическое наслаждение. Зритель только тогда получает истинное наслаждение от театра, когда он видит, что актер живет вполне и целостно жизнь того лица, которое он представляет»24.

Легко заметить: приведенные примеры – а количество их может быть умножено – вводят «рефлексию» и «рефлекс» с «рефлексологией» и «рефлективностью» в контекст более общей оппозиции. Оппозиции искусственного/ естественного. При этом естественное – если иметь в виду контекст дореволюционной русской культуры – маркируется как подлинное, настоящее, жизненное, здоровое, целостное, гармоничное, самоочевидное, а идеологически – прогрессивное, идейное, народное (народ как подлинный субъект истории, в противоположность «публике», всегда представлялся корнем, живым символом, гарантом естественности и вместе с тем ведущей силой творческих преобразований). Именно господством подобных представлений и объясняется то, что в искусстве, ориентированном на революционно-народнические установки, уровень художественного преломления, рефракции по отношению к идеологическим внушениям «естественности» и «жизненности» оставался крайне низок вплоть до начала XX века.

В советской культуре доминирует та же схема: искусственному («ненастоящему», «мнимому», «ложному», «противоестественному») противостоит жизненное, подлинное, настоящее, прогрессивное, учитывающее естественные потребности советского человека: например, учение марксизма-ленинизма, советское общество, коммунистическая идейность, цели партии и т. д. Противоестественное – это феодально-буржуазное прошлое царской России, а также полная противоречий и антагонизмов, реакционная, загнивающая, маскирующая свою антинародную сущность псевдо культура современного Запада. В области искусства претензиям буржуазного модернизма на роль художественного авангарда противостояли идейность и народность социалистического реализма. Нужно ли повторять, что уровень автономии и рефракции в этом искусстве идейно-аллегорических иллюстраций, отрицавшем любые проявления реальности, оставался еще более низким, нежели в дореволюционных изводах народничества.

В самоописаниях постсоветской культуры мы упираемся опять-таки в ту же оппозицию. Правда, на этот раз с полярной меной значений. Теперь искусственное, противоестественное суть советская культура, коммунистическая идеология, плановая госэкономика, соцреализм, исторический и диалектический материализм, научный коммунизм, цензура и их жертва – «советский народ», «совок». Им противостоит естественность западных либерально-демократических ценностей, культурного плюрализма, рыночной экономики, принципов здоровой конкуренции. Неоспоримыми преимуществами «наиболее естественной» или «наиболее жизненной» экономики, как ее определяют посткоммунистические апологеты, постулируется и доминанта маркетинговых стратегий как стратегий власти в области информации, коммуникаций, позиционирования, отбора, ценообразований, распределений, легитимаций.

Именно на тотальность таких стратегий и ориентировано постсоветское современное искусство с его игрой имиджей, лейблов и брендов. Ориентировано, опять-таки, стратегической готовностью к любому понижению воли к рефракции. Ведь и рынок, и медиа постсоветской России крайне подозрительны к таким «противоестественным» вещам, как автономия искусства, критическая рефлексия или философия личности.

Означает ли это, что мы имеем дело с устойчивой парадигмой утопии «естественного», причудливо маскируемой сменой идеологических обоснований? И если «да», чем подобная устойчивость обусловлена?

Несомненно, любой ответ, обращенный в будущее, останется заведомо неполным без диалогической активности современного художественного дискурса. И обратно: если значимость такой активности, значимость ответов предопределены наличием критической рефлексии – рефлексии как мысли о мысли, способной создавать собственные формы для опыта различения различений, противостоящего тотальности безличных сил, – то любое присутствие подобных ответов само собою полагает границу постоянству парадигмы. Однако можно ли на подобный диалог рассчитывать? И как быть с критической рефлексией, загодя стерилизованной глумливым самопародированием?

Понятно, макияж иронии и ухарский стеб, скрывающие подсказанные сегодняшней культурой отторжения рефлексии, не предполагают оглядных апелляций к той «естественности» и «целостности», о которых радела русская мысль самых разных идейных лагерей. Интеллектуальный ландшафт, а вместе с ним представления о естественном, заметно изменились за последнее десятилетие. Вытеснение рефлексии, ее редуцирование к голой «стратегии» разворачиваются в контексте информационного прорыва: на фоне многообразия уроков утонченной рефлексии мировой философской мысли, теоретической рефлексии в области литературы, эстетики, истории, искусствознания и прочих текстовых форм культурного производства. И одновременно – в пространстве предельной активности, почти агрессивности визуального универсума массовых коммуникаций, масс-медиа.

Возможно, художественная оптика, обусловленная каждым из этих пространств культурного ландшафта, еще не нашла своих способов для критического их анализа. Однако это мало что объясняет. Ведь то, что художественная субъективность наших дней выбрала для своих самоопределений «опредмеченную» самоценность стратегии, воспроизводя апробированные наборы готовых сценариев и техник – либо подчиняя им рефлексию, либо сводя ее к симуляции, – заставляет предположить, что освоение местной культурой сферы рефлексивного по-прежнему остается недостаточно прочным для формирования художественной персональности. Не случайно, «дискурс власти», на который претендовали художники в качестве манифестации собственных эстетических стратегий, в конце концов, просто подчинился власти капитала с его игрой имиджей, лейблов и брендов. Именно этот капитал и задает языки самоописаний нашему искусству, претендующему на более заметную роль в «естественном» в мире масс-медиа, поп-культуры и шоу-бизнеса. И теперь уже не рефлексия, но правильные стратегии должны подтвердить, что только такая роль наделяет признаками «естественности» и «здоровья» те образы тотальной актуальности, на которую нацелена современная художественная субъективность.

Примечания

1. M. Foucault. L’Archeologie du savoir. Paris, 1969. P. 126.

2. D. Ashton. Picasso on Art. A Selection of Views. Harmondsworth, 1977. P. 51.

3. Ж. П. Сартр. Что такое литература? /Пер. Н. И. Полторацкой. СПб., 2000. С. 10–13.

4. Это выражение Сартра послужило названием известной книги L’empire des signes Ролана Барта.

5. Согласно Пьеру Бурдьё, «Символическим капиталом может быть любое свойство (любой вид капитала: физический, экономический, культурный, социальный), когда оно воспринимается социальными агентами, чьи категории восприятия таковы, что они в состоянии узнать (заметить) и признать, придать ценность этому свойству. <…> Говоря точнее, это форма, которую принимает любой вид капитала, когда он воспринимается через категории восприятия, являющиеся результатом инкорпорации делений и оппозиций, вписанных в структуру распределения этого вида капитала». (П. Бурдье. Социология социального пространства /Пер. Н. А. Шматко. СПб., 2005. С. 234–235.)

6. Жан-Поль. Подготовительная школа эстетики. М., 1981. С. 65.

7. И. Кабаков. Культура, «я», «оно» и Фаворский свет// Беседа. Религиозно-философский журнал. Ленинград-Париж, 1984, № 2. С. 170.

8. «Эстетическое открытие состоит в том, что в процессе этого беспрерывного дискурса все участники обнаружили в одно прекрасное мгновение, что сам этот дискурс – как он построен, его структура и его маневрирование – представляют собой достаточно завершенный в эстетическом смысле художественный конструкт». Илья Кабаков. Нома или Московский концептуальный круг. Инсталляция (Ilya Kabakov. NOMA Oder Der Kreis der Moskauer Konzeptualisten). Hamburger Kunsthalle, Cantz, 1993. C. 22.

9. Там же.

10. С. Мироненко. Диалог С. Мироненко с Мироненко С.//Декоративное искусство СССР. 1991. № 1. С. 17.

11. Актуальные интервью. Д. А. Пригов //Художественный журнал. 1994. № 4. С. 42.

12. См. С. Ануфриев. «Пантагрюэль бокового зрения» //Искусство. 1989. № 10. С. 43–45.

13. Там же, с. 43. В эзотерике московского концептуализма «прямому взгляду», отождествлявшемуся с лицом, противостояло «сокрытое», символизируемое гениталиями. Появление на обложке журнала «Радек» молодых художников с демонстративно спущенными штанами было воспринято «отцами» как знак взаимозамещений центра и периферии: «“Генеральная линия”Московской концептуальной школы (мокши) всегда оставляла центр пустым, либо ложным, то есть заполняя его какими-то вещами “не от себя”, цитатами. Всегда было страшно смотреть прямо в лицо, и „боковое» зрение было чем-то вроде хорошего тона, правильного стиля поведения – в нашем кругу того времени. Стыд, подмена, обман, ускользание – вот неполный списоктех определяющих категорий, на которых держалась психоделическая метропольность того времени. Впрочем, всякую метропольность (или центральность) характеризуют скрытые половые органы, так как центральными в генерационном смысле являются именно они, а не “лицо”(те. лицом центра являются половые органы, которые должны быть скрыты, как и органы КГБ – оплот “центральности”). То, что на обложке “Радека” половые органы открыты как у некоей цыганки на красной площади, говорит о том, что центр перестал существовать». (А. Монастырский – В.Тупицыну. 20 ноября 1994// World Art Музей. 2006. № 21. С. 215–216.)

14. Актуальные интервью. Гия Ригвава//Художественный журнал. 1994. № 4. С. 42–43.

15. Эда Чуфер. Не ваше дело.//Художественный журнал. 1998. № 22. С. 44 (высказывание Ю. Лейдермана).

16. Подробнее см.: Е. Барабанов. Русская философия как литература //Ускользающий контекст. Русская философия в постсоветских условиях. Материалы конференции (Бремен, 25–27 июня 1998 г.). М., 2002. С. 211–243.

17. В. Г. Белинский. Общая риторика Н. Кошанского. Издание девятое [1844] // В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений. Т. VIII. Статьи и рецензии. 1843–1845. М., 1955.С.511–512.

18. А. И. Герцен. Капризы и раздумья. II. По разным поводам //А. И. Герцен. Собрание сочинений в 30 т. Т. 2. М., 1954. С. 73.

19. А. П. Чехов. Дядя Ваня, Действие второе // А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Т. 13: Пьесы. М., 1978. С. 84.

20. В. М. Гаршин. Надежда Николаевна, Гл. 15 // В. М. Гаршин. Сочинения. М.-Л., 1963. С. 286.

21. И. С. Тургенев. Новь. I, XVIII // И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в 28 т. Т. 12: Новь. М.-Л., 1966. С. 121.

22. И. С.Тургенев. Гамлет Щигровского уезда // И. С.Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в 28 т. Т. 4: Записки охотника. М.-Л., 1963. С. 279.

23. В. Г. Короленко. Лев Николаевич Толстой. Статья 1, 3 // В. Г. Короленко. Собрание сочинений в 10 т. Т. 8. М., 1955. С. 103–104.

24. А. Н. Островский. О театральных школах // А. Н. Островский. Полное собрание сочинений. Т. 12: Статьи о театре. М., 1952. С. 166.

Персональность. Язык ф)илософ)ии в русско-немецком диалоге. (Под редакцией Н. С. Плотникова и А. Хаардта при участии В. И. Молчанова.) М.: Изд. Модест Колеров, 2007. С. 453–471.

Материалы круглого стола: цензура или диалог? какими должны быть отношения церкви и современного искусства?

24 сентября 2008 г. состоялся организованный нашим журналом («Нескучный сад») круглый стол по вопросам отношений Церкви и современного искусства. Участники мероприятия не пришли к единому мнению и остались при своих, достаточно пессимистичных взглядах. Но договорились встречаться регулярно. Предыстория круглого стола такова.

В сентябре администрация одной из московских художественных галерей заявила художнику Гору Чахалу, что его персональная выставка не состоится, если он не предоставит разрешение из Московской Патриархии. Опасения галереи были вызваны судебными исками, связанными с перформансом художника Авдея Тер-Оганяна «Юный безбожник» (1998 г.), выставкой «Осторожно, религия» (2003 г.) и другими подобными скандалами последних лет. Разрешение было получено, выставка благополучно открылась, но эта история, получившая большой резонанс в прессе и интернете, заставила нас задуматься о возможных моделях отношений между Церковью и художниками. И мы решили собрать для разговора представителей обеих сторон. В круглом столе приняли участие профессор кафедры пастырского и нравственного богословия ПСТГУ, доктор богословия, настоятель московского храма Трех Святителей на Кулишках прот. Владислав СВЕШНИКОВ, кандидат искусствоведения, настоятель московского храма Покрова Пресвятой Богородицы в Филях прот. Борис МИХАЙЛОВ, искусствовед, философ, теолог Евгений БАРАБАНОВ, литературовед, зав. сектором Литературное Наследство Николай КОТРЕЛЕВ, художник Гор ЧАХАЛ, главный редактор журнала «Нескучный сад» Юлия ДАНИЛОВА и корреспондент журнала диакон Федор КОТРЕЛЕВ.

Искусство или «не»?

Диакон Ф. Котрелев: Первый вопрос связан с тем, почему современное искусство стало таким, что приходится говорить о диалоге, цензуре, конфликтах?

Прот. Б. Михайлов: Мне кажется, что мы должны, прежде всего, сказать о том, что тот предмет, с которым мы имеем дело, мы совершенно напрасно называем искусством. Современная художественная культура, начиная с XX века, очень мало отвечает тому слову, тому содержанию, которое традиционно несет это слово – искусство. Так же, как икона не является произведением искусства, так и «Черный квадрат» не является произведением искусства. Но с противоположным полюсом. Мир иконы – это не только собственно икона, это, конечно, и сам храм, и, прежде всего, правильная жизнь во Христе. И по отношению к искусству этот мир первичен. Далее, в какой-то момент появляется искусство. Художественное произведение в эпоху Ренессанса и дальше, понималось как совершенный художественный организм: здания, картины, статуи – это эстетически преображенная и возвышенная реальность, самодовлеющая, самодостаточная ценность. Вот это и есть искусство. Но на протяжении веков оно эволюционировало в своем содержании. Новая культура XX века направленно разрушала это искусство, и это-то и важно для того явления, о которой мы сейчас говорим. Его специфика заключается в том, что оно чрезвычайно агрессивно и по отношению к предмету, и по отношению к зрителю. А самое главное – это явление выходит за пределы искусства. Это не эстетическое явление, а социальная активность! Это не-искусство! И если икона есть эпифанический символ, то есть то, что нас связываете Богом, в какой-то степени являет Его, приобщает к Нему, то современное не-искусство тоже соединяет нас с духовным началом, но с духовным началом отрицательного порядка. Это демоническая культура, культура XX века, Пикассо, Малевича и так далее. Но я сразу хотел бы сказать, что искусство Гора Чахала не имеет ничего общего с не-искусством XX века, о котором я сейчас говорил. Потому что это работы художника религиозного, для которого Бог значим. Я рассматриваю искусство Гора как искусство, принципиально отличающееся оттого, о чем мы сейчас говорим

Ю.Данилова: У меня вопрос к Гору. Каково сегодня соотношение сил в художественной среде? В какой степени современное искусство представлено провокаторами, для которых религия является самой легкой жертвой, а в какой – людьми ищущими Бога, хотя, иногда и в новаторской форме? В вашем Интернет-дневнике можно прочитать, что ваша позиция не находит понимания внутри художественной среды, и вам ставят в вину то, что вы хотите искать диалога с церковью…

Г. Чахал: Я должен сказать, что неправильно думать, что уникален и одинок: это не совсем так. Еще лет шесть назад мы с художником Андреем Филипповым пытались сделать выставку современного искусства на религиозную тематику. Мы долго ее готовили, потому что хотели сделать ее убедительной и основательной. В ней должны были участвовать и художники и старшего поколения: Олег Васильев, Иван Чуйков, Валерий Орлов, Андрей Монастырский, Константин Звездочетов и более молодые. И вот, когда мы стали уже писать какие-то тексты, вдруг выскочил Олег Кулик и как-то очень стремительно организовал свою скандальную выставку «Верю». Мы очень расстроились, поскольку поняли, что после этого сразу делать такую выставку не возможно. Что касается соотношение сил, то современное искусство это не какой-то единый монолит, в нем есть очень много разных групп. А провокативные художники – они всегда общались между собой, где-то совершенно отдельно. Я, конечно, не настолько общительный человек, и с художниками общаюсь все меньше и меньше, но, по крайней мере среди моих друзей и даже просто людей, с которыми я здороваюсь, провокаторов нет в принципе.

Е. Барабанов: Давайте кратко рассмотрим, как современное искусство – я все же позволю себе употреблять этот термин – пришло к своей «свободе». Первоначально никакого искусства не было, было то, что на латыни называется ars, а по-гречески tehne – ремесло. А ремесло предполагало цех, гильдию. Законы в гильдиях были очень строгими, и ремесленники или, как мы теперь говорим, художники сначала должны были пройти весь курс обучения: от умения работы с доской до растирания красок. Потом, по выучке человек мог открыть собственную мастерскую. Но для того, чтобы ее открыть, нужно было выполнить задание, и оно называлось «шедевр». Все это изменилось в эпоху ренессанса, и в XVI, XVII, XVIII веках мы наблюдаем все большую автономию художников от заказчиков. Заказчиками гильдии были Церковь и государство, но постепенно художник все больше освобождается. В XIX веке автономия провозглашается как основная задача художника, а XX век добился автономии уже в полной мере. Художник без заказа, ориентируясь на рынок, создает собственное автономное произведение, которое без заказчика у него и покупают. На этом построена вся система современного искусства. Художник предлагает товар обществу и рассчитывает, что в этом обществе он приобретет финансовый, моральный авторитет или успех. Кто реально является заказчиком? Можно сказать, что заказчиком является рынок, страсти или еще что-то. Но для нас сейчас это не так важно. То, что произошло в XX веке, действительно является разрывом с некоторыми традициями того искусства, которое мы знаем. В отличие от отца Бориса я не готов демонизировать этот период. И вообще, если таков диагноз, то диалог современного искусства и Церкви просто бессмыслен. Тогда нужно выискивать в нем вкрапины, как изюм в булке, потом накопать этого изюма и сказать: вот с этими мы имеем диалог, а с остальным никакого диалога, потому что это демонический мир. Но нет, все сложнее. Надо сказать, те примеры, которые привел Гор Чахал, говоря о религиозной выставке, должны вас разочаровать: Андрей Монастырский, как известно, написал большую повесть о том, как он занимался Иисусовой молитвой, а дошел до того, что его поместили в психбольницу. Все это он описывает с большой иронией: видите, мол, какие бывают фокусы. А сейчас он вообще представляет дзен-буддизм.

Каноны – зыбки, критериев – не найти

Диакон Ф. Котрелев: Судя по всему, о современном искусстве договориться не удастся. Но все-таки современные художники, кажется, есть. И вот вопрос: можно ли им писать на религиозную тематику – изображать священные предметы, святых и так далее – выходя за рамки привычных канонов? Ведь такие претензии им нередко предъявляются…

Прот. В. Свешников: Понятие «канон» давно определено, и совершенно ясно, что у него есть определенные границы, очерченной церковной действительностью. Эти границы канон не переходит. Но и внутри них ни о какой жесткости говорить не приходится. Когда я служил в Тверской области, там в одном храме был совершенно замечательный образ Михаила Архангела: это была точная портретная копия государыни императрицы Екатерины. Известно, что барочные формы процветали в церковном искусстве с XVII века, но если бы каноны были жесткими, никто не допустил бы такого изображения. Еще пример: сейчас, правда, все реже и реже, но церковный хор поет «Покаяния отверзи ми двери» Веделя. А ведь это произведение способно скорее дезориентировать молящегося, потому что его распев вызывает ощущение не смирения, а, наоборот, самоуверенности. Так что, о строгости канонов, к сожалению, приходится помолчать. Скорее говорить надо не о канонах, а о возможностях нравственных подходов, которые, впрочем, не могут иметь одинаковый для всех, объективный характер.

Диакон Ф. Котрелев: Значит, если художника упрекают в том, что он изобразил, предположим, прп. Серафима Саровского не так, как это принято, то такой упрек беспочвенен?

Прот. В. Свешников: Если нет очевидного издевательства, то и совершенно реалистическое изображение, к сожалению, уместно. Но что толку было бы сравнивать это изображение с лучшей, на мой взгляд, иконой этого святого, сделанной архимандритом Зеноном, если современные художники просто не понимают, не знают, не живут так! Писать иконы можно только живя соответственно! А точных критериев оценки искусства не найти.

Прот. Б. Михайлов: Уверен, что это должны быть прежде всего духовно-нравственные, а не эстетические критерии. Потому что, еще раз повторяю, что, как правило, с эстетическим началом в его традиционном классическом виде, эта культура не имеет ничего общего, кроме того, что она использует старое искусство, чтобы, опрокидывая его, выявлять себя, проявлять свою природу. Оценка должна быть духовной, мы должны видеть внутреннее содержание и об этом и говорить.

Прот. В. Свешников: Я, честно говоря, сомневаюсь, что даже мы с тобой увидим это одинаково и определенно. Скорее, здесь должно быть что-то от интуиции: «Вот это, по-видимому, разрушительно, а это, по-видимому, не разрушительно». Ничего другого, пожалуй, нельзя сказать.

Е. Барабанов: Если посмотреть на архитектуру католических, и особенно протестантских храмов, то вы увидите, что эти здания напоминают то одно, то другое, а то и увенчиваются крестами какой-нибудь странной формы, хотя и узнаваемыми. Там совершенно свободно обращаются с каноном. Для православного, конечно, здесь очень многое непривычно, очень многое вызывает возражения. Но и у нас, внутри церковной традиции существуют попытки обновления этого искусства. Я вспоминаю, например знакомую мне с 60-х годов художницу Юлию Николаевну Рейтлингер, мать Иоанну. Мы с ней очень много говорили о путях нового искусства. Сама она училась у Мориса Дени в Париже, прошла школу современного искусства того времени. Потом, по благословению отца Сергия Булгакова она вступила на дерзновенный путь нового церковного искусства. Ее очень чтут в православном мире Франции и не только. Что я хочу сказать? Что диапазон, расхождение между различными практиками очень велик.

Прот. Б. Михайлов: Но эти расхождения – все внутри церкви. Мать Иоанна – это совершенно церковное искусство, очень живое, очень вдохновенное. Здесь никакого противоречия нет, это все наше. Расхождения были и в древности.

Е. Барабанов: Но я хочу теперь вернуться к современному искусству и напомнить о попытках истолковать первые опыты авангарда, которые были предприняты, скажем, Бердяевым и Булгаковым – например, в «Тихих думах», посвященных Пикассо и «Кризисе искусства», тоже посвященном Пикассо. Это была попытка увидеть в новом искусстве, которое тогда представляло кубизм, диагноз перемен в культуре и в мире. Тогда, собственно, и сами мыслители^ художники диагностировали, что кубизм в своем разложении объекта, образа – осуществляет разложение нового мира. К чему я все это веду: в этих попытках можно видеть образец проницательности, а можно – свидетельство того, что диагностика не была доведена до конца. Думаю, русской мысли предстоит очень большая работа, чтобы дать более сложные оценки.

Цензуре – быть?

Диакон Ф. Котрелев: Сегодня многие – не только со стороны церковной общественности, но и, как мы видим, и со стороны галерей – думают о введении цензуры в искусстве. Насколько реалистичны такие мысли?

Николай Котрелев: Конечно, о цензуре как институте, речи быть не может. Но необходимо понимать простую вещь: цензура – один из признаков человека, может быть даже – фундаментальный признак человека. Это запрет на некоторые поступки или разрешение некоторых поступков. И в этом смысле цензура была всегда во всех обществах. Кстати говоря, в европейских странах – в Италии, Португалии – цензура, особенно театральная, была отменена только в 50-60-е годы XX века, о демократическом же разгуле можно говорить только после 60-х годов. Есть разные способы цензурирования:

простые, и очень сложные, заметные и не очень, но цензура, повторяю, есть в любом обществе. Другой вопрос, что Церковь-тутя говорю в самом общем виде – как в Европе, так и в России, оказалась лишенной физической силы. Она больше не имеет возможности свои идейные и свои духовные решения, коллективные, общецерковные так или иначе навязывать обществу. Возможен только авторитет внутри самой общины. Осудить людей, которые после рубки икон идут и рубят, условно скажем, «черный квадрат», я не могу, потому что и то, и другое общество, и Церковь и мир, и церковь, очень сильно по вертикали и по горизонтали разбросаны. Но отвечать за насилие должна и та, и другая сторона. В этой ситуации каждый член Церкви несет ответственность за жизнь всего церковного тела. Естественно, встает вопрос, а как я здоровье своего тела буду защищать? Но тут возникает серьезная проблема: если говорить исключительно о духовной составляющей, всегда очень личной, всегда глубинной, то операции с данными духовного опыта представляются всегда в высшей степени гадательными, сомнительными. Вся история всех мистических учений, показывает, что как только это учение выходит за рамки определенной группы, оно становится обязательно физически ограниченным и тем самым не подлежащим описанию и дальнейшим операциям. Есть авторитет святых, есть авторитет людей, живущих в правде, есть авторитет предания. Но если мы решим в суждениях о жизни или об искусстве непременно опираться на церковные предания, это ничего не даст. Хотя бы потому, что и между Отцами Церкви были расхождения.

Возвращаясь к вопросу о цензуре, еще раз скажу: у Церкви нет никаких инструментов силового действия. Возможна только добровольная цензура.

Прот. Борис Михайлов: Цензура не возможна – это ясно. Нет и не будет соответствующего механизма, аппарата. Да и нечего нам вставать в позу цензоров. Мы должны духовно постигать это явление, мы должны просвещать наш церковный народ любой другой народ, который захочет это услышать. Мы должны объяснять, с чем мы имеем дело, в каком мире мы живем, каковы здесь культурные ценности, каковы здесь приоритеты. Но это, конечно, будет не цензура.

Диалог через баррикады

Диакон Ф. Котрелев: Что делать для того, чтобы избежать конфликтов? Может быть стоило бы начать диалог между Церковью и современным искусством? Такие предложения уже звучат. Но готовы ли стороны к диалогу? Нужен ли он?

Е. Барабанов: Тут очень серьезная проблема. В глазах представителей современного искусства Церковь являет не свет миру, не проповедь того нового мира, о котором говорит Евангелие. В их глазах Церковь – это все старое, обскурантистское, затхлое, которая в лучшем случае что-то подкрашивает, делает косметический ремонт. С точки зрения общества, которое претендует на то, чтобы быть современным, разговор с Церковью прежде всего неинтересен. Такая церковь ничего сказать не может, кроме: «Идите и прочтите канон Андрея Критского». Связано это с тем, что в самой Церкви нет духа обновления: не обновленчества, а обновления. И это отчасти правда: сегодня Церковь находится в состоянии реставрации. После всего пережитого нужно в буквальном смысле восстанавливать храмы, реставрировать их. Нужно реставрировать все: и церковное образование, и церковные общины. Думаю, для диалога время еще не пришло. Поэтому будет некоторый период такого вот взаимного непонимания. И в данном случае я выступаю здесь не как миссионер современного искусства, а именно для того, чтобы информировать о том, что происходит на той стороне.

Н. Котрелев: Понять и ситуацию, и ее содержание можно только понимая, как устроен мире той, другой стороны. Необходимо в своей деятельности учитывать и свои характеристики, и характеристики тех, от кого ты ждешь реакции.

Прот. В. Свешников: Мне представляется, что такой диалог почти невозможен. Потому что нет точек соприкосновения в главном. А главное – это этико-мировоззренческие содержания. И то, что в сегодняшнем разговоре лишь только порой, вскользь мелькали догадки о содержании диалога – это показательно.

Г. Чахал: Проблема в том, что, если диалог невозможен, тогда получается следующая ситуация. Напуганные тем, что любое обращение художника к религиозной тематике вызывает в православном сообществе бурную реакцию и последующий суд, современные художественные институции вообще перестают выставлять художников, которых волнует эта тема. И, таким образом, мир просто открыто разделяется. Я, например, из-за всех этих скандалов и провокаций практически уже нигде не могу сделать выставку – при том, что я очень известный художник в этой среде, я знаю всех, и меня все знают. Но мне уже давно все говорят: «Слушай, лучше не надо». Может я ошибаюсь, но мне кажется, что православное сообщество кроме того, чтобы что-то запрещать, должно еще что-то и предлагать, и это очень важно. А про диалог мне все говорят: нет шансов. А я все же уверен, что он нужен.

Диокон Ф. Котрелев: Я тоже считаю, что нужен. Потому что на самом деле единственным страдательным лицом здесь становятся художники, которые работают с религиозной тематикой. У художников-провокаторов есть своя среда, которая их одобряет, у православных есть Церковь. А страдают художники, которые хотели бы работать на этом поле, но их творчество вызывает массу возражений со всех сторон.

Замечание Гора Чахала после ознакомления с текстом: начиная диалог, во всяком случае я, никак не имел в виду возможность (или необходимость) изменения канонов церковного искусства. Речь не идёт о новой иконе. Для меня во всяком случае. Меня вполне устраивают канонические иконы. Более того, практически все виденные мною попытки изменения этих канонов вызывали у меня, в основном, лишь отторжение. И для меня очевидно, что иконопись неразрывно связана с церковной жизнью. Под религиозным искусством я имел в виду искусство, тематически связанное с христианской культурой. В широком смысле. Здесь, мне кажется гораздо более перспективное поле для диалога.

3 окт. 2008 г.

«НЕСКУЧНЫЙ САД» – Журнал о православной жизни. М.,

(Публикация 06.10.2008 в электронной версии журнала – http://www.nsad.ru/articLes/cenzura-iLi-diaLog)

О живописи

Евгений Барабанов: Краткость отведенного времени побуждает к тезисным высказываниям. И вот первое, о чем бы мне хотелось напомнить: живопись – один из древнейших видов искусства. Мы находим её в палеолите. Такова наскальная живопись пещер Ласко или Альтамиры. Искусствознание говорит о живописи Древнего Египта, о живописи древних греков, этрусков, о живописи эллинистического мира… Обратившись к Плинию или Филострату, мы узнаем от них не только о фресках, но также о картинах, о галереях, о коллекционерах, о частных и общественных собраниях, о выставках и продажах картин. В такой перспективе – живопись весьма длительная и чрезвычайно устойчивая художественная практика.

Сегодня живопись существует наряду с другими, новыми видами искусства, в частности с теми, что производят техногенные образы. И в качестве «медиума» живопись ничем не лучше и не хуже других видов искусства. Во всяком случае, её актуальность для современности не зависит ни от доисторического её происхождения, ни от почтенного возраста.

В эпоху Возрождения живопись впервые перешла от статуса ремесла-умения («тёхне») к статусу «свободного искусства». Перемена, имевшая серьёзные последствия. Однако и прежде её функции в культуре менялись: одни затухали, другие – обретались. Большинство своих традиционных функций в культуре сегодняшняя живопись утратила. Однако это не мешает ей оставаться живописью. Любопытно: в современной арт-системе живопись часто воспринимается именно как «тёхне», то есть, прежде всего как продукт особой профессиональной «технологичности». Так её рассматривает арт-система, через которую живописная продукция попадает в нашу культуру.

Чтобы избежать отождествления суждений о живописи с новейшими стратегиями в области современного искусства, необходимо помнить о базисных её составляющих. Они просты: живопись – это материалы, инструменты, плюс особый способ использования того и другого с целью создания живописного произведения, где использование всех перечисленных элементов рассматривается и оценивается в категориях искусства.

Искусство при этом выступает в качестве общего конструкта классификаций, а также в качестве принципа различений («искусство – неискусство»), использующего разные уровни градуированности (включая «никакое»). В этом смысле конструкт «искусство» всегда подразумевает квалитативный принцип. Вспомним Аристотеля: качества дают имена, а состояния выражают неопределённость.

Важная особенность живописных практик – ручной труд; труд, осуществляемый либо непосредственным действием руки, либо посредством инструментов. Инструментов – но не аппаратов. Отличие принципиальное: аппарат – фотоаппарат, киноаппарат, видео– и так далее, – все они обусловлены программами. Поэтому, когда нам показывают «живописные» компьютерные изображения, мы имеем дело не с живописью, но с «компьютерным искусством», произведённым посредством программ.

В XX веке живопись вместе с другими видами искусства участвовала в испытаниях собственных границ. Отсюда – из табуирования прежних основоположений – всевозможные «смерти живописи». Например, в супрематизме. Или – на иных основаниях – в конструктивизме, в «производственном искусстве», в неопластицизме. Можно также вспомнить опыты неоавангарда, скажем, ахроматическую живопись, живопись действия. Но что примечательно: в каждой такой «смерти» уже содержится воскресение. И как демонстрирует случай поздней живописи Малевича, – речь вовсе не идет об оппортунизме: Малевич доктринально, теоретически обосновывает своё возвращение на «образный путь живописи». Более того, он настаивает на принципе рамы как обязательном условии новой живописи. Этой рефлексией его позиция решительно отличается от живописных занятий позднего Родченко и Татлина.

Теперь по поводу искусства. В разговоре о живописи без обращения к конструкту «искусство» мы вряд ли продвинемся. Важен и общекультурный контекст: со второй половины XX века, точнее, со второй половины 1960-х годов живопись всё более подчиняется доминанте концептуалистского дискурса.

Исходная контроверза – разведение искусства и живописи – одна из основ этого дискурса. Здесь уместно обратиться к формуле Джозефа Кошута из его манифеста 1969 года «Искусство после философии»: «Быть художником – значит вопрошать о природе искусства [nature of art]. Если задаёшься вопросом о природе живописи [nature of painting], невозможно вопрошать о природе искусства. Если художник принимает живопись (или скульптуру), он принимает всё, что с ней связано. Это так, потому что слово «искусство» – общее, а слово «живопись» – специфическое. Живопись – это разновидность [kind] искусства. Если ты пишешь картины, значит ты принимаешь, а не ставишь под вопрос природу искусства».

В чём двусмысленность этого тезиса? Если вы обратили внимание, – выражения «природа живописи», «природа искусства» – в большей мере ближе к области натуралистического, спекулятивно-метафизического мышления, нежели к аналитической философии языка, на которую ссылается Кошут.

У Маркса есть замечательный текст по поводу того, что он называл «тайной спекулятивной конструкции». Речь идет о мышлении абстрактными «сущностями» вроде «плода вообще», из которого выводятся разновидности специфических плодов, наделенных общей субстанцией плода. Именно такой абстрактной сущностью, представленной посредством спекулятивной конструкции «искусство» и оперирует Кошут.

Разумеется, «вопрошать», «задаваться вопросом» можно по любому поводу. Однако в художественном мире реализованных «вопрошаний» концепт «искусство» всегда подразумевает конкретные практики и конкретные конфигурации. Манифест – только заявление о намерениях. Когда же Кошут-художник переходит к практикам исследования «природы искусства», он предъявляет зрителю вполне конкретные произведения – инсталляции. Об этих инсталляциях, которые, наряду с живописью и скульптурой, представляют вполне специфическую «разновидность искусства», можно говорить как об удачных или неудачных, о выразительных или невыразительных и т. д. При этом все квалитативные различения и классификации опираются на конструкт «искусство» в не меньшей мере, нежели «вопрошания» о его «природе». В конечном счете приходится признать: проблематизация искусства посредством инсталляционных практик мало чем отличается от проблематизации искусства посредством практик живописных.

В описаниях живописных практик содержатся разные возможности. Упомяну лишь две. Одна – не разрывая связей между инновациями и традицией – связывает суждения о живописи с особой природной чувствительностью, с воспитанием утонченной субъективности, с культом изощренного вкуса. Не удивительно, что и здесь художники апеллируют к «природе», к «сущности» искусства, совмещая мотивы натуралистические с мотивами метафизическими, а порой и мистико-поэтическими. Скажем, для Марка Шагала – пример столь же архаичный, сколь и наглядный – всё сводилось к наличию «особой химии»: «Если кто-то думает, что эту химию можно найти в каких-нибудь научных лабораториях, на фабриках, – он ошибается, её нельзя перенять на занятиях в мастерских, нельзя вычислить теоретически. Нет, она внутри нас, в наших руках, в наших душах, это нечто присущее нам от рождения и полученное в результате образования»…

При всей расплывчатости объяснений, перед нами – крайне персональное истолкование искусства. И оно чрезвычайно ценно подразумеваемыми актами конкретизации, без которых нет ни живописи, ни искусства, а разговоры – грозят пустым схематизмом.

Другая возможность описания живописных практик сложилась под влиянием концептуализма. В московском искусстве это так называемая квазиживопись. Речь идет об инсценировании живописи посредством производства «картинок» (именно «картинок» – так именуют свою продукцию сами художники). Модель квазиживописи – выполнение «живописных картин» художником-декоратором для театральной постановки. Это «как бы живопись», всецело обусловленная требованиями сценографии. На сцене нашей культуры такова, например, «как бы живопись соцреализма» – то, что предлагали Комар и Меламид либо их эпигоны. Или «как бы живопись модернизма» – то, что делал и делает Тер-Оганьян. Или «как бы живопись» вымышленного художника-оформителя ЖЭКа либо художника Розенталя. И так далее. Вместе с инсценируемой живописью инсценируется и фигура художника – «как бы живописца».

Оговорка «как бы» подчеркивает, что сам художник руководствуется иной моделью. «Я себя считаю артистом, не художником, – разъясняет Константин Звездочетов. – Слово «артист» предполагает эмоциональную легкость, я себя отношу к легкому жанру, мое дело – эстрада и концерт, и потому то, чем я занимаюсь, это скорее артистизму нехудожественная практика…Я никакой не живописец, я картинщик. Делаю картинки любым способом». Почти теми же словами описывает свое дело Константин Латышев: «Я – картинщик, работаю с галерейщиком». Для Виноградова и Дубосарского, работающих в технике «холст, масло», речь также не идёт о живописи: «Мы и семь лет назад говорили, что не занимаемся живописью, нас эти проблемы не очень волнуют. Мы занимаемся проблемами современного искусства. То есть делаем изображение посредством живописи, ну красок. Мы создали искусство, не живопись, а именно искусство. Посредством картины. Холст, масло, кисточки, мозги наши, образование, поп-звезды, масса составляющих у него есть. Мы сделали такое искусство, которое никто не сделал».

Разумеется, художники имеют право на преувеличения. «Именно искусство» (то есть искусство вообще), к которому вслед за Кошутом апеллируют художники, также как их собственное «искусство, которого никто не сделал», на практике имеет вполне конкретную конфигурацию. Это – китч-арт: направление, в котором давно преуспели многие художники, обратившиеся в том числе и к технике живописи.

Приведённые примеры художнических самоописаний от Шагала до квазиживописи, конечно же, не следует рассматривать в качестве ключевых суждений о живописи. Ключевыми, на мой взгляд, они остаются для понимания нашей ситуации: ситуации полной беспомощности в деле теоретического осмысления живописи последнего полувека.

А в этом теоретическом осмыслении – убеждён – узел обсуждаемой нами проблемы «живопись сегодня». И чтобы эту проблему корректно и плодотворно формулировать нужно заново продумать, что должна означать сегодня завещанная многотысячелетней традицией совокупная работа ума, глаза и слова. Об этой совокупности хорошо помнили художники авангарда: «Новый стиль – утверждал Михаил Ларионов – это не только новый способ рисовать или писать, это и новый способ думать». О том же писал Эль Лисицкий («Преодоление искусства», 1921): «Всем, кто хочет понять современное искусство, мы говорим: для этого мало открыть глаза, нужно направить ум в другую сторону».

Почему это так важно?

Потому что зритель – не пассивный потребитель продукции арт-системы, её рынка или её масс-медийных репрезентаций. Зритель – активный участник художественного процесса. Именно в этом смысле Дюшан говорил, что художник выполняет акт творения не в одиночку; он совершает его совместно со зрителем. Зритель устанавливает контакт между произведением и внешним миром, дешифруя и интерпретируя его глубинные качества, и этим добавляет свой вклад в процесс творения. Этот вклад еще более очевиден, когда потомки произносят свой окончательный вердикт и реабилитируют забытых художников.

И наконец, в качестве заключительного тезиса, я хотел бы привести еще одну важную цитату. На этот раз – из текста Жака Рансьера, в котором он говорит об исключительной роли слова в судьбе живописи: «Именно при посредстве слов режим зримости «непосредственностей» присутствия обретает отчетливые контуры… Новая живопись – это живопись, которая преподносится взгляду, наученному видеть иначе. Такое превращение зримого возможно не иначе, как посредством строго выверенной работы слов писателя… Поверхность не существует без слов, без «интерпретаций», придающих ей качества живописи».

Очень важное свидетельство. Качества живописи здесь напрямую связываются с интерпретациями. Через работу интерпретаций квалитативность рождает определяемость и определённость, «даёт имена». Тут мы подходим к проблеме современного дискурса о живописи. Тема, по моему убеждению, чрезвычайной актуальности и непрояснённости.

Простой пример: до сих пор у нас не издано ни одной отечественной книги, посвящённой абстрактной живописи. Ни одной! Нет не только результатов последовательного анализа, нет даже попыток теоретической и вербальной разработки мира беспредметной живописи! С разных сторон сетования: как мыслить, как рассуждать, как писать об этом искусстве? Полная немота; бессилие слов. Но если опыт живописи не поддаётся вербализации – можно ли говорить о его полноценности? В самом деле: что это за опыт, лишённый осмысленного зрения, отлученный от анализа «режима зримости»?

Естественно, первый вопрос к нашей арт-критике. Возьмите любой текст. И в каждом – мир слов демонстрирует катастрофический разрыв с визуальным опытом. О каких «проблемах живописи» в таком случае можно говорить?

Наша арт-критика живёт приготовлением бульона из готового набора, в который затем по очереди погружаются художники. Набор может быть разным: у одних какие-то космические вибрации, пульсации, архетипы, энергии, сакральные пространства, картины мира, у других – симулякры, деконструкция, следы знакомства с именами Лакана или Делёза, у третьих – в одной кастрюле всё вместе (так называемый «междисциплинарный подход»).

Ещё раз: будущее живописи в нашей культуре зависит в первую голову от формирования дискурса живописи. И, конечно, от мужества и таланта художников, способных отстаивать собственное – а потому иное – видение живописи.

Безусловно, наш сегодняшний разговор о живописи имеет исключительно предваряющий характер. За рамками моих тезисов остались такие важные темы, как инсценирование живописи современной арт-системой и взаимосвязи живописи и арт-системы в условиях постсоветского капитализма. Надеюсь, у нас еще будет случай продолжить начатый разговор.

Олег Аронсон: А Вы можете назвать имена тех мужественных художников, которые занимаются живописью сегодня?

Евгений Барабанов: Я предполагал начать сегодняшний разговор с примера замечательного художника, подтвердившего право живописи на актуальность. Это – Михаил Рогинский. Еще пример – находящаяся в этом зале художница Наталья Турнова. Очень сильное впечатление произвела на меня и выставка современной живописи в Нью-Йорке: в галерее Ларри Гагосяна в Челси. Я вышел оттуда со странным чувством: в Москве ближайшего десятилетия такая живопись невозможна. И невозможна не из-за дефицита «технических» новаций, нет. Живопись, которую я видел, была следствием той артистической серьёзности, в которой свобода, мастерство, опыт, игра, жест, ответственность и художественная провокация говорили своим собственным языком. В сегодняшней Москве таких взаимосвязей я не вижу.

Виталий Пацюков: в связи с философией Кошута (изложенной в его работе «Искусство после философии») было соотнесено понятие искусства и живописи. Искусство было представлено кок некая вечная категория, живущая в постоянном процессе, а живопись в рамках этой категории – временна или также постоянно присутствует? Конечна ли живопись или она также вечна как категория искусства?

Евгений Барабанов: Мы знаем, что категория искусства была не всегда, она появилась поздно. А до этого было тёхне. Слово «искусство» появилось, когда в ремесле-уменьи стали видеть искусство. Живопись тоже существовала как ремесло, до тех пор, пока не стала свободной артистической деятельностью. Полагаю, её смерть совпадет со смертью искусства.

Вопрос из зала: Вы сказали, что многие старые функции живописи отполи, но при этом Вы признаёте, что в данный момент живопись существует. Какие же функции у той живописи, что существует сейчас?

Евгений Барабанов: Действительно, сегодня многие функции живописи, важные для ушедших культур – функция магическая, религиозная, воспитательная, агитационная и так далее, – отпали, лишились своего «места в жизни». Но появились и новые. Первая – обязанность живописи репрезентировать саму себя; состояние, безусловно, парадоксальное. Вторая функция – задана арт-системой, её рынком: обязанность быть источником финансовых эманаций. Нередко это живопись, недоступная зрению: картина, помещенная в сейф сразу после покупки, часто не распакованная, предназначена только для того, чтобы умножать капитал, излучать прибыль.

(ГЦСИ, Москва, ноябрь 2009 г. – выступление на круглом столе, посвященному современной живописи

http://www.ncca.ru/)

Круглый стол «Современное искусство – музей – церковь»

(Круглый стол «Современное искусство – музей – церковь: конструктивный диалог» в рамках спецпроекта Гора Чахала «Хлеб Неба» в Государственной Третьяковской галерее 27 окт. 2010 г.)

Ирина Лебедева, Генеральный директор Государственной Третьяковской галереи: когда мы совместно с Гором Чахалом готовили спецпроект, который до марта 2011 года будет экспонироваться в 38-м зале постоянной экспозиции искусства XX века, то нам хотелось не просто показать творчество художника, но на конкретном материале коснуться темы, весьма актуальной не просто для художественного, но и для общекультурного контекста. Когда мы говорим о конструктивном диалоге церкви и музея, то имеем в виду не только конструктивный диалог по поводу древнерусского искусства, хотя это сейчас и острая проблема, все же пути этого диалога отчасти уже намечены. В Третьяковской галерее есть действительно уникальное явление – это храм-музей, он открыт для посещения как экспозиция музея, и в то же время, в нем проходят службы, и верующие могут присутствовать на этих службах.

В наших планах в этом зале спецпроект, связанный с творчеством Павла Корина, его циклом «Реквием», на следующий год намечена большая выставка Николая Ге. Поэтому нам кажется, что тема для обсуждения может быть очень широкой, и она должна затрагивать вопросы, которые актуальны и сейчас, несмотря на то, что могут казаться уже историей.

Те вопросы, которые мы хотели бы сегодня обсудить, затрагивают самый широкий спектр проблем: что такое церковное искусство сейчас, на что имеет право современный художник, что мы можем показывать в музее, что такое взаимоотношения церковного мира и культуры, в широком смысле этого слова, когда мы говорим о проблеме канона, и консервативности, которая присутствует в традиционном церковном искусстве? Потому что мы прекрасно понимаем, что без движения вперёд нет жизни. Каково должно быть это движение? Прерванная традиция должна сейчас возобновиться? В каких формах это возможно делать? Насколько важными для нашей публики могут быть те вопросы, которые поднимают современные художники, касающиеся вечных тем духовной культуры, связанной в нашей стране с православной культурой? Поэтому все эти темы хотелось бы обсудить в этом зале на фоне тех работ, которые здесь представлены.

Лидия Иовлева, заместитель Генерального директора ГТГ по научной работе: я знаю, что в современном искусстве очень часто бывает крайне радикальное, болезненное отношение к этой теме. Мы все стоим за свободу человека, свободу слова, но свободу каждого человека. И где мера ограничения этой личной свободы? Она, несомненно, должна существовать, если мы сосуществуем в обществе. Если нет никаких ограничений, мне кажется, общество перестанет существовать, распадётся на совокупность ничем не связанных людей.

Гор Чахал, художник: тема диалога современного искусства и церкви уже была поднята на трех круглых столах, в частности, в рамках выставки «Двоесловие/Диалог», где были определены наиболее значимые вопросы. Один из главных вопросов: какое искусство можно считать христианским? В проблеме христианского искусства стоит осознать простую вещь, что христианское искусство – это то, которое в своём результате оказывается или принятым Церковью, или во всяком случае Церковью не запрещённым. Правда, Церковь, надо признать, далеко не безошибочна в своих мнениях. Достаточно вспомнить историю художника Николая Ге. Есть опыт церковного искусства – это применимость к богослужебной сфере. Затем идёт искусство миссионерское, то есть, сознательная проповедь, благословлённая Церковью. Дальше то, что можно назвать внецерковным миссионерством, когда многие люди тянутся к Церкви и создают движение ей навстречу. Это не благословлено сознательно Церковью, но это растёт из души людей. И четвёртое – это свободное творчество, без какой-либо внешней видимой нами ориентацией на христианство.

Хотя, надо сказать, никакого нехристианского искусства в Европе нет. Всё искусство так или иначе связано по традиции с античностью, прошедшей через христианский опыт. И без ориентации на искусство прошлого не существует никакого попарта, опарта – ничего. Поэтому в этом смысле всё искусство находится в христианском пространстве. Так нужно ли Церкви современное искусство, что оно может дать христианству? И зачем современному искусству Церковь? По-видимому, секулярное общество и, как следствие этого, секулярное искусство, заходит в тупик. Критическое или аналитическое искусство, которое господствовало в мейнстриме культурной среды со второй половины XX века, постепенно скатилось до уровня социальной журналистики.

Отличить в настоящее время журналиста от критического художника невозможно. Искусство в XX веке преодолело все границы, которые определяли эту область, и в настоящее время сказать, что такое искусство, а что – не искусство, уже невозможно. Это проблема общественная. Это не отдельные художники перестали различать границы искусства, а общество постепенно теряет критерии определения себя как социального организма. Это, безусловно, следствие эпохи так называемого Просвещения и потери веры.

Нам кажется, что спасение как искусства, так и общества лежит в одухотворении их жизни. Это может сделать только вера, тысячелетний духовный опыт Церкви. С другой стороны, применительно к тому, что сейчас называют церковным искусством, есть очевидные проблемы. На практике мы видим в основном реплики и копии разной степени добросовестности и мастерства. Есть несколько имен, которые, наверное, войдут в историю традиционного русского христианского искусства, они более-менее у всех на слуху, но они – абсолютные единицы среди огромного потока иконописных мастерских, которые пишут нечто похожее на XVII век.

Возникает вопрос: неужели у церковного искусства нет на сегодня никакого будущего, кроме возвращения в прошлое, автоматического воспроизведения того, что уже было сделано. Мы сейчас говорим не о каноне, а о языке, стиле, нахождении нерва современности, потому что великие византийские иконописцы V–VI века не похожи на русских XVI века: у каждого был свой нерв. Мы только начинаем говорить о том, что есть необходимость нахождения нового языка православной культуры начала XXI века – живописного, архитектурного, литературного и так далее. У нас нет никаких рецептов, но для того, чтобы искать этот язык, необходимо разговаривать друг с другом, с теми, кто трудится в области искусства, так или иначе реагирует на современность.

Церковное искусство перестало развиваться в крупнейшей в мире православной стране, а религиозная тема была вытеснена на задворки. Генеалогически современные художники вырастают из так называемого другого искусства, или есть андеграунда, который стал постепенно развиваться с 50-х годов. Тогда художники ставили перед собой задачу восстановить связь между религиозными темами и современным искусством – то, что было запрещено в искусстве официальном. Мы знаем имена: Эдуард Штейнберг, Михаил Шварцман, Виталий Линицкий, Сергей Симаков, Владислав Провоторов, и многих других. И в том, что нынешняя генерация художников приходит снова с этим к храму, нет ничего случайного, ничего странного. Этот диалог должен начаться и, возможно, произойдет какое-то взаимное обогащение. Современные художники поймут, что Церковь им полезна не только в качестве пиара.

В то же время, мы понимаем, что Церковь вправе ожидать от современных художников более глубокого внимания к своей традиции и, действительно, на путях современного искусства может произойти обогащение и церковного искусства. Если мы будем находить совместные площадки, в идеале – создадим музей или центр современного христианского искусства, если будем решать вопросы о том, кто и какими работами будеттам представлен, мы снимем многие проблемы, которые существуют в общественном и церковном сознании по поводу не столько реального, сколько мнимого противостояния. Церковь – организм богочеловеческий: человек меняется, и она меняется. Церковь становится силой, выходящей за пределы церковной ограды. И миссионерское начало Церкви замечательно соединяется с различными жанрами и аспектами современного искусства. Современное искусство должно быть частью миссионерской деятельности. И я думаю, это в наших силах.

Алексей Лидов, искусствовед, директор Научного центра восточной христианской культуры, член-корреспондент РАХ: название темы нашего круглого стола происходит из полемики вокруг готовящегося закона о возвращении церкви культурных ценностей. Мне хочется сказать, что между музеями и церковью действительно состоялся конструктивный диалог, патриарх Кирилл очень ясно дал понять, что древности должны оставаться и сохраняться в музеях, что церковь и музей не только не находятся в конфронтации, а является ближайшим союзником, соратником в деле духовного воспитания людей. Хочется верить, что этот компромисс, достигнутый с обеих сторон, отразится и в законе.

В нашей современной ситуации есть одна очень большая проблема. Художественный процесс оказался разделённым на две неравномерные части. Есть часть, которая формально является сакральной. И нас всё время подводят к тому, что сакральное должно совпадать с конфессиональным, а всё остальное, составляющее большинство художественного процесса, совершенно не воспринимает сакрального. Более того, оно агрессивно по отношению к сакральному. Я имею в видуто, что является мейнстримом современного искусства, определяет современный художественный дискурс. Сакральное представляется тоталитарным, подавляющим свободу, и вообще к художественному дискурсу отношения не имеет.

В прошлом году я видел основной проект биеннале, выставки в Гараже, организованной весьма известным французским куратором Юбером Мартеном, выставку с большим количеством вполне качественных работ, и российских, и западных. Но меня заинтересовала одна особенность, я специально обратил внимание, там не было ни одной работы, которая так или иначе затрагивала тему сакрального. И это вполне показательно. Мы видим попытку современной культуры игнорировать тему, которая была всегда очень важной, тему сакрально-художественного, где художник может размышлять о Боге так, как это ему доступно. И в России это всегда было очень важной частью культуры, духовной жизни. Мне кажется, значение этой выставки, которую мы сейчас обсуждаем, в том, что это одна из первых попыток говорения на тему сакрально-художественного, которую, на мой взгляд, необходимо восстанавливать в нашей культуре. Иначе ситуация чревата самыми разными катастрофами.

Роман Богдасаров, искусствовед, культуролог, исследователь православной традиции, институт культуры и права: я очень благодарен Гору, что он верно разграничил сферы искусства. В Центре восточнохристианской культуры проводят разработки, которые свидетельствуют, что разные сферы, разные виды искусства в религиозной традиции воспринимаются человеком в неразрывной связи. В каждой из этих сфер искусства взаимоотношения выстраиваются по разным законам. Если мы будем чётко понимать, в какой сфере мы в данный момент находимся, наше взаимодействие, наш диалог будет успешен.

Из представленных здесь работ, прежде всего, хотелось бы отметить проект «Фавор». В идеале это объект ландшафтной архитектуры. Здесь только некий эскизный варианта не то, что является законченным произведением. Он как бы обращён в будущее. И это очень важно. Потому что современные люди часто воспринимают христианство, опираясь на внешний его вид. Они опираются нате памятники христианского искусства, христианской культуры, которые были когда-то созданы в прошлом. И вот глядя на это, они себе представляют христианство, думают, что христианство к этому и сводится. Конечно же, христианство не сводится только к памятникам прошлого, оно вообще не сводится только к визуализированному, к воплощенным объектам, артефактам и так далее. В христианстве заложены огромные художественные возможности, далеко не все реализованные в прошлом. Поэтому мы не должны обожествлять прошлое, слишком уж к нему привязываться. Именно для того, чтобы у христианского искусства было будущее. Сейчас многие осознают это.

В качестве примера приведу два масштабных мероприятия, которые наш институт провёл совместно с архитектурным фестивалем «Города». В «Городах» участвуют студенты из архитектурных вузов России и ближнего зарубежья, они строят объекты ландшафтной архитектуры на какую-то одну, выбранную тему, каждый раз на новом месте. Один из фестивалей, «Город АЗЪ» прошёл на городище Старой Рязани и был посвящён глаголице, христианской азбуке, изобретённой свв. Кириллом и Мефодием. Второй – «Город Философов» (на острове Видо) – философским и богословским идеями античности и Нового Времени. В каждом из фестивалей приняло участие более полутора сотен студентов и молодых архитекторов. Достаточно сложные идеи христианской культуры получали новое воплощение через образы ландшафтной архитектуры. Новый художественный язык христианства – не блажь узкого круга художников и кураторов, это настоятельное требование нашего времени. Оно порождает энтузиазм у творческой молодёжи.

О. Николай Соколов, протоиерей, настоятель храма Святителя Николая в Толмачах: «Я есть Хлеб Жизни», – сказал Господь. Этот хлеб сегодня врывается в реальность, в нашу жизнь с этих полотен. Это искусство духовное, христианское. Церковное ли оно? Может ли оно заменить церковную атрибутику, к которой мы привыкли? Это искусство – миссионерское, которое открывает человеку духовный путь. Указывает ему самые основы его жизни. Хлеб и вино – две составляющие, которые являются самыми сокровенными духовными переживаниями и христианства, и даже нехристианства. И ещё открытые слова Библии: «Воистину Дух дышит, где хочет. И глас Его слышишь, и не знаешь, откуда он приходит, и куда уходит».

О. Борис Михайлов, протоиерей, настоятель храма Покрова в Филях: в какой мере современное искусство может использовать в своём репертуаре христианские символы? Я думаю, попытка ответить на этот вопрос выявляет всю остроту и небезоблачностьтого, что делает Гор Чахал своим творчеством. Речь идёт о том, что именно современное искусство оказалось разрушителем тысячелетней традиции, которая возникла и оформилась культурно-исторически в начале четвёртого столетия. Так вот эта целостная и великая традиция была разрушена именно современным искусством. Я имею ввиду прежде всего Малевича, Пикассо и Марселя Дюшана. То, что делает сегодня Гор Чахал своим искусством – это ещё редкая, глубоко искренняя и духовная, христиански обоснованная попытка преодолеть этот разрыв.

Евгений Барабанов, искусствовед, историк русской философии и литературы, теолог, почетный доктор теологии Тюбингенского университета: сегодняшняя тема имела в советскую эпоху некоторые истоки. Тогда обозначились две линии. Одна линия, связывалась с так называемым обновлением церковного искусства. Её представляли в ту пору художники иконописцы, например, сестра Иоанна Юлия Рейтлингер, учившаяся у Мориса Денни, духовная дочь о. Сергия Булгакова, о. Георгий Круг и др. Вторая линия развивалась в кругу неофициального искусства. Ситников рисовал монастыри со снежинками, это и называлось религиозным искусством, Александр Харитонов рисовал ангелов, словно вышитых бисером. Сергей Симаков, Виталий Линицкий, Отари Кандауров, Владислав Правоторов и прочие, выставлявшиеся на Малой Грузинской, создавали сюрреалистически-салонный и одновременно наивный вариант религиозной картины. Всё это мне представляется полной неудачей.

Особый случай – иератическая живопись Михаила Шварцмана. Он говорил, что это не новые иконы, а новое понимание искусства, то есть, манифестация таинства веры. Все традиционные образы, традиционные в том смысле, что это образы, сделанные не техническими средствами, то есть, не фотоаппаратом и кинокамерой являют собой по определению, либо презентацию, либо репрезентацию некой реальности, к которой они отсылают. В презентации, образ манифестирует самого себя, как, например, абстрактная живопись. А в репрезентации образ замещает отсутствующую реальность. Таков, скажем, фаюмский портрет или сюжетная картина.

Религиозные образы, иконы, являют собой символическое соединение, воспоминания о бывшем, о том, что ушло, с присутствием его в реальности здесь и сейчас. Это принципиально для всего сакрального искусства. Евхаристия совершается в воспоминание Тайной вечери, что была 2000 лет назад, но совершается так, как будто Тайная вечеря происходит здесь и сейчас. И символическое при этом понимается не условно, а онтологически, бытийно. Но теперь в культуру вошли технические образы, то есть, фотографии, кино, видео и так далее. Эти образы перемещают человеческую реальность в эстетизированный виртуальный мир. Это уже не призраки вещей Платона, это призраки образов, фантазмы фантазмов. И вотто, с чем работает Гор Чахал, онтологически чрезвычайно сомнительно. Этот прием очень хорош для рекламы. Здесь отсутствует нечто, что должно наполнять эти образы желанным сакральным смыслом. То есть, здесь тематическое и стилистическое приходит в глубокое противоречие.

Так вот, я думаю, что причины этого связаны с тем, что диалог современного искусства с церковью мыслится художниками недостаточно радикально в христианском, религиозном смысле этого слова. Историческое время в церковно-храмовой жизни представлено литургическим временем. Кругевой год, повторяющиеся праздники, события, каждый день – это открытие прошлого как некоего «днесь».

Но речь сейчас идёт о другом, речь идёт о той открытости, которая задана Евангелием. Евангелие – менее всего этот круг. Евангелие разрывает этот круг. Не потому, что оно противостоит церкви, а потому, что оно обращено к будущему, невероятному будущему, которое захватывает всё. И в этом смысле, это и составляет таинство веры, как священной истории. Смысл того, что представляет собой христианство. Христос обозначается ещё другим словом – мессия. Итак, если христианин, то и мессианин. Значит у нас есть некое миссианство, не миссия в широком смысле, а именно мессианство. Какое-то открытое видение другого будущего, других альтернатив, другой динамики. И вот поразительным образом, и в те годы застоя и нонконформизма эта идея отсутствовала, не приходила на ум художникам, потому что они все окормлялись тогда у замечательного отца Дмитрия Дудко, который конечно этого от них не ждал.

Но тем не менее для художника остаётся вопрос: что означает их вера перед вызовом сегодняшнего дня. То есть вера не в космических спекуляциях, физико-математических категориях, оппозиции сакрального профанного, а именно в открытости, то есть открытости, которую мы вместе с вами смотрели в фильмах Пазолини. Вы помните этот образ стремительно идущего Иисуса из Назарета, который проходит, складки его одежды развеваются. Это же замечательно! Даже интернационал, который там звучал. Потому что это была попытка узнать, что означает Иисус из Назарета, Мессия, Христос сегодня для нас. И вот, поразительным образом, в нашем искусстве я этого не вижу. И для меня это, надо сказать, драма современного искусства.

Юрий Шабельников, художник: я хотел бы возразить, что современное искусство погубило традицию. Я считаю, что разговоры о сатанизме чёрного квадрата, о том, современное искусство – некая химера, проистекают от невежества или от неинформированности. Именно советская традиция подорвала художественный кругозор. А современное искусство на самом деле обогатило традицию, оно было вынужденно поставить вопрос: что оно такое есть? Сакральность современное искусство воспринимает как проблему, а не как тему. Тем в современном искусстве нет. Современное искусство ставит проблемы. Есть проблема – есть искусство. Искусство задаёт вопросы, а не предлагает решения.

Алексей Лидов: к началу XX века в церковном искусстве был глубочайший кризис. Икона абсолютно выродилась. И то, что мы имеем сейчас в рамках собственно конфессиональной православной традиции – это, по-моему, всем очевидный тупик. А вот современное искусство, это некое парадоксальное явление. С одной стороны, традиционное христианское искусство выродилось в плоскую картину, в иллюстрацию, в декорацию. А современное искусство заново открыло возможность иератического. Другой вопрос, как оно эти возможности иератического использовало? И тот же Малевич, у него есть совсем другое измерение, если возвращаться к пресловутому чёрному квадрату, созвучному обнажённым закопчёным иконам без рам. И это неслучайно. То есть, авангардисты пытались возродить принцип иератического, понимая, что это очень важно. Проблема остаётся до сих пор. Мне кажется, что одно из главных достижений Гора Чахала именно в этой мужественной попытке возродить иератическое. То есть современное искусство совсем не крах традиции, а некая новая возможность возвращения к первоистокам.

О. Борис Михайлов: я должен сказать Евгению Барабанову, что с удивлением обнаружил в том, что Вы говорили относительно фантомов фантомов итак далее, очевидную для меня иконоборческую тенденцию. Я хотел бы познакомиться с Вашими трудами, чтобы понять и разобраться в этом.

Гор Чахал: по поводу наличия или отсутствия сакральности в технических средствах изображения можно заметить, что, например, Туринская плащаница, или Спас нерукотворный, являются техническими средствами изображения тела Христа, по сути, фотографическими отпечатками, фотограммами. Или, например, каким тиражом издаётся Библия (вербальная икона)? Кто-либо из верующих сомневается в наличии сакральности в этих образах и книгах?

Евгений Барабанов: сравнение с плащаницей и платом Вероники, на котором отпечатался лик Христа, – некорректно, потому что технический образ обусловлен аппаратом. Аппарат – это особая, совершенно другого рода реальность, которая вводит нас в манипулятивные техники. Если для нас фотоаппарат и кисточка одно и тоже, то тогда нужно попытаться прояснить для себя, какова онтология этого технического образа и есть ли она. Иконоборчество не имеет к этому никакого отношения. Я говорю лишь о том, что либо образ имеет символический статус, как в церковном искусстве, либо существует, чтобы напомнить о событии, подобно церковным фрескам.

Что касается фотографических и прочих технологических образов, то у них другая функция, в том числе и социальная. И эту тему, если угодно, нужно тогда прояснять. Я только хотел сегодня обозначить, что это всё не так просто. Что если сфотографировать батон хлеба с рыбками, то это не означает, что это религиозное искусство.

Гор Чахал: мне кажется, проблема не в технических средствах репрезентации. Не стоит уподобляться древним иконобожникам, которые соскребали краску с икон, и для того, чтобы усилить Божественность Причащения, подсыпали её в Святую Чашу. В то же время, такая любовь к предметному искусству не мешает вам в конце речи страстно апеллировать к кинофильму Пазолини, как раз техническому средству репрезентации. Похоже, вам просто не понравилась конкретная тематика работ. Способ их производства, конечно, значения не имеет. С тем же успехом можно доказывать, что бессмысленно говорить о иконописном каноне, школе и традициях, поскольку та к же канонично как икону Христа, можно написать икону автомобиля, станет ли от этого автомобиль святым? Поэтому-де, всякая икона – просто реклама церковной идеологии и тому подобное.

Я отнюдь не претендовал на создание новых икон, задачи я ставил себе гораздо скромнее. Всего лишь показать, что обратная перспектива так же реальна, как и прямая. В теоретической части, я обосновал, что если художник пытается взглянуть за горизонт, то он с необходимостью увидит мир в обратной перспективе. Затем я хотел передать круговую цикличность литургического времени. Попытаться создать в выставочном зале возвышенную атмосферу, некий умный воздух, который меня последнее время интересует гораздо больше, чем предметы искусства.

Не существует призраков идей. Уникальность любой технической репродукции давно описана. Существуют уже труды о поэтике репродукции и так далее. Я 15 лет занимаюсь цифровым искусством, и раньше вам это не мешало относиться к моим работам вполне положительно. И должен заметить, что ожидание Мессии, мессианство присуще вовсе не христианству, а, напротив, иудаизму, Ветхому завету. Христиане не ждут прихода нового Мессии под бравурные звуки интернационала. Для них Христос уже пришёл. На повестке уже второе пришествие (пришествие пришествия, если хотите). В связи с этим, задача у христиан стоит другая. А именно, как Ему соответствовать? Как возможно быть христианином в современном мире, как нам прийти к Нему?

Вера Головина, куратор спецпроекта, научный сотрудник ГТГ: в наше время, когда мы повсюду имеем дело с вторичными техниками воспроизведения образа, возникает интерес к первопричине образного восприятия, именно его основа предмет наблюдения Гора Чахала. Примечательно, что здесь неоднократно звучала тема будущего. Христианство, безусловно, устремлено в будущее. Показательно, что большинство работ современных художников принято называть «проектами». Гор в этом смысле именно футуристический художник. Что касается замечания отца Бориса о негативности в целом искусства XX века, то художественная среда не может принять такую точку зрения, потому что в художественном процессе присутствовали два импульса: были художники разрушители, но были и созидатели и это свершившийся факт. Созидательная линия продолжается и дальше. И Гор в своем творчестве выступает продолжателем именно этой линии. Он футурист даже в таких, казалось бы, незначительных деталях как, например, смятый графический лист, представленный в проекте «Фавор». Первоначально была идея, что это будет респектабельный планшет, а потом Гор смял его, прибил гвоздями, и получилась некая ироничная инструкция «как познать самого себя». Внутренняя скрытая, а подчас и вполне проявленная ирония защищает от морализаторства

Ольга Аннушкина, художник церкви, директор фонда сохранения христианского искусства «Нартекс»: когда идёт речь о диалоге церкви и современного искусства, возникает такая интересная ситуация: появляются некие представители церкви. Все ждут, что они скажут. А кто же мы? Христиане, православные? Мы что – не представители церкви? Гор Чахал – не представитель церкви? Тогда о каком диалоге идёт речь? Надо вернуться к такому вопросу: что вообще есть творчество? Тем более творчество христианина? Творчество – это сотворчество. Сотворчество всегда происходите некими силами. Человек, занимаясь искусством, учится творить, быть подобным Богу. Весь процесс жизни человека должен быть сотворчеством. Просто в процессе искусства это сделать легче всего. Сводить христианское искусство только к созданию икон – это очень сильно сужать рамки. Это неправильно, не по-христиански. В этом нет никакого будущего. Мы бережём наши иконы, будем молиться им, будем воссоздавать, копировать старые иконы. Но сам процесс творчества, сотворчества состоит не в этом. Поэтому то, что делает Гор Чахал, надо приветствовать.

Михаил Одноралов, художник: современное религиозное искусство во время советской власти было впервые выставлено на известной выставке на ВДНХ. После войны было возрождение интереса к мистической, религиозной тематике. Я считаю, главный критерий определения религиозного искусства – это вера. Если вера отражается в произведении, значит оно религиозно.

Сакральность иконы важнее ее художественных достоинств как произведения искусства. Есть, например, чудотворная икона «Нечаянная радость». Списки этой иконы в большинстве своем не обладают художественными достоинствами. Тем не менее эта величайшая икона играет чрезвычайно важную роль в религиозной жизни. И наоборот, на западе существуют множество прекрасно написанных безблагодатных религиозных образов. Картина же – это светское искусство. А «Чёрный квадрат» – не отсылает к какой-либо реальности^ презентует самого себя. Это эстетическая находка Малевича.

Владимир Куприянов, художник, фотограф: я тоже работаю с фотографией, так сказать, симулятор, как заметил Евгений, и я вижу, что в нынешней ситуации, когда всё непонятно, все критерии искусства размыты, художники ищут хоть какую-то опору. Церковь, я считаю, должна заниматься вопросами культуры, не только церковной, а просто культуры. Наша церковь, поскольку расширение её произошло в последние годы очень быстро, пока очень дилетантская. Нам, мне кажется, надо выработать какое-то спокойное, здравое отношение к собственной истории.

Борис Орлов, художник, скульптор: если говорить о том, есть ли в настоящее время религиозное искусство, то я считаю, что его нет. И то, что делает Гор Чахал, мне кажется больше наивным, чем серьёзным. Я нисколько не сомневаюсь в чистоте его намерений, но результаты меня совсем не впечатляют.

Если мы здесь собрались, чтобы понять, что такое религиозное искусство сейчас, то хотелось бы развития диалога между Евгением Барабановым и о. Борисом. В разговоре о том, что возможно, что невозможно в искусстве, с точки зрения наших императивов, каждый определяет эти нормы сам.

Алексей Лидов: я думаю самое главное, что мы способны к диалогу. Потому что степень взаимной агрессии актуального искусства и церковной среды колоссальна. Что же касается творчества Гора Чахала, то, на мой взгляд, он один из первых сделал очень мужественный шаг и встал на этом поле боя между двумя противниками и показал, что можно жить иначе. Этот поступок – есть акт не только художественный, но и акт гражданского мужества. Мне кажется, что конструктивный диалог в полной мере не мог получиться, потому что это лишь одна из первых попыток такого разговора. Надо создавать пространство для такого диалога и взаимного общения, прояснения позиций.

В ближайшее время в Москве будет построено около шестисот храмов. И эти храмы будут украшаться и фресками, и иконами ит.д. В определенном смысле – это проверка на нашу культурную состоятельность.

Ирина Лебедева: все аспекты заявленной темы не могут быть затронуты в рамках столь краткого круглого стола. Я думаю, что это может стать предметом наших следующих встреч. Мы – музей, который хранит иконы, который показывает современное искусство, в котором на этом же этаже, где мы сейчас находимся, представлен «Чёрный квадрат» Малевича. Поэтому, мне кажется, мы как раз то место, где можно обсуждать самые разные проблемы, связанные с этой очень острой, очень важной актуальной задачей.

В заключение мне хотелось бы сказать о такой вещи, которая для меня является очень важной. Мы можем говорить о канонах, но мы говорим и о том, что всё должно развиваться. Искусство двенадцатого века и искусство девятнадцатого – это два совершенно разных искусства. И XX век обогатил нас новым художественным языком. И мы все понимаем, что искусство всегда отражает время. Меня всегда удивляют люди, которые летают современными самолётами, пользуются мобильными телефонами, но выступают против нового языка в искусстве – он же часть этой жизни.

Когда мы говорим о том, каков может быть путь к вере, хотелось бы затронуть тему молодого поколения, которому может быть язык современного искусства, более понятен, чем то, что они могут увидеть в церкви. Возможно, такое искусство заинтересует их и приведёт к вере. Это путь очень сложный, и он не так однозначен. И поколению, которое сидит в интернете, язык этого искусства ближе и понятнее, чем что-либо другое. Поэтому мне кажется, те вопросы, которые сегодня возникают, чрезвычайно актуальны.

(Источник: блог Гора Чахала в LiveJournal -

https://chahaL.Livejournal.com/456187.htmL)

Вольный воздух московского гетто

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

(Анна Ахматова. Приморский сонет.

Июнь 1958. Комарова)

Приснился сон,

Что невесом

И воздухом несом.

(Олег Прокофьев. Вагон. «Синтаксис»,

№ 2. Февраль 1960. Самиздат)

Стадия музеефикации, в которой находится наследие неофициального или, как принято говорить сегодня, «нонконформистского» искусства московских художников второй половины XX века, выдвинула немало вопросов, обусловленных необходимостью искусствоведческого прояснения и (реконструирования содержательных значений этого наследия.

Одна из общих предпосылок вопрошаний – прерывность культурных кодов и практик, обусловленная глубокими социокультурными переменами двух последних десятилетий. Отсюда – эффекты «исчезновения реальности» прошлого, неохваченного сетью текстуально-аналитической проработки. И как следствие – логически неизбежные вопросы.

Прежде всего – о месте, роли и взаимосвязях контекстов: исторического, художественного, общекультурного, музейного. Вопросы не простые. Ведь каждый из контекстов принадлежит одновременно двум разным полям культурного производства: прошлому («советскому») и нынешнему («постсоветскому»). А поскольку в отношении к прошлому «постсоветская» современность демонстрирует амбивалентную избирательность, то к режиму контекстов, несомненно, примыкают и симптомы амбивалентности: техники замен текстуально непроработанного исторического опыта его символическими, «знаковыми» эквивалентами. В итоге, область исторического выглядит агитационно-пропагандистским фасадом, укрывающим зону подавленного, вытесненного, отягощенного скрытыми травмами. Сами же символические замещения и «знаковые» величины, манифестирующие власть воображаемого, побуждают считаться не только с прерывностями, но также с преемственностью полей культурного производства.

Вторая группа вопросов обусловлена местной ситуацией музеефицирования. И здесь самый первый, самый главный вопрос есть вопрос о содержаниях, сопряженных с уже упомянутыми контекстами: что именно репрезентируют музейные коллекции «нонконформистского» наследия – искусство или эпоху? И если искусство, как быть с интернациональным контекстом художественных практике контекстом мировых музейных коллекций послевоенного искусства?

Компромиссные конструкции вроде «искусство эпохи» или «искусство нонконформистов», предложенные без внятных пояснений и уточняющих акцентов, ответом служить не могут. Особенно, если речь идет о пятидесятых и шестидесятых годах – времени формирования первых подходов к проблематике актуальных для западного мира тех лет эстетических теорий и художественных движений.

Заметим, нынешние тенденции соревновательного собирательства и манипуляций с доставшимся наследием – тугой узел финансовых интересов, амбициозных самоутверждений, апелляций к культурной памяти и упрямых переиначиваний – подобными вопросами не отягощены. Приватизация художественного прошлого – прямое следствие взрывного демонтажа советской культуры, изменившего соотношения центра и периферии. Здесь много витальной энергии, изобретательных стратегий, реактивности, но крайне мало интеллектуальной работы, строгого анализа, (само)рефлексии.

Инерционной силе движения периферии к центру влияний обязан и нынешний перевод былых «отщепенцев» в мир музейной классики. И хотя не всё в этой классике для современного понимания искусства бесспорно, не всё обрело законченную твердость проверенных временем форм, ранжиров и статусов, – оцениваются мозаичные коллекции фрагментированного прошлого преимущественно по законам музейной оптики. Именно так судят о них не только новые поколения, но, что давно не редкость, и бывшие «нонконформисты».

Однако законы музейной оптики нетождественны триумфалистской вере в неподсудность победителей. Никакие музейные признания, никакие легитимации и привилегии не защищают музеефицированные трофеи от последующих испытаний. Всякий музей как место передачи прошлого в руки настоящего – прежде всего, арена соревновательности, суда, экзамена, переоценок.

И это понятно: испытание и переоценку провоцирует, прежде всего, сам статус классики. Статус, обязанный, с одной стороны, кредиту безусловной самодостоверности отобранных артефактов, с другой – их способности преодолевать испытание деконтекстуализацией. Имеется в виду испытание поворотным разрывом с первичной средой обитания, где в полной мере были понятны определяющие мотивации и значения, содержания и функции, намерения и результаты. Музеефикация предполагает, что классике эти «первичные» контексты уже не нужны. Классика приравнена к героической силе исключительной мощи: живет и действует по своим законам, стоит сама за себя, формируя собственные контексты под знаком непреходящих ценностей.

Коллекционно-выставочный монтаж нонконформистского наследия, ориентированный на верховные ценности классики, обычно привязан к тем же целям и задачам: демонстрации самосвидетельств непреходящего.

Привязанность произведений к органической плоти былой среды, к предпосылкам подразумеваемого, к подсказкам само собой разумеющегося – для музея только помеха, досадная «этнография». Самосвидетельства классики, будь то замурованные в музейных витринах церковные иконы или следы жизненного мира вчерашних нонконформистов – картины, объекты, высказывания, жесты, позиции, союзы, размежевания, – призваны утверждать ценности вечные, независимые от преходящих контекстов. Опасное испытание! Ведь теперь они должны взять на себя всю полноту ответственности за недоступную новым поколениям память прошлого. Лишенные снисходительных извинений, они не вправе уклоняться от очной ставки с любой другой музейной классикой XX века: висеть на одной стене, располагаться в одном зале или на странице книги. Отныне они есть то, что они есть: вещь, имя, название, размер, техника, дата.

Конечно, всякий музейный отбор, каждая музейная коллекция или экспозиция – по-своему контекстуальны. Во всем мире отдельное произведение так либо иначе вправлено в какую-то конструкцию исторического периода, направления, движения, тенденции, школы, стиля, группы, на худой конец (и чаще всего!) – темы. Кроме того, подобные конструкции контекстуальностей обычно историзованы, т. е. заключены в рамки символических, «знаковых» характеристик. И уже в силу такой историзации наделяются дополнительной обязанностью – функцией эмблемы.

Определяющая особенность эмблемы – неразлучность визуального образа (pictura, icon), вербального его обозначения (Lemma) и встроенного в них комментария (subscriptio). Все три величины замкнуты на взаимных отсылках друг к другу, выступая одновременно в роли «текста» и «контекста», темы и вариации, следов и расследований. Именной этой эмблематической структуре и следуют сегодня не только музейные практики, но любые иные – в том числе выставочные – актуализации произведений искусства, утративших свои «естественные» контексты.

Сегодняшнее назначение эмблемы – придать уникальным художественным феноменам статус исторически значимых универсалий культуры, демонстрирующих наглядное единство образа, события, ценности и комментария. На этих «универсалиях» сходятся интересы самых разных институализированных инстанций, но, прежде всего, – музейной коллекции, рынка, прессы. Теми же «универсалиями» они обосновываются и оправдываются: нечто схожее с механизмом идеологем в нашем идеократическом прошлом.

Отсюда отличительная особенность современных эмблематических структур – их нагруженность эффектами историчности. Кажется, будто эмблема и есть история. В этом ее отличие от эмблематики архаизированной. Последняя, счастливо довольствуясь аллегорической типологией, историософскими фантазиями, поэтикой риторических формул и всеобъясняющих характеристик, остается разновидностью экзотической мифологии. Историческая составляющая в ней факультативна и, в противоположность легенде и мифу, может быть замещена игрой аллегорических образов.

Конечно, аллегоризм, присущий архаической эмблематике, вовсе не исключен из современности. Напротив, по мере утраты понимания живых связей, замены их на символические и знаковые его роль в нашей культуре определенно возрастает. Прежде всего, через рыночно-потребительские механизмы культурного производства. Аллегоризм – необходимая составляющая той симптоматики амбивалентной избирательности, что позволяет произвольно наделять собственными смыслами изъятые из первичного исторического контекста элементы.

Было бы неверно полагать, что соотношение эмблематического и исторического подходов к наследию неофициального искусства в конечном счете сводится к спорам о легитимности – к правам и привилегиям, укорененным в прошлом и подтвержденных «объективными фактами». Речь об ином: о способах видения прошлого, более требовательных к интеллектуальным задачам сегодняшнего дня, нежели те, что опираются на произвол комбинаторики.

Эмблематический подход отличается от исторического вовсе не арсеналом «объективных фактов». Историк искусства находит свои «объекты» в двойной перспективе: фактичности настоящего (произведения, документы), данного в непосредственном созерцании, и фактичности прошлого (свидетельства). Фактичность настоящего открыта непосредственному созерцанию, опыту, действию; фактичность прошлого – исторической реконструкции.

Тем самым три образа времени, определенные Августином как настоящее прошедшего (память), настоящее настоящего (его непосредственное созерцание) и настоящее будущего (его ожидание), объединяются в деле историка исключительно актами интерпретаций: интерпретацией памяти, интерпретацией настоящего, интерпретацией ожидаемого. При этом историк отчетливо сознает, что он не имеет доступа к «объективным фактам» прошлого, но всегда – к их интерпретациям. Постулат исторического знания: историк «не интерпретирует факты, а реинтерпретирует их интерпретацию даже тогда, когда опирается только на источник и не использует научные результаты своих предшественников»[115]. Именно эта обязательная рефлексивность – осознание своего дела как реинтерпретации интерпретаций – наделяет историческое знание критической функцией, направленной на обоснование достоверности этого знания.

Той же критической функцией обусловлено внимание к месту, роли и взаимосвязям контекстов, к реконструкции кодов и дискурсивных практик, к прояснению точек зрения, позиций, отношений, то есть к тому, что обычно метафорически именуется «климатом», «атмосферой», «воздухом» каких-либо вполне определенных культурных ситуаций.

В случае неофициальной московской культуры и ее искусства, встроенных в универсум советской империи, но при этом осознающих свою инаковость, живущих собственным ритмом перемен, традиций и ожиданий, роль внимания к «атмосферным» изменениям чрезвычайно высока. Творчество, риск, дружба, противостояния, свобода («ворованный воздух») – всё определяется здесь соотношением с этим реально ощутимым, хотя и незаметным для стороннего глаза общим состоянием. «Искусство конца 50-х – начала 60-х годов было рождено атмосферой того времени – высвобождением энергии, энтузиазма, – вспоминает Владимир Янкилевский. – Оглядываясь назад, я могу сказать, что наиболее ценное из того, что мы видим сейчас, родилось тогда, в ту эпоху…»[116].

В конечном счете произведения искусства тех лет – если следовать самоинтерпретациям художников подполья – являются прямыми свидетелями этого незримого «воздуха». Не знаком, не аллегорией, не дюшановской колбой («50 сс Air de Paris»), но формой его реального присутствия.

С внимания к тому, что составляло специфику реальности этого «воздуха», особенность прямых и косвенных воздействий этой реальности на мир неофициального художества, и следует подходить к самосвидетельствам искусства и его авторов.

1. «Оттепель»

Начало заметных перемен культурного климата после смерти Сталина эмблематическая память именует эпохой «оттепели». Сегодня это слово служит обозначением тенденций либерализации в жизни общества и культуры середины 1950 – начала 1960-х годов, проводником которых явилось молодое поколение.

Однако в контексте культуры того времени либерализацией советского режима была озабочена вовсе не молодежь, которая ориентировалась на решительные перемены, а старшие их современники. Для них метеорологическая метафора, отсылавшая к зависимости таяния снегов от атмосферического потепления, напоминала не только о грядущей весне, но также о суровых заморозках, неподвижности, особых заслугах на тепличную жизнь.

О практиках «подмораживания» культуры – запретах, преследованиях, чистках – советские художники, писатели, композиторы, деятели театра и кино никогда не забывали. И были правы: карательные ждановские акции против журналов «Ленинград» и «Звезда», «беспощадная борьба» внутри собственной культуры с «формализмом», «декадентством», «буржуазно-демократическим эстетством», «аполитичностью», «космополитизмом», «низкопоклонством перед Западом», борьба со всякого рода «клеветническими выпадами», «нигилизмом», «очернительством», «издевками над советским человеком», наконец, борьба с «терпимостью в отношении идеологически ошибочных произведений», борьба с «попытками уйти в сторону» не были изолированными эпизодами. В последующие десятилетия советской партократии к тем же средствам обращался дискурс партийных директив, закрытых совещаний, идеологических комиссий, постановлений, цензурных запретов, секретных записок и доносов.

Устойчивость этих рамочных условий объясняет изначальную двойственность видения будущего, обязанного метеорологической метафоре. Пятидесятые – это массовые освобождения из сталинских лагерей, но также кровавое подавление Венгерского восстания (1956), травля Пастернака (1958), строгий партийный контроль над любыми публичными проявлениями инакомыслия. Таким образом, для одних «оттепель» предполагала осторожные преобразования в соответствии с «ленинскими нормами», для других – открытость требованиям современности, воплощенной в послевоенной жизни «развитых стран». Представления о переменах в художественной жизни отличались той же двойственностью[117].

Ключевое слово надежды на необратимость атмосферических перемен, подхваченное как в самом Советском Союзе, так и за его пределами, восходит к повести Ильи Эренбурга «Оттепель», напечатанной в майском номере журнала «Знамя» 1954 года.

В том же году повесть подверглась критике на съезде писателей. Фоном суждений о ней были всё те же призывы к бдительности, упреки в «искаженном изображении советской действительности», в субъективизме, в отрыве изображения частной жизни от жизни общественной. Осторожные пояснения Эренбурга, что отрицательные персонажи также могут иметь человеческие черты, скорее вторили доктрине социалистического реализма («герои должны убеждать, а не быть дидактическими рупорами»), нежели противоречили общим установкам[118].

Успех эренбурговской «Оттепели» лежал не в эстетической, не в художественной плоскости. В культурной памяти не удержались ни сюжет, ни персонажи, ни характеры, ни положения. Только метафора, вынесенная в заглавие. Она стала ключевым символом времени перемен; обозначала то, у чего не было собственного имени: обнажившееся после первого таяния сокрытое, подавленное, застрявшее между безнадежностью и надеждой, безысходностью и ожиданиями. Вытесненное вчера из зоны видимого, а теперь заметное, неудобное, гнилым пятном расползающееся из-под идеологического декора, но вслух неназванное – оно само становилась истоком неизбежных разграничений, новых рядов различий.

В «Оттепели» Эренбург не назвал ничего. Ткань повести – производственные заботы, партийные собрания, радушные застолья и целомудренные влюбленности – оставалась обычным для советской литературы набором тематических картинок, морализирования и плоского оптимизма. Возможность разных жизненных позиций, точек зрения, ориентиров достраивал читатель. И здесь для него важны были не столько стереотипные коллизии «преодоления отдельных недостатков» (на них строилась все обличительные пассажи массовой литературы соцреализма), сколько переход к иной системе разграничений. Прямой путь к ней, несомненно, могли проложить любые подсказки точных слов, намеки на существование иных отношений, новых теорий, новой эстетической проблематики, других точек зрения и способов видения мира внутри советской тотальности. В повести «выездного» поклонника французской культуры ничего этого не было. Однако за производственным энтузиазмом эренбурговских персонажей, за их патриотическими прозрениями, исповедальными думами и назидательными монологами проступала более общая – представленная условной сценой советского искусства – этическая логика полагания границ и различий.

Исходный ее пункт может быть сведен к двум принципиальным позициям: зависимости и автономии.

Обе эти позиции или, говоря иначе, способы самоопределения представлены в эренбурговской «Оттепели» двумя художниками.

Первый – Володя Пухов. «Окончив институт, Володя написал большой холст“ Пир в колхозе”. Картину расхвалили. Володя получил в Москве мастерскую, он послал матери денег и написал, что собирается жениться. Девушка, однако, предпочла кинорежиссера. Володя обиделся. Обиделся он и на жюри, забраковавшее его новую работу – “Митинг в цехе”. Он разнервничался и на собрании художников неожиданно для всех, да и для самого себя, обрушился на знаменитых мастеров, дважды и трижды лауреатов. Тогда-то выяснилось, что мастерскую ему дали по ошибке и что она нужна для одного из новых лауреатов. Он должен был написать портрет знатного сталевара, но заказ почему-то отменили. Володя понял, что наделал глупостей. Он начал повсюду восхвалять художников, которых обидел, ругал свои работы, называл себя «недоучкой» и “плохим товарищем”, а потом кротко объявил, что уезжает на периферию: “Хочу изучить будни завода”…»

Второй художник – Сабуров. «Когда-то он учился вместе с Володей, и подростками они дружили. Жизнь их развела. Володя мечтал о славе, о деньгах, интересовался, какие темы “ударные”, кого за что наградили, кого проработали. А Сабуров прилежно писал пейзажи, которых нигде не выставляли. Этот человек, кажется, любил в жизни только живопись и свою жену Глашу, хромую, болезненную женщину. Глаша работала корректором, и жили Сабуровы главным образом на ее маленькую зарплату; жили плохо. <…> С тех пор как они поженились, Сабуров, кроме пейзажей, писал жену; на портретах она казалась уродливой, но он и уродству придавал какую-то прелесть. Володя не раз говорил родителям, что Сабуров очень талантлив, пожалуй, талантливее всех, но у него не хватает винтика в голове, человек не хочет понять, что теперь требуется, толку из него не выйдет».

Описания различий жизненных установок усилены беседами, подсказывающими более сложные уровни мотиваций зависимости и автономии. В одной из бесед Володя посмеивается над Сабуровым:

«– Ты все еще хочешь переспорить эпоху?

Сабуров в ответ горячо, но невразумительно говорил о Рафаэле, о чувстве цвета, о композиции.

Володя все с той же легкой усмешкой ответил:

– Рафаэля теперь не приняли бы в Союз художников. Не все способны творить, как ты, – для двадцать первого века. Кстати, я сомневаюсь, что в двадцать первом веке кто-нибудь заинтересуется твоими шедеврами».

В другой беседе одна из героинь спрашивает Пухова:

«– Скажи, какие картины у Сабурова?

– Дом и два дерева. Или дерево и два дома. Другого он не признает.

– Почему?

– Он говорит, что это живопись.

– А по-твоему?

– По-моему, он шизофреник. У него нигде никогда не купили ни одного этюда.

– А ты знаешь, почему ты так говоришь? Потому, что ты халтурщик. Да, да, самый настоящий! Он не шизофреник, он художник, это сразу видно. Я хочу посмотреть его картины. Дом и два дерева… Ничего в этом нет смешного! Аты настоящий халтурщик. Ну, зачем тебе столько денег? Вот этот Сабуров…»[119].

Обе модели жизненных ориентаций в искусстве – модель зависимости от внешней по отношению к собственному делу художника среды и модель автономии, резко выраженной индивидуальности, – как нетрудно заметить по приведенным отрывкам, крайне схематичны и кажутся похожими на тексты комиксов. Тут скорее авторские декларации о намерениях, нежели свидетельства собственного опыта. Завершающие повесть раскаяния художника-халтурщика и народное признание «настоящей живописи» скромного пейзажиста вообще выглядят пропагандистским лубком. Однако все это не отменяет самой логики различений, основанной на этическом противостоянии зависимости и автономии. Автономии, разумеется, относительной, сегментарной: самозаконность эстетического здесь не предполагает и намека на сходство с каким-либо дадаистским своеволием, но требует исключительной верности этике подлинного живописного мастерства. Ничего иного «настоящая живопись» повести и собственных предпочтений автора не признает.[120]

Именно с этой логикой, обязанной временам классического модернизма, мы имеем дело в процессах становления «оттепельного» дискурса и последующей дифференциации искусства на официальное и – «левое», «подпольное» (неофициальное).

Первая линия различения: оппозиция «настоящий художник» (соответственно, «настоящий талант», «настоящая живопись», «подлинное искусство») и – «халтурщик» (карьерист, устремленный к славе, наградам, деньгам, привилегиям, вообще к признанию средой таких же карьеристов, озабоченных заказами на «ударные» темы). Символом «настоящего художника» в начале пятидесятых (и позже) был отлученный от госзаказов Роберт Фальк; «халтурщиков» представляли юбилейные выставки лауреатов государственных премий.

Последующие линии разграничений подсказаны первой – способностью художника реализовать свой талант в соответствии с внутренними требованиями автономии: требованиями самостоятельности, независимости, способности видеть, думать, чувствовать, поступать в согласии с потребностью развития собственной индивидуальности.

Критерием независимости выступал императив правды: без всякой скидки, уклончивости, лукавого сглаживания. В «оттепельном» дискурсе критерий правды всеохватен: он распространяется на внутреннее и внешнее, на искусство и жизнь, на позицию и самореализацию, на несогласие и самоутверждение.

Отсюда – особые свойства и функции «настоящего искусства», его миссия, о которой в конце советской эпохи – но в полном соответствии с пятидесятыми – говорил Владимир Янкилевский: «У искусства должна быть роль камертона. Оно по самой сути своей призвано говорить правду. Подлинное искусство отражает драматизм эпохи. На каждом произведении, если оно настоящее, лежит отсвет живой жизни»[121].

Отсюда и образ честной жизни в искусстве, противостоявшей искушениям конформистской зависимости. «У нас не было искушений, – свидетельствует Янкилевский. – Мы просто работали и не были озабочены тем, чтобы кому-то понравиться. Мы не думали о том, что наши вещи кто-то купит. Была абсолютная честность. Не скажу, что жили в нищете, но очень и очень бедно»[122].

Подобный способ самоорганизации жизни в условиях общей зависимости от милости и угроз власти художник-халтурщик из повести Эренбурга именует «шизофренией»: «только шизофреник может работать и класть холсты в шкаф. Для кого он старается?.. Нужно быть шизофреником, чтобы так работать». И действительно – отказ от симбиоза с властью, от послушания официальным предписаниям и атрибуциям указывает на последовательный раскол, разрыв, разделение (σχιοω, schizo), в котором участвуют сердце, душа, мысль, ум, рассудок (φρην, φρενος, phren).

Извне это могло выглядеть сумасшествием (опасным отклонением от нормы, «неразрешенным», «необычным», «нездоровым»), изнутри – самоотграничением, основанным на индивидуализации, аутентичности, личной требовательности к своему искусству. Примечательно: слова «шиз», «шизня», «ши́зик», «шизо́ид», «шиза», «шизе́ть», «шизану́ться» по-прежнему бытуют в современном жаргоне и современном искусстве.

2. Травмы рождения

Рождение неофициального искусства как феномена новых художественных и жизненных практик, а также неотделимого от практик дискурса современности, происходит на фоне оттепельных перемен в искусстве официальном. Здесь та же озабоченность новыми путями в искусстве, отказом от прежних стереотипов. Однако при этом художники помнят о пограничной черте и не устают подтверждать преданность господствующей системе. «Мы не противопоставляем себя советскому реалистическому искусству, мы его неотъемлемая часть», – заверял Н. Андронов от имени новаторов знаменитой выставки 1961 года на Беговой[123].

С неофициальным искусством иначе: специфическое отличие его контуров от общего фона, принципиальная граница расхождений – в подчеркивании эстетической несовместимости. Говоря словами Эрнста Неизвестного, то были «глубинные, метафизические, эстетические разногласия с режимом»[124].

Разногласия подразумевали границы и отграничения. Речь шла не о диссидентском мятеже, но о пределах зависимости и свободы. И как следствие – об отчуждении, несогласии, сопротивлении, подтвержденном самим фактом вытеснения непризнанного искусства на периферию культуры. Никто не говорил об оппозиции, о социально-политической критике. «Нас вообще мало занимали вопросы социальные», – вспоминал Юрий Соболев[125].

«Государственная жизнь существовала, но была для меня чужой», – подтверждает В. Янкилевский[126]. Соответственно, чужими для нее были и художники. В том числе те, кто хотел «влиться» в социум и выставляться «как все».

Логика взаимного отчуждения предельно сужала выбор собственного места в социальном пространстве. И хотя предпочтения и стратегии художников в таком выборе могли быть разными, задачи оставались сходными: оставаться в стороне[127], свободно заниматься своим делом и уцелеть. Свидетельство Олега Целкова, одного из первопроходцев неофициального искусства, может служить не только иллюстрацией его собственной позиции, но также и обобщенной формулой: «Советская система и я виделись мне настолько противоположными, друг другу противопоказанными, что я полагал за благо попросту в живых остаться. Входить в конфликты с властями в мои планы не входило. И вовсе не из-за трусости. Считая себя как бы явлением незаконным в этой системе, я поставил перед собой лишь одну задачу: уцелеть, не просто уцелеть, а уцелеть для того, чтобы спокойно заниматься как можно дольше своим главным делом в жизни – живописью. Причем, я был абсолютно уверен, что рано или поздно все равно попаду под колесо этой машины, что в конце концов и получилось. Моя цель заключалась в том, чтобы это произошло как можно позже»[128].

Эрик Булатов избрал иную стратегию, принятую также Васильевым, Соостером, Кабаковым, Пивоваровым и другими художникам: «Я никогда не участвовал ни в манежных, ни в какихдругих делах, сразу понял, что государство надо игнорировать и зарабатывать деньги каким-то другим способом. А так как способ у меня был один – рисовать, я нашел возможность оформлять детские книги, это была хорошая, нужная работа»[129].

Другой, столь же важной границей эстетической несовместимости, подразумевавшей принципиальные расхождения, была область творчества. Для прояснения этого аспекта несовместимости важны не столько характеристики стиля, манеры или приема – границы здесь могут быть размытыми, – сколько более общие модели, например, парадигмы варьирования и трансформаций, с успехом используемые исследователями фольклора.

Модели эти, разумеется, имеют исключительно методологическое значение и не предполагают сходства между индивидуальным и традиционным творчеством. Однако линия расхождений, границ эстетической несовместимости искусства канонического (соцреализм) и искусства инновационного (неофициальное искусство) улавливается ими с достаточной определенностью. Так, если парадигма варьирования имеет дело с относительным многообразием исходного инварианта и приводит укорененные в традиции темы, сюжеты или формы к более или менее заметным сдвигам, не меняя при этом их по существу и не порождая нового качества, то трансформация, напротив, даже в тех случаях, когда уподобляется варьированию, ведет к очевидным качественным изменениям: возникновению новых содержаний, новых возможностей, нового целого со своими собственными значениями. Один из наглядных примеров трансформации – пародирование[130].

По отношению к оттепельным переменам в официальном искусстве речь, безусловно, может идти по преимуществу о варьировании. Не порывая ни с эстетикой, ни с традициями, ни с институциями советского искусства, молодое поколение Союза художников пыталось обойти нормативную стилистику соцреализма модификациями сезаннизма «Бубнового валета» или приемов «Общества художников-станковистов (ОСТ)» 20-х годов. Отсюда – эпигонство, стилизаторство, маньеризм, эклектика как эстетизированные способы замещения одиозной агитпроповской доминанты соцреализма.

В противоположность «ревизионистам» Союза художников молодое «подполье» изначально не предполагало никаких «обновлений» советского искусства на основе возвращения к его «лучшим образцам». Травматическая тотальность сталинского мира, говоря словами Ильи Кабакова, «поставила каждого перед альтернативой: или ты в нем целиком живешь, или ты из него целиком выбываешь. <…> Это напоминало радикальные революции в начале века: мне «вашего» вообще ничего не надо, я не буду обсуждать, кто из вас хороший, а кто – плохой. Вы все проклятые. Я вас всех одинаково ненавижу. <…> Дифференцировать, различать оттенки – было невозможно. Именно здесь я вижу причину появления неофициального искусства»[131].

Еще одна травма, сопутствовавшая рождению неофициального искусства – отказ сталинской культуры от прошлого опыта новаторских, экспериментальных, инновационных практик. «У меня было всегда ощущение, – рассказывает Янкилевский, – что мы стоим на обрыве, на краю пропасти, которая была не перед нами, а сзади нас. Мы стояли спиной к пустоте. Сталинизм – это чудовищная яма, и то, что в этой яме копошилось, мне было совершенно не интересно»[132].

Отсюда – исключительное значение нового, путь которому прелагает художник. «Художник – это тот, кто идет впереди, улавливаетто, что другим пока неведомо. И находит форму для найденного. Она, эта форма, входит потом в жизнь. Новые формы рождаются в настоящем искусстве, как подлинные открытия делаются наукой фундаментальной, а не прикладной. <…> Проходит время, пока люди примут народившееся новое»[133]. Однако в условиях отчуждения новое, рожденное неофициальным искусством не могло быть востребованным по ту сторону границы эстетической несовместимости. Власть обладала собственным дискурсом новаторского, подчиненного собственным же правилам варьирования. Именно поэтому, ссылаясь на очередное Постановление Пленума ЦК КПСС, советская критика могла то упрекать в «игнорировании современности»[134], то декларировать: «Наше новаторство – не форма ради формы, не поиск ради поиска, а неустанное искание более совершенных форм того, что В. Маяковский назвал “грозным оружием”… Мы – за искусство новаторское, вызванное к жизни Великой Октябрьской социалистической революцией. И именно потому, что мы стоим на позициях искусства вечных поисков (“Поэзия – вся! – езда в незнаемое”), мы беремся поговорить о буржуазном искусстве»[135].

Регрессия нового к варьированиям догматической традиции не только редуцировала «незнаемое» к заранее известному, но и блокировала волю к решительным, радикальным трансформациям. Эстетическая несовместимость распространялась и на образ современности.

3. Информационный взрыв

Представления о современности, о ее возможностях и ее императивах напрямую зависели от доступности информации.

«Информация» – ключевое слово перемен послесталинского периода.

Поиск информации, владение информацией, обмен информацией – соединяет самых разных людей. Прежде всего – поэтов и художников. С поэтами происходило то же, что с художниками: «Послевоенные ребята встречались, каким-то образом находя друг друга. Возник какой-то ценз образованности, ценз проникновения, когда в определенном узком кругу ходило невероятное количество информации»[136].

О необходимости освоения внезапного притока информации свидетельствуют и художники: «Я закончил институт в 1958 году, а художником себя осознал в 1963-м, – рассказывает Э. Булатов. – Эти пять лет еще были годами ученичества, нужно было переучиваться заново. Для меня это было смутное время метания из стороны в сторону, время поисков своего пути. У меня еще не было прямого вопроса ни к окружающему миру, ни к искусству, я осваивал колоссальное количество информации»[137].

Парадоксально, первым потокам новой информации в мире культуры способствовали инициативы самой власти. Именно такой оказалась роль первых зарубежных выставок, которые тут же обросли комментариями зрителей. В секретной «Записке отдела науки и культуры ЦК КПСС о нездоровых настроениях среди художественной интеллигенции» от 8 февраля 1954 года приводятся записи из книг отзывов о выставках индийского и финского изобразительного искусства, проходивших в Москве в конце 1953 года: «“Как хорошо, что в картинах и скульптуре нет политики…”; “Прекрасная выставка! Как будто дышали свежим воздухом. Нужно, чтобы и у нас показывали народу работы художников различных направлений”; “Дайте нам Гогена, Моне, Марке и т. д., и т. д., избавьте нас от Герасимовых, Соколовых-Скаля и т. д. Дайте нам искусство!”; “Когда мы увидим Сезанна (а это неизбежно), все поймут, что это великий классик…”; “Смотришь и думаешь, а где у нас такой музей, где мы могли бы видеть лучшие образцы нового искусства. Он был и был в этом здании и уже 4 года зрители возмущены, что не видят Мане, Моне, Ренуара, Дега, Ван Гога, Сезанна, Гогена, Матисса, Пикассо. Мы должны их видеть”»[138].

Последующие выставки западного искусства не только расширили горизонт, но изменили культурный климат, напрямую стимулируя потребность в современном искусстве. Первым его манифестом была выставка Пикассо (1956). Реакции по-прежнему были бурными: «Пикассо взорвал ощущение “вещи в себе” и дал артистическую свободу»[139].

Исключительным по силе прорыва нового – новой информации в новом контексте стал Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве. В памяти художников-новаторов тех лет он остался поворотной точкой отсчета. Именно так и оценивает его Владимир Немухин: «В 1957 году подоспело событие, которое для большинства художников будущего андеграунда, в том числе и для меня, явилось как бы откровением: единственная минута, единственное ощущение, единственное переживание – Московский фестиваль молодежи и студентов. В рамках его открыли в ЦПКО им. Горького большую выставку современного искусства. На ней и увидели мы, что это такое – изобразительное искусство второй половины XX века. Это был настоящий шок, но шок целительный, после которого мы окончательно прозрели»[140]. На смену репродукциям и пересказам явилась непосредственная действительность современного искусства: «Здесь мы увидели сами картины современных художников. Конечно, нам, как художникам, было необходимо существовать в современном мире. И каждому надо было искать современный этому миру язык»[141].

Для многих таким современным языком стала абстракция, абстрактная живопись. Ее поворотную, освобождающую силу хорошо описывает Немухин: «Выскользнув из пелен социалистического реализма, мы обратились к абстрактному искусству, поскольку видели в нем абсолютную форму отказа от художественной рутины»[142]; «Мы тогда были абстракционистами. Мы себя утверждали. Утверждали каждый день, каждый час, и фигуративизм нам уже не был интересен»[143]; «Абстрактный экспрессионизм, который доминировал тогда в мировом искусстве, органически привился на новой русской почве, вошел в нашу плоть и кровь. Он разбудил наше подсознание, позволил раскрепоститься, дал толчок формальному эксперименту. Это был еще и выбор “новой веры”»[144].

Через опыт живописной абстракции прошло большинство художников первого поколения неофициального искусства. Для многих это действительно была новая вера: вера в неисчерпанные возможности нового искусства. После посещения Библиотеки Иностранной литературы Юло Соостер сообщает в письме (14 декабря 1958 г.): «Просмотрел целую кучу журналов (The Studio, Art News и т. д.). Все усиленно занимаются абстрактным искусством. Сколько изобретательности! Если абстрактное искусство даже вымрет потом, зато оно завоевало кучу новых средств»[145].

Абстракция привлекала по многим причинам, но прежде всего – своей освободительной силой. В качестве антитезы иллюстративности, антитезы господству литературного сюжета, без которых не мыслило себя искусство соцреализма, абстракция несла освобождение от диктатуры авторитарного слова. В качестве феномена «чистой визуальности», основанной на самоструктурировании живописного пространства картины, она освобождала искусство от обязательств «подражания природе» в пользу повышенной вы разительности. В качестве места спонтанных действий – она снимала противостояние внутреннего и внешнего; акт художественного утверждения, манифестированный динамичным движением руки, являл освобождающую новизну ощущений современности, сопряженной с внутренним ландшафтом бесконечных измерений и перспектив.

В этом смысле абстракция признавалась наиболее точным выражением аутентичности внутреннего мира художника. Не случайно, Зверев, по словам Немухина, «считал, что ташизм – это самое яркое проявление в его творчестве: “Я писал, старик, кровью и повторить это уже больше не смогу”»[146].

Связь между информацией, современностью, абстракцией, освобождением, аутентичностью – уникальный феномен «атмосферических перемен» в культуре «оттепели». Миссия абстрактного искусства находилась в прямой зависимости от насыщенности информационного поля. Информация об абстрактном искусстве в непосредственности его практик (Всемирный фестиваль молодежи, 1957) и его музеефицированных форм (Национальная выставка США, 1959; Национальная выставка Франции, 1961) открыли современность как носительницу нового языка искусства. Верность этому языку, изобретательность в его практическом применении и означали аутентичность: подлинность современного искусства в подлинности художественного высказывания.

Последующие затруднения доступа к информации, ее иссякание меняло не только атмосферу, но и конфигурацию неофициального искусства. Вспышка веры в синхронность современного искусства Москвы и Запада выглядела наивной иллюзией. Усиление контроля над информацией становилось контролем над современностью неофициального искусства. Гетто московского искусства вынуждено было искать новые формы аутентичности в пространстве собственной культуры, актуализируя ресурсы собственного опыта, собственной рефлексии.

«Уже в шестидесятые годы работать в современном искусстве без постоянной информации было невозможно, – настаивает Михаил Чернышов. – Москва в первую очередь по этой причине была провинциальна»[147].

Травму информационного голода, отлучения от развития все более усложнявшегося мирового искусства некоторые московские художники пережили как трагическую необратимость.

В этом контексте особого внимания заслуживает диагностика Олега Целкова, эмигрировавшего в 1977 году во Францию. Для него современное русское искусство (речь идет о неофициальном искусстве) «абсолютно безнадежно отстало от современного западного»: «Я говорю о мышлении, о стороне мозговой, о стороне эмоциональной.<…> Я выбрал один день в неделю… и вот в продолжении 13 лет практически каждый четверг хожу по выставкам. В результате этого в моем мозгу скопилась астрономическая информациях..> Как художник-практик я скажу, что мне представляется: искусство Запада достигло чрезвычайного, какого-то удивительного уровня развития, такого уровня, который сплошь и рядом заставляет меня чувствовать себя ущербным, как бы отставшим. Если обрисовать это в каких-то очень-очень простых категориях, то это примерно то же самое, как если бы я водил паровозу вдруг меня перевели бы на последней марки военный сверхзвуковой истребитель, посадили бы в кабину и сказали: “Каково твое впечатление?” Я думаю, что этот образ ясен»[148].

4. Одновременность неодновременного

Первое поколение художников неофициального искусства – поколение, которое само себя создавало: без живого преемства заветов авангарда, без мостов, соединяющих модернизм классический и актуальный. Найти своих предшественников, установить корневую систему, генеалогию современного искусства было не просто. Свидетельства запрещенного прошлого скрывались в музейных запасниках и домашних архивах. Его идейное наследие, художественные практики, опыт приходилось восстанавливать самим, следуя подсказкам книг и журналов, интуиции, случаю, упрямству.

Отсюда – одновременность неодновременного: для одних время «оттепели» было временем «новых открытий странных 20-х годов»[149]; для других – культуры серебряного века, символизма, древнерусской живописи, экспрессии Ван Гога и фовистов; для третьих – временем знакомства с абстрактным искусством Кандинского или Малевича.

Немногие опору собственным поискам нашли у живых участников новаторских движений прошлого. Для Эрика Булатова, например, такой опорой стали встречи с Фальком и Фаворским: «От Фалька я получил европейскую культуру, и это было очень важно. После смерти Сталина начала появляться куча всякой информации о европейском искусстве, в Пушкинском музее вновь открылась экспозиция импрессионистов. И, конечно, во всем этом разобраться было очень трудно, Фальк тут сыграл для меня колоссальную роль. А Фаворский сформировал мое сознание профессионально, как художника, очертил тот круг проблем, из которых я исходил всю жизнь»[150].

Опыт Владимира Немухина – иной и по-своему символичен: его учитель, Петр Ефимович Соколов, когда-то увлеченный идеями конструктивистского авангарда, затем, в тридцатые годы вынужденный решительно порвать с «ошибками» прошлого, все же считал нужным рассказывать своему ученику о Сезанне, кубизме, русском авангарде. Но когда в 1959 году Немухин принес ему свои абстрактные работы, «удивленно морщился, недоверчиво вздыхал, мотал головой и все приговаривал:

– Ну и даешь ты, Володя. И неужто такое теперь возможно?

И ничего больше, никакого сравнительного анализа, даже интереса, только удивление. Вот, что значит сгорело “дотла”»[151].

Нечто похожее в рассказе Михаила Чернышева о встрече с «художником двадцатых»: «Он рассказывал о своих современниках, ответил на множество моих вопросов. Я, со своей стороны, поделился информацией о последних западныхтенденциях в конструктивизме, он оказался к ним безразличен. Я набрасывал ему композиции Макса Билла, [Рихарда] Лозе, Карла Герстнера – он утверждал, что видел все подобное ранее. Я не принимал его скептическое отношение к геометрическому новаторству пятидесятых-шестидесятых, но старался не обострять разговор»[152].

Сам М. Чернышев связь между классическим модерном, авангардом и новейшими тенденциями восстанавливал годами ежедневных просмотров книг и журналов в Библиотеке Иностранной литературы. Другие, как например, Юрий Соболев и Юло Соостер предприняли учебное инсценирование истории искусства XX века. «Мы поставили смешную, но очень смелую задачу перед собой, – рассказывал Ю. Соболев, – за два года пройти всю школу, которую мы и всё искусство не прошли по другим причинам: кубизм, поздний Пикассо, сюрреализм и т. д., не останавливаясь ни на каких специальных этапах, а пробуя в разных направлениях»[153]. Об освоении различных альтернативных стилей («работал как сюрреалист, абстракционист и т. д.») вспоминает И. Кабаков[154]. Для Дмитрия Плавинского прошлое открывалось через современное: «А уж потом – так было у меня – через современную субстанцию художническую обернули взгляд назад: и тогда начали изучать искусство с его появления до сегодняшнего дня в обратном порядке»[155].

Исключительное значение для неофициального искусства Москвы имела коллекция Г. Д. Костаки: «С середины 50-х годов я начал коллекционировать молодых художников и очень, признаться, увлекся. Ребят этих привлекала коллекция “классического” авангарда, и они у меня паслись, приходили, смотрели. Всех и не вспомнишь, кто бывал у меня»[156]. Важными событиями были и камерные выставки художников русского авангарда в библиотеке В. Маяковского. Для некоторых художников русский авангард стал откровением.

«Я был совершенно ошеломлен увиденным Малевичем, которым я бредил, я никогда не видел Поповой, не видел Кандинского, потому что все музеи были закрыты», – вспоминает Немухин[157].

Вместе с авангардом открывали и его идейную почву – русское религиозно-философское наследие (опять-таки запрещенное и ошельмованное), которое, в свою очередь, вело к наследию русского зарубежья. В контексте советской действительности это был иной мир, становящийся собственной родословной. Для одних – образом криптограммы, тайнописи, обращенной к посвященным, для других – палимпсестом заветов культуры, для третьих – призывом к диалогу со своим прошлым.

5. Фигура Другого

«Никакое искусство не было так интернационально, как современное», – записал в анкете 1940 года Эль Лисицкий[158].

При этом Лисицкий сослался на художников-конструктивистов, работа которых, по его словам, была бы невозможна без взаимного влияния западных художников на русских и обратно. Однако сказанное справедливо не только по отношению к конструктивистам: весь русский авангард возник и развивался в контексте интернациональных художественных движений. В этом он продолжал основную тенденцию русского искусства, заданную XVIII веком: усвоение европейского опыта и его переработка применительно к местным условиям.

Альтернативная художественная культура московского гетто, сложившаяся во времена «оттепели», мыслила современность в прямом соотнесении с новейшими тенденциями западного искусства. И в этом являла собой последовательную оппозицию ксенофобии официозного Союза художников. Там, вопреки надеждам на перемены, всё еще клеймили импрессионистов и модернистов, издевались над абстракционистами, выявляли «декадентские выверты». Независимые художники, напротив, стремились знать и понимать всё, что происходит в мире.

«Когда взорвался асфальт, – вспоминает Оскар Рабин, – когда появились молодые ростки, это произошло потому, что приоткрылась дверь во внешний мир и мы, конечно, интересовались, что там без нас делалось и было нам недоступно»[159].

Речь шла не только о восполнении недоступной информации, но также о попытках представить образ другого мира – мира по ту сторону «железного занавеса»: свободного, современного, самокритичного, способного к диалогу и пониманию. Десятилетия изоляционизма, пропагандистских кампаний и ожесточенных преследований не стерли памяти о корневом единстве новейших художественных движений России и Запада первой четверти XX века. Свое обращение к современности московское неофициальное искусство также начинаете пристального внимания к любым проявлениям Другого.

«Другого встречающего не конституируют», настаивал Сартр[160].

В Москве 50-х иначе: в условиях изоляционизма Другого конструируют и конституируют. Конструируют, словно криминалисты, по тщательно собираемым следам, деталям, косвенным свидетельствам. Одни – по зарубежным радиоголосам, заграничным фильмам, даже по карикатурам, памфлетам, антимодернистским брошюрам; другие – по репродукциям в иностранных журналах, каталогах, книгах; все вместе – по привозным выставкам.

Из подборок внеконтекстуальных фрагментов – следов, знаков, неожиданных образов, модных слов и неизвестных значений – и конституировалась фигура Другого как носителя установлений, оценок и смыслов, определяющих ценность и «конвертируемость» независимого искусства. Фигура, безусловно, фантастическая: черты реального Другого в сконструированном и утверждаемом образе подчинены работе сиротского воображения, порожденного ожиданиями, надеждами, идеализациями.

Любопытно, первые встречи с иноземцами москвичи вспоминали как события чрезвычайные. Особенно памятным был 1957 год: «По Москве толпами ходили иностранцы. Среди них было много американцев. Мы были поражены – они не имели ничего общего с теми, кого мы знали по карикатурам из “Крокодила” и рисункам Бидструпа»[161]. «Я впервые увидел живых иностранцев и вообще неких иных художников, – рассказывал Олег Прокофьев. – Это было потрясающее впечатление»[162].

В московском контексте советских времен каждый иностранец – носитель иного взгляда, способного превратить художника и его творчество в объект исключительного значения. Этот взгляд – взгляд эксперта, арбитра, судьи последней инстанции. К инстанции такого взгляда апеллирует множество повествований об Анатолии Звереве, в которых обязательно присутствуют легендарные рассказы о Сикейросе, который похвалил его работу, сказав, что был бы рад иметь ее у себя, о дирижере Маркевиче, который собрал коллекцию Зверева и выставил в парижской галерее «Мотте», о будто бы восторгах Пикассо, посетившего галерею, о мнениях западных критиков, якобы считавших, что работы московского художника могут идти в сравнение лишь с работами Матисса, или о том, что во многих музеях мира висят его произведения и т. д.

Прямых встреч художников московского гетто с представителями современного западного искусства не было. Гостями столицы обычно являлись коммунисты и «прогрессивные деятели зарубежной культуры». Эстетически беспристрастную фигуру Другого представляли западные корреспонденты, любознательные студенты, сотрудники дипломатической службы. Они же были собирателями и ценителями. Некоторые из них – «воздушными путями» – соединяли московское искусство с выставочными залами, коллекционерами, заинтересованной прессой Запада.

И хотя встречи с иностранцами, обычно далекими от профессиональных знаний о современном искусстве, о его художественных теориях, о его институциях и конвенциях, не имели прямых влияний ни на проблематику, ни на установки художников московского подполья, тем не менее, их вклад в становление альтернативного искусства чрезвычайно велик. Такие встречи меняли судьбу, горизонт, самопонимание. Для одних близость к дипкорпусу была охранной грамотой, возможностью жить за счет проданных работ, для других – моральной поддержкой, для третьих – удовольствием утолять любознательность и видеть себя «поверх барьеров».

Здесь мы имеем дело с еще одной узловой точкой, через которую проходят все более усложняющиеся линии преодоления симбиотической зависимости от тотальности советского мира. Фигура Другого – неоценимый помощник в процессе самоидентификации, в актах разграничений, предопределявших как экзистенциальные, художественно-эстетические, так и социальные позиции. Опыт «иного» трансформировал прежнюю систему координат. Характер таких ментальных и психологических сдвигов, противостоявших коллективным неврозам, ярко описал Илья Кабаков: «Помню, как к нам, когда мы еще жили изгоями, в какой-то яме, в небытии, пришли первые “иностранцы”, явление которых тогда для советского человека было равнозначно явлению каких-то таинственных и страшных насекомых. Иностранец, который сидит у вас в мастерской, пьет чай, улыбается… Это полностью меняло организм, меняло состав крови. Для властей такое неподконтрольное появление иностранцев было преступлением вроде взрыва завода или подкопа под железнодорожный мост. <…> Поэтому простое посещение иностранцем какого-нибудь неофициального художника рассматривалось просто как предательство и таким образом и описывалось, например в газетах.<…> То есть речь шла о так называемой антисоветской провокации, которой занимается любой иностранец. Но для нас, напротив, признание иностранцев было свидетельством успеха нашей художественной деятельности»[163].

Чем измерялся такой успех?

Конечно, не попытками синхронизации молодого московского искусства с современным искусством Запада. Равнение на одновременность в условиях изоляции и преследований было и невозможно, и непродуктивно. Успех был в движении к самоопределению, самореализации, отграничению от всего, что стояло на путях творческой свободы, индивидуации, автономии. Успех был в зрелости притязаний и честности искусства. И здесь каждый художественный жест освобождения демонстрировал уже не «выживание», но нечто большее: возможность личностной полноты жизни.

Несомненно, именно в силу зрелости своего персонализма первое поколение московского неофициального искусства смогло ясно понять, что «бежать на равных, в одном ряду» невозможно и ненужно. Творческая свобода в условиях резервации может быть реализована иным способом: на путях художественного выражения личностного самосознания.

Существо уникального опыта и сопутствующих ему следствий позже хорошо сформулировал Оскар Рабин: «Важнее было осознать и понять свою человеческую личность, свою личную эстетику, личную способность к творческому выражению, а в какой форме, к какому направлению это можно будет отнести – было несущественно. Любая форма, которая пришлась под руку, использовалась. Конечно, XX век разработал, тщательно и подробности формальные возможности, но мы слишком поздно пришли, чтобы в это включиться, чтобы открывать новые направления, совершать эксперименты в области формы.<…> Нам надо было прокричать свое, а что под руку подвертывалось – абстрактный ли, экспрессионистический прием, какие материалы, – это было вторично, каждый выбирал то, в чем, как ему казалось, он может больше выразить себя»[164].

Значение и ценность подобного самопонимания нынешней нашей культурой в полной мере еще не осмыслена. Отсюда упрощенная двойственность его оценок. С одной стороны, упреки в «провинциальности», «вторичности», «этнографизме» художественного наследия московского подполья в сопоставлении с западным искусством тех лет, с другой – готовность это наследие фетишизировать с помощью ценников внутреннего рынка.

Оба подхода несправедливы. Первый – потому что игнорирует бесспорность глубокого уважения к мужеству, энтузиазму, верности художников своему пути, второй – потому что лишен критичности в желаниях приравнять результаты пройденного к масштабам художественных сдвигов в мировом искусстве.

Туже амбивалентность ситуации осознавали и обреченные на резервацию московские художники. С одной стороны, прогрессивность, радикальность, самобытность собственного искусства вызывали устойчивый интерес и сочувствие у всех, кто сопротивлялся всемогуществу государственной машины и двоемыслию подконтрольного либерализма, с другой – ущербность положения художника и его дела в стране, не только оторванной от мировой культуры современности, но и настаивающей на цивилизаторских преимуществах такой оторванности.

В таком контексте проблематика абсурда и абсурдности не сводилась к моде на Ионеско, Беккета и Кафку.

6. Поэтика абсурда и экзистенциальная метафизика

«Мир всюду абсурден… Не может быть внутренней силы, не может быть даже подлинной жизни без осознания тщеты человеческого бытия и постоянного размышления над этим», – заявлял революционер Гарин из романа Андре Мальро «Завоеватели» (1928)[165].

В эпоху перемен роман не был переведен. Однако убежденность в абсурдности мира – пока еще не всего, но того, с которым ежедневно имел дело художник, – сомнений не вызывала. У художников старшего поколения размышление над «тщетой бытия» служило источником внутренней силы и требований подлинности. Генрих Сапгир запомнил два афоризма, сказанные ему патриархом неофициального искусства Евгением Кропивницким: «Жизнь – бред», «Мир – балаган»[166]. И не только запомнил, но обратил собственную поэзию в своего рода инсценирование этих тезисов теоретика «конкретного реализма». К той же поэтике «конкретного реализма» близка поэзия Игоря Холина, Всеволода Некрасова, Яна Сатуновского, живопись Оскара Рабина. По словам Немухина, «“Конкретный реализм” не просто противопоставлял себя реализму социалистическому. Это было абсурдистское соревнование двух методов осмысления бытия. В одном реальность, со всеми ее низостями и гнусностями, возводилась в ранг эстетической категории, – что-то наподобие“ совкового балагана”,а в другом – подменялась идеологической схемой»[167].

Несомненно, поэтика «конкретного реализма», которая строилась на смене оптики, обращенной от монументальных панорам агитпропа к банальности повседневных проявлений советской жизни,т. е. социально и эстетически «невидимому», вытесненному «высокой» идеологией, следует поэтике абсурда. Не столько поэтике европейского «театра абсурда», особенно модного в пятидесятые годы, сколько поэтике остранения: художественному опыту прямого взгляда, «взгляда в упор». Из представленного таким способом «антипоэтического материала» и развертывалась протокольная бессмыслица картин барачного существования, с которыми обычно связывают эстетику лианозовского содружества. Лев Кропивницкий говорит о «влиянии поэзии абсурда обэриутов»[168]. Да, если иметь в виду язык шаблонов, клише, автоматизм языковых реакций. Если же говорить о метафизике абсурда, присущей обэриутам, то правильнее вспоминать не столько «лианозовцев», сколько художников «сретенского бульвара»: Соостера, Кабакова, Булатова, Васильева, Янкилевского.

Здесь также присутствует «прямой взгляд». Но обращение к нему подразумевает наличие некоего метафизического измерения, особой «среды иного», участие которой в пространстве произведения трансформирует опыт повседневности в опыт освобождения. И хотя метафизика абсурда еще не обрела свойств метаязыка, тем не менее, она способна демонстрировать возможности пространства свободы, формируемого осознанием взаимосвязей между собственной позицией и функциями художественного языка. Всё искусство Э. Булатова укоренено в этой проблематике освобождения как внутренней задаче личностного существования: «Да, важно обозначить все, что заполняет нашу будничную жизнь, назвать по имени. Ты называешь и освобождаешь. Это не должно быть выражением каких-то экстремальных ситуаций, а именно самых банальных, самых ежедневных, потому что сознание наше выражается через эту повседневность, что для него есть норма, что для него есть обычное и обязательное. Такие вещи определяют сознание и время, и с другим временем придет другое сознание, которое сейчас невозможно распознать. Обычные вещи оченьтрудно выделить из потока времени, и собственно, этим я пытался заниматься»[169].

Что означал «абсурд» для самых разных художников тех лет?

Общность в различном: общая диагностика, общие следствия и разные художественные практики. Общим было разрушение иллюзии совершенства советского универсума и – как общее же следствие – противостояние коллективной нормативности этого универсума, отрицание его логической рациональности, стремление к выходу за пределы заданной тотальности смыслов. В кратчайшей формуле – разрыв связей, ограничение притязаний любой «общезначимой» логики, будь то логика «единственно-правильного учения», коллективного единодушия или отеческой заботы о лучшем будущем.

В этом смысле абсурд – одна из составляющих экзистенциального мышления, сформировавшегося в эпоху «оттепели». Абсурдность – и основа, и предпосылка осознания неподлинности собственного существования, неадекватности принятых «всеми» способов выражения личностного опыта. Опять-таки, ощущение себя «чужим», «посторонним», говоря языком Камю.

Скульптор Эрнст Неизвестный, поступивший в Суриковский институт после войны, вспоминал: «Разногласия с соцреализмом возникали в институте в первую очередь у фронтовиков.<…> Их переживания, их жизненный опыт не соответствовали гладкописи соцреализма. Мы не теоретически, а экзистенциально выпадали из общепринятого, нам требовались иные средства выразительности»[170].

Слова «экзистенциально», «экзистенция», «экзистенциализм» – ключевые не только для фронтовика Эрнста Неизвестного и его поколения, но вообще для первых послесталинских десятилетий. О самом экзистенциализме знали мало, преимущественно из пересказов Чалина и Гайденко[171]. Вряд ли в ту пору кто-либо из мира неофициального искусства мог объяснить разницу между existenz, existenzial, existenzieLL и existenziaLe interpretation. Однако главное – различение сил внутреннего, персонального и внешнего, социального, представленного безличной сферой das Man – схватывалось сразу. Внутреннее следовало императивам аутентичности и максимально свободной от принуждения автономии; внешнее – неподлинный способ бытия, подчиняющий своим предписаниям личностное существование, – отождествлялось с несвободой. Человек здесь не субъект деятельности, но средство, объект манипуляций обезличенно-анонимных авторитарных сил и опустошающего языка.

Искусство, взятое в его подлинности, приводит человека к открытию истины о собственном существовании. Путь же к этой истине – аксиома неофициального искусства времен «оттепели» – аутентичность и правда. Никаких сторонних критериев и авторитетов. Никаких предписаний и заказов. Никакой иронии. Всё очень серьезно. Разрыв с аутентичностью воспринимается как разрыв с подлинностью искусства. Анатолий Зверев исповедовался Немухину: «Старик, я был художником до 60-х годов, потому что рисовал для себя. После 60-х годов я стал рисовать для общества»[172].

В таком контексте аутентичность и правда совпадали. За этим совпадением стояло травматическое осознание обманутости. По словам Эрика Булатова, «у нас было в те годы острое и мучительное сознание того, что искусство, которому нас учат, это ложное, фальшивое искусство, которым нас обманывают, а что есть настоящее, подлинное искусство, полное великих тайн и озарений»[173]. Положение осложнялось тем (и то была еще одна правда времени перемен, говорившая языком многозначительных тавтологий), что искусство современности должно быть современным. Современное же искусство, в силу условий жизни, по определению не могло опираться на школу, даже если бы ее представляли вчерашние «формалисты». Единственным ресурсом прошлых школ оставалось «высокое мастерство», которое ценилось в новейшем искусстве даже дремучими дилетантами. Противопоставить ему можно было аутентичность: способность к оригинальной репрезентации или, говоря языком тех лет, «гениальность». Все вокруг были гениями. В этом значении «гениальность» по сей день остается московской эмблемой современности.

Эстетика и логика абсурда, экзистенциальной аутентичности требовали новых форм и новых художественных стратегий. Общим эстетическим капиталом нового были остранение, конкретная предметность как продукт «прямого взгляда», «новизна ощущений», алогизм, повышенная ассоциативность, игра со здравым смыслом и логикой. Дальше начинались линии различий. Для одних, абсурд и экзистенциализм отождествлялись с открытием интуиции, со стихиями бессознательного, иррационального, витального, инстинктивного. Для других – с «метафизикой»: выходом за черту «средней повседневности» и апелляциями к иному, запредельному, трансцендентному смыслу, нередко религиозно истолкованному. Для третьих – с артистической способностью преобразовывать пограничный опыт удушья в язык воображения, фантасмагорий, сюрреальности.

Художественные практики соотносились с этими линиями эстетических ориентаций крайне причудливо. На общем фоне разных изводов экспрессионизма одним из приоритетов была абстракция: преодоление абсурда – в экзистенциалистском толковании как разрыва между существованием и действительностью – актами непосредственного высказывания, без каких-либо логических обоснований. Суть такой живописи действием с завидной простотой сформулировал Юло Соостер: «Ташизм, или информизм [= информель] есть искусство экзистенциализма – непосредственное прикосновение к действительности, без помощи рассуждений, понятий. Мы сами являемся кусками действительности и постигать действительность следует не при помощи толкований, а через самые первичные инстинкты, не через мышление, а через бытие»[174].

И рядом с абстракцией – живопись и графика гротеска, фантастики, сюрреализма: еще одна попытка превратить удивительное и безумное в современное искусство, используя фантасмагории старинных мастеров, наивное искусство, искусство детей и душевнобольных. Мир воображения здесь отождествляется с внутренним, подлинным, жизненным, самым важным, абсурд же – сплетен с мирочувствием романтиков, для которых, если вспомнить Гофмана «нет ничего более удивительного и безумного, чем сама действительная жизнь»[175]. Таков мир живописи Бориса Свешникова, где безумие сталинских лагерей преломляется через романтическую поэтику диалога со старинными мастерами. Нечто схожее в фантасмагориях его лагерного учителя – Аркадия Штейнберга или в фантастике Александра Харитонова, Ивана Кускова.

Через абсурд пытались реализовать себя и парадоксы сюрреалистических сублимаций снов, мифов, метафор. Подражательное обращение к коллажам Макса Эрнста, к живописи Магритта и Танги опять-таки приравнивалось к современному искусству. Но были и свои, вполне оригинальные мифы и символы, например, яйцо, можжевельник у Юло Соостера, несколько позже – мир и миф «мутантов» (Целков, Янкилевский, Сидур), манифестирующих неподлинность существования через образы патологического перерождения человека под воздействием жесткого облучения идеологией.

Даже если художник и не изображал мутантов-персонажей, он подразумевал тотальную силу идеологических и социокультурных мутаций: «Меня прежде всего интересовало сознание людей, мое и моих сверстников, и вот эта идеология, которая всячески уродовала и деформировала это сознание и пространство нашего существования. Наше сознание настолько привыкает к деформированному пространству, что оно становится нормой. Но на самом деле происходит подмена нормальности. А я хотел выразить подлинную нормальность, и картина дает возможность увидеть ее отстраненной, не погруженной в чуждые ей ситуации»[176].

Таким образом, московский экзистенциализм как утверждение подлинного существования, противостоящего принудительной идеологии как «дурной вере», «самообману», «нечистой совести», тому, что Ж.-П. Сартр именовал mauvoise foi, а Хайдеггер das Man, с одной стороны, постулировал разграничение реального и мнимого, с другой – стоял перед вопросом о реальности реального.

По отношению к миру мнимостей архимедовой точкой опоры и одновременно абсолютной реальностью такой точки была свобода. О природе же и границах реальности реального спорили наука и поэзия.

7. Поэзия и наука

Эмблемой отношений между миром науки и нового искусства обычно выступает спор «физиков и лириков», спровоцированный строкой стихотворения Бориса Слуцкого «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне» («Литературная газета» от 13 октября 1959 г.).

Действительно, литературные дискуссии тех времен о роли, о приоритете поэзии и науки были бурными, а редакционная почта обильной. Однако на деле, в живой среде молодежной повседневности всё не так: «в загоне» лирика не была, даже у «физиков»; напротив, «оттепельные» годы пронизаны накаленно-интенсивной поэтической жизнью. «Куда ни глянь, – вспоминает Наталья Рубинштейн, – все вокруг писали стихи и все стихи читали. Производство гениев шло поточным методом… От стихов в воздухе стоял даже некий чад. Все как бы немного угорели»[177]. Социальной манифестацией энергии неподцензурной поэзии стала площадь Маяковского, где возле памятника поэту-футуристу, открытому в 1958 году начали регулярно собираться сотни сторонников вольной литературы[178].

Искусство времен «оттепели» также живет поэзией и осмысляет себя через мир поэзии. Художники неразлучны с поэтами, большинство сами пишут стихи. И те, и другие захвачены поиском образно-ритмической выразительности, ищущей форм современности. Сама современность приравнена к новым формам, к новому «стилю», к «модерну», как выражались в ту пору. «Пожалуй, общий импульс был дан одновременно живописью и поэзией, – отмечает художник и поэт Лев Кропивницкий. – Сложная связь искусств взаимно их обогатила. Каждый художник знает и ценит стихи друзей-поэтов. Каждый поэт знает и ценит живопись друзей-художников»[179].

Язык поэзии здесь не «иное» живописи, но ее «душа», способная соединять восприятие и знание, чувство и мысль, мир внутренний и внешний. Слова литературного исследователя о раннем Маяковском – «первые опыты Маяковского в искусстве слова еще отдают масляной краской»[180] – могут быть перевернуты: новая живопись с конца пятидесятых отдает поэтическим окрасом. Справедливо говорить о «лирическом восприятии мира», о власти метафоры, об экспериментальных техниках формообразования, деформации, остранения, о потребности уплотнения пространства, о столкновении различных семантических рядов внутри целого. Всё это общее достояние поэзии и живописи тех лет. Заметны и отдельные линии соответствий, указывающие на зреющую потребность разрыва с доминирующей в неофициальном искусстве шестидесятых эстетикой экспрессионизма: использование, как в случае «конкретного реализма», антипоэтической поэтики аскетической предметности, речевой банальности и прочего «мусора культуры», направленное на ревизию эстетических норм классического модернизма. Поэзия и живопись вместе преодолевали инерцию «литературщины», следуя внутренним импульсам радикального обновления зрения и языка.

Другим признаком рождения нового, способного по убеждениям тех лет к фундаментальному обновлению, к общей модернизационной трансформации советского прошлого, – выступала наука, научно-техническая революция. Это были эмблемы вестернизации, завещанной когда-то Петром Великим. Некоторые области науки, вчера еще опальные, как например, кибернетика[181], преданная анафеме сталинскими функционерами, привлекают самое пристальное внимание художников. В 1958 году вышли две книги, ставшие бестселлерами: «Сигнал», первая в СССР монография о кибернетике, написанная Игорем Полетаевым[182], одним из пионеров отечественной кибернетики, и «Кибернетика и общество» Норберта Винера[183]. В письме от 14 декабря 1958 года Юло Соостер пишет своему другу, бывшему солагернику: «Давно уже прочел обе книги про кибернетику. Винер очень интересный, чрезвычайно освежительно было читать чего-то пессимистического. Я не буду рассуждать о нем, ибо хочу услышать твоих рассуждений. Давай, выкладывай, какие выводы ты сделал оттуда относительно искусства»[184].

Чтение тех же книг привело Юрия Злотникова к так называемой «сигнальной живописи», основанной на редуцировании живописи к элементарным формам цветовых и пластических ее компонентов. Задачи абстракций, по словам художника, были исследовательскими, аналитическими, обусловленными поиском воздействий искусства на человеческую моторику: «Мои исследования проходили в поисках истоков динамических представлений, лежащих в нашихтактильных мышечных представлениях»[185]; «Анализ этих моторных переживаний и их организация в обратную связь и последующее воздействие-смысл моей работы конца 50-х– начала 60-х годов»[186]. В другом интервью Злотников так рассказывает о своем интересе к кибернетике: «Слово “сигналы” появились в конце 1950-х годов, только начиналась кибернетика. Мои приятели были первыми математиками в СССР, которые этим занимались. Я ходил на их семинары, ученые относились ко мне не без иронии, но с любопытством. Знаменитый математик Израиль Гельфанд купил у меня две работы. “Сигналы” делают зрителя зависимым от холста, включают его моторику. Это не окно куда-то, как у малых голландцев, а непосредственная коммуникация, связь с пластикой человека.<…> Позже я познакомился с психофизиологами, абстракции возникли не из эстетических соображений, а из интереса к научным исследованиям. Хотел работать в психиатрии, чтобы увидеть искаженную моторику больного и влиять на нее. Конструкция как повторение человеческого ощущения – вот что для меня существенно. Рассматриваю конструктивизм с этой точки зрения»[187].

Интерес художников к науке как переднему краю новизны, а тем самым и образу современности опирался на доверие к взрывной силе эксперимента. Здесь открывалось нечто «настоящее», «реальное», «необычное». Вера в эксперимент, противостоящий догматической доктрине, оставалась определяющей для самых разных новаторов первого послесталинского десятилетия. Новые открытия меняли горизонт, возбуждали, интриговали. Олег Прокофьев вспоминал о Слепяне: «Меня привлекло к нему то обстоятельство, что это был математик, занимающийся живописью. У него был всегда такой ореол, что ли, – который, я думаю, он сознательно поддерживал, и это было очень привлекательно, – того, что он ищет новое, но с каким-то таким научно-экспериментальным отношением»[188].

Именно утверждение нового на пересечении путей искусства и науки позволяло художникам соотносить себя с творцами технократического будущего. Речь шла не о равенстве прав «физиков» и «лириков», даже не о моде, но о значимости невостребованного обществом ресурса художественного воображения. Ведь сам образ науки отсылал к неведомому: не только к фантастическим картинам постиндустриального будущего, но, одновременно, к истокам модернизма, к мифам художественного авангарда.

Для многих художников иллюстрации к научно-популярным текстам или научной фантастике стали больше чем способом честного заработка в идеологически нейтральных зонах; они стали стимулом выработки художественного языка, способного соответствовать интеллектуальной сложности проблем науки. На формирование этого языка, основанного на свободных ассоциациях, метафорах, коллажных цитатах, визуальных парадоксах особое влияние оказал сюрреализм, подсказавший переход от абстракции к гротеску, алогизму, фантастике. Вместе с сюрреализмом, эстетикой фрагмента и барочных реминисценций пришла стилистика биоморфного мира. Инициатором и проводником программного неоманьеризма был Юрий Соболев – утонченный художник, режиссер, сценограф и энциклопедически образованный знаток мирового искусства. Уже с конца 50-х он ввел в книжное оформление советских научных изданий все эти новые для тех лет художественные приемы, в разработке которых участвовали самые разные представители неофициального искусства.

Впрочем, были и другиелинии притяжений между мирами науки и неофициального искусства, в том числе прагматические. Одна из них – исключительный статус «физиков», их особое право на знакомство с «новым», в том числе новаторским искусством. Целый ряд персональных выставок неофициальных художников прошел в закрытых для стороннего зрителя научных институтах.

Еще одна линия притяжений – возможность социализации инновационных художественных тенденций на основе футурологического сциентизма. Эту возможность попытался реализовать в конце «оттепели» Лев Нусберг.

В 1962 году ему удалось собрать вокруг себя молодых художников для совместной работы над пространственно-кинетическими объектами. Коллектив, получивший программное название «Движение», просуществовал (при смене участников) до 76 года. За это время энтузиастами «союза искусства и науки» было осуществлено множество проектов: от формирования собственной пластической системы до оформления павильонов, городских празднеств и постановок оригинальных театрализованных игр-мистерий.

Положение московского кинетизма в советской культуре оставалось двойственным. С одной стороны, он поддерживался общественным интересом к журнально-технократическим фантазиям о всесторонней кибернетизации человечества, о грядущем торжестве искусственного интеллекта, о разуме во Вселенной и возможной скорой встрече с «братьями по разуму», о ноосфере как новом эволюционном состоянии биосферы и т. д. На этом фоне кинетический «синтез искусств», апеллировавший разом к утопической эстетике русского символизма и авангарда, а также к футурологическому проективизму с наибольшей полнотой выражал дух современности и, казалось, уже сейчас мог быть применен в архитектуре, в сценографии, в оформлении городской среды, в массовых мероприятиях. С другой стороны, кинетизм подозревался в контрабанде западного «дегуманизированного неоавангардизма», в реабилитации формализма русских конструктивистов, в шарлатанстве и даже «параноическом вымысле». Кроме того, тревожил и успех московских кинетистов на интернациональной сцене искусства. Подозрительность восторжествовала: после 68 года группа стала испытывать неослабевающий нажим со стороны власти. В 1976 году Нусберг, а затем несколько других членов коллектива эмигрировали на Запад.

Теория кинетизма Л. Нусберга – художественный и одновременно футурологический ответ на экспансию сциентистского оптимизма. У ее истоков – идеи и художественная практика Малевича, Мондриана, Габо, Певзнера, конструктивистов. Да и сам Нусберг начинал с искусства симметричной геометрической абстракции. Первым итогом ее разработки стала статья-манифест «К синтезу!» (1962), в которой анализ возможностей статической и динамической симметрии прояснял художественно-эстетический ресурс асимметрии как начала динамики и фантазии. Только движение, убеждал Нусберг, способно придать скованным пространственно-временным структурам искусства энергию саморазвития, эволюции, жизни. Отсюда – идея создания динамической среды как главного дела художника. В конце концов – как свидетельствуют тексты второй половины 60-х – среды кибернетически организованной: то есть одновременно искусственной, спроектированной и естественной, игровой. С появлением такой среды, мечтал Нусберг, будет навсегда преодолен «извечный барьер», отделяющий нас от искусства. Человек, приобщенный к творчеству, превратится из потребителя в творца.

В этой кибернетической утопии, отчасти предсказавшей современные компьютерные опыты с виртуальной реальностью, все элементы соотнесены с горизонтом оптимистического космизма. Космизмом навеян и сам синтез искусств, включающих в себя свет, цвет, пространство, движение, музыку. Из той же идеи космической бесконечности – «артефакты» Франциско Инфантэ, многие годы бывшего членом группы «Движение».

В середине 80-х образ космоса, обесцененный экологической реакцией на научный прогресс, приобретает иронические коннотации антиутопии. Наглядным ее воплощением стала инсталляция И. Кабакова «Человек, улетевший в космос» (1986).

8. Вольное товарищество

Мир неофициального искусства – островковый мир отдельных, совершенно разных, непохожих друг на друга художников, образующих дельту неофициальной субкультуры, окруженную со всех сторон цензурным доглядом. С годами островковые и межгрупповые различия усилились. Однако в первое послесталинское десятилетие – время знакомств, интенсивного общения, связей между отдельными художниками – отличия только укрепляли общность. Знакомства, узнавания, консолидация начинаются почти «случайно», закрепляясь затем миграциями по подвальным мастерским и коммунальным квартирам, просмотрами работ, бесконечными, порой весьма серьезными разговорами, спорами до хрипоты, цепочками расширяющихся встреч с новыми людьми. В воспоминаниях художников и близких к ним современников неизменно присутствуют также «сборища», «радения», дымные компании, бродяжничество, выпивки, буйство, скандалы с милицией, любовные приключения, ныне забытые герои и овации.

Однако в бродильной среде взаимного восхищения легко просматривается то, что наделяет московское неофициальное искусство иным масштабом, неприменимым к институциональным формам культурной деятельности. Этот масштаб – достоверная реальность свободы: свободы в искусстве и свободы искусства. Владимир Немухин вспоминаете лианозовском содружестве: «Мы притягивались друг к другу по интересам, интуитивно выбирая из многоликой художественной среды себе подобных,т. е. жаждущих обновления, духовной свободы, возможности личностного самовыражения. Но в творчестве каждый шел своим путем. Это было типичное товарищество художников»[189].

В противовес отношениям взаимозависимости и показного единодушия официозного мира, товарищеская среда неофициального искусства живет вне уставов, вне табелей о рангах и присяг на верность.

Что объединяло этих индивидуалистов?

То же, что впоследствии их разведет: верность собственному пути, обязанная коренному опыту свободы. Но в годы общего для всех гетто опыт свободы нуждался в прояснениях опытом вольного сообщества. Конфигурации взаимосвязей могли быть самыми разными. «У нас были какие-то гигантские мечты, которые бурно сообща обсуждали во время шумных застолий», – вспоминал Генрих Сапгир[190]; «Нас объединяло единое мироощущение, ориентированное на поиск новых форм, – рассказывает Владимир Янкилевский, – мы все стояли на переднем плане и хотели найти эту форму. Проблема будущего человечества меня всегда очень занимала – не в плане научной фантастики, а в философском плане. Она и сейчас меня занимает. И разговоры на эту тему меня очень сближали с Юло Соостером, и с Неизвестным – мы подолгу об этом говорили. Это были и общность вкуса, и философская, и мировоззренческая»[191].

Но какими бы ни были подобные конфигурации, проглядываются в них не только индивидуальные характеры и судьбы, но столь же отличительные черты самого нового искусства. Об этом уникальном сплочении нерастворимых друг в друге разнородных качеств проницательно заметил Владимир Немухин: «В андеграунд шли неуживчивые люди крепкой индивидуальной закваски. Все они верили в возможность невозможного, и каждый при этом всегда оставался самим собой, упорно пестуя и отстаивая свое художническое “я”. Но поскольку человек существует как личность, лишь “отражаясь” в других, можно говорить об этих людях “Мы”. Я ненавижу слово “мы”, но “мы” андеграунда – это сумма отражений, противостоящая коммунальному единомыслию, возможность разноуглубленного разнопонимания, стремление к разновидению, понимаемому как качество, органически присущее искусству»[192].

Позже значение и смысл этой веры в возможность невозможного были поставлены под сомнение, даже высмеяны. Так, согласно Илье Кабакову, художники жили в мире болезненных иллюзий, вызванных шизофреническим разделением жизни на «подлинную», «настоящую» и «неподлинную» – «внешнюю», «официозную», «лживую»: «В то время никогда так много не говорилось таких слов, как “истинность”, “подлинность”, “энергичность”, “художественность”, то есть слов, которые говорят об истинном, реальном существовании, то есть попытка к онтологизации была чрезвычайно велика. Что это значит? Это также естественно, потому что в разрушенном существе, с расщепленным, отделенным от действительности сознанием, самой художественной деятельности придавались очень важные функции – функции обретения реальности, основания, истины, земли, существования. Художество в эти годы абсолютно фетишизировалось, оно и было тем кристаллом, той волшебной палочкой, которая в разрушенном существе, разрушенной жизни давала зрелище подлинности.<…> Поэтому крик “я написал картину!” мог быть услышан в самых отдаленных районах Москвы, и все летели туда, как бабочки на огонь, во-первых, посмотреть картину, а во-вторых, и это главное, приобщиться к той реальности, которая у всех только была одна и единственная. Быть на обсуждении стихов, слушать какие-то чтения означало быть в центре реальных событий, в самой точке становления бытия»[193].

Тема шизофрении, раскола между подлинным и мнимым, при исключительной сосредоточенности на собственном деле, отчужденном от социальной и экономической поддержки, более того, заподозренном во враждебности, – всё это возвращает к «Оттепели» Эренбурга, к аргументам художника-конформиста: «Конечно, Сабуров талантлив, но только шизофреник может работать и класть холсты в шкаф. Для кого он старается?.. Нужно быть шизофреником, чтобы так работать, не уступить, делать то, что он чувствует. Он шизофреник. У него нигде никогда не купили ни одного этюда»… Кабаков, повторяющий тот же диагноз, объясняет художественную деятельность подобного рода фетишизацией искусства. Не будем спорить. И все же мы вправе спросить: что это за реальность «одна и единственная у всех», что это за «точка становления бытия», над которыми иронизирует Кабаков?

Исторически значимый ответ – вопреки «медицинским» гипотезам Кабакова о художниках 60-х годов[194] – невозможен без прямой отсылки к экзистенциальному опыту, который не может быть ни «вынесен за скобки», ни редуцирован к «душевным заболеваниям» и «фантомам». Речь идет об основоположном: «точка становления бытия», «одна и единственная у всех» реальность есть осуществленная реальность свободы, наделявшая бытием и самого художника, и его произведение, и его зрителя. Именно она, подтвержденная личностным опытом независимости и позволяла неофициальному искусству противостоять чудовищному давлению изоляционизма, контроля, цензуры, изживать иллюзии и – самое важное – не поддаваться психологии рессентимента: психологии бессильного самоотравления мстительной злобой, ненавистью, завистливой ревностью[195].

Сюжет «шизофренического» раскола, укорененного в экзистенциальном опыте свободы, предполагает еще одно измерение, также сопряженное с базисным контекстом нонконформистского искусства, – тему девиантного поведения. Как бы ни толковалось отклоняющееся от нормы поведение художников московского гетто неофициальной культуры – либо посредством категорий «патологического эгоизма» и «аномии», либо посредством теории стигмации (наклеивания ярлыков и клеймения) – ни чудачество, ни алкоголизм, ни провокационное юродство не исчерпываются одними лишь социально-психологическими характеристиками. В памяти участников товарищеской вольницы мы обнаруживаем всё то же ключевое слово: свобода.

Художественный контекст, открытый этим ключом, легко восстанавливает связь между «условиями» и «стратегиями». Об условиях напоминают поэты: «Осознать чудовищность окружающей действительности и не спятить – надо быть очень сильными людьми»[196]; «Пили много. Особенно художники… В Москве пьянство спасало от наркомании. Но спасало оно очень многих и от политических отсидок»[197]. Смысл же «стратегий» – юродства, алкоголизма, неприкаянности, анархического эскапизма – лучше всего проясняют примеры воспоминаний об Анатолии Звереве. Девиантность поведения художника оценивается памятливым товариществом как «подлинный артистизм»[198], проявление незаурядного ума[199], свободолюбия[200].

Наконец, еще один важный аспект исторической диалектики утверждения доминанты свободы – религиозность. Для периода конца пятидесятых – начала шестидесятых свобода не только определяющий критерий оценки художника и его творчества, но также стимул к пониманию глубинных оснований ее императивов и смыслов. И здесь религиозное открывалось и опознавалось как внутреннее содержание, онтологическое основание опыта свободы. «Потом, когда мы обрели свободу – рассказывает Дмитрий Плавинский, – мы почувствовали, что этого мало. Мы стали искать объяснения свободы как таковой/‘Отчего мы свободны? Почему? Для чего?..”.Таким образом многие совершенно естественно пришли к тому, что либо искусство их стало религиозно, либо они сами стали верующими. Самый упрямый и анархичный Зверев в конце жизни был очень верующим человеком. Он это скрывал, как почти все о себе скрывал»[201].

Экзистенциальное истолкование искусства и своего места в нем для московских художников вовсе не отвлеченная эстетическая доктрина, не безотчетная терапия, но последовательное утверждение персонализма как некоей общей для вольного товарищества этической позиции. И здесь сказанное Немухиным о Рабине в значительной мере может быть отнесено ко многим другим художникам андеграунда: «Оскар от природы был “истовым” персоналистом и всегда, сколько я его знаю, декларировал, что основным фактом человеческой экзистенции является “человек с человеком”. Обыденная действительность воспринимается им как экзистенциальный выбор,т. е. почва для выживания, и уж затем как “данность” – объект постижения»[202].

Существенно, и «выбор», и «решение», и «преодоление удушья» в актах художнического несогласия реализуются не за счет критической риторики, но за счет внесения новых смыслов, ценностных ориентиров, отношений. Критический потенциал содержался в реальности самой свободы. И это при том, что оснований для прямых критических реакций было более чем достаточно. Нельзя забывать: топография жизненного пространства московского неофициального искусства «оттепельных» времен отмечена чудовищной стесненностью и примитивностью быта. Рабин, например, жил в комнате бывшего лагерного барака: «Построенный без фундамента, прямо на земле, барак был настолько сырым, что стоявшая на полу обувь через несколько дней покрывалась плесенью. Но на такие мелочи мы не обращали вниманиях…> Постепенно я сам сколотил обеденный стол, несколько табуретов и полочек. На долгое время проблема с жильем была благополучно решена. Лев [Кропивницкий], который к тому времени вернулся из ссылки, жил гораздо хуже нас. Его жене, работавшей бухгалтером в нашем строительстве, выделили комнату в бараке на сорок семей с одной кухней, уборная находилась на улице. Привыкший ко всему Лев не унывал и, посмеиваясь, говорил, что это еще не самое плохое в жизни, а готовить они предпочитают на керосинке в комнате, так что снимается проблема кухонных ссор. Он зарабатывал иллюстрациями, бегал из издательства в издательство, выколачивал заказы»[203].

Из множества подобных рассказов других художников – еще один, примечательный: «Моя самая большая рабочая комната в Москве была 14-метровой, – вспоминает Олег Целков. – А картины я, как правило, делал большие. “Тайная вечеря” – самая большая из них – имела размер 270180 см, я писал ее через бинокль, перевернув его, конечно, обратной стороной. Поэтому, кстати, когда мне говорят о том, что нет условий, что тесно, невозможно работать, для меня это звучит как отговорка. Настоящий художник не в состоянии не писать. У него может не быть мастерской, даже комнаты, но он все равно будет писать, хоть в подъезде, хоть на улице. У него может не быть холста и красок. Тогда он будет рисовать карандашом или углем на бумаге, на каких-то обрывках, на чем попало…»[204].

Конечно, размеры картин Целкова скорее исключение, чем правило: по большей части работы московских художников имели камерный, «комнатный» формат. Притом, что были и «монументалисты», как например, Янкилевский и Кабаков; появившиеся у них, в конце концов, мастерские в течение долгих лет выглядели подобием музейных запасников.

Что означала такого рода самомузеефикация?

Несомненно, нечто иное, нежели плюшкинская «архивация» мусора. Утверждение художественной автономии упрямо превращало невозможное в действительное, быт – в бытие, отчуждение – в общность, художество – в искусство, совокупность своих усилий – в культуру. Трудности выживания, формы коммуникаций, система ценностей, привязанностей, предпочтений, наконец, характер творчества наделяли локальную культуру самопостроений способностью преодолевать обреченность на уготованную резервацию.

Термин «нонконформизм» здесь вряд ли адекватен[205]. Послеоттепельные заморозки продемонстрировали: художники”” способны приспосабливаться к изменившимся условиям, оставаясь верными собственному делу. И это чрезвычайно важный феномен: приспособление – свойство живых организмов. Утопическому, болезненному, фантомному сознанию такое не под силу. Напротив, суверенность неофициального искусства, обособившегося от симбиоза партийного аппарата и творческих союзов, убедительно себя отстояла.

Разнообразие форм и образов независимого искусства открыло непривычное для послесталинских лет понимание того, что действительность не есть только контролируемая властью данность, но также задание, задача, предлагающая художникам и зрителям быть творцами новой реальности: реальности свободы.

Свобода тем самым обнаруживала себя уже не случайным, производным от каких-то условий свойством, но сущностным содержанием самого искусства. Отсюда – возможность переходов от первичных этических разграничений к усложненной эстетической дифференциации, к игре и рефлексии. Отсюда и освобождающая самозаконность различающего сознания: «Идеология только тогда владеет искусством, когда ты смотришь на него с точки зрения идеологии. И тогда искусство гибнет, – сформулировал позже свой опыт различений Эрик Булатов. – Когда же возникает дистанция по отношению к идеологии, то последняя становится объектом, а ты субъектом. Между тобой и ей в пространстве твоего сознания возникает расстоянием сознание расслаивается, освобождаясь от идеологии при помощи искусства»[206].

Продумывание и построение такого рода ментальных пространств – дело московских семидесятых. Искусство этих лет живет уже в другой атмосфере и решает другие задачи. Однако память о первичных контекстах не исчезает. И это понятно: опыт реальности свободы историчен. Даже, если история кажется мифом, вроде исхода из Египта.

Каталог выставки «К вывозу из СССР разрешено…»

Московский нонконформизм. М, 2011, с. 25–44.

Мера вещей. Образ человека в русском искусстве

Название и содержание выставки нуждаются в пояснении. Почему «мера вещей»? Почему образ, а не образы, если на выставке представлены разные исторические периоды? И почему выставка начинается с иконы? Наконец, почему мера, заданная прошлым сопоставлена с мерой дня сегодняшнего?

1. Горизонт

Даже людям, несведущим в истории философии, с детства известно знаменитое утверждение афинского софиста Протагора (480–410 до н. э.): «человек есть мера всех вещей».

Как понимать эти слова? Самый простой ответ: в мире нет иной системы мер, кроме тех, что придуманы человеком. И не просто придуманы, но порой напрямую заимствованы из обихода человеческой жизнедеятельности. Языки сохранили названия частей человеческого тела в качестве мер длины: локоть, пядь (кисть руки), фут (ступня), дюйм или инч (палец), вершок (верх пальца) ит.д.

Конечно, Протагор имел в виду не систему мер.

Секст Эмпирик – тоже древнегреческий философ, живший двумя веками позже – разъясняет: «“мерой”он называет критерий, а “вещами”-дела; в силу этого он утверждает, что человек – мерило всех дел». А поскольку греческое слово «хрема» (/ртцта) означает «вещь, предмет, дело», то слова Протагора могут звучать и так: «человек есть критерий всех дел».

Этоттезис Протагора вызвал резкое возражение со стороны его младшего современника, жителя тех же Афин – Платона (427–347 до н. э). В его сочинении «Законы» (IV 716 с) читаем: «Пусть у нас мерой всех вещей будет преимущественно бог, гораздо более, чем какой-либо человек, вопреки утверждению некоторых».

Здесь следует напомнить, что бог Платона, в отличие от богов Гомера и народных мифов, – бог философов: умозрительное абсолютное начало, идеальная сущность мира, безмолвная идея блага, демиургический принцип упорядочивания хаотически смешанных элементов посредством меры. Мера у Платона противоположна всему хаотичному, смутному, неустроенному, безобразному, бессмысленному. Мера есть соразмерность, умеренность, взаимная согласованность. В соответствии с образами этой меры Платон и проектировал идеальное государство.

Конечно, если продолжать линию Протагора, то возразить Платону не составит труда: тезис о том, что его безличный бог является мерой всех вещей, критерием всех дел, опять-таки изобретен человеком. Путь этот человек философ, но разве это меняет существо дела? Разве своими умозаключениями о высшем благе, об авторитарном идеальном государстве и принудительной взаимной согласованности философ не подтверждает формулу Протагора, что именно человек есть мера всех вещей? Не забудем: в развернутой форме дошедшее до нас (благодаря цитации Платона!) речение древнегреческого софиста звучит так: «Человек есть мера всех вещей существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют». Иначе говоря, все таково, каким оно нам кажется.

Обычно противостояние Протагора и Платона трактуется как противостояние релятивизма и идеализма. О том же говорил и упоминавшийся Секст Эмпирик: «Он [Протагор] устанавливает только то, что кажется каждому, и таким образом вводит троп относительности».

Тропами (тротгод) древние греки называли особые обороты и слова в речи. Понятно, «троп относительности» – фигура риторическая. А задача риторики, как известно, не доказательство, но убеждение. Эффективность же инструментов убеждения зависит от пространства свободы. Прежде всего, от свободы слова. Древние источники сообщают: Протагор был обвинен в «нечестии» (за книгу «О богах») и за свое вольномыслие изгнан из Афин.

Несколько столетий спустя в споре Платона и Протагора появились новые аргументы. Их принесли в античный мир проповедники новой веры, родившейся в русле библейского единобожия. Это были христиане. Вместе с авторами библейских текстов они настаивали: Бог, из ничего создавший всё существующее, не продукт умозаключений; Он – запредельное миру, абсолютно иное и в то же время личностное начало, которое не безразлично человеку, но, напротив, выступает на его стороне. Бог Библии говорит с человеком, Его действительность – в Его действиях, обращенных к человеку, и Библия не знает никакого слова Бога помимо слова человека. Более того, возвещали христиане, Слово Бога обрело человеческую плоть, стало подлинным человеком и обитало среди людей. Его имя – Иисус из Назарета. Именно в Нем единство слова и дела Бога, подтвержденное радостной вестью о близости Царства Божия, обрело свою зримую действительность: распятый и воскресший Христос продолжает жить среди своих последователей. Теперь только Он является подлинным масштабом, критерием, мерой для всякого человека, задумывающегося о трагическом смысле конечности своего существования.

Под влиянием христианства представление о мере решительно изменилось: человек, его слово и дело предстали парадоксальным единством конечного и бесконечного, временного и вечного. Его опорой, с одной стороны, стало то, что не имеет меры – безмерность Бога, Его дела, Его даров: «Не мерою даёт Бог Духа» (Ин 3, 34); с другой – неотменяемая безусловность меры, возложенная на самого человека: «Какою мерою мерите, такою отмерено будет и вам» (Мф 7,2; Лк 6, 38Ь)

Отныне зависимость человека, его настоящего и будущего от принятых им критериев и масштабов становится его судьбой. Согласие быть «мерой вещей» означает теперь не риторическую относительность, но решение, ответственность, свободу. Разрывы между относительным и безусловным, между намерением и действительностью, существующим и должным превращаются в одну из главных тем самосознания, индивидуальной и социокультурной идентичности.

Все издревле известные инструменты познания и самопознания обретают новые значения. Прежде всего это относится к слову «образ». По сей день оно соединяет нас с фундаментальными принципами всей нашей культуры, с сетями социальных и политических взаимосвязей. Вспомним круг обиходных слов и словосочетаний, отсылающих нас к образу: образец, образование, образ мыслей, образ мира, воображение, изображение. Или – слова, заменяющие образ: икона, вид, облик, имидж, форма, тип, характер…

Всё это – критерии, меры вещей.

Однако кроме инструментальных функций, кроме обиходных значений повседневности те же слова вводят нас в особую область, где слово «образ» неразлучно с прилагательным «художественный». Речь идет об искусстве. Здесь образ обладает собственной, самоценной – эстетической – значимостью: он «цель в самом себе», говоря словами Канта, и потому выступает мерой самого себя. Но тем самым он же служит и принципом бесконечных различений. Прежде всего, образ отсылает к историчности человека, к его межличностным отношениям, к его социальности, к его внутреннему миру, к его психологии, к его вере и надежде, к его самосознанию, к его представлениям о достоинстве и свободе. И тем самым – к историчности своих содержаний.

2. К герменевтике образа

Прямое значение слова «образ» – вид, облик, внешность, фигура, очертание; живое, наглядное представление о ком или о чем-либо, подобие предмета, его изображение. В визуальных искусствах, независимо от технологий, любое изображение.

В традиционных теориях искусства, в истории эстетики – «образ», это обобщенное художественное отражение действительности, облечённое в форму конкретного, индивидуального явления; либо – в расширительной, близкой нашему времени формулировке: то, что зафиксировано в той или иной форме как результат отражения, преломления каких-нибудь явлений в творческом сознании. В искусстве – созданный художником характер, тип; икона.

Другие значения слова «образ» демонстрируют динамические измерения исходных: «образ жизни», «образ мыслей», «образ действий», то есть порядок, род, вид, дух, направление; способ, средство, устройство, отсылающие к сопутствующим фактам, обстоятельствам (например: «дело происходило таким образом»).

И статические, и динамические значения указывают на специфическую наглядность образа. Притом наглядность не обязательно тождественную именно визуальным средствам и техникам. Нет, речь идет об особых фиксированных состояниях, которые могут быть представлены не только посредством картины, чертежа, графика либо анимации, но также словом, делом, поступком, активностью памяти или воображения, манерой чтения, музыкой, особенностями её исполнения, сохраненными звукозаписью ит.д.

Отсюда – производные от образа: образец (образчик), образцовый, образование: то есть всё то, что служит мерой, критерием, масштабом, источником для всего прочего. Сюда же входят характеристики качества, оценки, ценности; здесь же – характеристики модели и моделирования, предполагающие подражание, подобие, отклонение.

Всё это означает: вопреки расхожему мнению, образ не сводится только к изображению чего-либо или кого-либо. Изображение – лишь один из модусов образа. Образ есть способ представленности, притом не только чего-либо, но и самого себя.

Для визуальных искусств вопрос о способах представленности – тема ключевая. И ключевая не только для художника, но – в не меньшей, быть может, даже в большей степени! – для зрителя.

И здесь лучшим помощником остаются подсказки языка.

Напомню: старославянское слово «образъ», к которому восходит его нынешний наследник, использовалось древнерусскими книжниками для перевода почти десятка самых разных – разнокоренных – слов греческого языка: σχημα, τυποζ, μορφη, ειδος, ομοιωσις, χαρακτηρ, τροπος…То есть здесь, в одном слове собрано то, что в нашем языке представлено множеством обособившихся лексических единиц: схема и схима, вид, образ, образец, изображение, икона, характер, морф и морфема, эйдос, прообраз, тип, фигура… И это при том, что каждое греческое слово само по себе являлось многозначным: скажем, заимствованное из ремесленного обихода слово «характер» (характер), означавшее черту, знак, примету, клеймо, штамп, отпечаток, чекан, оттиск, указывало на типовую, а не личную особенность индивида или его душевные качества, и представляло скорее этику (как у Феофраста), нежели психологию.

В чем смысл подобных подсказок языка? Конечно, не в возвращении к архаическому синкретизму, собиравшему в одном слове множество значений, даже не в «коннотативном фоне». Образ как заданная культурой конфигурация наследия, образ как носитель коллективного опыта, соотнесенного с многообразием индивидуальной его оформленности, решительно противится любым попыткам упрощающих толкований. Образ настаивает на своей многозначности. Только многозначность его – не в статике, но в динамике: в перекрещивании, хиазме данного и заданного, ответа и вопрошания. А здесь, в умножающем себя диалогическом обмене, которым и живет мир образов, по определению, не может быть завершенности: дело образа – рождать образы.

Так и в отношении режима визуальности. Самозаконность визуального относительна. Зрение и видение отсылают к слову, слово – к языку и дискурсу как условиям видимости. Конституируя зрение, визуальный образ соотнесен с глубинной потребностью соединять многообразие форм и способов представленности с многомерным пространством самопонимания и самоопределения человека.

Поэтому, чтобы воспринять, пережить, осмыслить мир образов, чтобы стать их мерой, человеку недостаточно ни готовых теорий, ни готовых образцов. Всякий образ остается вызовом. У него все права и основания быть мерой нас самих. И здесь любое истолкование образа становится нашим (само) истолкованием.

3. Множественность перспектив

У Пауля Тиллиха, одного из великих теологов и философов культуры XX века, есть замечательная характеристика взаимодополняющих форм деятельности человеческого разума: «Разум философа овладевает разумом в природе. Разум законодателя формирует общество в соответствии со структурами социального равновесия. Разум общественных лидеров формирует общественную жизнь в соответствии со структурой органической взаимозависимости. Разум художника овладевает смыслом вещей».

О каких смыслах рассказывает выставка «Мера вещей»?

Ответ вряд ли может быть однозначным: выставка не задумывалась как иллюстрация к набору отвлеченных идей, готовых тезисов и программ. Ее назначение – стать поводом для размышлений, дискуссий, для пересмотра «готовых точек зрения» и расхожих стереотипов. Поэтому и образ человека соотнесен здесь с известным тезисом Эриха Фромма: «вопросы, а не ответы являются сущностью человека».

Всякая выставка из музейного собрания по природе своей есть представление изображений или образ образов. Собственные значения и смыслы отдельных произведений здесь бесконечно умножаются соседними, последующими, конечной целостностью их совокупного многоголосия.

Преимущество выставки тематической – возможность обнаружить и прояснить некоторые силовые линии скрытых прежде взаимосвязей. Именно эти взаимосвязи и призваны привлечь к себе воображение зрителя.

В этом пункте исходные вопросы устроителей выставки и зрителя совпадают: Как видело, как представляло себе человека, его мир, его ценности, его самопонимание наше искусство последних трех столетий? Что в разные времена служило мерой, критерием дел человеческих? В какой мере наше изобразительное искусство, развивавшееся в контексте энергичного становления оригинальной литературы, смогло выразить тайну феномена человека? И кем был этот человек России последних столетий для художника: самоценной личностью, творцом своей судьбы, зависимой частью целого, носителем социального статуса, сана или чина? В чем, каким образом проявлялись свобода, достоинство, гражданственность нашего человека? Прав ли Кант, говоривший о стадиях зрелости и незрелости, совершеннолетия и несовершеннолетия человека на путях истории?

Размышления, ответы на эти и подобные им вопросы предполагают разные подходы, разные перспективы.

Так, в исторической перспективе, которая является определяющей для всей экспозиции, художественные образы манифестируют зримую зависимость человека и его мира от специфики российского перехода из Средних веков к Новому времени, затем – к Новейшему: от византийского наследия к европейскому Просвещению и радикальному просветительству, обернувшемуся трагической жизнестроительной утопией. Ярче всего это заметно в трансформациях мифа, культа и ритуала, формировавших на протяжении истории адекватные своей логике образы человека. На одном полюсе культ религиозный, на другом – антирелигиозный, подтвержденный традицией безраздельного господства государственных интересов над личными. Между полюсами – ритуал поглощения индивида коллективным телом. В такой перспективе визуальные образы предстают уникальными источниками, открывающими путь к прояснению форм мировосприятия, переоценок систем ценностей, жизненных стилей, социально и политически одобряемых моделей поведения. Так, на примере советского искусства можно наблюдать как разные виды образов – образ как магическое присутствие, образ как миметическая репрезентация, образ как техническая симуляция – срастаются в уникальный феномен «социалистического реализма», на протяжении десятилетий формировавшего схемы видения и самопонимания поколений.

В перспективе социальной и политической антропологии те же художественные образы превращаются в источник нашего знания о трансформациях визуальных кодов в дискурсы власти с одной стороны, и в дискурсы несогласия, молчаливого протеста, как например, в послесталинском неофициальном искусстве, с другой. При этом визуальные коды власти – доминанты вертикалей, иерархий, страт и статусов со слабо проявленными либо мистифицированными горизонтальными связями – предстают устойчивыми моделями культуры для разных исторических периодов. Сакральный центр власти претендует на все проявления публичности. Визуальные образы церемоний демонстрируют собственную меру торжественного порядка, инсценирующего динамические возможности иерархий. И художнику, и его зрителю-современнику, запрограммированному на определенное перформативное восприятие, даже самые яркие проявления личности видятся подчинёнными пафосу со-участия в коллективном торжестве авторитарной сакральности. В этом смысле образы межличностного поведения, представленные либо идеальным «Я-образом» и «Я-концепцией костюма» в искусстве портрета, либо аранжировкой пространства и демонстрацией символических предметов в групповых композициях, – свидетельствуют не только о критериях художника, но также о критериях межличностной среды.

В перспективе религиозной веры – веры в соответствие человека изначально заданному ему образу и подобию Бога, веры в причастность всякого

дела к всеобщей истории спасения – образ человека прежде всего символичен. Человек здесь – герой мира знаков, знамений, событий; его символизм – в возможности соединять землю и Небо, временное и Вечное, историю и её конец, эсхатологию. Таковы святые на иконах, объединяющие вокруг себя праздничное, литургическое (слово «литургия» означает общее дело) и личное, глубоко интимное почитание. И рядом со славой – образы предельного позора и унижения: фигуры страстей («Христос в темнице») и крестной казни («Распятие с предстоящими»). Здесь исходная точка всякой политической теологии: Слово Бога, ставшее плотью – не на стороне господствующих. Он – вызов всем сторонам: истеблишменту, революции, бегству из мира или компромиссам с ним. И здесь художники, в том числе и художники XX века, как например, Нестеров, напоминают: образом, мерой человека веры остается видение Бога не только в торжестве и славе, но и перед лицом реальной мучительной смерти.

В перспективе истории искусства те же образы демонстрируют возможности разных художественных систем, обусловленных в своем развитии как собственными традициями, так и мощными тенденциями к обновлению. Речь идет о широкой панораме, представляющей переход от искусства традиционного общества к искусству модерна, где оно разделяется на радикально-инновационное искусство авангарда и противостоящее ему регрессивное по своим формам агитационно-пропагандистское производство. Обе эти ветви представляют собой утопические проекты. В авангарде – основанный на отказе от фиксированной меры господствующих эстетических норм, в сталинском соцреализме, напротив, на утверждении таких норм, заимствованных из «лучших образцов» прошлого. Обе ветви утверждают, что человек создает себя сам. Но в первом случае – через свободный творческий акт, через риск новаторского эксперимента, во втором – через принятие и последующее развитие установок, заданных «генеральной линией» партийно-государственной идеологии.

Сегодня прежние утопии оттеснены новой – утопией современного русского искусства. Ее рождение относится к эпохе послесталинской «оттепели» и общему повороту к догоняющей модернизации. В ту пору современное искусство представляли художники неофициального или полуофициального искусства, – искусства, десятилетиями обитавшего в приватном пространстве квартир и узкого круга друзей. Здесь художник отстаивал свою свободу и достоинство, утверждая собственную меру вещей. Теперь, глядя на созданные ими образы, уже трудно понять, что в этих утверждениях было неприемлемым для господствующей системы. Можно только догадываться: мерой всех вещей была мечта о безмерной свободе – свободе личной, неотделимой от свободы общественной.

Мера вещей (каталог выставки). Образ человека в русском

Искусстве. Киров, 2011, с. 8–13.

Перед концом века

Содержательно Восьмидесятые делятся на две хронометрически не совпадающие части, размеченные границей «юбилейного» 1987 года. В образе же обособленного, условно взятого десятилетия, Восьмидесятые завершаются годом позже – в 1991-м. Хотя для поколений художников, взращенных этим десятилетием, – тех, кто еще привязан к миру своей молодости – Восьмидесятые, похоже, тянутся по сей день.

Труднее с начальной границей. Для историка искусства главные линии художественной жизни, движущие ее силы, сам ход ее, способы ее самоорганизации, логика ее развития простираются за пределы восьмидесятых годов – во времена им предшествовавшие. Также, впрочем, как неотменяемое воздействие доминантных социополитических контекстов, являвшихся одновременно и внешними рамками, и внутренними предпосылками для воспроизводства уже сложившихся, либо инновационных форм культурно-художественных практик.

Сразу оговорюсь: прямых соответствий между «внешним контекстом» и «текстами» относительно автономной андеграундной культуры мы не найдем. Такие соответствия обнаруживаются лишь вниманием к преломлениям, рефракциям. Сила же культурной рефракции, в отличие от наглядного излома чайной ложки в стакане воды, прежде всего зависит от уровня автономии: чем он выше, тем сильнее преломление. Тут явное несовпадение с всецело контекстуальным искусством официоза; выбор пути, личные и групповые интересы, эстетические приоритеты и ценности мира неофициального искусства демонстрируют вызывающую независимость от социально-политических требований. Хотя действительный масштаб, роль и значение такой независимости, а соответственно, и рефракции, опознаются лишь сопоставлениями с принудительным порядком тех лет: техниками репрессий и соблазнений, механизмами цензуры и контроля, всеохватным идеологическим климатом, наконец.

Еще одна линия преемства: наряду с давлением «рамочных» контекстов, для андеграунда Восьмидесятых по-прежнему, также как для предшествующих десятилетий, крайне важной остается роль базисной иллюзии – горизонта, заданного воображаемыми, обманчивыми, но при всём том чрезвычайно значимыми образами Другого мира. Для одних – фантасматическими образами Запада, произвольно сконструированными из занесенных в московское гетто фрагментов; для других – избирательными образами неразгаданного прошлого. В конце Восьмидесятых, после падения «железного занавеса», иллюзия эта существенно трансформировалась. О полном ее преодолении нельзя сказать даже сегодня.

Вместе с «рамочными» контекстами, горизонтом и прочими сопутствующим им феноменами «внутреннего» контекста, такими, например, как культ дружбы, известность в «своих кругах», авторство в «самиздате», «признание на западе» и т. д., всей своей совокупностью отсылающих к родовым «началам» и устойчивым компонентам послесталинской неофициальной культуры, вне границ Восьмидесятых остается и сама художественная ситуация одновременности неодновременного. Вопреки отдельным усилиям, нацеленным на художественно-эстетическую мобильность, общее пространство неофициального искусства выглядит подобием музейного запасника: тут и салонный модернизм разных поколений, и запоздало переиначенный в жанровую живопись американский фото(гипер)реализм, и карнавально-иронический постмодернизм соц-арта, и заквашенная на литературно-филологических дрожжах русская версия флюксуса, назвавшаяся «московским концептуализмом», и местный вариант New Wave нью-йоркского Ист-Виллиджа, и, наконец, во второй половине Восьмидесятых, – ажиотажные отголоски на отгремевший коммерческий триумф итальянского трансавангарда и германского неоэкспрессионизма… Позиционно и стратегически всё это – наследие Семидесятых, воспроизведенное собирательными выставками в конце восьмидесятых годов, а затем – уже в последнем десятилетии XX века – по-своему актуализированное новой конфигурацией поля культурного производства.

Внутри этих «длительностей» инновационные тенденции в неофициальном искусстве Восьмидесятых выглядят скорее точечными мутациями, нежели разрывом с прошлым. Однако именно этими мутациями и стимулировалось «кармическое» перекодирование культурно-эстетического наследия в тот режим актуальности, к которому восходит и наше сегодняшнее contemporary art.

Другим источником новых кодов стала «перестройка»: социально-политическая реформация советской системы во второй половине восьмидесятых годов.

Без точки отсчета

Что сохранила память? По отношению к «рамочному» контексту начальный 1980 год для меня мало отличался от предыдущих. Правда, в этот раз к хронике допросов, предупреждений и угроз со стороны КГБ присоединилось категорическое требование: покинуть Москву на время Олимпиады. Так, июль обернулся незапланированным, но плодотворным путешествием по Прибалтике, встречами с друзьями в Литве, Латвии, Эстонии; в Тарту – знакомством и беседами с Уку Мазингом и Яаном Каплинским. Возвращение же в Москву было возвращением в беспроглядное «то же самое»; всё значительное, заметное, важное определялось сцеплением дружеских связей, встречами на домашних семинарах. Искусство первой половины Восьмидесятых принадлежало к той же грибнице.

В социально-политическом смысле 1980-й год – календарный отсчет Восьмидесятых – оставался верным наследником советского прошлого. С одной стороны – первый год войны в Афганистане, развязанной вместе с «ястребами» Генштаба Сусловым и Андроповым, инициаторами танковых подавлений Будапешта 1956-го и Праги 1968-го; с другой – жесты в стиле «детанта» семидесятых: иностранные гости в «столице мира и социализма». С одной стороны – высылка академика Сахарова в режимный город Горький, разгром правозащитного движения, зловещие слухи, рев глушилок, слепая ночь безвременья, подавленности и безысходности, «1984» Оруэлла у изголовья; с другой – упрямые усилия самых разных групп отгородить сферу личной и профессиональной жизни от идеологической агрессии, жить «как если бы этого не было».

Сегодня принято поминать потерю чувства реальности в «верхах». Но было ли это чувство реальности «внизу», в «низах», в андеграундной культуре? Осознание ущербной одномерности советского мира, его абсурдности – да, безусловно, было. Отвращение к его эстетике, ирония, насмешка над ней – да, несомненно. Однако принадлежал ли изощренный язык анекдота, окрепший в противостояниях натиску абсурда, «принципу реальности»? Или, следуя той же терминологии психоанализа, полем его действия был «принцип удовольствия»?

Никаких следов внятных различений неофициальная культура не оставила. Впрочем, примечательно: у самого Фрейда «принцип удовольствия» поначалу именовался «принципом неудовольствия». Так или иначе, эту амбивалентность, демонстрируемую анекдотом, сохраняют и «Зияющие высоты» Зиновьева, и «Милицанер» Пригова, и «Очередь» Сорокина, и его же «Тридцатая любовь Марины».

В искусстве Восьмидесятых – опять-таки в продолжение предшествующего десятилетия, ознаменованного поворотом соц-арта к метаязыковой полистилистике, а концептуализма к практикам олитературивания визуальности – та же внимательная сосредоточенность на игре с «высокими» и «низкими» языками, с культурными кодами, с коллективными стереотипами и мифами, с экзистенциалистско-метафизическим наследием, с обэриутским абсурдизмом и дзеном в редакции Судзуки. Притом «цитатность», которую позже в России назначили главным признаком постмодернизма, органично опиралась на общекультурную традицию апелляций к нормам, образцам, авторитетам, к аллюзиям, реминисценциям, подтекстам. Подтекст оставался главным героем; даже атакованный насмешками, он еще не был оттеснен постструктуралистской интертекстуальностью. Порой подтекст мог быть вывернут наизнанку: скрытый, отличный от прямого значения смысл, обычно восстанавливаемый на основе контекста, в альтернативных практиках андеграунда не исключал своей предельной явленности, оспаривающей власть очевидности.

Контекст коллективистской культуры

В социологическом измерении первые или, как теперь принято говорить, «доперестроечные» годы художественного андеграунда Восьмидесятых следуют инерции прошлого. Процессы дифференциации, вычленявшие неформальные иерархии, групповые авторитеты, репертуары смыслов, мотивации, поветрия и местные моды, осуществлялись преимущественно за счет мобильности эстетических установок и художественных практик, позволявших не только различать «своих» и «чужих», но также видоизменять клановые конфигурации, рекрутируя «своих» из нового поколения. Ретроспективно и ностальгически художники обычно описывают это время как «время, когда делали искусство» (в отличие от конца Восьмидесятых, когда «стали делать деньги и карьеру»).

Социологические характеристики подкрепляются культурологическими: андеграунд начала Восьмидесятых определенно тяготел к коллективистской культуре, стихийно формировавшейся с середины Семидесятых в качестве альтернативы экзистенциально-героическому персонализму шестидесятых. Проявления коллективистской культуры, разумеется, были и в шестидесятые годы (скажем, группа «Движение» Льва Нусберга, студия Элия Белютина). Художники здесь следовали вполне традиционной модели: лидер-учитель – ученики-последователи. Восьмидесятые утверждают другую модель: модель сообщников. Акценты переносятся на групповые и межгрупповые контексты, на совместное, коллективное творчество. При общении больше внимания уделяется уже сложившимся в сообществе иерархиям, авторитетам, нормам, мнениям, но не рациональным доказательствам. Мысль вязнет в речевых потоках, в идиоматических ловушках, в психоделических импровизациях без логической последовательности, точности, конкретности, линейной аргументации. Языки общения – совместного обговаривания и наговаривания – сбиваются на жаргон, на невербальные реакции, на сцепление внутриконтекстуальных подразумеваемых. И это понятно: жаргон, как язык неофициального сообщества, «сам собой» придает межличностным связям организационные формы, наделяет их исключительными смыслами и солидарным предпониманием. Ярче всего это проявилось в «московском концептуализме, назвавшемся жаргонным словом «нома» («круг людей, описывающий свои края с помощью совместно вырабатываемого комплекса языковых практик»), которое с конца Восьмидесятых стало теснить более точное выражение «Круг МАНИ» (МАНИ – Московский Архив Нового Искусства).

В отсутствии поля художественной критики, основным инструментом эстетической дифференциации в андеграундной культуре Восьмидесятых становятся ритуалы групповых обсуждений, собеседований, со-авторских (само) интерпретаций. Вслед за филологами, пришедшими в искусство, роль литераторов перенимают и художники. И те, и другие выступают не только продуцентами разъяснительных пособий, но также авторами «художественных» либо «теоретических» текстов. Оба слова приходится брать в кавычки, поскольку коллективистская культура живет под знаком как бы – в мерцаниях между авторством и персонажностью, словом и жестом, неопределенностью и догадкой. В самих же манифестациях свободы от фиксированной идентичности (которая, заметим, в силу устойчивости художественных стратегий предстает лишь иной формой идентичности) явно доминирует игровая модель искусства. Притом модель, чаще всего, крайне инфантильная. Позже, спустя годы, детские игрушки, возрастные идиолекты и групповые манеры обычно перетолковывались в других категориях, сформулированных западной культурой на основе иных теоретических предпосылок и художественных практик: аппроприации, симуляция, нарация, деконструкция…

Нужно ли и здесь обращаться к Семидесятым? Несомненно. Ведь именно отсюда берут свое начало прежде неизвестные андеграунду формы совместной работы: дуэты художников (Комар и Меламид, Римма и Валерий Герловины), группы сообщников («Гнездо», «Мухомор»), перформансные практики (опять-таки Комар и Меламид, Герловины, Михаил Чернышев, «Коллективные действия»). У молодых начала Восьмидесятых – всё значительно инфантильнее: невразумительные «бодалки», «тыкалки», «трыкалки», «ковырялки», «слоники»… И вместе с амбициями – потребность в симбиотических и групповых связках, настойчивость в устремлениях от периферии к центру влияний.

Примечательно: при относительно небольшом числе андеграундных художников, участники неофициальной культуры характеризуют ее как «тесное» пространство. Особенно тесным оно казалось новому поколению. И это понятно: любое появление на сцене новой возрастной группы всегда несет с собой проблемы самоопределения, вопросы идентичности, необходимость перепроверки правил взаимодействия, знаний «общего языка», статусов, рангов, норм, негласных конвенций. Трудность нового поколения художников Восьмидесятых – в необходимости завоевания собственного символического места среди отцов-мэтров и старших сверстников в уже заполненном коммунальном ковчеге. Причем завоевания – кратчайшим путем – без ценза цехового профессионализма, которым отличалось старшее поколение.

Эту ситуацию, вместе с оригинальными способами собственного ее разрешения, хорошо описал Юрий Альберт в одном из текстов конца восьмидесятых годов: «В своей работе я исхожу из такой модели искусства: в трехмерном пространстве расположены точки, это отдельные работы. Они соединены множеством линий. Это традиции, влияния, аналогии, ассоциации, противопоставления, подражания и т. п. Мне кажется, что эти связи важнее самих работ… Вот я и стараюсь сразу проводить линии, а не расставлять точки. Мои последние работы являются только ориентацией в художественном пространстве и вне его никакой ценности не имеют»… Из той же апелляции к тотальности заселенности художественного пространства выводится и апофатическая идентичность в известной серии его картин «Я не…»: «Я не Джаспер Джонс», «Я не Базелиц», «Я не Кабаков» и т. д.

У Вадима Захарова, работавшего в ту пору в соавторстве со Скерсисом, бывшим участником группы «Гнездо», и художник, и его искусство также выступают продуктами отношений с коллективной средой и авторитетом отцов-основателей. Отсюда – девиантная провокация как скандальный акт обнаружения подразумеваемых коллективистских фантомов, обязанных эдипальному сюжету «отцов и детей». В фотосерии «Я приобрел врагов» (1982) Захаров демонстрирует зрителю открытые ладони, с «черной меткой» отцам неофициального искусства: «В Янкилевском и Кабакове есть что-то волчье. Присмотритесь это правда!»… «Булатов, оказывается, Вы блефуете. Сейчас это опасно!»… «Классик Боря [Орлов],я Вам честно скажу – Ваши претензии явно преувеличены»… «Штейнберг, Вы же припудренный Малевич. Уясните себе это, пожалуйста»…

Неверно думать, будто в ту пору все «делали искусство». Были и те, кого больше занимала ситуация с искусством. Именно тогда формировались рецепты «захвата территорий» искусства и репертуары того, что позже стали именовать маловразумительным словом «стратегия». Тогда же появилось наивное убеждение, что реагирование, ре-активность, сдобренные болтовней об искусстве, и есть та интеллектуально-эстетическая рефлексия, без которой сегодня немыслимо никакое художественное дело. Соответственно, девиантное поведение, обычно восполняющее недостаток художественных средств, стало обозначать не только наикратчайший путь к заветным целям, но также высокий статус таких целей в культуре. В девяностые годы девиантная карьера решительно переместилась из сферы симптоматики состояния московского искусства в его «норму».

Нарушители границ

Когда же начался этот поворот к «ситуации с искусством», уравненной с амбициозной озабоченностью «стратегиями»? Когда место в сообществе стало определяющей проблематикой искусства? Когда началась смена эстетических кодов?

И здесь истоки – опять-таки, в Семидесятых. Первый – в активной борьбе художников за независимое выставочное пространство: от «бульдозерной» акции до движения квартирных выставок. Второй – в эстетическом повороте, начатом концептуалистским соц-артом Комара и Меламида, а затем продолженном литературно-поэтическими версиями концептуализма и – в той же среде – молодежным перформансным активизмом групп «Гнездо» и (позже) «Мухомор». Все эти атаки – и независимые выставки, и радикальный эстетический релятивизм Комара и Меламида, и инсценирование экзистенциальной метафизики концептуалистами, и молодежное высмеивание харизматических авторитетов андеграунда – поставили под сомнение не только прежние стили жизни и базисные ценности (например, унаследованные от Шестидесятых акты артистического самовыражения, неповторимость, уникальность, мастерство), но также саму традицию «подлинного искусства», в русле которой реализовывались альтернативные практики. Вынужденный изоляционизм закрытых художественных систем, обусловленный непримиримостью официозной идеологической цензуры, требовал не только полноценного диалога со зрителем, но и представлялся опасной угрозой перед вызовом современного мирового искусства «после поп-арта».

Отсюда – ре-активная установка на «демократическую» открытость: эгалитарность против элитарности; фрагментированная поп-культура против иерархии высоких ценностей; фарс – против цехового мастерства; разрушение серьезности – против социальных страхов и навязчивых фобий; юмор, пересмешничество, стёб – против утонченной эстетике иронии; прагматическая общность – против культа избирательной дружбы. При этом существенно сдвинут протестный акцент: сосредоточенность на неприятии советской власти замещена критикой всякой власти как таковой, поскольку, следуя формуле Пригова, «любой язык может стать советской властью». Тот же принцип был перенесен на языки индивидуальных художественных систем, дружно атакованных анархистскими фигурами партизана, пирата, провокатора искусства.

На передний план выходит леви-стросовский бриколер – Самоделкин, антагонист художника-профессионала, владеющего цеховым наследием. У Леви-Строса это тот, кто творит сам, самостоятельно, используя подручные средства в отличие от средств, используемых специалистом: правило его игры в том, чтобы в каждом моменте устраиваться с ограниченной совокупностью причудливо подобранных инструментов и материалов по принципу «это может сгодиться». В арсенале андеграундного Самоделкина тот же операционный инструментализм. Как художнику-непрофессионалу Самоделкину не доступны ни пластическая выразительность образа, ни теоретическая проработка и оформленность идеи. Его судьба – всегда находиться «между», в промежутке, в зоне «как бы»: как бы художник и как бы персонаж, разыгрывающий роль художника, имитирующий его деятельность средствами избирательных метонимий. Соответственно: картина как бы картина, живопись как бы живопись, стиль как бы стиль, образ как бы образ… Также в области теоретической: теория как бы теория, обоснование как бы обоснование, категория как бы категория, концепт как бы концепт.

Область реализации Самоделкина – зона между пластическим образом и теоретической проработанностью смыслов – всецело принадлежит миру знаков: знаку живописи, знаку картины, знаку художественного образа, знаку интеллектуально-теоретической деятельности. Соответственно, декодирование таких знаков в контексте сообщества происходит по тем же правилам: означающее знака выступает в роли как бы визуального образа, означаемое – как бы теоретического содержания, «идеи». Естественным образом, акты созерцания, замещенные кодами сканирующего «считывания», завершаются столь же инструментальными интерпретациями, что и как бы произведение. В конечном счете, всякая представленность оказывается поглощенной знаковой репрезентативностью. Даже, если речь идет о «знаках без референта».

Домашний архив

Существенно: все упомянутые перемены – ориентации, установки, замещения – реализуются не в общем пространстве культурной жизни, но «интровертно», исключительно внутри самого сообщества, под тем же знаком изоляционизма.

Конечно, приобщение Самоделкина к статусу художника невозможно без коллективистской эстетики бриколлажа: происхождение, биография, деятельность нашего бриколера не отделимы от группы, от взаимозависимых сцеплений. В начале Восьмидесятых культивирование такой эстетики становится идеологией художественного сообщества исключительно в его коллективистски-домашних, «коммунальных» реализациях.

Наиболее известная из них – просуществовавшая полтора года «APTART-gallery» (1982–1984). В названии, придуманном Никитой Алексеевым и Константином Звездочетовым, всё то же «как бы»: как бы галерея, как бы выставочный зал в 18 м^2 частной квартиры (APT от «apartment» – квартира), как бы выставочная деятельность, как бы публика. Исторически, открывшаяся в октябре 1982 года «APTART-gallery», наследница мощного протестного движения квартирных выставок середины Семидесятых. Однако по роду деятельности это прежде всего экспозиционно оформленный домашний клуб для домашних встреч и совместных акций поколения NewWave. Позже участники сложили о себе героические легенды, щедро сдобренные претензиями на первопроходство. Но в памяти остался лишь первый выставочный показ: комната, сверху до низу заполненная преимущественно текстовыми объектами и отсылками к советской агитационно-оформительской повседневности. Остальные мероприятия – достояние тех, с кем это было «первый раз».

В конце мая 1983 года состоялся коллективный выезд участников апт-арта в Калистово («АПТАРТ в натуре») – гибридное соединение памяти о знаменитой выставке 1974 года в Измайлово и поездок за город группы «Коллективные действия». Память сохранила общее веселье, насмешливую, порой саркастическую занимательность отдельных работ (вроде филипповского красного лозунга «Риму – Рим!» в кустах над водой, надписей Владимира Мироненко «Реализмус не пройдет» и «Modernismus не пройдет», веревочных конструкций Свена Гундлаха и Сергея Мироненко), но ничего от проблематики мирового искусства. Очевидно, для отечественного лэнд-арта, например, не было ни творческих предпосылок, ни интеллектуальных ресурсов. При всей озабоченности горизонтом Другого мира, референтной группой оставались домашние.

Еще одно «как бы» начала Восьмидесятых – замещение историко-критической работы по осмыслению идей и практик андеграундной культуры коллективным трудом самоархивации.

Параллельно журналам русского зарубежья Семидесятых («Третья волна», «A-Я») московское художественное сообщество приступает к ревизии собственных практик. При этом ревизия эстетическая (теоретическая, рефлексивная) сразу же трансформировалась в ревизию реальную. В конечном счете художественные инспекции, инвентаризации и описи свелись к коллективному производству архивной документации. Сначала (1981–1982 гг.) это были «Папки МАНИ» (Московский Архив Нового Искусства): собранные вместе конверты с фотографиями работ и текстами художников. Затем – усилиями Вадима Захарова и Георгия Кизевальтера – был сделан двухтомный альбом «По мастерским» (1982–1985), где наряду с фотографиями художников в мастерских были включены также тексты интервью. Еще один пласт документации – альбомы фотографий художников, созданные Кизевальтером: «Любишь меня, люби мой зонтик» (1984) и «Комнаты художников» (1985), посвященный бытовому, «этнологическому» контексту домашней художественной жизни. Почти в те же годы свою мемуарную инспекцию неофициального искусства провел Илья Кабаков в «Записках о неофициальной жизни в Москве»: «60-е годы» (1982) и «70-е годы» (1983). Наконец, обширный документальный архив представляют собой многотомные «Поездки за город» и шесть «Сборников МАНИ», составленные Андреем Монастырским (с 1986 года по 1991 год).

Действие вируса множащегося документирования, разумеется, не исчерпывается приведенными примерами и первой половиной Восьмидесятых. Инспекции (группа «Инспекция Медицинской герменевтики»), отчеты, документы, фотографии, архивы – всё это продолжалось и позже, за чертой Восьмидесятых. В таком контексте архив был больше чем свод документов: это был еще и как бы музей. Поздние выставки эту музеефицирующую тенденцию своими экспозициями не только продемонстрировали, но и укрепили.

Крушение геронтократии

Сомнения в вечности советской ночи начинались исподволь: к кремлевским геронтократам зачастил Танатос – божество смерти, сын Ночи и брат Сна. Первым, 25 января 1982-го, с ним ушел «серый кардинал» Суслов, контролировавший отделы ЦК по агитации и пропаганде, Политуправление советской армии, Министерство образования, Министерство культуры СССР, Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, Государственный комитет по кинематографии, Гостелерадио, Главлит, ТАСС, связи КПСС с другими коммунистическими и рабочими партиями, внешнюю политику СССР и творческие союзы писателей, журналистов, театральных деятелей, художников, архитекторов… Старожилы помнят его девиз: «На идеологии не экономят!». Похоронили идеолога партийной ортодоксии у кремлевской стены рядом с могилой Сталина.

Затем (10 ноября того же года) отошел «верный ленинец», орденоносный «двубровый орел» – Брежнев. Заступивший его место чекист Андропов, верный соперник Суслова, на идеологии также не экономил: «юрьев день» оказался куда жёстче прежнего времени убитых надежд. Почти двухлетнее андроповское правление осталось в памяти сбитым южнокорейским пассажирским «Боингом-747» и облавами в магазинах, кинотеатрах, банях, парикмахерских, пригородных электричках и других местах скопления людей с целью выявления прогульщиков работы и учебы. В 1983 году был арестован и осужден на два года лагерей художник-карикатурист Вячеслав Сысоев.

Еще при жизни Андропова, в июне 1983 года, брежневский выдвиженец Константин Черненко – для Брежнева просто «Костя» – сделал программный доклад: «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии», положивший начало борьбы с «идейным и эстетическим ущербом», наносимым самодеятельными эстрадными группами с репертуаром «сомнительного свойства». Главной мишенью крупномасштабной войны на фронтах культуры оказались исполнители русского рока. Выступление на самодеятельных концертах было приравнено к незаконной предпринимательской деятельности, нарушающей монополию компании Росконцерт, и грозило тюремным заключением. В художественном андеграунде жертвами андроповско-черненковской борьбы стала группа «Мухомор». За магнитофонный альбом «Золотой диск» троих членов группы – Свена Гундлаха, Константина Звездочетова и Владимира Мироненко – отправили на перевоспитание в армию; в том же 1984 году группа распалась.

13 февраля 1984 года Константин Черненко единогласно был выбран Генеральным секретарем. В памяти он остался телевизионной картинкой бессильного задыхающегося старца, испуганного невидимым зрителю краем открытой могилы… Со страниц газет призывал «выйти на новые рубежи», «превратить школьный класс в рабочий!», докладывал о «дальнейшем развитии и повышении эффективности бригадной формы организации и стимулирования в промышленности», о «подъеме благосостояния трудящихся». Потом еще о чем-то. Мучительную агонию геронтократии прервал Танатос: спустя год с небольшим после партийной интронизации семидесятитрехлетний Генсек скончался от остановки сердца и стал последним похороненным у кремлевской стены.

Перелом

Прямой сигнал к мобилизации «творческой интеллигенции» (в тот момент речь шла исключительно об интеллигенции «статусной») – мобилизации в поддержку перестройки – был дан Генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым 27 октября 1986 года. Возражая Лигачеву и Громыко, обрушившимся на идеологические ошибки писателей, Генсек заявил: «Нам надо делать так, чтобы большинству вопросов литературного творчества, оценку произведений давали сами художники, их творческие союзы, а не Комитет государственной безопасности или Центральный комитет». (В Политбюро КПСС. М., 2006. С. 99). В декабре того же года руководство СССР приняло решение отказаться от уголовного преследования инакомыслия.

При потворстве кремлевских реформаторов с 1987 года в ход идет тактика прецедентного расширения пространства разрешенной свободы: сначала под лозунгом «перестройки» и «гласности» вместе с критикой брежневского «застоя», затем – «перестройки» вместе с критикой сталинизма, наконец – под знаком перестройки советской системы в целом. Осенью 1989 года «Новый мир» печатает «Архипелаг ГУЛаг».

Память не сохранила никаких «открытий» из публикаторского бума (сам был публикатором прежде запретных текстов), зато риторические матрицы пропагандистской демагогии тех лет легко восстанавливаются: «командно-административные методы», «расширение демократии», «приоритет человеческих ценностей», «Общеевропейский дом», «новое мышление»… Партаппарат и общество сообща трудились над новым жаргоном.

От андеграундной культуры, собственную творческую свободу уже отстоявшую, власть ждала лояльности, не конфронтирующей с «перестройкой». На сцене общественно значимых сил конца Восьмидесятых, где появляются прежде репрессированные диссиденты, с их приоритетом правозащитной тематики, либеральные коммунисты, ставшие лидерами «демократов» и «неформалы», объединявшиеся прежде всего по направлениям деятельности, – художники неофициального искусства, безусловно, должны быть отнесены к последним. Та же, что у «неформалов», склонность к временным объединениям, к самоуправлению, к созданию собственной микросреды, к преобладанию горизонтальных связей. Та же импульсивность, спонтанность и – обескураживающее безразличие к выстраиванию социально значимых системных образований.

Знаки перемен

Все заботы, надежды, вся активность художников сосредоточилась на выставках. И это была не только активность художников андеграунда, традиционно мифологизировавших выставочную деятельность. Выставок хотели все: и молодые, и те кто ждал своей очереди десятилетиями, и те, кто числился в областных и республиканских творческих союзах, и те, кто ни в каких списках не значился.

В МОСХе повторяются «оттепельные» стратегии: конец 1986 года был отмечен XVII молодежной выставкой, демонстрировавшей в официальных залах на Кузнецком мосту «разнообразие творческих поисков». Впервые после Манежа 1962 года либерально настроенными искусствоведами и социологами была осуществлена попытка компромиссного соединения искусства «канонического» и «неканонического»: «реформаторского» (внутри канона) и «другого», от официозных рамок независимого. Устроители использовали широкий набор обоснований (прежде всего социологических), чтобы не исключать художников по эстетическим критериям. Проблематика самозаконности современного искусства была замаскирована, подменена проблемами «современной молодежной культуры», что и подчеркивалось театрализованным, фарсово-балаганном оформлением экспозиции. Выставка тут же стала медийным событием: представленные в одном месте гибридный модернизм «левого» МОСХа, полуабстрактная декоративная живопись, лирические и пафосные «самовыражения», гротеск и шутовство, наконец, просто возрастная витальность обернулись поводом для дискуссий о «судьбах соцреализма», от которых выставка себя не дистанцировала. Официозный в ту пору А. Якимович писал в журнале «Искусство»: «Благодаря Союзу художников и Молодежному объединению при нем молодые имеют такие возможности работать, каких нигде в мире не имеет начинающий художник… Ничего особенно хорошего не выставили, да и негде взять. Но оказалось, что само приобщение к новому мышлению, сама перестройка подхода к выставке действует как живая вода. И сама выставка оказалась живее, контактнее, праздничнее, чем любой из экспонатов» (Искусство, 1987, № 4, с. 20).

Однако самое интересное происходило за чертой официальной художественной системы – на путях легализации андеграундных художественных практик и малоизвестных публике типов художественной активности. С одной стороны, это было возвращением к модели триумфалистских выставок Семидесятых в павильоне «Пчеловодство» и в Доме культуры на ВДНХ, а позже – на Малой Грузинской: сборные, эклектические экспозиции «разных тенденций», вперемешку представлявших творчество тех или иных художников московского подполья. С другой – репрезентации групповых, коллективных идентичностей за пределами стиля: здесь участники выставок обычно объединялись складывавшимися на протяжении многих лет «общими взглядами», дружбой, судьбой, теоретическими спекуляциями.

Первой модели следовал Выставочный зал Красногвардейского района (в просторечии «на Каширке»), прославившийся выставкой «Художник и современность» (февраль 1987), которую провело эфемерное Первое творческое объединение московских художников. Наряду с живописцами различных направлений здесь участвовали также представители московского концептуализма и соц-арта. Художники-устроители выставки решительно отказались от деления искусства на «разрешенное и запрещенное». Более того, через газету «Московский художник» они призвали к созданию творческо-выставочных межсекционных объединений, которые могли бы самостоятельно проводить «проблемные выставки», привлекая к их организации искусствоведов. Из других выставок «на Каширке» памятными оказались «Геометрия в искусстве», посвященная юбилею Малевича (1988) и, конечно же, демонстрация первой музейной коллекции, собранной Андреем Ерофеевым при музее Царицыно: «В сторону объекта» (1990).

Вторую модель реализовал «Клуб авангардистов» («КЛАВА») (1987-89 выставочный зал Пролетарского района) «на Автозаводской». Здесь выставлялись концептуалисты разных поколений: объекты, тексты, инсталляции. Господствовали дух коллективизма и сгущенной контекстуальности. Из выставок запомнилась первая, растянутая на двухнедельные этапы. Прочие – как их продолжение. Особняком – «Передача энергии» И. Кабакова: мусорные почеркушки соединенные друге другом веревочками-«проводниками энергии». Из самых молодых – воспитанники Звездочетова «Чемпионы мира», ориентированные на лидерство, рекорды, на идеологию «Великой Победы», однако в искусстве иных следов, кроме притязаний, не оставившие. Особое место заняла выставка «Исследования документации» (ноябрь 1989): музеефицированная инсталляция (черный бархат, кварцевые лампы) фотографий пленэрных акций «Коллективных действий» – сюжет, впоследствии не раз варьировавшийся в других экспозиционных решениях.

Третью модель, изначально ориентированную на историко-культурную, музеизирующую перспективу представляло Творческое объединение «Эрмитаж» (зима 1986–1988) в Беляево, собравшее вокруг себя около 200 художников разных ориентаций, а также фотографов, архитекторов, искусствоведов социологов. Одна из самых значимых выставок того времени – двухчастная «Ретроспекция. 1957–1987» (1987), где впервые были показаны прежде исключенные из советской культуры художники-эмигранты. Там же, в «Эрмитаже», прошли и большие тематические выставки: «Жилище» (1987) с действом Германа Виноградова, «Визуальная художественная культура» (1987); из персональных запомнились организованная Кабаковым ретроспектива Юло Соостера, ретроспективы Юрия Злотникова, Владимира Слепяна, Бориса Турецкого, выставки Ивана Чуйкова («7 фрагментов», 1987), Эдика Штейнберга в ноябре того же 1987 года.

Выставки заметно изменили конфигурацию представлений о состоянии искусства московского андеграунда. Сами же изменения шли с чудовищным сопротивлением идеологического аппарата на всех уровнях. Каждая выставка встречала чиновничье противодействие идеологических экспертов из районных отделов культуры. Особенно трудным был «юбилейный» 1987 год – год семидесятилетия Октябрьской революции. Именно в этом году легализация неофициального искусства столкнулась с очередной газетной кампанией, направленной на его дискредитацию.

Выставочная активность стимулировала становление трех важнейших для постандеграундного искусства институциональных измерений: коллекционирование (включая музейное), галерейное дело и – историко-искусствоведческую работу с наследием послевоенного периода. Последнее измерение крайне размыто и двусмысленно по сей день: собственного научного обоснования оно еще не обрело.

Механизмы признания

Известность, обязанная молве, и художественное признание в андеграунде не совпадали. В толках о «значении, роли и месте» того или иного художника, феномена искусства последним аргументом оставался «гамбургский счет». На деле, как и прежде, андеграунд начала Восьмидесятых не имел иных форм (суб)культурной интеграции (т. е. признания за художником особого статуса, признания новых концепций идентичности и лояльности), кроме устойчивости персонального мифа, поддержки сообщников и патерналистских поощрений старшими младших. Каким бы не был символический капитал, равновесие сил покоилось на подразумеваемом: легитимность следовала из соблюдения конвенций, знание конвенции – из принадлежности к коллективу и ориентациям на «правильную» референтную группу; манера, стилистика оспаривания конвенций демонстрировала уровни притязаний.

Во второй половине Восьмидесятых прежние механизмы легитимирующей интеграции уходят в прошлое вместе с самим андеграундом. Начиная с 1986 года градус противодействия аппарата цензуры постепенно снижается, открывая двери тактикам включения прежде запретного в официальные советские институты: таковы, например, левомосховская XVII молодежная выставка-капустник на Кузнецком мосту или фильм Сергея Соловьева «Асса» (1987) – показательная самореализация молодого поколения в патерналистской резервации «эксперимента». Признание здесь не преступает оптики этнографии: на Кузнецком – посредством социологического выявления и классификации особой «аборигенской» (суб)культуры в рамках МОСХа; в фильме Соловьева – через экзотику молодежного стиля жизни (но не искусства!), контрастно вписанного в контекст мелодраматического кича.

Поступательная адаптация неофициальной культуры «перестройкой» была не только ее легализацией, но одновременно и ее масс-медийным освоением, в конечном счете – масс-медийной эксплуатацией. Примечательно: политическое поле, в зону притяжения которого масс-медиа пытались втянуть новое искусство, художников андеграунда мало интересовало.

В Восьмидесятые политическое остается для художников в сфере неразличения. Политическое присутствует условно – как знак, как художественно тематизированный мотив языковой сферы: языка идеологии, языка газет, языка агитации и пропаганды. Область освоенного искусством крайне невелика, сегментарна: масс-медийные идеологемы, воспроизведенные шариковой ручкой на газетах у Д. Пригова («Перестройка», «Гласность, «Горбачев», «Рейган»…), инсталляции С. Мироненко («Первый свободный кандидат в президенты СССР. Сволочи. Во что страну превратили!»), картины-объекты С. Гундлаха (серия «Потемкино»)… Об интеллектуальном, рефлексивном освоении социально-политического поля говорить вообще не приходится.

Кульминационные точки актуальности – актуальности искусства и актуальности общества – явным образом не совпадали.

«Эра рынка»

Кульминацией «перестройки» был 1989 год: год Первого съезда народных депутатов СССР, когда страна приникла ктелевизорам, упиваясь разоблачительными свидетельствами правдолюбцев, эйфорией открытых дискуссий и пропагандистскими фантазиями экономистов.

Но для неофициального искусства судьбоносный перелом наступил годом раньше. Его символом стал проведенный в Москве международный аукцион русского и советского искусства Сотбис (7 июля 1988 г.). Закулисная сторона этой аферы остается непроясненной до сих пор. Так или иначе, проведение аукциона и пропаганда «свободного рынка» совпадают с отказом власти от субсидирования искусства. Государство, Министерство культуры отказываются от прежних форм протекционизма. В частности, с 1988 года предприятия, колхозы и совхозы освобождаются от обязательных приобретений произведений искусство из Художественного фонда СССР. Более чем двадцатитысячной армии советских художников был предложен путь коммерциализации искусства, независимого от прежних форм идеологии. Реформисты из ЦК КПСС, боровшиеся с противостоящей им системой номенклатуры, всячески поддерживали миф о будущем рыночном процветании страны, культуры, искусства. Переход системы культуры на хозрасчет и самоокупаемость описывался пропагандистами перестройки как счастливая возможность «раскрыть новые творческие резервуары», внести дух «творческого соревнования» и «здоровой конкуренции».

Демонстрацией эффекта конкуренции между двумя системами ценностей послужил проведенный по инициативе Министерства культуры СССР аукцион «Сотбис». Кроме наследия русского авангарда (работы А. Родченко, В. Степановой, Н.Удальцовой, А. Древина, М. Эндер) на аукционе было представлено сто произведений вчерашних «неофициальных» художников: Г. Брускина, И. Кабакова, Д. Краснопевцева, Э. Штейнберга, В. Немухина, И. Копыстянского, С. Копыстянской, Д. Плавинского, И. Чуйкова, В. Янкилевского и совсем молодых – В. Захарова, Н. Филатова, С. Шутова. На глазах шокированной публики за несколько картин Гриши Брускина было заплачено около миллиона долларов.

Необычайно высокие цены аукциона за произведения, которые еще вчера объявлялись «неискусством», породили широкое убеждение, будто страна обладает не только славным прошлым, но и богатым настоящим. Пропагандистский успех «Сотбис» подтвердил новый курс Министерства культуры: искусством можно (и нужно) хорошо зарабатывать и помимо госзаказов.

Впрочем, аппарат минкульта, способствовавший коммерческим операциям на внешнем рынке, о внутреннем и не заботился. Стенания радетелей национального достояния о том, что наше искусство, минуя отечественного зрителя, навсегда уходит в зарубежные коллекции, мало кого трогали. В ту пору аукцион и его коммерческий успех воспринимались художниками и обществом не только рубежной датой конца подполья, но и почетным пропуском в «Общеевропейский дом». Неофициальная культура перешла в «просто» культуру, в культуру без прилагательных. На следующий день после трюка «Сотбис» московское художественное сообщество вместе с героями аукциона отправилось в увеселительное пароходное плавание, устроенное Клубом авангардистов.

Позже стало ясно: переход из андеграунда в мир коммерческого признания означал суровый и необратимый конец прежней коллективистской культуры. Рынок разблокировал индивидуалистический прагматизму вместе с ним – освободил прежние силы сцеплений. Реальный, не воображаемый арт-рынок как системный регулятор художественной жизни оказался для искусства андеграунда совершенно новой идеологией и новой действительностью. Искусство и художники обнаружили себя в ином гравитационном поле, которое требовало иного языка описания, иных истолкований: теперь уже не ньютоновской физики «притяжения» и «силового взаимодействия», но, говоря фигурально, владения знаниями геометрических эффектов проявлений искривления пространства-времени в рамках неевклидовой геометрии общей теории относительности. Такими знаниями не делились; каждый был сам за себя. «Коммунальное тело» трансформировалось в тусовку.

Конечно, неверно сводить все к инсценированному властью аукциону. Приобщение к международному рынку искусства началось задолго до Сотбис. Но прежде речь шла исключительно о «черном рынке», о простейших формах приватных практик купли-продажи. Системный арт-рынок требовал дополнительных координат. Прежде всего – проясненного статуса как самой продукции (место искусства), так и его продуцента, с изменениями и ростом которых связаны экономика и дистрибуция искусства. Тут одного аукциона,т. е. вторичного рынка без рынка «первичного», системного – явно недостаточно. В годы «перестройки» первичный рынок временно заменили западная газетная пресса, масс-медиа, энергично откликавшиеся на все выставочные инициативы в Москве и за рубежом. Интерес к новому искусству, представленному на выставках, тут же обернулся заманчивыми предложениями покупок, закупок, зарубежных выставок-продаж. Московские художники появляются на международных ярмарках: на парижской FIAC (1987), на ARCO в Мадриде (1988), на KunstMesse в Базеле (1988), не говоря уже о множестве западных галерей. Именно здесь активировались прежде латентные процессы конвертирования символического капитала в финансовый и, соответственно, по мере успеха – переход в иные регистры символического капитала.

Внесенный рынком разрыв между ценой и ценностью, рассогласованность между капиталом символическим и денежным, с одной стороны; рыночный успех как определяющий универсальный критерий, объединяющий собой успех в прочих сферах (социальной, экономической, масс-медийной) и как решающий аргумент в эстетическом разномыслии, с другой, – одно из главных испытаний андеграундного искусства.

Ярче всего это проявилось на примере выселенного дома в Фурманном переулке, где весной 1986 года получили мастерские художники К. Звездочетов, С. Гундлах, С. Мироненко, В. Захаров, Ю. Альберт, А. Филиппов, к которым затем присоединилось множество других «художников с Фурманного». Сквот в скором времени стал местом паломничества иностранных туристов, галеристов, дилеров, коллекционеров, корреспондентов. Сами же сквоттеры превратились в коммерческий кооператив по производству перестроечных сувениров для иностранцев «Made in USSR». Фурманные художественные промыслы изготавливали всё: от коммерческой клюквы до коммерческого «не-искусства», стутже придуманными бирками «постконцептуализма», «новой фигуративности» или «нового фигуративизма»… При этом «концептуалисты», симулируя работу живописца, тут же перешли на производство картин, лишь потому, что они лучше покупались, чем объекты или инсталляции.

Рынок решительно менял правила игры, ясность границ, контуры прежних идентичностей. Готовность к ангажированности, сведение искусства к потаканию товарному фетишизму, наконец, к «денежному товару», к коммерческой профанации и наркотическому одурению от запаха шальных купюр – все это и по сей день остается неосмысленным наследством «рыночного поворота» Восьмидесятых.

До сих пор художникам трудно свести цену и ценность: был ли по деньгам товар? или – по товару и деньги?

Сообщество взаимного восхищения

Внятной помощи арт-критики в ответе на вопрос о соотношении цены и ценности художественной продукции Восьмидесятых не нашлось ни в ту пору, ни позже. Прежде всего – по причине отсутствия обязательных, неотменяемых предпосылок: независимости и профессиональной компетенции. О независимости и слышать не хотели; профессионализм замещался энтузиазмом. Перепрофилирование советской критики в «современную» шло одновременно по линиям пропаганды (либеральных идей, рынка, новых имен, нового языка, тех или иных доктрин художников) и арт-журналистики (новые события, необычные феномены, неизвестные прежде художественные практики).

Критика формировалась общим руслом «гласности» – т. е. ослаблением цензуры в сфере масс-медиа и спросом на заполнение «белых пятен истории». Со второй половины 1988 года неофициальному искусству осторожно открывают страницы специальные журналы, вроде «Декоративное искусство СССР», «Творчество», «Искусство»; впрочем, о замалчиваемых либо запретных прежде именах и темах сообщают и многотиражный «Огонек», и «Сельская молодежь», и журналы Прибалтики, не говоря уже о газетах.

Часто новые темы в искусствоведческой журналистике обязаны все той же инерции коллективистской культуры андеграунда. На месте независимых суждений, критической дистанции – симбиоз, взаимовыгодные продвижения, в своем роде «семейный бизнес». Новое искусство пропагандируют и оппортунисты: те, кто еще вчера восхищались «образным богатством» советской книжной графики или «новаторской живописью» Брайнина и Назаренко. Теперь они – адепты нового культа, его миссионеры и популяризаторы.

В области теории современного искусства – доморощенная отсебятина, порой откровенный вздор, обязанный случайному чтению, пересказам, пересудам, слухам. В искусствоведческих суждениях пугающий дефицит ясных критериев, методов и техник анализа, интерпретации. Авторы не доверяют ни своему глазу, ни доказательной силе собственных суждений. Читателю предлагаются либо адаптированные, либо нарочито усложненные – но всегда некритические – версии самоистолкований художников, местные легенды и мифы.

Ситуация отчасти объяснимая: многие прозелиты и пропагандисты в ту пору еще не видели искусства XX века в оригиналах, не представляли его масштабов, особенностей материала, не были знакомы ни со спецификой музеев современного искусства, ни с формами и способами его экспонирования.

Все эти особенности ситуации Восьмидесятых в той или иной мере воспроизводились и позже. В этом смысле можно говорить о «родовых» характеристиках постсоветской арт-критики. Прежде всего, это – ограниченный кругозор, неразвитость, непроработанность терминологического и понятийного аппарата, оторванность от современной эстетики, от истории и теории современного искусства, слабая артикулированность собственных методов анализа. Арт-критик, лишенный твердой почвы знаний, вторит разъяснениям художника, диктофону, пересудам коллег, но не суждениям своего ума и опыта. Отсюда слипание языка критики с жаргоном художника. В художественных предпочтениях – наивное тяготение к литературности, к «приколам», инфантильности, стёбу; и – пугающая немота перед абстрактными формами визуальности. В конечном счете – тексты для тех, кто привык довольствоваться содержаниями на уровне изображений и толкований ключевых концептов. Проще говоря: либретто вместо музыки.

Арт-критика Восьмидесятых сформировала парадигму, которую до сих пор не подвергла строгой перепроверке: от андеграунда она унаследовала симбиотическую связь с дискурсом художника и ассоциативную «междисциплинарную эрудицию», позволяющую произвольно притягивать за уши любую модель, схему или метафору из любой понравившейся автору области; от перестройки – пропагандистский журнализм, воспитанный советской идейностью и оппортунизмом. В результате мы и сегодня имеем устойчивые типические особенности прошлого: доминирование риторической аргументации, нацеленной на убеждение вместо аналитической работой, формирующей доказательства; понимание дела критика как носителя дискурса «власти» и одновременно как ангажированной обслуги в общем деле прославления «звезд»; эстетизация «звезд», культ успеха, обязанный «рейтингам»; наивная вера в тождество рыночной цены и ценности…

Этими же особенностями арт-критики Восьмидесятых пронизана и ментальность тусовки следующих десятилетий.

Дом открытых дверей

Конец Восьмидесятых – возможность практической встречи с Другим миром. Химерический Запад андеграундного воображения – некий «Запад вообще», который имел мало общего с повседневностью, скажем, Германии, Франции, Италии или США – обретает плоть конкретной действительности. Притом действительности, открывавшейся готовностью к доброжелательному, конструктивному диалогу, сотрудничеству.

Основополагающей формой такого диалога-в-сотрудничестве стали заграничные выставки: музейные, муниципальные, галерейные. Все они имели чрезвычайный успех. Одна из первых таких выставок – «Живу – вижу» в Бернском музее (лето 1988) сопровождалась обстоятельным каталогом, большей своей частью подготовленным в Москве. В другой части света, в Сеуле, в том же году – «Олимпиада искусств» – и здесь, опять-таки, московские художники, опять-таки, пространный, неподъемный по весу каталог… Перечень подобных инициатив весьма насыщен. В списках персональных и коллективных выставок художников Восьмидесятых география и своеобразие институций поражают своей широтой и непредсказуемостью. Способы существования московского постандеграунда резко обрели номадический характер.

Мотивации кочевничества – либо челночного, либо с длительными задержками – обусловлены были преимущественно экономическими и техническими причинами: реальным рыночным спросом, свободой от таможенных пошлин (при вывозе из Москвы пошлины могли составлять сто процентов стоимости произведения!), более комфортными условиями работы. Впрочем, не всегда всё сводилось к «твердой валюте»: работа за границей предполагала радикально иной контекст, иного зрителя и критика.

При всей перестроечной эйфории такой критик пытался пробиться к темам, которые не особенно заботили москвичей. Помню, после обзорной лекции со множеством слайдов в одном из немецких университетов, где на кафедре истории искусств собрались искусствоведы, музейные работники, эстетики, философы, меня допрашивали с пристрастием: чем объясняется коренной разрыв с наследием авангарда? почему искусство контркультуры застряло в маньеризме? где следы осмысления общего трагического опыта? отчего художники столь безразличны к требованиям формы?..

Сходные ситуации повторялись в других городах, других странах. Кредит интереса и внимания явно опережал возможности возврата.

Другая линия инициатив, открывавшая двери диалогу – совместные выставки, включавшие московское искусство в контекст искусства других стран. Например, выставки «Мир и война глазами художников» (Москва-Гамбург, весна 1988 года), Исkunstво. Московские и западноберлинские художники (Берлин февраль 1989 – Москва июнь 1989),«10+10: Современные Советские и Американские художники» (1989–1990). Каждое из этих событий сопровождалось изданием каталогов, откликами в газетах и журналах.

Увы, развития диалога не состоялось. Нищие художники из нищей страны решали насущные материальные проблемы: обзаводились фото и видеоаппаратурой, дорогими инструментами, материалами, завязывали необходимые коммерческие связи, осваивали язык банковских операций. При необходимости же – монологически воспроизводили московский бред интерпретаций, от попыток перевода которого теряли дар речи даже поднаторевшие в тонкостях русских диалектов слависты.

Следующей распахнутой дверью в мир Другого, способствовавшего процессам климатического изменения местного художественного контекста, стала интенсивная – абсолютно уникальная, к сожалению, не повторявшаяся с тех пор – чреда выставок современного западного искусства. Первое место здесь принадлежало Центральному Дому художников: сначала, в мае 1987 года, инсталляции и объекты Юзефа Шайна; затем – в сентябре 1988 года – Гюнтера Юккера; летом 1989 года – художников европейского авангарда 50-70-х годов из коллекции Герхарда Ленца-Шёнберга («Европейское движение в изобразительном искусстве с 1958 года по настоящее время»), «Направления итальянского искусства. Рим 1947–1989», развернутые ретроспективы Отто Херберта Хаека, Роберта Раушенберга, Френсиса Бекона; весной 1990 года – большие ретроспективы Жана Тэнгли, Гилберта и Джорджа, Яниса Кунеллиса; и уже в заключение, в 1991 году – показ Джеймса Розенквиста… Параллельно в Музее Изобразительных искусств демонстрировались классики модерна: «Марк Шагал. К 100-летию со дня рождения художника» (1987), «Пикассо в Барселоне» (декабрь 1988), Ганс Арп (1990), Генри Мур (осень 1991).

И, наконец, еще одна дверь в Другой мир – в плохо знакомый, почти никак не осмысленный мир собственного художественного прошлого. Дверь эта приоткрылась еще в первой половине Восьмидесятых (если не вспоминать отдельные инициативы прошлых десятилетий) чрезвычайным событием того времени – большой выставкой «Москва-Париж. 1900–1930», прошедшей в 1981 году в Пушкинском музее. Прежде запретный, замолчанный русский авангард предстал здесь в своем исходном контексте – в русле революционных движений французского искусства первой половины XX века. На фоне гнетущей монотонности манежного агитпропа недоступное еще вчера искусство авангарда оживляло пьянящим воздухом творческой свободы. Для проблематики неофициального московского искусства тех лет – для художественных практик, для теоретической рефлексии, вообще для сопоставительных масштабов – выставка оказалась необычайно плодотворна.

Теперь, в «перестройку», после изнурительной идеологической диеты, русский авангард монографически демонстрировался в Третьяковской галерее: осенью 1988 – выставка произведений Павла Филонова, в январе 1989 – Казимира Малевича, в апреле – Василия Кандинского, в декабре – Любови Поповой, в октябре 1990 – Эль Лисицкого.

Изменили ли все эти сквозняки московский культурный мир? Безусловно. Открытость стала основополагающей предпосылкой всякой культурной работы, всякого искусства. Однако те же сквозняки разом открывшихся дверей еще более обострили главную проблематику московского художественного мира – проблематику идентичности. Обсуждение ее – отдельная тема, захватывающая трансформационные процессы московского искусства в Девяностые. Но исток одного из главных сюжетов этих процессов – круговая порука нарциссического коллективизма тусовки – всецело принадлежит Восьмидесятым.

Конец века

1991 годом завершаются Восьмидесятые, а вместе с ними – мощные тектонические сдвиги, менявшие карту Европы: конец холодной войны, ликвидация «железного занавеса», падение Берлинской стены, распад Варшавского блока, вывод советских войск из Афганистана, наконец, демонтаж социалистической системы и обвальное крушение коммунистической власти.

1991 годом заканчивается и XX век, а вместе с ним – проблематика революционного переустройства мира, унаследованная от XIX столетия. Заканчивается эпоха коллективного «мы», массовых движений и героической личности, бросающей вызов репрессивным тотальностям.

Прежде сложившаяся система культуры вступила в полосу затяжного кризиса. Или, правильнее, – если под кризисом понимать изменение внутрисистемных отношений – в зону совокупных кризисов. Типология главнейших из них актуальна по сей день: кризис идентичности (противоречие старых и новых ценностей), кризис легитимности (недоверие к структурам господства и лояльности), кризис участия (конфликт между традиционными и новыми элитами), кризис интеграции (борьба за признание особых статусов, новых концепций идентичности и лояльности), наконец, кризис дистрибуции (настоятельная потребность в перераспределении благ, ценностей, жизненных шансов)…

Для России это стало также разрушением гегемонии прежних типов гуманитарной культуры. Порядок общезначимого, а вместе с ним и прежние оппозиции начали стремительно осыпаться. Необратимая эрозия культурной почвы, усиленная экспансией постсоветского консюмеризма, поставила под угрозу и привычную экологию искусства. Законы индивидуалистического, прагматического типа культуры требовали кочевничества, челночной приспособляемости, готовности к ангажированности, умения быстро распознавать коды товарности и курсы наиболее выгодного конвертирования. Соответственно, трансформировались и законы коллективистского типа культуры. На первый план вышло подчеркивание сакральной уникальности местного контекста: особый культурный ландшафт, героика «нонконформизма», тусовочные иерархии, статусы, роли в перераспределении условных знаков символического капитала…

Позже искусство Восьмидесятых стало неуклонно лишаться своего культурно-политического контекста, а вместе с ним – прежних масштабов, ясных критериев, наглядной очевидности первичных толкований. Сегодня оно – неразобранный архив – достояние нераспутанных историй, легенд, мифов, инсинуаций, самооправданий и сведения счетов с прошлым: то есть всего того, что неизменно сопутствует строительным площадкам исторической деконтекстуализации. В нынешних коллекционно-выставочных набросках будущей истории искусств Восьмидесятые присутствуют исключительно хронологически. Внятность художественных высказываний тонет под натиском графоманской кружковой эзотерики, круговой поруки герметизма и навязанной публике тотальности тавтологических автокомментариев.

Однако искусствовед вынужден констатировать: помимо календарно-этикеточных разметок никаких Восьмидесятых как самодостаточной величины («период», «стиль», «оригинальное художественное движение») в нашем искусстве не существует. Первая половина восьмидесятых годов остается смысловым завершением Семидесятых, вторая – служит прологом Девяностых. Впрочем, при смене оптики – скажем, на уровне микроистории: истории поколений, художественных карьер, «генеалогического древа» постсоветской арт-системы – Восьмидесятые, уверен, сообщат нам немало занимательного.

Москва, октябрь 2012 года

Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР: сб. мат./ Г. Кизевальтер (ред. – сост.). М: Новое литературное обозрение, 2014. – С. 103–135.

Что такое искусство?

Признаюсь, меня восхищает решимость философов отвечать на фундаментальные и одновременно предельно конкретные вопросы. Когда, быть может, в следующий раз им предложат объяснить «Что такое музыка?», «Что такое архитектура?» «Что такое дизайн?», они, полагаю, с тем же энтузиазмом, ответят и на такие вопросы. Однако попытаемся отступить от инерции готовых ответов, воспроизводящих готовое знание. Даже, если градус решимости грозит заметным снижением. Сменим оптику вопрошаний. Присмотримся к тому, что осталось в тени исходного вопроса. Разве в постановке темы сегодняшнего обсуждения не заявляет о себе некое «подразумеваемое», которое уже давно переиздано всем здесь присутствующим нашей общей культурной ситуацией? И разве это «подразумеваемое» не есть живой нерв действительно занимающего нас вопроса? Конечно, не вопроса о том, что такое искусство, искусство как таковое, не вопроса о том как должно мыслить феномен искусства. В такой архаическо-эссенциалистской постановке сюжеты эти мало кого волнуют. По-настоящему волнующий нас вопрос сводится к другому: что такое современное искусство? Искусство это или не искусство? Морочат ли нам голову с тем, что «я тоже так могу» или нет? И чем на самом деле занимаются его представители? Давать ли Министерству деньги на поощрение этого искусства либо, напротив, урезать? И вообще – не похоже ли здесь все на сказку Андерсена про голого короля? И тогда чем плоха инерция готовых ответов и веками проверенных критериев, если она разрывает круговую поруку обмана?..

Согласимся: и в самом деле – никаких наслаждений, восторгов, анафор и тому подобных восхождений и вознесений к прекрасному, о которых учит эстетика готовых ответов, современное искусство не обещает. Здесь мы имеем дело с некоей новой действительностью. И если ее проблематика каким-то образом будет обсуждаться и на последующих круглых столах – самое время уже сейчас обернуться к теме современного искусства.

Надо сказать, что тема эта болезненна не только для постсоветской России. В 1948 году Ханс Зедльмайр (крупнейший австрийский искусствовед XX века) выпустил своего рода манифест, который назывался «Утрата середины». Прежде, в 1933 году он защитил диссертацию, вступил в национал-социалистическую партию, спустя три года возглавил кафедру истории искусства Венского университета, где был продолжателем знаменитой венской школы искусствознания. Как вы знаете, в Германии и в Австрии современное искусство до 1945 года было поляризовано: на одном полюсе – партийное искусство для народа, на другом – антинародное дегенеративное искусство.

Так вот Зедльмайр, который продолжил искусствоведческую работу и после того, как его на короткое время отстранили от преподавания из-за пребывания в нацистской партии, в своем манифесте «Утрата середины» обрушился – теперь с позиций убежденного христианина – на искусство модерна как силу, ведущую к уничтожению искусства вообще. Уничтожение это, обусловленное стремлением искусства к автономии, проявилось, по мысли Зедльмайра, в обращении к низшим сферам: к примитивным, варварским, архаичным, неорганичным, механическим, патологическим, хаотическим началам. Причина тому – пренебрежение высшими, духовными, гуманистическими принципами. Оно-то и привело к утрате той смысловой середины, которую занимает человек между низменным и возвышенным, чувственным и духовным.

Конечно, поляризация, о которой говорил Зедльмайр, отличается от той, что господствовала в Германии и Австрии до 1945 года. Однако его диагностика нового искусства, опирающаяся на метафоры болезни и здоровья, не может не насторожить. Уподобление искусства модерна и авангарда душевным болезням (скажем, экспрессионизм – это депрессия; футуризм – маниакально-психотические нарушения; сюрреализм – шизофрения, ну и так далее) невольно побуждает вспомнить знаменитую мюнхенскую выставку «Дегенеративного искусства» 1937 года. И хотя Зедльмайр обошелся без определения что такое (настоящее) искусство, утверждаемая им дихотомия больного и здорового, конечно же, подразумевала и правильные ответы, и руководящее знание верных дефиниций.

Для чего этот экскурс в недавнее прошлое? Полагаю, если мы хотим ближе подобраться к актуальной проблематике искусства, вопрос о том, «что такое искусство», рассматриваемый в логике идеологических противостояний, вряд ли будет продуктивным. Прежде всего потому, что за ним просматривается всё та же дихотомия настоящего искусства и псевдоискусства (либо вовсе неискусства). Притом, в исторической, темпоральной перспективе. Вот там – подлинное искусством здесь – его современное иное: неискусство или псевдоискусство. Конечно, дихотомия эта ложная. Однако ложь и мнимость ее обнаруживаются не через эссенциалистские формулы, но в пристальном внимании к миру современного искусства. И упор лучше делать не столько на слове «искусство», сколько на слове «современное». Внимание к «современному» ближе подведет нас к проблематике и, соответственно, к прояснению ситуации с искусством здесь и сейчас.

Понятно: говоря «современное» мы сразу попадаем в пучину смыслов, которые, разумеется, не сводятся к темпоральному измерению. И поскольку у меня мало времени, я постараюсь предельно кратко, тезисно обозначить лишь некоторые важные координаты последующего движения.

Особенность современности, о которой идет речь – сейчас я не говорю ни о модерне, ни о постмодерне, ни о пост-постмодерне, но об одной из примечательных особенностей современного искусства – состоит в том, что эта современность опускает шлагбаум перед той философией и эстетикой, на языке которой издавна принято рассуждать об искусстве. Сегодня кураторская власть философского суда над искусством утратила свои права, свою легитимность. Для современной арт-системы философия лишь материал, подспорье: повод, мотив, пример, иллюстрация, упаковка… Перемена знаменательная, симптоматичная. Поэтому искать ответы на вопросы о современном искусстве здесь, в институте философов – значит обращаться не по адресу. Хотя, разумеется, и здесь есть свои знатоки, однако знание их – в прямой зависимости от причастности к миру современного искусства.

Здесь пора вспомнить эссе-манифест художника Джозефа Кошута под названием «Искусство после философии». Речь шла о том, что искусство вступило в ситуацию или эпоху после философии. Нет, не потому что философия как академическая дисциплина закончилась. А потому, что само искусство находится в ситуации после философии как эстетики. Эстетика в ее традиционных значениях более не применима к современному искусству. Искусство само стало одной из форм философии в лице собственных теорий и практик мысли о мысли: мышления в искусстве и об искусстве средствами искусства. Манифест Джозефа Кошута – основателя, одного из пионеров концептуального искусства, которое является сегодня одним из ведущих течений в искусстве – это манифест самого искусства. В том же эссе (1969 год) он говорит: «Быть художником сегодня – означает задавать вопросы о природе искусства». Казалось бы именно то, к чему призваны философы. Но нет: на почве искусства их ответы бесплодны. Ведь согласно современному искусству, чтобы задавать вопросы о природе искусства нужно быть-в-искусстве, быть художником. Готовы, способны ли к этому философы? Напомню: вопрошания современного художника начинаются в замкнутом круге тавтологии, сформулированной известным абстракционистом Эдом Рейнхардтом: «Искусство – это искусство-как-искусство, и все остальное не имеет к нему отношения»… И если вы продумаете ситуацию, вы поймете почему философия «не имеет отношения к искусству» с точки зрения философствующего или теоретизирующего современного художника.

Вопросы, обращенные художником к искусству – это и мыслительные, и дискурсные практики, которые в пространстве художественного производства принадлежат художественному единству теории-и-практики. Современное художественное произведение – продукт вопрошания внутри искусства искусству средствами искусства. Художник «после философии» это не столько философ в его академическом статусе, сколько теоретик, у которого теория выступает в оппозиции к традиционной эстетике.

Что же такое теория в современном искусстве? С одной стороны, Oecopia – это созерцание, зрелище, всё, что изначально присуще искусству, с другой – проблематика, поскольку всякая Oecopia, сопряженная с рефлексивным вопрошанием, подразумевает, в соответствии с этимологией слова тгрорХтща – нечто «брошенное вперед», «задачу», «спорный вопрос». Поле же проблематики современного искусства огромно, и не устает расширяться. Не буду перечислять все сюжеты современности. Среди главных – вопросы о границах искусства; вопросы о том, что такое искусство и не-искусство; как относится антиискусство к искусству; может ли антиискусство быть искусством и может ли оно быть представлено как искусство; является ли оригинальность в искусстве фундаментальным его качеством и что в таком случае означают художественные стратегии апроприации (будьте точное копирование или репродуцирование)… и так далее, включая исчезновение автора или самого понятия искусства, и множество других вопросов. И в том же контексте имманентных современному искусству вопросов – регистры других, отсылающих к культурным, экономическим и социально-политическим трансформациям: вопросы, связанные с многообразными проявлениями активизма, с критикой институций, с постколониальными дискурсами, с феминистскими практиками, с новыми технологиями и так далее и так далее, то есть всё многомерное поле актуальности, что обычно именуется современной жизнью глобального мира.

Ситуация современного искусства – в моей схеме исходных координат крайне упрощенная, на деле же весьма богатая, многослойная, сложная – предполагает, что любое суждение об этом искусстве, невозможно без полнокровного опыта вхождения в зону его проблематики и проблематичности. Здесь недостаточно просто «ознакомиться», «однажды увидеть», прочитать хорошее пособие. Не говорю уже о доверии к «суждениям вкуса» – опора на вкус, отлученный от искусства модерна и авангарда, тут мало чем может помочь. Ведь уже на первых подступах к современному искусству такой вкус отступает перед сигналами предупреждающих реакций.

Первая реакция-сигнал – «непонятно!». Касается это не только «Черного квадрата» Малевича или «Фонтана» Дюшана. Можно привести сотни примеров из искусства XX века и современности, где мысленно либо вслух будет звучать настойчивое: «непонятно!». Вторая реакция – «бессмысленно», «абсурдно». Обе реакции – «непонятно!» и «бессмысленно» – обычный стимул к построению дихотомических схем, разделяющих искусство на «настоящее» и «мнимое», «здоровое» и «больное», «прогрессивное» и «реакционное»…

Конечно: и «непонятно!», и «бессмысленно» – не только сигналы к паническому самоутверждению, не только ламентации по поводу исчезающих ориентиров. Они указания на разные горизонты общей проблематики современного искусства. На этот раз – заданные точками зрения зрителя. Сюжет чрезвычайно важный для дальнейшего обсуждения, поскольку и зритель, и его позиция также входят в современное искусство, являясь его манифестациями. Не существует раздельного: произведение искусства, художник, зритель. Зритель, произведение, художник, проблематика, теория искусства, способы репрезентации, способы разговора о современном искусстве, сами дискурсные практики и прочее, прочее – всё это и есть современное искусство в его совокупности, где принципиально ничто не обосабливается. Не обосабливается, но пристально, неустанным трудом различается. Соответственно, «непонятно!» и «бессмысленно» – маркирует разные позиции и, тем самым, разные проблемы.

Что значит «непонятно!»? Это проблема продолжающейся трансформации искусства, заданная нам по крайне мере XIX веком, если не брать отдельные признаки более раннего времени. Речь идет о перераспределении традиционных функций произведения искусства и, соответственно, роли художника и зрителя, сформировавших систему современного искусства. Реакция «непонятно!» предполагает здесь актуализацию системы, символически представленную балансом трех «К» (вспомним пресловутое определение мира женщины императором Вильгельмом II: Kinder, Kuche, Kirche – дети, кухня, церковь).

Первое «К» – компетенция: прочное единство знаний и навыков в области устройства современного арт мира, его интернациональных и региональных форм, твердое знание истории и состояния современного искусства, его теорий и проблематики, критическое внимание к новейшим тенденциям и дискуссиям.

Второе «К» – конвенции: густая сеть соглашений, скрепляющих многоуровневые ряды допущений. Конвенции, в том числе конвенции о пересмотре конвенций, поддерживаются не только институциями арт-мира, но также обществом, общегосударственной и региональной культурной политикой. В этом смысле современное искусство не столько поле производства художниками-товаропроизводителями на рынке стратегий, сколько сетевые отношения различных инстанций. На конвенции опираются критика, музейная легитимация, частное коллекционирование, различные способы репрезентативных практик, инновационные художественные проекты, системное образование и разнообразные инстанции, определяющие ценности и цены художественного производства.

Третье «К» – капитал: экономически-финансовая структура арт-мира, актуализирующая различные модусы символического капитала, разнообразные формы арт-рынка и все прочие инстанции, в частности сокращающие временной разрыв между статусами искусства «регионального» и «интернационального», «инновационного» и «устойчивого». При этом экономически-финансовая структура арт-мира демонстрирует такой же системный сетевой характер, что и два первых «К».

Реакция-сигнал «бессмысленно» – предполагает еще большую степень актуализации как художественных систем, так и системы искусства. Мы постоянно слышим: «Это искусство бессмысленно, абсурдно». Говорю сейчас о такой точке зрения исключительно «диагностически», без всякого морализаторства. Заметим: о том, что искусство бессмысленно, мы знаем от самого искусства, заявившего об этом в лице дадаистов еще в 1916 году. «Да, искусство – бессмысленно», не раз повторяли художники и более поздних времен. Но что симптоматично: они говорили и говорят не только о том, что искусство бессмысленно, но – и это крайне важно для нашей разметки координат – они отсылают нас к угрозе всеобъемлющего кризиса смысла. Кризиса смысла, опознаваемого в горизонте всеохватного нигилизма. И здесь оказывается, что постоянная переоценка ценностей современным искусством так или иначе коррелирует с ситуацией нигилизма в современном мире. Действительно, вправе ли мы сказать, что метафоры Ницше – будьте «стертый горизонт» (слепое жизненное пространство), «выпитое море» (безутешная пустота), «оторвавшаяся от солнца земля» (бездонное Ничто) – что все эти метафоры утратили свою актуальность?

Отсюда вопрос Адорно: могут ли произведения искусства быть носителями смысла в эпоху бессмыслицы? Его ответ – произведения художников авангарда суть выражения фактически существующей бессмыслицы – последней точки в дискуссиях не поставил; спор продолжается и сегодня. И что знаменательно: включение в этот спор христианской теологии вывело на свет прежде скрытую от обсуждения проблематику. Речь идет о том, что кризис доверия к искусству, неустанно подтверждаемый самим искусством, справедливо рассматривать не изолированно, но как следствие общего кризиса доверия, в котором мы сегодня находимся – кризиса доверия к самой действительности, к ее Первосмыслу, к ее Смыслу-Основе. Таким образом, проблематизируя себя, современное искусство – вопреки любым декларациям о радикальности своей автономии – выступает вместе со всеми теми, кто вопрошает о самом главном, о том «что меня безусловно затрагивает», говоря словами теолога Пауля Тиллиха: о базисном доверии к действительности, то есть о возможности сказать «да» смыслу, как основе этой действительности.

Именно в этой узловой точке – по ту сторону всех «непонятно!» и «бессмысленно» – современное искусство обнаруживает удивительную силу преодоления абсурда утверждением осмысленности движения к новой действительности. Притом, что именно здесь – в неотступном утверждении нового – явственно различимы «вечные вопросы»: «кто мы?», «откуда пришли?», «куда идем?». В каждом из них – утвердительное «да» не только плодотворности этих вопрошаний, но также идолоборческому видению прошлого, настоящего и будущего. «Да» – историческому знанию, традиции, переплетениям исторических связей как наследию смысла, но не обожествлению прошлого; «да» – новому отношению к будущему, но без обожествления прогресса и прочих утопий великого обновления; «да» – настоящему, но не абсолютизации «вечной» современности, оторванной от прошлого и будущего…

Что представляет собой новая действительность современного искусства? Как, каким образом кажущееся отсутствие смысла провоцирует его утверждение? Каким образом защитная реакция недоверия прорастает доверием к основе самой действительности и дает почувствовать то, что нас «безусловно затрагивает»?.. Здесь и сейчас эти вопросы мы не решим. Однако в последующих дискуссиях мы могли бы к ним вернуться. Спасибо.

«Что такое искусство?» Материалы дискуссии

в Институте философии РАН. М., Изд. «ЛУМ». 2016, с. 40–49

Евгений Викторович Барабанов родился 2 ноября 1943 года в блокадном Ленинграде. В 1971 г. закончил исторический факультет МГУ им. Ломоносова с дипломом искусствоведа, историка искусства. Работал в ГМИИ им. А. С. Пушкина, затем в отделе философии Фундаментальной библиотеки Общественных Наук, в издательстве «Искусство».

С 1965 года – регулярно писал статьи и материалы по истории русской философии, культуры и правозащитного движения для парижского журнала «Вестник русского христианского движения».

В 1973 году за правозащитную деятельность по требованию КГБ был уволен с работы и несколько лет находился под угрозой ареста, без права работы по специальности и публикаций. Участник сборников «Из-под глыб» (1974), «Самосознание» (1976). Переводил тексты немецких теологов XX века – К. Барта, Д. Бонхеффера, Р. Бультмана, Г. Кюнга, И. Метца, Ю. Мольтмана, П.Тиллиха и др.

1977 г. – присуждение степени доктора теологии Honoris causa Католическим факультетом Тюбингенского Университета.

С 1989 г. – сотрудник редакции и постоянный автор журнала «Вопросы философии». Подготовил научные издания В. Розанова, З. Гиппиус, Е. Замятина, Бонхеффера. Множество публикаций о неофициальном московском искусстве (статьи для выставочных каталогов, в журнале «Арт-Хроника» и др.)

В 1992–2001 гг. – приглашенный профессор Рурского Университета в Бохуме (Германия), где находился на научно-преподавательской работе в Институте русской и советской культуры им. Ю. М. Лотмана.

1997 г. – научный директор Института Европейских Культур в Москве.

2003–2010 гг. – начальник отдела образовательных программ Государственного центра современного искусства.

С 2003 г. – председатель Экспертно-консультативного совета Министерства культуры Российской Федерации, а также член редколлегии и автор журнала Московской школы политических исследований «Общая тетрадь».

Примечания

1

Было напечатано во многих Западных газетах.

2

За заявлением последовало письмо, опубликованное, помимо Вестника РСХД во многих газетах мира. Автор откликнулся на них следующим письмом, адресованном в Вестник РСХД:

«Господин редактор, позвольте мне через Вашу газету выразить благодарность всем, кто принял участие в моей судьбе. Я горячо благодарю г.г. Линдсе, мэра Нью-Йорка, Габриэля Марселя и Пьера Эммануэля, приславших мне слова сочувствия и любезное приглашение посетить их во Франции. Я горячо благодарю Университеты Антверпена, Нантерра, Лувена, Женевы, Колумбии, семинарию Иоанна Богослова, пригласивших меня выступить с чтением лекций. Я хотел бы с радостью принять каждое из этих приглашений.

Я расцениваю их как выражение сочувствия и солидарности, связывающих всех людей доброй воли.

В своем заявлении прессе от 15 сентября я отстаивал свое право на распространение и передачу любой информации, если она не содержит военной тайны. Несмотря на опасность, нависшую лично надо мной, мне хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что дело не только в моей судьбе. Вопрос об обмене информацией, о свободном обращении рукописей и материалов между нашей страной и Западом сегодня стоит особенно остро. Публикация многих произведений современной русской литературы остается возможной лишь вне пределов моей страны. Сохранить эту возможность, добиться, чтобы она не была пресечена – общее дело всех тех, для кого важно духовное и моральное единство современного человечества. Хочу напомнить, что мир не узнал бы, например, ни основных произведений А. И. Солженицына, ни высоко гуманных идей А. Д. Сахарова, ни многих других писателей и достижений русского духовного творчества, и что, может быть, ещё печальнее, не узнали бы их и мы здесь, в России. Я не могу не сказать, что сердечность и понимание, наметившиеся сегодня, стоили многих, часто безымянных жертв. Я надеюсь, что эти жертвы не были напрасны. Как убедительное свидетельство этого я принимаю полученные мною телеграммы и приглашения.»

Евгений Барабанов.

Москва, Ярославское шоссе 3/2, кв. 283.

23 сентября 1973 г.

3

Тороки – волнистые ленты обрамляющей голову повязки, которые изображались в средневековой живописи у ангелов им созданий и которые служат как бы улавливателями вышней воли.

4

Здесь и далее ссылки на «Науку о человеке» даются в тексте: римская цифра – том, арабская – страница. Пагинация по последнему изданию каждого тома: (Том I: Казань, 1905; том II: Казань, 1906).

5

Учился в ленинградской Среднейхудожественной школе при Академии художеств, затем – в московской Средней художественной школе (вместе с Ф. Инфантэ, А. Косолаповым, И. Макаревичем, А. Юликовым); в 1971 г. закончил историкоискусствоведческий факультет МГУ им. Ломоносова; диплом искусствоведа, историка искусства. Тема дипломной работы – «Ранневизантийская эстетика».

6

Ф. Т. Маринетти. Первый манифест футуризма. – В кн.: Называть вещи своими именами. М, 1986, с. 161.

7

Василий Кандинский. О духовном в искусстве. Нью-Йорк, 1967, с. 18–19.

8

П. Валери. Проблема музеев. – В кн.: Поль Валери. Об искусстве. М., 1976, с. 260–261. Неудача музейной рецепции живописи и скульптуры объяснялась Валери разрывом музея с архитектурой. Эта мысль была подхвачена Теодором В. Адорно, согласно которому равнодушная музейная архитектура укрывала произведения искусства как «чрезмерный и потому неупотребимый капитал». См. Theodor W. Adorno. Valery Proust Museum. – В кн.: Theodor W. Adorno. Prismen. Kulturkritik und Gesellschaft. Munchen, 1963, S. 176–189.

9

«Искусство коммуны», Пг., 1919, № 13,23 февр.

10

«Изобразительное искусство», Пг., 1919, № 1, с. 27–30.

11

Там же.

12

И. Эренбург. Собрание сочинений в девяти томах. Т. I. М.; 1962, с. 202–203.

13

Последняя глава неоконченной Автобиографии Малевича. Предисловие, редакция и комментарии Н. И. Харджиева. – «Russian Literature», 1996, XXXIX, с. 313; ср. в тексте 1924 года («Художники об АХРР): «Через кубизм, ломающий взаимоотношения художественных форм, художник приходит к беспредметности. Революция, уничтожая привычные вековые взаимоотношения, так же рушит предметный мир. Где больше точек соприкосновения с революцией – у Маяковского /… / писавшего свою “Ходынку”, столь близкую к АХРРу или у нас, непосредственных участников этой революции?» (К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1. Статьи, манифесты, теоретические сочинения и другие работы. 1913–1929. М, «Гилея», 1995, с. 277)

14

Н. Асеев, Б. Арбатов, О. Брик, Б. Кушнер, В. Маяковский, С. Третьяков, Н. Чужак. Программа.

За что борется ЛЕФ? – «ЛЕФ. Журнал левого фронта искусств», 1923, № 1, с. 5.

15

Программа. В кого вгрызается ЛЕФ? – «ЛЕФ. Журнал левого фронта искусств», 1923, № 1,с.9.

16

Последняя глава неоконченной Автобиографии Малевича, с. 309.

17

Н. Н. Пунин. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М., 2000, с. 100 (письмо кА. Аренс от 28 июля 1916 г.).

18

В. Степанова. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы. М., «Сфера», 1994, с. 72.

19

«Футуристы первые пришли на помощь революции, оказались среди всех интеллигентов наиболее ей родственными и к ней отзывчивыми, – они и на деле проявили себя во многом хорошими организаторами». (О. М Брик. Мы – футуристы. – «Новый АЕФ», 1927, № 8-Я с. 51).

20

Последняя глава неоконченной Автобиографии Малевича, с. 316–317.

21

В. Е. Татлин, Т. Шапиро, И. Меерзон, П. Виноградов. Наша предстоящая работа. – «Бюллетень VIII Чрезвычайного съезда советов», 1921, №. 13,1 января, с. 11.

22

И. В. Клюн. Мой путь в искусстве. Воспоминания, статьи, дневники. М., «Русский авангард», 1999, с. 74.

23

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1. Статьи, манифесты, теоретические сочинения и другие работы. 1913–1929. М., «Гилея», 1995, с. 219.

24

Отдел изобразительных искусств и художественной промышленности при Народном комиссариате просвещения был создан в январе 1918 года. Заведующим отделом был назначен Давид Штеренберг, – отдел состоял из Петроградского (во главе с Николаем Пуниным) и Московского (во главе с Владимиром Татлиным) отделений, работой которых руководили художественные коллегии, куда входили художники, скульпторы, архитекторы.

25

А. Родченко. В. Степанова. Будущее – единственная наша цель… Австрийский музей прикладного искусства. Вена, «Престель», 1991, с. 158.

26

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1., с. 65.

27

Эль Лисицкий. Супрематизм миростроительства. Статья в альманахе «УНОВИС», 1920, № 1. В кн.: Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи. М.; ГТГ; 1991, с. 56.

28

Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи, с. 77–78.

29

С 7 декабря 1918 г. по 13 апреля 1919 г. в Петрограде выходила еженедельная газета От

30

В. Кандинский. Музей Живописной Культуры [1920]. – В кн.: В. В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. Т. 2.1918–1938. М., «Гилея», 2001, с. 22. По замыслу Кандинского «Музей Живописной Культуры имеет своей целью представить этапы чисто живописных достижений, живописных методов и средств во всем их объеме, насколько они выразились в живописи всех времен и народов». (Там же, с. 23). О других концепциях см. С. Джафарова. Музей живописной культуры. – В кн.: Великая утопия. Русский и советский авангард 1915–1932. М., «Галарт», 1993, с. 84–96.

31

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1, с. 184.

32

Там же, с. 212,213,217.

33

Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи, с. 56–57.

34

Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи, с. 57.

35

Б. Арватов. Пути пролетариата в изобразительном искусстве. – «Пролетарская культура», 1920, № 13–14, с. 72.

36

В. Степанова. Человек не может жить без чуда, с. 163.

37

Речь секретаря ЦК ВКП (6) А. А. Жданова. – В кн.: Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., ГИЗ «Художественная литература», 1934, с. 4. Об истоках сталинской формулы «инженеры человеческих душ» см.: О. Ронен. «Инженеры человеческих душ»: к истории изречения. – В кн.: Аотмановский сборник. 2. М., РГГУ 1997, с. 393–400.

38

Доклад наркома просвещения А. В. Луначарского на заседании культурно-просветительной секции III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов о задачах советской власти в области культурной политики. 16 (29) января 1918 г. – В кн.: Культурное строительство в СССР 1917–1927. М., «Наука», 1989, с. 31.

39

В. И. Ленин. О пролетарской культуре. Проект резолюции. ПСС. Т. 41, с. 336–337.

40

А. Крусанов. Русский авангард: 1907–1932. (Исторический обзор). В трех томах. Т. 1. Боевое десятилетие. СПб., «Новое литературное обозрение», 1996, с. 295–296. По свидетельству А. Крусанова, «Литературные критики-марксисты обращали мало внимания на реальный русский футуризм, предпочитая говорить о некоем “подлинном” или “истинном” футуризме, т. е. таком, каковым они хотели бы его видеть. Так, А. В. Луначарский в статье “Футуристы” упоминал о “подлинном” футуризме, предтечей которого явился Уолт Уитмен, а учителем – Эмиль Верхарн. “Подлинность” заключалась в социальной тематике их творчества. Отказ же от подобной тематики, по мнению Луначарского, приводит к “рекламной шумихе и кувырканию”. Русские футуристы, говорил он, являются “довольно безобразным, одновременно и тусклым и абсурдным отражением” футуризма итальянского» (с. 296).

41

А. В. Луначарский. Принципы художественной политики в России. – К. Аймермахер. В тисках идеологии. Антология литературно-политических документов. 1917–1927. М., «Книжная палата», с. 84.

42

Там же,с.81.

43

Там же, с. 84.

44

М. Буш, М. Замошкин. Путь советской живописи. 1917–1932. М., 1933, с. 75.

45

Письма Казимира Малевича Эль Лисицкому и Николаю Пунину. М., «Пинакотека», 2000, с. 13.

46

Там же, с. 6.

47

Там же, с. 34.

48

Авангард, остановленный на бегу. Альбом. Л., «Аврора», 1989, с. 14

49

И. В. Клюн. Мой путь в искусстве. Воспоминания, статьи, дневники, с. 116.

50

Словарь русского языка в 4-х т. Под ред. А. П. Евгеньевой. Т. 2. М., «Русский язык», 1981, с. 167.

51

О. М. Брик. Мы – футуристы. – «Новый ДЕФ», 1927, № 8–9, с. 52.

52

О. Бескин. Формализм в живописи. М., «Всекохудожник», 1933, с. 9.

53

В. И. Ленин. О пролетарской культуре. Проект резолюции. ПСС. Т. 41, с. 337.

54

Письма Казимира Малевича Эль Лисицкому и Николаю Пунину с. 11.

55

Там же, с. 15

56

Н. Удальцова. Жизнь русской кубистки. Дневники, статьи, воспоминания. М., 1994, с. 68.

57

Доклад наркома просвещения А. В. Луначарского на заседании культурно-просветительной секции III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов о задачах советской власти в области культурной политики. 16 (29) января 1918 г., с. 31.

58

Письма Казимира Малевича Эль Лисицкому и Николаю Пунину с. 14. В тридцатые годы Малевич вспоминает о дореволюционном положении художника-футуриста: «Борьба общества с нами, ставшая только на моральный путь, материально нас не била, ибо мы находили возможным зарабатывать на хлеб. Не могли мы и требовать признания, ибо били во все стороны общество, по его морали, логике и отношению к искусству». (Последняя глава неоконченной Автобиографии Малевича, с. 318).

59

П. Филонов. Дневники. СПб., «Азбука», 2000, с. 384.

60

А. И. Морозов. Конец утопии. Из истории искусства в СССР 1930-х годов. М., «Галарт», 1995, с. 20.

61

Сведения о творчестве художника мебели. Ответы на вопросы анкеты, 1940. – В кн.: Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи, с. 189.

62

В. Кандинский. О «Великой утопии». – «Художественная жизнь. Бюллетень Художественной секции Народного комиссариата по просвещению», 1920, № 3, март-апрель, с. 4.

63

О. Бескин. Формализм в живописи, с. 5.

64

Доклад наркома просвещения А. В. Луначарского на заседании культурно-просветительной секции III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов о задачах советской власти в области культурной политики. 16 (29) января 1918 г., с. 31.

65

А. Ауначарский. Об изобразительном искусстве. Т. 2. М., 1967, с. 210.

66

А. Бочаров. По страдному пути. – В кн.: В. Гроссман. Жизнь и судьба. М.; 1989; с. 5.

67

М. Буш, М. Замошкин. Путь советской живописи. 1917–1932, с. 141–142.

68

Там же, с. 153.

69

Там же, с. 23.

70

Этот архивный документ цит. по первой публикации.: Л. Максименков. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936–1938. М., «Юридическая книга», 1997, с. 227–228. К заявлению приложен и «Список фотоснимков некоторых картин, находящихся в Третьяковской Галерее»: 1. Гончаров – «Смерть Марата»; 2. Рублев – «Пионеры»; 3. З^альцова – «Автопортрет с палитрой»; 4. Малевич – «Динамический супрематизм» 1914 г.; 5. Попова А. С. – «Скрипка» 1915 г.; 6. Клюн И. В. – «Музыкант» 1916 г.; 7. Стемберг – «Спираль»; 8. Лабас – «Революция»; 9. Кандинский – «Смутное» 1917 г.; 10. Кузнецов – «Строительство в Армении»; 11. Сандомирская – «Стоящая женщина» 1928 г.; 12. Соколов-Скаля – «Париж перед грозой»; 13. Кузнецов – «Танцовщица»; 14. Ларионов – «Солдат»; 15. Штеренберг – «Простокваша»; 16. Бурлюк– «Портрет поэта В. Каменского»; 17. Малевич – «Супрематический черный квадрат» 1913 г; 18. Татлин – «Доска 1» 1916 г.; 19. Татлин – «Контр-рельеф» 1916 г.» (с. 229). Открытые нападки на состояние экспозиции см. в статье: П. Керженцев. О Третьяковской галерее. – «Правда», 1936,7 июля.

71

Авангард, остановленный на бегу, с. 13.

72

Н. Удальцова. Жизнь русской кубистки. Дневники, статьи, воспоминания. М., «Русский авангард», 1994, с. 75.

73

Там же, с. 77–78.

74

Там же, с. 95–96.

75

Там же, с. 97.

76

М. Чернышев. Москва 1961–1967. Нью-Йорк, 1988, с. 62.

77

Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура 1953–1957. Документы. М.; 2001, с. 199.

78

«Другое искусство». Москва 1956-76. К хронике художественной жизни. Т. 1, М.; «Московская коллекция», с. 38.

79

Из множества примеров – наиболее наглядный: «На окраинных пустырях Москвы и в павильоне “Пчеловодство” на ВДНХ прошли показы формалистических живописных работ, авторы которых буржуазной пропагандой давно уже окрещены “авангардистами”. Поскольку название это за ними сохраняется, то и мы воспользуемся им, хотя преобладающую часть этих формалистов точнее было бы именовать группой шарлатанов от искусства». (И. Горин. Третьего пути нет. – «Московская правда», 1975,17 мая).

80

Еще отрывок из той же статьи И. Горина: «Спрашивается, нужны ли нам выставки такого содержания? Думается, что нет. Подобные показы не только не содействуют эстетическому воспитанию нашей молодежи, но и препятствуют правильному формированию их общественной позиции… Нельзя допускать, чтобы под видом новаторства и творческих поисков к нам проникала враждебная идеология». (Там же).

81

Первая такая выставка, открытая в 1954 году в помещении Центрального дома работников искусств, по словам партийного референта «получилась аполитичной, художественно-беспомощной». (Культура и власть от Сталина до Горбачева, с. 199).

82

Из записки председателя КГБ Ю. В. Андропова в ЦК КПСС «О некоторых негативных проявлениях в среде творческой молодежи и недостатках в ее воспитании» от 19 мая 1975 года. – В кн.: Исключить всякие упоминания… Очерки истории советской цензуры. М., «Время и место», 1995, с. 300. Там же и другие архивные материалы из ЦК КПСС, касающиеся художников-нонконформистов и художественной политики живописной секции при Объединенном профсоюзном комитете художников-графиков.

83

«Utopien bedeuten ungefahr so viel wie Moglichkeiten; darin, dak eine Moglichkeit nicht Wirklichkeit ist, driickt sich nichts anderes aus, als dak die Umstande, mit denen sie gegenwar-tig verflochten ist, sie daran hindern, denn andernfalls ware sie ja nur eine Unmoglichkeit; lost man sie nun aus ihrer Bindung und gewahrt ihrEntwicklung, so entsteht die Utopie». (R. Musil. Der Mann ohne Eigenschaften. Hamburg, Rowohlt, 2000, S. 246). [ «Утопии примерно равнозначны возможностям; если какая-то возможность не стала действительностью, то это означает только, что обстоятельства, с которыми она в данный момент сплетена, мешают ей это сделать, ведь иначе она была бы просто невозможностью; а если освободить ее от того, что ее связывает, и дать ей развиться, возникает утопия»].

84

За неимением места я опускаю здесь отдельные имена художников и названия важнейших произведений. Аналитический обзор их на материале коллекции Кенды и Якоба Бар-Геры см.: Yevgeny Barabanov. The Second Russian Avant-Garde: History of Events, Names and Vaiues. – In.: LARTE VIETATA IN U.R.S.S. Non-conformisti dalla Collezione Bar-Gera. 1955–1988. Milano, Electa, 2000, p. 43–83.

85

Фантастический мир Абрама Терца. Paris, Международное литературное содружество, 1967, с. 446.

86

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1. Статьи, манифесты, теоретические сочинения и другие работы. 1913–1929. М., Гилея, 1995, с. 98.

87

Там же, с. 133

88

Т. Н. Власова. Из истории художественной жизни революционной Москвы: деятельность Всероссийского центрального выставочного бюро (1918–1921). – Советское искусствознание. М., 1988. Вып. 23, с. 317.

89

К. Малевич. Мертвая палочка. – Анархия, 1918, № 33,1 апреля, с. 4.

90

А. Родченко. Опыты для будущего. Дневники. Статьи. Письма. Записки. М.; Грантъ, 1996, с. 101–102.

91

«Декларация» приводится в выдержках; полный текст – в газете «Искусство коммуны» (1919; № 11; 16 февраля) и в книге: Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея. СПб., Palace Editions; 1998; с. 352–353.

92

В коллегии по делам искусства и художественной промышленности. – Искусство коммуны; 1919; № 8; 19 января; с. 4; комментарий см.: А. В. Кру санов. Русский авангард 1907–1932 (Исторический обзор). В трех томах. Т. 2. Футуристическая революция (1917–1921). Кн. 1.М, НЛО; 2003; с. 691.

93

Протокол заседания комиссии по организации Музея Живописной Культуры. – Музей в музее; с. 351.

94

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1, с. 132, 134.

95

Там же, с. 99, 135.

96

В коллегии по делам искусства и художественной промышленности. – Искусство коммуны, 1919, № 8,19 января, с. 4.

97

Протокол заседания комиссии по организации Музея Живописной Культуры, с. 351.

98

В. Степанова. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы. М., Сфера, 1994, с. 86.

99

В коллегии по делам искусства и художественной промышленности, с. 4.

100

Там же.

101

Там же.

102

К. Малевич. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1, с. 140–141.

103

В. Степанова. Человек не может жить без чуда, с. 119–120.

104

А. Родченко. Опыты для будущего. Дневники. Статьи. Письма. Записки. М.; Грантъ, 1996, с. 99.

105

В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. Т. 2. 1918–1938. М.; Гилея, 2001, с. 21.

106

В. Степанова. Человек не может жить без чуда, с. 84–85.

107

Цит. по А. В. Крусанов. Русский авангард 1907–1932 Т. 2. Кн. 1, с. 228–229.

108

Какой же я нонконформист? Интервью с Дмитрием Краснопевцевым. – «Декоративное искусство», 1991, № 7, с. 36–37.

109

В. Тупицын. «Другое» искусства. Беседы с художниками, критиками, философами: 1980–1995. М., Ad Marginem, 1997, с. 59.

110

«Другое искусство». Москва 1956-76. К хронике художественной жизни. М., 1991, с. 61. Ср. наблюдение Ильи Кабакова: «Постоянное желание выставляться “как все” создавало особый воздух общественной жизни, связанной с “подпольем”». (И. Кабаков. 60-е – 70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 47. Wien, 1999, c. 20).

111

Из записки председателя КГБ Ю. В. Андропова в ЦК КПСС «О некоторых негативных проявлениях в среде творческой молодежи и недостатках в ее воспитании» от 19 мая 1975 года. – В кн.: Исключить всякие упоминания… Очерки истории советской цензуры. М., «Время и место», 1995, с. 300. Там же и другие архивные материалы из ЦК КПСС, касающиеся художников-нонконформистов и художественной политики живописной секции при Объединенном профсоюзном комитете художников-графиков.

112

История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М.; РОСПЭН, 1997, с. 528.

113

Пьер Бурдье. Клиническая социология поля науки. – В сб.: Социоанализ Пьера Бурдье. М-СПб., Алетейя, 2001, с. 52.

114

А. Балашов. Выставка «Конформисты». Александр Бренер, Богдан Мамонов. Галерея М. Гельмана в помещении ЦДХ, июль 1994 года. – Художественный журнал, 1994, № 5, с. 73.

115

Савельева И., Полетаев А. История и время. В поисках утраченного. – М.: Языки русской культуры, 1997. – С. 59.

116

Янкилевский В. Задача художника – улавливать перемены. // Новое время. – 1988. – № 22 (27 мая).-С. 43.

117

Хронологические рамки «оттепели» размечаются исследователями по-разному. Если принимать за точку отсчета чувствительность к переменам в культуре, то начальной границей будет весна 1953 года. См., например, воспоминания поэта Валентина Хромова: «Оттепель началась сразу после смерти Сталина, буквально в первые же дни, а не после XX съезда, как теперь многие думают. 1953 год, апрель месяц. Вдруг по радио: “Передаем песни и романсы Вертинского”. Это было неслыханно. И тут же: “Звучит танцевальная мелодия” – и передают танго, фокстрот. Косвенные, конечно, свидетельства, но для того времени совершенно потрясающие». (Кулаков В. Поэзия как факт. – М.: НЛО, 1999. -С. 353). В политической истории 1953 год – подавление июньского народного восстания в Берлине советскими танками и последующие расстрелы зачинщиков (первым был расстрелян художник Вилли Гетлинг). Конец «оттепели», если иметь в виду либерализацию в области культуры, падает на декабрь 1962 года (хрущевский разгром манежной выставки и последующие покаяния творческой интеллигенции на встречах с представителями партии и правительства).

118

Второй всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. – М., 1956. Партийная оценка съезда была дана в передовой статье журнал «Коммунист»: «К новому подъему идейно-художественного уровня советской литературы» (1955, № 1). Список отклонений от соцреализма, сформулированный журналом «Коммунист» был затем повторен в статье «Высоко держать знамя идейности» (Литературная газета, 1955,26 апреля).

119

Все цитаты – из третьей главы «Оттепели».

120

Как известно, Эренбург преклонялся перед Пикассо, но от абстрактной живописи дистанцировался: «Как декоративное искусство это, может быть, и красиво, но я не могу восторгаться чистым абстракционизмом как настоящей живописью» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. Документы. – М.: РОСПЭН, 2005. – С. 699).

121

Янкилевский В. Указ. соч. – С. 43.

122

Янкилевский В. Указ. соч. – С. 43.

123

Герчук Ю. Искусство «оттепели». 1954–1964. // Вопросы искусствознания. – 1996. Вып. 8, С. 107.

124

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. – Франкфурт, Посев, 1979. – С. 47. Ср.: «Эмоционально мне были чужды и Ленин, и Сталин, и все эти ублюдки из правительства… Эстетически они мне не подходили». (Илья Бокштейн. Площадь Маяковского – Тель-Авив // Звезда.– 1990.-№ 9.-С. 50).

125

См.: «Другое искусство». Москва 1956–1988. / Сост. И. Алпатова. – М.: Галарт, 2005. -С. 52.

126

См.: Вопросы искусствознания. – 1996. – Вып. 9. – С. 593.

127

«С 1939 по 1963 год Кропивницкий – член МОСХа. Но, будучи в творчестве независимым и бескомпромиссным, отстаивая в нем новаторские принципы, он всегда оставался в стороне от официального искусства». (Шмелькова Н. «Вы были – наши души пели». К 100-летию со дня рождения Евгения Кропивницкого // Литературное обозрение. -1994.-№ 5–6.-С. 70).

128

Целков О. «Пролей слезу…», Из воспоминаний // Стрелец. Ежемесячник литературы, искусства и общественно-политической мысли. – 1986. – № 1 (январь). – С. 36. При этом Е(елков уточняет: «Мы не вели политических разговоров, разве что иногда говорили, что хорошо, что плохо. Для властей это не являлось криминалом. Им было не до нас» (Алексеев В. В стране больших бутылок // Московские новости. – 2004. – 29 октября – 4 ноября. – С. 26).

129

По другую сторону поверхности. Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эриком Булатовым // Зеркало. – 2006. – № 28. – С. 52.

130

См.: Путилов Б. Н. Пародирование как тип эпической трансформации. // От мифа к литературе. Сборник в честь 75-летия Елеазара Моисеевича Мелетинского. – М.: РГГУ 1993.-С. 101–116.

131

Кабаков И., Гройс Б. Диалоги (1990–1994). – М.: Ad Marginem, 1999. – С. 59. Нечто похожее происходило и в кругу неофициальной поэзии: «Не только у меня, но и у моих друзей были эталоны довольно высокие. Мы не интересовались особенно тем, что делалось тогда в [советской] поэзии, а мы выбирали классику и высокий авангард» (Красовицкий, Станислав. Неинтересные стихи – это дефект, который ничем не исправишь. // Зеркало. -2003.-№ 21–22.-С. 195).

132

Вопросы искусствознания. – 1996. – Вып. 9. – С. 596. Ср. позицию неофициальных московских поэтов, сформулированную Валентином Хромовым: «Официальной литературы для нас не существовало… Мы твердо знали: в существующей системе подлинное искусство невозможно… Напечататься официально было предательством по отношению к искусству» (Мы всегда занимались только искусством [Интервью с Валентином Хромовым] // Кулаков В. Указ. соч. – С. 356, 359).

133

Янкилсвский В. Указ. соч. – С. 43.

134

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. – Указ. соч. – С. 477.

135

Молдавский Д. Искусство обреченного мира.-Л.: Художник РСФСР; 1964. – С. 9.

136

«Звук, слово, птичьи трели…». Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Валентином Хромовым // Зеркало. – 2004. – № 24. – С. 101.

137

По другую сторону поверхности. Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эриком Булатовым. – Указ. соч. – С. 53.

138

Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура 1953–1957. Документы. – М., 2001. – С. 199.

139

Брук Я. Юрий Злотников // Советская графика 78. – М.: Советский художник, 1980. -С.81.

140

Уральский М. Немухинские монологи (Портрет художника в интерьере). М.: Бонфи, 1999, С. 70.

141

Из беседы Д. Плавинского с автором (1988).

142

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 70.

143

Немухин В. Он остается для меня загадкой // Анатолий Зверев в воспоминаниях современников. – М.: Молодая гвардия, 2006. – С. 15.

144

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 70–71.

145

Письма Юло Соостера Андрею Соловью // Зеркало. – 2007. – № 29. – С. 76–77.

146

Немухин В. Он остается для меня загадкой. – Указ. соч. – С. 17.

147

Чернышов М. Москва 1961–1967. – Нью-Йорк, 1988. – С. 29.

148

Беседа А. Глезера с художником О. Целковым // Русский курьер. – 1990. – № 4. – С. 26.

149

Юрий Злотников. Живопись и графика из коллекций Государственной Третьяковской галереи, московских музеев, частных коллекций, собрания художника. – М., 2004. – С. 12.

150

По другую сторону поверхности. Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эриком Булатовым. – Указ. соч. – С. 51.

151

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 66.

152

Чернышев М. Москва 1961–1967. – Указ. соч. – С. 62.

153

Из беседы Ю. Соболева с автором (1988). Ср.: «Другое искусство». Москва 1956–1988. Указ. соч. С. 9.

154

Кабаков И., ГройсБ. Диалоги (1990–1994). – Указ. соч. – С. 61.

155

Из беседы Д. Плавинского с автором (1988).

156

Костаки Г. Письмо в Москву из Афин // Анатолий Зверев в воспоминаниях современников. – М.: Молодая гвардия, 2006. – С. 31–32.

157

Немухин В. Он остается для меня загадкой. – Указ. соч. – С. 15.

158

Сведения о творчестве художника мебели. Ответы на вопросы анкеты, 1940 // Эль Лисицкий. 1890–1941. К выставке в залах Государственной Третьяковской галереи. – С. 189.

159

Вопросы искусствознания. – 1996. – Вып. 9. – С. 580.

160

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000,0.273.

161

Козлов А. // «Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 26–27.

162

Вопросы искусствознания. – 1997. – Вып. 10. – С. 604.

163

Кабаков И., Гройс Б. Диалоги (1990–1994). – Указ. соч. – С. 86–88.

164

Вопросы искусствознания. – 1996. – Вып. 9. – С. 578.

165

Мальро А. Завоеватели. Королевская дорога. – М.: Прогресс, 1992. – С. 162–163.

166

Кулаков В. Поэзия как факт. – Указ. соч. – С. 326.

167

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 76.

168

«Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 13.

169

По другую сторону поверхности. Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эриком Булатовым. – Указ. соч. – С. 54.

170

Другое искусство: Москва, 1956–1976 (К хронике художественной жизни) / Под ред. А. П. Талочкина и И. Г. Алпатовой. – М.: Московская коллекция, 1991. – Т. 1. – С. 36.

171

Чалин М. Философия отчаяния и страха. – М.; 1962; Гайденко П. Экзистенциализм и проблема культуры. – М.: Высшая школа, 1963. Более ранний текст: Шварцман К. А. Апология индивидуализма в экзистенциалистической этике // Вопросы философии. – 1959. -№ 10.

172

Немухин В. Он остается для меня загадкой. – Указ. соч. – С. 17.

173

«Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 10.

174

Письма Юло Соостера Андрею Соловью. – Указ. соч. – С. 80–81. Ср. признание Д. Краснопевцева: «Я убедился, что абстрактная живопись дает возможность максимально приблизиться к реальности, проникнуть в суть вещей, постичь все то важное, что не воспринимается нашими пятью чувствами. Акт живописи стал для меня актом познания. Внутреннее содержание сделалось главным». («Другое искусство». Москва 1956–1988. -Указ. соч. – С. 17).

175

Гофман Э. Т. А. Избранные произведения в трех томах. – М.: Гослитиздат, 1962. – Т. 1. -С. 241.

176

По другую сторону поверхности. Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эриком Булатовым. – Указ. соч. – С. 54.

177

Рубинштейн Н. Когда труба трубила о походе …II Синтаксис. – Париж, 1978. – № 1. -С. 3–4.

178

Подробнее см.: «Мы предчувствие, предтеча…». Площадь Маяковского 1958–1965. -М.: Звенья, 1996.

179

«Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 14–15.

180

Перцов В. О. Маяковский. Жизнь и творчество. – М., 1957. – Т. 1. – С. 135.

181

Так, в четвертом издании «Краткого философского словаря» (1954 г, статья «Кибернетика») утверждалось: «реакционная лженаука, возникшая в США после второй мировой войны, и получившая широкое распространение в других капиталистических странах; форма современного механицизма».

182

Полетаев А. И. Сигнал. – М.: Советское радио, 1958.

183

Винер Н. Кибернетика и общество. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1958.

184

Письма Юло Соостера Андрею Соловью. – Указ. соч. – С. 76; ср. письмо от 2 февраля 1959: «Вышла “Кибернетика” Винера. Видал на руках и боюсь, что ни черта не разберусь в нем – слишком много высшей математики. Надеюсь, что ты уже разобрался в этой книге и как-нибудь [растолкуешь мне». (Там же. – С. 78).

185

Юрий Злотников. Живопись и графика из коллекций Государственной Третьяковской галереи, московских музеев, частных коллекций, собрания художника. – М., 2004. – С. 9.

186

«Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 11.

187

Юрий Злотников: не признаю классификаций // Новый Мир Искусства. – 2008. -№ 4 (63). – С. 96. Заслуживает внимания авторское объяснение смены художественно-эстетических ориентиров: «Вскоре я с разочарованием понял, что “безусловного раздражителя” мне не удастся получить – человек имеет удивительную способность перерабатывать любое воздействие и интегрировать его. Постепенно я пришел к пониманию живописного акта как явления неповторимого и борющегося с любой схемой» (Брук Я. Юрий Злотников – Указ. соч. – С. 81).

188

Вопросы искусствознания. – 1997. – Вып. 10. – С. 601.

189

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 78 (курсив автора).

190

«Другое искусство». Москва 1956–1988. – Указ. соч. – С. 18.

191

Вопросы искусствознания. – 1996. – Вып. 9. – С. 595–596.

192

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 35 (курсив автора).

193

Кабаков И. 60-е – 70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 47. – Wien, 1999. – C. 229–230.

194

«Приходит грустная, но отчетливая мысль о той или иной форме душевного заболевания, которым был охвачен каждый из действующих лиц» (Там же. – С. 228).

195

Свидетельской формулой этой позиции могут быть слова поэта Андрея Сергеева: «Мы никакой доброй советской власти” не искали. У нас не было ни малейших иллюзий. Какой там “социализм с человеческим лицом”! Монстр – он и есть монстр, с мордой или лицом. Достоинства советской власти, коммунистов, Ленина и всего такого настолько были за скобками, что эти темы просто не обсуждались. Заир сдельность всего советского лишала нас даже чувства ненависти по отношению к каким-то советским деятелям. Какой с них спрос? Какой спрос с Ленина-Сталина? Да никакого. Они звери и действуют по своим зверским законам». (Мансарда с окнами на запад [Интервью с Андреем Сергеевым] // Кулаков В. Поэзия как факт. – Указ. соч. – С. 350).

196

Кулаков В. Поэзия как факт. – Указ. соч. – С. 350

197

Мы всегда занимались только искусством [Интервью с Валентином Хромовым] // Кулаков В. Поэзия как факт. – Указ. соч. – С. 359.

198

Арутюнян Р. «Третьякову я бы подарил с удовольствием» // Анатолий Зверев в воспоминаниях современников. – Указ. соч. – С. 125.

199

«Зверев не может жить без провокаций, только в спровоцированных пограничных ситуациях он черпает жизненную силу рискуя собственной шкурой, возбуждая в себе виталистскую силу от ощущения с рядом находящейся пропастью, одновременно по-звериному уходя от финала – смерти… Его излюбленная манера поведения в обществе – юродствовать. С дурака и спросу нет. Однако он не дурак, наоборот, очень умен». (Кулаков М. Настоящее искусство «странных» личностей // Там же. – С. 50–51).

200

«На мой взгляд, Зверев был самым свободолюбивым человеком на земле. Он ценил свободу больше всего на свете и никогда ей не изменял, ни к кому и ни к чему не приспосабливаясь в смысле унижения и утраты хоть капли свободы. Отсюда и его образ жизни, в котором царила свобода и никакого комфорта. Быт, удобства не занимали в жизни Зверева даже последнего места – они не занимали никакого». (Шумский В. Магический Анатолий Зверев // Там же. – С. 118).

201

Из беседы Д. Плавинского с автором (1988).

202

Уральский М. Немухинские монологи. – Указ. соч. – С. 55.

203

Рабин О. Три жизни. Книга воспоминаний. – Париж – Нью-Йорк: Третья волна, 1986. -С. 29.

204

Целков О. «Пролей слезу…» – Указ. соч. – С. 37.

205

Барабанов Е. Предпосылки перемен. Нонконформизм и нонконформисты в дискурсе истории искусства // Время перемен. Искусство 1960–1985 в Советском Союзе. СПб.: Palace Editions, 2006. С. 49–67.

206

Тупицын В. «Другое» искусства. Беседы с художниками, критиками, философами: 1980–1995 гг. – М.: Ad Marginem, 1997. – С. 62.

Content

Евгений Барабанов
Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах

Том I Русская философия как литература Философия, эстетика, публицистика

Предисловие О творчестве Евгения Барабанова Вступительное слово

«Мне нечего скрывать» Заявление для прессы

О заявлении евгения барабанова

Раздел первый Вокруг «русской идеи» Pro et Contra

Отклик на издание сборника «Из глубины» в издательстве YMCA-PRESS

Открытое письмо в редакцию вестника русского студенческого христианского движения

Metanoia

Русский мессианизм и новое национальное сознание

Заметки о национальном возрождении

Раскол церкви и мира

Правда гуманизма

Судьба христианской культуры

Забытый спор (О Вл. С. Соловьеве)

Тяжкое дело и легкие слова

Решенный вопрос

Ответ А. С. Павлову

Философия снизу

Образ Софии Премудрости Божией в древнерусской иконописи

Русская философия как литература

Культура «за» и «против»

Этнос, нация и национализм

Раздел второй Собеседники

Богословские труды профессора В. И. Несмелова (1863–1937)

I. Сочинения В. И. Несмелова

II. Богословы. Философы. Публицисты о сочинениях В. И. Несмелова

Первое «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева и пути русской религиозной философии

«Игра загадочней всего…» Вступительная статья к сборнику З. Гиппиус «Стихи, воспоминания, документальная проза»

Россия и запад. Взгляд издалека (предисловие к публикации В. В. Вейдле «Россия и Запад»)

О письмах из тюрьмы дитриха бонхеффера

После Освенцима

С. Л. Франк. Саратовский текст

Раздел третий Путь совести. В церкви

Путь совести

Заявление в поддержку «Московского обращения»

Христианская инициатива

Дом общего сиротства

Моральные уроки советской истории Что может предложить современная этика?

Приложение Раннехристианская эстетика

I. Учение о прекрасном

II. Теория зрения

III. Практический эстетический идеал

Том II Русское искусство в постисторических контекстах Статьи о современном искусстве

Предисловие Евгений Барабанов. Взгляд на современное искусство

Сентябрьская выставка московских художников 1975 года

Для «искусства»: пятнадцать лет спустя

Зеркальные мистерии нуля Московское искусство на фоне европейского неоавангарда

Место искусства

Первое приближение

Краткий курс топографии искусства

От топографии к топологии

Сцена московского искусства

«Перед притчами» («Von den Gleichnissen»)

Зеркало и окно Художественные авангарды Запада и России: различия оптико-визуальных кодов

Возможность невозможного

Всё маргинальное было тревожно (интервью газете «Сегодня»)

Обречено ли выдуманное прошлое? (Интервью газете «Будни»)

Истории после истории

Музейный универсум

Русское искусство в постисторических контекстах

Непокоренный авангард

I. Революционный пафос первого русского авангарда

II. Национализация искусства

III. Карма соавторства

IV. Второй русский авангард

Искусство на рынке или – рынок искусства?

I. Аксиоматика

II. Исторический контекст

III. Арт-рынок: между проектом и долгостроем

Смерть живописи в девяностых

К критике критики

Метафизическая живопись

Самоархивация авангарда: генеалогия vs история

Единство трёх «К»

Ресурс этического: между эстетизацией и утопией

Стадия рефлексии

Предпосылки перемен «нонконформизм» и «нонконформисты» в дискурсе истории искусства

Искусство в ожидании науки

Выставка века (о победах и поражениях венецианских биеннале)

Постсоветская художественная субъективность Стратегия vs. Рефлексия

Предварительные замечания

Материалы круглого стола: цензура или диалог? какими должны быть отношения церкви и современного искусства?

О живописи

Круглый стол «Современное искусство – музей – церковь»

Вольный воздух московского гетто

Мера вещей. Образ человека в русском искусстве

Перед концом века

Что такое искусство?

Примечания