Конструктор живых систем: Преддверие войны

Глава 1

Женевьева

Женевьева Васильева молча слушала подругу Марфу Дерябкину, хмуря свои тонкие, как будто нарисованные карандашом, брови.

— И куда он исчез, интересно?

— Сама не знаю, все говорят, что болен, а когда заболел, чем, и в какой больнице лежит, никто не знает.

— Прямо совсем никто и не знает?

— Нет. В деканате это никого не интересует, а фон Биттенбиндер упорно молчит и, судя по всему, знает не больше, чем другие.

— Хороший друг, — усмехнулась Женевьева. — Ясненько, всё меньше у нас с тобой, Марфа, остаётся первокурсников.

— Да, — поддакнула та, — уже троих с первой сессии отчислили, а скоро уже и вторая наступит, всего-то три месяца осталось, а она посложнее окажется.

— Конечно, набирали всех подряд, да ещё вне конкурса. Вот такие и не выдерживают учёбы, — выразила своё недовольство Женевьева просто для того, чтобы перевести на другую тему опасный для неё разговор.

— Да, не выдерживают, — вновь поддакнула Марфа, — и этот Дегтярёв тоже сюда попал по набору, как сирота. Отец у него, видишь ли, погиб на фронте, и что теперь, всех подряд брать? А он вот заболел, и отчислят его, это уж ясно, как день!

— Что ты сказала, повтори? — мгновенно вспыхнула от злости Женевьева.

Она никогда не замечала за собой гнева, просто не приходилось, но то чувство, что внезапно охватило её, заставило задрожать губы, а глаза вспыхнуть явной злостью. В другой момент она смогла бы сдержать себя или не показать чувства так явно, но сейчас эмоции захлестнули девушку.

— Так это, заболел, и отчислят его, — со страхом глядя на лицо подруги, внезапно ставшее очень злым, пролепетала Марфа, явно не понимая, с чего та не на шутку рассердилась.

— Нет, что ты до этого сказала, повтори то, что сказала про его отца⁈

— Так это… погиб у него отец на фронте, но это же не даёт ему право поступать именно в Павлоград, — гораздо тише, но и более упрямо ответила Марфа.

— Марфа! — скорее выплюнула из себя, чем сказала имя подруги Женевьева, — сколько у тебя родственников за сотню лет погибло или оказалось ранено во всех прошедших войнах?

— Ааа, эээ, мы же купцы старинного рода, мы деньги зарабатываем, а не воюем.

— Так вот, Марфа, — и Женевьева наклонилась над подругой, хищно раздувая ноздри своего точёного аристократического носа. — Все мои родственники, как со стороны мамы, так и со стороны папы, воевали. Дядя пришёл с войны без ноги, дед погиб, и так в каждом поколении. Все мужчины моего рода были офицерами и абсолютно все служили в армии, либо в гвардии. Кому-то повезло, и на его долю не пришлось войны, а кто-то сражался за свою жизнь не на одной войне, а то и всю жизнь этим занимался. Я знаю всё о своих предках, как они воевали и чего им это стоило. А ты смеешь изрыгивать из себя такие слова в отношении юноши, чей отец был дворянином и погиб, защищая таких, как ты, купцов? А⁈ Что вы сделаете, когда начнётся война, побежите из страны спасаться, или что? А она уже не за горами, поняла, д… Марфа⁈

— Да я что, я ничего, — испуганно затараторила юная купчиха, — так просто, к слову пришлось.

— Я тебе язык вырву, если в следующий раз такое ляпнешь, поняла? — никак не могла успокоиться Женевьева, откуда только и слова жесткие брались, да и злость такая, которую она в себе никогда не чувствовала, а тут прямо за сердце схватило.

Она отстранилась от Марфы, взяв себя в руки. Интересно, почему она так разозлилась? Вроде, да, купчиха сказала бестактность, но она подобное говорила постоянно, по разным поводам, и хватало холодного одёргивания, чтобы та затыкалась, а тут прямо взбесила своим свинством и пренебрежением. Наверное, это всё из-за тревоги за Дегтярёва, будь он неладен! Ничего, зато Марфа ничего не заподозрит и примет яростную тираду в счёт защиты её предков.

Немного успокоившись, Женевьева двинулась дальше, а Марфа, словно верная собачонка, засеменила вслед за ней. По поводу этой дружбы Женевьева не обманывалась: сейчас Марфа строит из себя верную подругу, но с радостью станет кусать её за пятки, если она падёт ниц.

Всё это понятно, но пока Марфа нужна: в чём ей не откажешь, так это в умении вовремя узнавать последние сплетни и новости, и подкупать нужных лиц. В этом она настоящая дочь своего отца-купца. И всё же, что случилось с Дегтярёвым, он отсутствует на занятиях уже третью неделю, сначала болел, потом появился на один день в академии и вновь пропал.

О повторном пропадании Дегтярёва сообщила та же Марфа, через неделю после этого разговора. Всё это время Женевьева, мучаясь сомнениями и не признаваясь сама себе в том, не знала, как найти Дегтярёва и как ему помочь.

— Дегтярёв сегодня появился с утра, а потом вновь пропал, — с жаром поведала она графине.

— Куда пропал? — захлопала Женевьева ресницами, — он же выздоровел?

— Да, и снова исчез, я пока не дозналась, куда и почему, но сегодня же узнаю, через Ефима.

— А он откуда узнает?

— У Биттенбиндера спросит, тот ему скажет, вопрос-то, видимо, на этот раз серьёзный. Одно дело — болезнь, он, кстати, воспалением лёгких, оказывается, болел, а другое — такое резкое исчезновение. Не иначе, что-то случилось у него. Чую, что так.

— Ясно, как узнаешь, так расскажешь. Интересно, куда он опять влез, этот неугомонный Дегтярёв⁈

— Да-да, я тоже это заметила, с ним постоянно что-то случается. Не приведи Бог такого мужа!

В ответ на эти слова Женевьева расхохоталась, давая волю своим чувствам и смеясь больше над собой, чем над Дегтярёвым. Ей ведь в голову приходила мысль выйти за него замуж, а Марфа сейчас расписала его в таком свете, что аж стало смешно.

— Так пути Господни неисповедимы, и не он подсовывает в мужья женихов, а родители. Эх, Марфа, если бы не знала я, как всё происходит в купеческих семьях, то и не спорила с тобой, но у аристократов всё делается ровно так же, как и у вас. Любовь для нас такое же чудо, как и для последней крестьянки, а выйти замуж по любви сродни явлению Христа народу. Прости меня, Господи, за упоминание твоего имени всуе, — и Женевьева напоказ перекрестилась.

Неожиданно для Женевьевы обычно самодовольное лицо Марфы резко погрустнело, её глаза заволокло поволокой внутренних переживаний, и она некоторое время молчала, но потом живость характера взяла своё, и она, как ни в чём не бывало, продолжила.

— Ну и что теперь, раз не по любви⁈ Тятя плохого жениха не предложит. У меня всегда достаток будет. А любовь? На кой она, когда жрать нечего и жить негде. Пустое это.

Женевьева скривила губы в понимающей улыбке и перевела разговор на другую тему.

— А ты сама не пожалела ещё, что учиться пошла в инженерную академию, да ещё воздушного транспорта?

— Пожалела. Меня Бог умом не обидел, но тятя говорит, что сейчас тен-ден-ци-я такая, — по слогам произнесла Марфа сложное слово, — нужно учиться. Год пройдёт, и он меня переведёт на экономический факультет, когда девок разрешат туда брать. Другие с нуля начнут, а я уже учёная. Цифрам и математическим расчётам здесь и без того учат, да и премудростям интересным, а в хозяйстве умные девки завсегда сгодятся, если дурами не станут об этом говорить направо и налево всем подряд.

— Гм, — Женевьева только в удивлении покрутила головой, дивясь поистине иезуитской мудрости старого купца. Что на это ответить, она не знала, и поэтому, пожав плечами, пошла вперёд.

Занятия, как раз, уже закончились, и дальше они могли пойти либо в столовую на обед, либо по домам, заниматься своими делами.

Женевьева выбрала второй вариант. В академии ей делать сейчас нечего, а оставаться — значит привлекать к себе внимание многочисленных поклонников, из числа одногруппников, да и не только, от которых она уже изрядно устала. Вот Дарья, та прямо упивалась обществом самых разных кавалеров, а она — нет.

А может, попытаться узнать через отца, что случилось с Дегтярёвым? Нет, этого нельзя делать, — решила она, иначе потом не сможет отвертеться от целенаправленных вопросов отца, а уж от матери и вовсе никуда не денется. Мать в неё вцепится так, что пока всё не вытянет наружу, не отстанет, и тогда они станут за ней следить, ещё и охрану приставят, а то, мало ли, чего от неё ожидать.

Вдруг она так влюбилась, что готова бежать со своим возлюбленным, хоть на край света. Такие случаи бывали, правда, Женевьева очень сильно сомневалась, что Фёдор способен забрать её и увезти на край света. Он и сам не знает, где это, и учиться любит, и достигнуть всего хочет, а за душой — ни гроша. Какой уж тут край света и рай в шалаше, хоть бы до моря добраться, и то, по большей части, придется это делать пешком.

Женевьева вздохнула: и почему всё так хорошо складывается только в любовных романах, да в обычных детских сказках, а в жизни — совсем наоборот⁈ Вот был бы Фёдор богатым и знатным, она и не думала тогда больше ни о чём, кроме как выйти за него замуж, а сейчас получаются сплошные огорчения и напрасные ожидания. Да что тут сделаешь, остаётся только надеяться и ждать…

Примерно в это самое время уставший после тяжёлого и долгого рабочего дня граф Васильев ужинал со своей супругой. Слуга, разлив лёгкое вино по бокалам и разложив все яства в изысканную посуду, удалился, чтобы не мешать графской чете спокойно обсуждать прошедший день. Граф не вёл конфиденциальные разговоры в присутствии посторонних или слуг, и все об этом прекрасно знали.

— Как прошёл день, дорогой?

— Весьма напряжённо.

— Что случилось?

— Конкретного ничего, но мне не даёт покоя моя поездка на встречу генерал-губернаторов с императором, особенно, в свете последних событий. Вчера совершено покушение на генерал-губернатора Крестопольской губернии.

— Что⁈ Ты об этом ничего не говорил!

— Дорогая, об этом написали все сегодняшние газеты.

— Я не читаю газет, дорогой. А кто совершил покушение?

— Анархисты, кто же ещё⁈

— Постой! — до графини дошёл весь смысл сказанного мужем, — но если они уже начали совершать покушения на генерал-губернаторов, то следующим можешь оказаться и ты⁈

— Да, всё возможно.

— Но надо же что-то делать! У тебя есть охрана?

— Есть, да я и сам себе охрана, ты же знаешь, каким даром я владею. А террористы выбрали самого незащищённого в этом плане губернатора и атаковали, но его спасли, опыт, что мы получили после тщательного изучения покушения на великого князя Ростислава Владимировича, оказался поистине бесценным. Ты помнишь, я тебе о том рассказывал?

— Да я помню, но ты мало, что рассказал.

— Да, — граф отпил из своего бокала маленький глоток вина и откинулся на стул. — Там, на самом деле, случилось очень многое, но я не готов оказался тебе о том поведать, ограничившись общими сведениями. Да и сейчас многое не скажу, но одно событие, случившееся именно там, вскользь затронуло и нас с тобой. Впрочем, я тебе о том уже говорил.

— Какое событие? — насторожилась графиня.

— Я оговорился, не то, чтобы оно нас затронуло, но я всё вспоминаю юношу, который показывал нам картину покушения на Великого князя.

— Ты имеешь в виду Фёдора Дегтярёва?

— Да, того самого. Он, кстати, получил от императора личное дворянство и премию в тысячу злотых.

— Огромная сумма для него, — заметила графиня.

— Да, любопытно, как он с ней распорядится, после этого сразу станет понятно, что он за человек, но на самом деле не это сейчас важно. Важно то, что император заметил его.

— И что из того? — пожала плечами графиня.

— Для нас ничего, а для этого юноши шанс прорваться наверх.

— Объяснись, дорогой, с каких это пор ты вдруг стал интересоваться судьбой безвестного юноши, и что даёт этот твой интерес, прежде всего, нам?

— Пищу для размышления. Мне интересно, что последует дальше. Я знаю императора, если он кого-то один раз заметил, то не отпустит далеко от себя, и если юноша сможет ещё раз выделиться, то ему помогут достичь большего, просто только из-за того, что император отметил его.

— Ты ошибаешься.

— Возможно, но хотел бы тебя предупредить, что если ты что-то услышишь о нём или узнаешь, то не держи в себе, а рассказывай мне, и попытай нашу дочь, сдаётся мне, что она-то знает о нём гораздо больше, чем мы с тобой.

— Знает она мало, и её знания не имеют отношения к тому, что тебе нужно.

— Да, но когда собираешь информацию о человеке, то подчас оказывается важной даже самая незначительная деталь. Дьявол кроется в мелочах. А этот юноша довольно необычен и перспективен, ещё бы он умел защищать себя, то цены ему не было.

— Хорошо, я узнаю, что смогу, и расскажу тебе.

— Да, мне это, возможно, пригодится, а сейчас давай поговорим с тобой на другую тему, дорогая. Хотелось бы отвлечься от всяких дел и послушать музыку.

— Что тебе сыграть?

— Всё равно, лишь бы голова отдыхала.

— Хорошо, тогда сыграю тебе, любимый, Бетховена.

Глава 2

Крестополь

О гибели матери я узнал во вторник, трагическое известие сообщил поручик Радочкин. Я пришёл в общежитие после обеда, где меня перехватил комендант и, заведя в свою комнату, оставил наедине с жандармом.

— Как учёба? — нейтрально поинтересовался поручик.

— Всё хорошо, — также нейтрально, и в то же время настороженно, отозвался я.

— Ты слышал о покушении на генерал-губернатора Крестопольской губернии?

— Да, слышал.

— Тебе никто не звонил и телеграммы ты не получал от родственников?

— Нееет, а почему вы спрашиваете?

— Вот, взгляни, это список погибших.

Моё сердце ёкнуло. Взяв листок, я быстро пробежал его глазами и впился в одну фамилию. Сердце сделало стук и затихло, после чего учащенно забилось.

— Мама⁈

— Сам ты об этом узнал бы слишком поздно, поэтому пришлось оповещать тебя, я вынужден был это сделать. Тебе следует выехать, как можно быстрее, чтобы успеть на опознание. Если поедешь поездом, то мы предоставим бронь на любой, но лучше лететь дирижаблем. До Крестополя прямых рейсов нет, но можно долететь в два этапа.

— Я полечу.

— Хорошо, сколько тебе нужно времени, чтобы собраться?

— Десять минут, и я буду готов.

— Через двадцать я отвезу тебя на аэродром.

— Хорошо.

Дальнейшее происходило, словно во сне, не веря в то, что это случилось со мной, я не помнил, как собирался, как ехал, как летел первым рейсом, всё осталось в каком-то тумане. К моменту пересадки на второй рейс я немного пришёл в себя, и дальше уже действовал обдуманно, с холодной и ясной головой.

Покупать билет и совершать другие необходимые действия предстояло теперь мне самому, поручик остался в Павлограде, благо деньги у меня имелись, и не составило никакого труда всё сделать правильно. К вечеру я оказался дома.

Три дня я провёл в атмосфере ярости и гнева, время от времени сменявшегося апатией. Когда все траурные церемонии закончились, я остался один в нашей с матушкой квартире, осознав одиночество, тоску и безысходность, что оказалось для меня самым невыносимым на свете.

Я и не знал, что так бывает больно, находясь в пустой квартире, где всё напоминала мне о когда-то счастливых днях. В этот день я напился. Нашёл в кладовке старое домашнее вино, что берегла мама на праздники, бутыль, покрытую пылью, и выпил почти всё.

Сначала алкоголь не действовал на меня, горе нейтрализовало его, но молодой, непривыкший к подобным напиткам организм, да изрядное количество выпитого, в конце концов, пересилили, и я отрубился, уснув на своей кровати.

Весь следующий день я провёл, осознавая произошедшее, пытаясь понять, как теперь жить дальше и что делать. Сейчас это казалось слишком сложным, мысли всё время возвращались к матушке, иногда перемежаясь воспоминаниями об академии и сопутствующих событиях. Что делать дальше, я пока не представлял. Хотя, чего представлять, кроме как учиться в академии, я ничего не желал.

Все прочие мысли, желания и надежды отошли на второй, а то и на третий план, став мелкими и ничтожными. Может, на время, а может, навсегда. Временами меня посещала просто запредельная ненависть, отчего хотелось выть и броситься на поиски тех, кто убил мою матушку.

Да только оба они уже оказались известны и уничтожены при покушении, их убили городовые, казалась бы, матушка отомщена, но я так не думал. На свободе остались те, кто это всё продумал и организовал, они и есть главные мои враги, они, а не эти тупые исполнители. Они и должны ответить, и ответят! Я обязательно найду их, я буду искать день и ночь, круглый год, и помогать это делать жандармам.

Мысли продолжали разрывать мою голову, не выдержав, я оделся и вышел на улицу. Март в Крестополе — это настоящая весна, пусть ещё робкая и неустойчивая, но уже без снега и почти без холодных дней. Ночью температура ещё держится в районе нуля, а днём уже теплеет и весьма ощутимо, это не Павлоград с его сыростью и пронизывающим холодным ветром.

Ноги сами потянули меня на место покушения, которое произошло на центральной площади. Брусчатку уже отмыли от крови, и сейчас ничего больше не напоминало о разыгравшейся здесь трагедии. Я снял шапку и молча постоял на месте гибели нескольких человек, среди которых оказалась и моя матушка.

Постояв несколько минут, я натянул на голову форменную фуражку и, засунув руки в карманы, пошёл бесцельно бродить по городу. Вначале я направился к жандармскому управлению, и даже захотел туда войти, но вовремя остановился. Зачем туда заходить? Я им незнаком, разговаривать со мной они не станут, только насторожатся, а когда выяснят, кто я, просто попросят на выход.

Осознав, я повернул в другую сторону, пытаясь как-то отвлечься, но сделать это оказалось не так-то и легко, даже юные и не совсем барышни скользили мимо моего сознания, затуманенного потерей близкого человека, и мир казался совсем не таким жизнерадостным, каким он виделся остальным.

Между тем, солнце, поднявшись высоко в зенит, стало изрядно припекать, отчего пришлось расстегнуть пару пуговиц на шинели. Бесцельно поблуждав по улицам, я постепенно устал, и мои мысли потекли более спокойно. Оставаться дольше в Крестополе мне не хотелось, завтра я зайду в мэрию и к нотариусу, заберу нужные документы, после чего уеду. Скорее всего, квартира останется пустовать до лета, когда я вернусь и приму решение, что с ней делать дальше и где мне жить после окончания академии.

Близких родственников у меня не осталось, а дальним до меня нет никакого дела, так что, по сути, я остался один. Горько это осознавать в восемнадцать лет, но делать вид, что это не так, ещё хуже. Так я размышлял, колеся по городу, пока не набрёл на ружейный магазин. Взгляд зацепился за вывеску «Револьвер и штуцер» и, поддавшись невольному порыву, я шагнул на выщербленную ступеньку. Взялся за ручку двери и, рывком открыв её, вошёл в довольно просторное помещение.

Моему взгляду открылся длинный узкий прилавок, за которым стоял высокий худощавый мужчина с пышными рыжими усами, от нечего делать разбиравший какое-то охотничье ружьё, неизвестного мне типа.

Мужчина поднял голову, внимательно посмотрел на меня, оглядев с ног до головы, и снова уткнулся взглядом в ружьё, быстро став его собирать и, буквально за минуту справившись, убрал под прилавок.

— Чем могу служить? — закончив, спросил он у меня, пока я с любопытством разглядывал развешанное по стенам или стоявшее в деревянных пирамидах оружие.

В углу шевельнулся другой приказчик, или это охранник, и, поправив кобуру с револьвером, также оглядел меня. Ну да, по нынешним временам желающих ограбить оружейный магазин могло оказаться в достатке, и ничего удивительного, что даже на меня косились, потому как большинство террористов оказывались весьма молоды. Изыски, как юношеского максимализма, так и серьёзной внушаемости со стороны иностранных агентов или агентов влияния. К сожалению, я это понимал уже и сам.

Вздохнув, я ответил.

— Здравствуйте, я ищу себе пистолет, лучше всего, если это окажется револьвер, но сгодится любой, который мне понравится. Желательно небольших размеров.

Сказав эти слова, я ещё больше насторожил приказчика и его охранника, ведь личное оружие, тем более, как можно меньших размеров, особенно револьверы, любили использовать террористы. Впрочем, если каждого подозревать, то ничего и не продашь, да и вряд ли кто станет вот так легально покупать себе револьвер, слишком это глупо и очевидно.

— Документы ваши можно лицезреть? И ваш возраст?

— Восемнадцать, вот, пожалуйста! — выпростав из кармана свой паспорт и студенческий билет, я выложил их на прилавок, дав спокойно рассмотреть документы приказчику.

— Да, всё верно, вы имеете право приобретать личное оружие. С какой целью хотите купить?

— С целью самозащиты, моя мать погибла при покушении, — не сдержался я и поведал о своей боли.

Приказчик это сразу понял и среагировал.

— Понимаю, примите мои соболезнования. Что же, у нас выбор не столь богат, как в столице, но и мы что-то, да имеем в наличии. Прошу вас к этому прилавку, — и приказчик широким жестом указал мне на дальний прилавок, где за толстым, но прозрачным стеклом висели пистолеты различных систем и марок.

— Так вы говорите, вам нужен небольших размеров?

— Желательно, я же не на службе, поэтому не могу открыто его таскать с собой. Служил бы, купил для себя самый мощный, но я пока только учусь.

— В вашем возрасте действительно требуется думать только об учёбе, а не о самообороне, но последние новости очень печальны, и поэтому я вас понимаю, но есть ли у вас деньги, ведь всякая специальная модель стоит намного дороже обычной и ходовой. Специфика такая, чем меньше выпускают модель, тем она дороже.

— Я понимаю, сколько стоит самый дешёвый револьвер?

— Устаревший револьвер фирмы Кольт стоит двадцать злотых, не считая патронов и подарочной коробки, все остальные модели либо сходные ему по цене, либо намного дороже.

— Понятно.

Я нащупал в кармане бумажник и заглянул туда, в нём лежала сотня злотых, как раз на обратный билет и другие попутные траты. Деньги у меня оставались даже после всех расходов, большую часть из которых взяла на себя империя. Вот только сейчас меня эти деньги не радовали, а идея купить оружие меня не оставляла. К тому же, я могу переделать его под себя, или вообще создать совсем другое, я ведь инженер, хоть и учусь всего лишь на первом курсе.

В общем, денег мне бы хватило, чтобы купить револьвер в пределах ста злотых, с другой стороны, если я всё равно его собираюсь переделывать, то тогда зачем мне покупать дорогой? Это уже лишнее, нужно купить то, что попроще. Зачем платить больше, если мне он необходим в прикладных целях, а не ради куража? Такие изыски пусть практикуют те, для кого это вопрос престижа.

— Деньги есть, — я вынул из кошелька две бумажки по двадцать пять злотых и продемонстрировал их приказчику, — но я не гонюсь за престижной моделью, мне главное — качество и безотказность.

— Хорошо, тогда могу вам предложить следующие… Вот старые модели револьверов, все от пятнадцати до восемнадцати злотых, а вот более новые. Выбирайте, на ваши деньги могу посоветовать револьвер системы Наган, в исполнении для унтер-офицеров, или Лефоше, или совсем уж старые револьверы.

Я наклонился вперёд и начал внимательно рассматривать предложенное оружие. Приказчик, видя мой практический интерес, снял их со своих мест и разложил прямо передо мной, добавив ещё пару револьвером от фирмы Кольт и Веблей, и Смит.

Взяв каждый, я покрутил их в руках, внимательно осмотрев со всех сторон, но ни один мне не понравился. Тогда мне предложили более дорогие модели, вроде браунинга.

— Есть бельгийский короткоствольный револьвер Баярд, карманный вариант, он будет стоить восемьдесят злотых.

— Дорого, — поморщился я, а есть что-то ещё, не такое востребованное или, может, не совсем исправное?

Приказчик почесал затылок и с сомнением посмотрел на меня.

— А зачем вам неисправное?

— Потому что я смогу починить.

Приказчик с сомнением посмотрел на меня.

— Неисправное — не держим. Но есть не очень востребованное, и да, с дефектом. Пограничники на днях сдали пару пистолетов, не подошли им, купили себе новое оружие, а это официально сдали и решили продать через комиссию у нас. В казну деньги пойдут, а разницу им вернут, вот смотрите, пистолет называется Шварцлозе, 1898 года.

Приказчик достал откуда-то снизу простую картонную коробку и вынул из неё очень необычный пистолет. Вроде и не револьвер, на тот же люгер похож, но весьма отдалённо. Ствол довольно длинный и тонкий, затворная рама, как оказалось, при выстреле отдаёт назад, причём, очень сильно. Весьма необычный пистолет, но тем меня и привлёк, есть шанс его переделать под что-то уж совсем фантастическое, и я приложу все силы, чтобы это сделать. А в остальном пистолет мне очень понравился.

— Сколько?

— Тридцать пять злотых, если заберёте оба, то отдам за пятьдесят.

Я задумался и посмотрел на пистолет, задумчиво покрутив его в руках. Я не знал, как поступить. С одной стороны — денег жалко, с другой — за два дешевле выйдет, а с третьей стороны — мне нужно оружие для экспериментов, вдруг с первым сразу ничего не получится. А деньги? После смерти матери деньги мне стали не сильно и нужны. На учёбу хватит, премию, спасибо государю-императору, мне выдали, квартира в Крестополе есть. Можно её позже продать и купить что-нибудь в Павлограде, понятно, что меньше и где-нибудь на окраине, но, тем не менее, своё жильё.

Эх, не думал и не гадал я, что таким образом его получу, но теперь у меня есть и своя цель.

— Я бы купил два, но пятьдесят злотых — дорого для меня, — перестав крутить пистолет, проговорил я.

— Сделаем большую скидку на патроны к ним, они идут от Маузера. Ну, и инструмент для чистки в подарок.

— Беру, — сказал я, всё решив для себя.

— Заберёте оба сразу?

— Да, только мне нужно один из них разобрать полностью, тот, что похуже.

— Они одинаковые, насколько я могу об этом судить, а проверить можно только в тире.

— Хорошо, тогда не надо разбирать, только инструкцию к ним положите.

— Желаете приобрести их в коробке?

— Нет, вернее, да, но одну на оба пистолета. Ещё куплю у вас патроны по скидке, инструмент вы даёте в подарок и нужна кобура, желательно недорогая.

— Найдём. Сколько патронов будет брать?

— Он семизарядный?

— Да.

— Тогда возьму девяносто восемь патронов.

— Хорошо, два патрона пойдут вам в подарок от нашего магазина, итого, вместе с кобурой и коробкой, с вас ровно восемьдесят злотых.

Я молча достал тонкий бумажник и, выудив оттуда нужное количество купюр, расплатился за оружие, после чего отошёл в сторону, рассматривая висевшие на стенах охотничьи штуцера да винтовки самых разных систем. В это время приказчик, найдя подходящую коробку, проделывал в ней гнёзда под пистолеты и принадлежности к ним, а также приготовил кобуру и патроны. Минут через пять он всё сложил, как надо, и указал мне на подготовленные покупки.

— Можете забирать, я внёс вас в уведомление полиции о приобретении у нас двух пистолетов, а также сейчас выпишу справку о том, что вы действительно купили их у нас. Желаю вам, чтобы они никогда не пригодились, разве только в качестве учебного оружия.

— Благодарю Вас! — ответил я и, забрав пакет с коробками, двинулся на выход. Странно, но совершив эту довольно неожиданную и, можно сказать, неоднозначную покупку, я почувствовал себя намного легче. Обратный путь до дома я проделал намного быстрее и, сгрузив коробки на кухне, стал осматривать пистолеты уже более досконально.

Пистолетная рукоять лежала в моей узкой ладони, как влитая. Деревянные нашлёпки приятно шершавили кожу ладоней, и я чувствовал себя намного уверенней, чем когда не держал оружие.

На душе по-прежнему было горько, но появилась надежда, что я смогу отомстить или хотя бы найти того, кто организовал покушение на генерал-губернатора, при котором погибла моя матушка. Может, это и самообман, но неказистое на вид оружие давало мне в том какую-то иррациональную уверенность.

Разобрав оба пистолета и вновь собрав их, я обрёл дополнительную уверенность. Завтра пойду далеко в поле, где есть один овраг, и спокойно пристреляю оба пистолета. Людей там не бывает, а если окажутся, то подожду, когда уйдут. Можно и в тир сходить, но я не знаю, где он здесь. Раньше не интересовался, а сейчас и спросить не у кого, да и ехать уже пора. Завтра же куплю билет и поеду обратно.

На следующий день я, захватив оба пистолета и пачку патронов, доехал на извозчике до поворота в поле, всё исчерканное оврагами и холмами, и, отпустив извозчика, зашагал прямо вглубь. Солнышко припекало уже совсем по-летнему, под ногами иногда чавкала грязь, от не успевших высохнуть луж, оставленных давно растаявшим снегом, а я шёл вперёд, целенаправленно следуя к холму, на другой стороне которого располагался овраг, который я когда-то давно посетил с друзьями, отбившись от пикника.

Дойдя до места, я оценил обвалившуюся за зиму от талых вод, но довольно высокую стенку оврага и, найдя место для удобной мне пристрелки, стал располагаться. Разложив на куске ткани первый пистолет, я тщательно зарядил его и, поставив на предохранитель, занялся другим. Зарядив оба пистолета, я вызвал к памяти фигуру террориста и, спроецировав её на стенку оврага, начал стрелять из первого пистолета.

Выстрел, и пистолет чуть было не вырвался из моей руки, дав сильную отдачу. Схватив его покрепче, я слегка прицелился и вновь выстрелил, и стрелял, пока затворная рама не отошла назад, обнажив середину оружия, что раскрыла свои внутренности, требуя себе новой пищи — патронов.

Положив пистолет на тряпку, я схватил другой и начал стрелять уже с него, сразу почувствовав разницу, ведь каждый пистолет отличается от других, по очень многим параметрам. И двух одинаковых трудно найти даже на одном конвейере, а уж ручная сборка тем более добавляет различий.

Второй стрелял гораздо хуже, и по прицельности, и по общим ощущениям. Его спусковой крючок срабатывал в самый последний момент, когда палец уже почти полностью выбирал весь возможный люфт, что ощутимо напрягало. Чертыхнувшись, я вернул затворную раму на место и отложил пистолет в сторону.

Зарядив заново первый, я вновь прицелился, но уже не стал задействовать образ врага, так как после использования дара стану испытывать сильный голод, а просто повесил кусок тряпки на ветку, воткнутую в стену оврага, прицелился и стал стрелять по ней.

Выстрелы вновь вспугнули окружающую тишину, всколыхнув её. Звуки выстрелов, отразившись от стены оврага, ушли в противоположную сторону и, ударившись о пологую стену холма, взметнулись вверх, быстро рассеявшись в пространстве. Не думаю, что грохот выстрелов далеко разносился по округе, скорее всего, наоборот, слышен только вблизи.

Расстреляв второй магазин, я расслабился. Злость ушла, сменившись усталостью. Цель, установленную самому себя, я расстрелял, пора возвращаться обратно. Один пистолет точно стоит пустить на эксперименты, а вот второй нужно максимально пристрелять и довести до ума, настроив ему лучшую точность, с чем возможно справиться и мне самому. А раз так, то пора и собираться.

Оба пистолета надо очистить от пороховой копоти, но это уже днём, а сейчас проще оставить, как есть. Один я даже не стал снаряжать, а просто положил в коробку, другой же, с сомнением покрутив в руках, решил снарядить полным магазином, а сделав это, засунул его в кобуру и подпоясался ею. Не знаю, зачем я это проделал, просто захотелось почувствовать себя защищённым.

Собрав все вещи, я покинул сей гостеприимный овраг, сразу же поднявшись на холм, что находился возле него. С холма открывался вид на окрестности, сильны изрезанные небольшими укромными ложбинами и оврагами, заросшими колючим кустарником. Кое-где ещё лежал снег, белея небольшими проплешинами среди серо-коричнево-чёрной земли.

Сильный ветер доносил до меня различные запахи, что собирал с окрестной степи, норовя при этом сорвать с меня форменную фуражку. Я оглядел себя: яловые сапоги с налипшей грязью имели непритязательный вид, а нижний край шинели посерел от кусков прилипшей к ней глины. Что же, идти пришлось далеко, и грязь в подобных делах — неизменный попутчик. Приложив руку к глазам, я оглядел окрестности и, наметив себе путь до дороги, принялся спускаться с холма.

Кажется, немного в стороне от дороги я уловил какое-то движение, но может, мне это просто показалось, а может, это кто-то шёл по своим надобностям, как и я. В общем, неважно.

Глава 3

Грабители

Сапоги чавкали по грязи, коробка с пистолетами оттягивала руку, я уже изрядно устал и проголодался. Хотя, почему бы и не перекусить⁈ И вообще, я никуда не тороплюсь, сейчас выйду к дороге, поймаю извозчика или рейс до Крестополя, сяду на него и спокойно доеду до города. С собой у меня имелось несколько купленных пирожков, которые я буквально в пару минут сжевал, остановившись в удобном месте. Сразу стало легче и на душе, и вообще, даже идти проще стало.

Еле заметная узкая тропинка извивалась между холмами, ведя от дороги к дальнему хутору. Следуя по ней, я то хорошо мог рассмотреть магистраль, по которой приехал сюда, то терял её из виду. До проезжей дороги оставалось идти буквально минут пять, когда я вошёл в ложбину между двумя холмами и неожиданно оказался лицом к лицу с двумя странными личностями. Они резко выскочили из-за кустов, притаившись на обочине.

— Ээ, стой! — крикнул один из них, бородатый человек со смуглой кожей, в одежде явно с чужого плеча. Его спутник, выше на полголовы, с лицом законченного негодяя, и с такой же чёрной бородой, как и у товарища, держал в руках увесистую дубину.

Остановившись, я вопросительно посмотрел на обоих, предчувствуя очередные неприятности. Неужели они услышали выстрелы? А если услышали, то зачем пришли ко мне? Дураки или опасные люди? Скорее, второе.

Все эти мысли в одно мгновение промелькнули у меня в голове, и я сказал.

— А чего надо? — и остановился.

— Денег, денег давай!

— А у меня нет, — отступил я на шаг назад.

— Эсть! — осклабился второй, сказав это на ломаном русском и показав крепкие зубы, — эсть у тебя. Харашо одет, не ври нам, пожалуйста. Отдай деньги по-хорошему. А мы тебя за это убивать не будэм.

— Подожди, не пугай парнишку, — отозвался первый грабитель, — видишь, он добрый, просто испугался и не хочет сразу денюжку отдавать. Оно и понятно, мамочка заругает, папашка побьёт, но лучше уж побитым оказаться, чем без головы тут лежать. Холодно ведь, замерзнешь, небось, голова отдельно, а туловище отдельно, а⁈ Ха-ха-ха!

Его идиотский смех тут же поддержал второй абрек, рассмеявшись ещё сильнее. Этот издевательский смех, а также напоминание о матери всколыхнуло во мне всё то, что покрылось за два дня пеплом, всколыхнуло и расплескало вокруг.

— Что ты сказал, мразь⁈

От гнева меня аж всего передёрнуло. Грабители не поняли, из-за чего я вспыхнул, но, почувствовав угрозу, тут же ускорили события. Второй перехватил удобнее дубину, а первый, неожиданно для меня, достал откуда-то из складок одежды длинный ржавый нож и двинулся прямо на меня, мерзко при этом улыбаясь.

От неожиданности я даже забыл о том, что вооружён, и выронив чемоданчик, машинально поднял руки, призвав на помощь свой дар. Воздушная волна быстро соорудила между мной и грабителями щит, подняв в воздух множество всякого мусора. Сформировав из него защиту, я немного успокоился и начал лихорадочно размышлять: как быть дальше, защищаться или атаковать?

Бандиты же не думали, а действовали. Второй грабитель, тот, что помоложе и говорил с акцентом, замахнулся дубиной и, шагнув вперёд, опустил её, как ему казалось, на мою голову. Дубина опустилась и, спружинив о выставленный щит, отскочила обратно, едва не попав по лбу нападающему.

— Ахгррр! — взревел он.

— Дароносец попался, — ощерился тут же первый, — ну, ничаво, сейчас мы тебя сделаем. Артамон!

Откуда ни возьмись, появился третий бандит, и, глядя на него, я понял, что опять попал в переплёт, да в такой, из которого ещё нужно постараться вывернуться, ведь в руках этого Артамона лежал обрез одноствольного охотничьего ружья.

— Кончай его, иначе не сможем, а он богатенький, должон быть.

Артамон поднял обрез и, не разговаривая, жахнул из него зарядом дроби, практически в упор. У меня оставалось всего лишь одно мгновение, чтобы усилить воздушный щит, подняв с земли грязь, листву, ветки и мелкие камни. Разогнанная пороховыми газами дробь вломилась со всего ходу в эту взвесь и разметала её в разные стороны.

Сконцентрировав все силы дара на щите, я получил от него отдачу, когда щит просто разлетелся кусками грязи во все стороны, а меня самого откинуло назад. Поскользнувшись на грязи, я упал навзничь, крепко приложившись головой, благо камня не попалось. От падения моё пальто распахнулось, и я скорее не почувствовал, а увидел, что на моем поясе висит кобура.

Как только взгляд упал на неё, я понял, что другого выхода нет, ведь ко мне уже подбегали эти двое, и их намерения ясно читались на искажённых злобой лицах. Дубинка и нож сделают своё дело за минуту, и тогда прощай не только академия и Женевьева, но и сама жизнь.

Пальцы нащупали застёжку кобуры, резко рванули её, и в руку легла уже остывшая рукоять пистолета. Схватив его обеими руками, я одним движением снял револьвер с предохранителя и наставил на бежавших ко мне грабителей.

— У него пэстоль! — истошно крикнул грабитель с дубиной.

— Нешто, побоится, бей его, пока не очнулся — на ходу резюмировал первый, быстро сокращая расстояние.

Второй поднял дубину и с совершенно зверским лицом попытался опустить её на мою голову, но не успел. Пистолет содрогнулся от выстрела, когда я нажал на курок. Пуля попала в грудь бандиту чуть выше лёгкого и, пробив её насквозь, отбросила тело в сторону.

Пистолет грохнул ещё раз, и вторая пуля на этот раз попала в главаря, попав ему в правую руку.

— Ааа! Сука! Твою Бога душу мать. Падла ублюдочная! Ааа!

Стрелок с обрезом успел за это время зарядить ствол и, не став терять время, вновь навёл на меня ружьё.

— Ба-бах! — грохнул дробью его ствол.

У меня ещё оставались силы дара, да и страх, и гнев подстегнули его мощь. На этот раз я не успел выставить щит, а мгновенно собрав камни и ветки, кинул их навстречу выстрелу. Мелкая дробь тут же встретила их, впившись в мусор и разделив его на ещё большие осколки, что, как шрапнель, разлетелись во все стороны, нанося мелкие увечья всем, кто оказался поблизости.

Прилетело и мне, расцарапав до крови правую щёку, но я даже не почувствовал этого, пребывая в лёгком шоке от всего произошедшего. Да в каком лёгком, я просто не успевал реагировать на быстро меняющиеся события, что, налетев на меня ураганом, ввергли в ещё большую задницу, чем до этого. А стрелок, тем временем, уже в третий раз судорожно перезаряжал своё ружьё.

Не знаю, что на меня нашло, видимо, я здорово испугался и поэтому, вскинув револьвер, выстрелил в него подряд три раза. Первая пуля бандита лишь зацепила, вторая просвистела мимо, а вот третья попала ему прямо в лицо. Удар, и стрелка откинуло в сторону, он упал и больше не смог подняться.

«Готов» — промелькнула у меня мысль, принеся очередную волну страха, но тут первый грабитель, раненый в руку, поняв, что всё пошло совсем не по планируемому сценарию, решился броситься наутёк. У меня в магазине оставалось всего два патрона. Не знаю, умел ли он считать и разбирался ли в пистолетах, скорее всего, нет, но что-то ему подсказало, что нужно попытаться сбежать, несмотря на ранение.

Стрелять я в него не стал, я вообще не знал, что делать, но в последний момент задействовал дар и ударом воздушной волны подбил ноги беглецу, отчего тот упал в жухлую прошлогоднюю траву и, покатившись по земле, стал громко стонать.

Второй бандит, тот, что нападал с дубиной, оказался без сознания, а третий, с обрезом, мёртв. Это сразу мне стало понятно по его неестественной позе. Обрез валялся рядом. Надо бы перевязать обоих, пока не истекли кровью, но я слабо в этом разбирался, да и боялся их трогать. А что теперь мне грозит за это, я и вовсе не знал, хотя, по законам империи, я имел право на самооборону, тем более, когда в меня стреляли.

Подхватив свою коробку, я бросился бежать в сторону дороги. Дальнейшее происходило, как во сне. Я добежал до трассы и принялся звать на помощь, тут мне опять повезло, и мимо проезжал полицейский автомобиль. Впрочем, полицейские остановились сами, заметив, в каком я виде стоял на обочине, хоть пистолет я и убрал обратно в кобуру, от греха подальше.

Мы вернулись к месту происшествия, из раненых повезло выжить только главарю, сказалась быстрота, с которой я нашёл полицейских, а те тут же вызвали карету скорой помощи. Да и организм у главаря оказался очень крепким, а ранение не смертельное, хоть крови он потерял и достаточно. Повезло ему, а вот меня допрашивали долго и упорно, оружие забрали, да и нервы изрядно помотали.

— Ну-с, господин студент, заварили вы кашу, — сказал мне полицейский пристав, — как же вы это так умудрились?

— На меня напали, устроили вооружённое ограбление, я не согласился отдавать им деньги, применил сначала дар, чтобы отбиться. Они поняли, что ничего не получится, и призвали третьего, с обрезом, но против огнестрельного оружия мой дар слабоват. Я попытался спастись, два выстрела мой воздушный щит выдержал, а вот третий — уже нет. Я после второго валялся на земле, ещё чуть-чуть, и меня бы там убили.

— Как вы оказались в той местности?

— Я оружие ходил пристреливать.

— Да уж, пристрелялись вы хорошо: один убит наповал, другой получил тяжёлое ранение и умер до приезда кареты скорой помощи от потери крови, а третий — на всю жизнь калека.

— Судя по его виду и деянием, он и по жизни калека, только не физически, а нравственно.

— Вы не суд, господин студент, чтобы судить других, но признаю, что право самообороны вы реализовали весьма успешно и, несмотря на смерть двоих и ранение одного из бандитов, думаю, что вас оправдают. Наличие ножа, дубинки, а главное — обреза ружья, дают надежду на получение оправдательного приговора, но вам придётся временно остаться здесь.

— Вы меня задерживаете?

— Нет, но до выяснения всех обстоятельств вам необходимо остаться на пару дней в Крестополе.

— На пару дней я останусь, а дальше вернусь в академию. Скрываться я не намерен, тем более, если дело примет плохой для меня оборот, то проще судить меня в столице.

— Суду всё равно, в каком месте Склавской империи вас судить, но обстоятельства вашего дела слишком очевидны, чтобы прямо задерживать вас или подозревать в умышленном деянии. Мы уже выяснили, что вы невольно задержали местную банду, которая ранее совершила ряд ограблений и нападала на почтовые экспрессы. Они каким-то образом связаны с анархистами, и их главарь начал давать признательные показания, слишком вы оказались для них неожиданным фактором. Возможно, через него мы попытаемся выйти на остальных членов банды. Впереди долгое и непростое расследование, так что, вам в каком-то смысле даже повезло, особенно, учитывая тот факт, что один из троих остался в живых. Но на будущее я бы вам советовал воздержаться от применения оружия с такой лёгкостью. Кстати, оба пистолета мы у вас временно конфискуем, пока суд не определит степень вашей вины, если вас оправдают, то оружие вернут.

— Я понял, сегодня я могу ночевать дома?

— Да, сегодня можете, спите спокойно, если нужно, то за вами придут в любое время дня и ночи.

— Спасибо, — через силу выдавил я из себя, получив в ответ понимающую улыбку пристава.

— Вы свободны, жду вас завтра в восемь утра у нас в управлении.

— Непременно буду, — сказал я и, схватив фуражку, немедленно вышел из кабинета.

По дороге домой я всё думал: правильно ли я поступил, вновь и вновь переживая прошедшие события. Но с какой стороны я на них не смотрел, везде видел только два решения вопроса: либо бежать, либо стрелять, а если не делать ни первое, ни второе, то мог остаться там без всяких мыслей и желаний. Лежал бы труп прохладный, и снег не таял на его лице.

На хрен такое счастье, пусть уж лучше лежит в земле тот, кто стрелял в меня, и те, кто хотел ограбить. Хорошо, что один из них выжил, ему будет, что рассказать уголовному сыску, а то двойное убийство трудно оправдать самообороной, хотя все поводы к тому у меня имелись.

В последнее время я очень сильно изменился и даже ожесточился. Не иначе, повлияла смерть матери от бомбы террориста, мне их жалко не стало, и рука не дрогнула при атаке на меня бандитов именно по этой самой причине. Ладно, уже нечего жалеть, другого выхода у меня на тот момент не оставалось.

Ночь прошла для меня спокойно, и уже в восемь утра я находился в уголовном сыске. Меня долго допрашивали, отправляли из кабинета в кабинет, я даже успел на обед сходить и вернуться обратно, когда уже в самом конце дня меня вызвали к главному следователю по этому делу.

— Пришёл⁈ — зыркнул на меня исподлобья следователь, — ну, что же, о случившемся доложено по всем инстанциям. Повезло тебе, ранил ты опасных преступников, вчера появились сведения о личности убитого стрелка, редкостный негодяй был. Имел три судимости: последнюю — за убийство, бежал, находился в розыске, тот, которому ты в руку попал, оказался и вовсе авторитетным в уголовной среде товарищем, возможно, он связан с террористами, ну, а третий из оставшихся — местный абрек, решивший присоединиться к банде. В общем-то, тебя впору награждать, а не наказывать, но на это не рассчитывай. Дело на тебя заведено, все запросы наверх отправлены, ждем ответ от начальства, через телеграф. Никуда не уезжай, сиди дома.

— А пистолеты отдадите?

— Вот кому чего, а ему пистолеты⁈ На них уже кровь есть, не боишься?

— Нет, на одном есть, а другой чист.

— Если суда над тобой не случится, то вернём, а если будет, то пройдут, как вещественное доказательство, хотя ты, действительно, только с одного стрелял, а другой чист, но всё равно, пока суд да дело…

— Мне долго задерживаться нельзя, мне в академию надо вернуться, а то я уже второй месяц занятия пропускаю.

— Ты бы не об учёбе думал, а о своей судьбе.

— А толку мне думать о ней, в той ситуации пришлось защищать свою жизнь, не смог выжить, не разговаривал бы сейчас с вами.

— То верно, но всё равно.

Неожиданная мысль внезапно посетила мою голову в надежде выкрутиться из, казалось бы, совсем хреновой ситуации.

— А вы следователя Кошко из уголовного сыска Павлограда знаете?

— Это Дмитрия Анатольевича, что ли?

— Да, его самого.

— Да кто же его не знает⁈ Он же, как памятник в нашем деле, многие у него учились, а кто не учился, тот слышал.

— Позвоните ему, пожалуйста, или телеграфируйте, он знает меня.

— Знает? Очееень интересно. Хорошо, я направлю ему телеграмму. Завтра приходите к двенадцати часам, и мы определимся, а пока сидите дома и никуда не выходите. За вами всё равно установят слежку, а оружия нет, так что, не убежите.

— Я не собираюсь никуда бежать, зачем, я студент и всё моё будущее связано с академией, а не с бегством в степи или горы.

— Моё дело предупредить, а ваше подчиниться.

— Я могу идти?

— Да, вот ваш пропуск, вы свободны.

Остаток дня я бездумно шарахался по городу, а вечером засел за уроки. У меня было с собой несколько учебников и тетрадей с конспектами, вот их я и читал, однако мысли меня одолевали самые разные, но упрямство вместе с упорством не давали им завладеть полностью моей головой.

На следующий день ровно в двенадцать дня я вновь стоял в кабинете уголовного сыска города Крестополя.

— Тэкс, а вы интересный фрукт, господин Дегтярёв, очень. Я тут получил сразу две телеграммы: одну от Кошко, а другую из жандармского управления, где предписано сопроводить вас в Павлоград, а о деле, которое вы же и закрутили, не распространяться, и по возможности сделать так, чтобы информация о вас не попала в газеты. Последнее совсем нетрудно, поимка трёх человек из банды никого не огорчит, а только обрадует, особенно после покушения на генерал-губернатора, ведь он вообще назначил награду за любую информацию о людях, которые покушались на него. Сегодня я, помимо этого, получил распоряжение вас не держать. Основные мероприятия следствия завершены, виновные установлены. Ваша вина также понятна, так что, завтра вы можете уезжать. К вам будет прикреплён наш человек, он же и повезёт ваше оружие, а дальнейшее решат наверху. Ваше дело, скорее всего, станут доследовать в Павлограде, но меня это уже не касается. Мне вопрос ясен, и преследователь вас я не намерен, вы действовали в пределах самообороны, просто для меня удивительно то, как быстро вы нашли себе на голову приключения, а казалось бы…

— Я всего лишь хотел пристрелять оружие. Мою мать убили террористы, этим я хотел немного заглушить горе в душе, заодно потренировать навык стрельбы. Неизвестно, что ждёт нашу империю впереди, может, придётся сражаться с анархистами или кем-либо ещё.

— Ясно, а получилось, что на вас напали и вы причинили, так сказать, горе другим людям.

— Людям? А что я сделал плохого этим, с вашего позволения, людям? За что они на меня напали и за что хотели убить? Из-за того, что я не захотел отдавать им свои деньги и имущество, но простите, мы живём по законам империи, а не так, как хочется отдельным личностям, и каждому гражданину империи это известно. А бандиты живут несчастиями законопослушных граждан и последствия своих нападений прекрасно осознают, просто им не повезло нарваться на меня, как и мне на них.

— Гм, согласен. Генерал-губернатору доложили о данном случае, и его мнение уже известно, поэтому вас и отпускают, хоть и приставляют сопровождающего. Счастливой дороги, постарайтесь больше не впутываться в подобные переделки-перестрелки, а то это может для вас плохо закончиться.

— Я стараюсь, — пробормотал я себе под нос, отчётливо сознавая, что ничего с этим поделать не могу, и с каждым разом мои приключения становятся всё более продолжительными и намного жёстче, но пока от меня ничего не зависит. Вернее, зависит, но как я ни стараюсь, а приключения всё равно вновь находят меня.

Из уголовного сыска я прямиком направился на железнодорожный вокзал, где купил билет на утренний рейс и пошёл домой собирать вещи. А на следующий день уже ехал в поезде. Сопровождающего я обнаружил в одном со мной купе, да я и не сомневался, что может оказаться как-то иначе. Сопровождающий оказался внушительных размеров мужчиной, одетым в штатское, с огромным чемоданом вещей. С ним мы практически не разговаривали, разве что, по общим вопросам. Я делал вид, что он мне не интересен, а он — что едет рядом, как обычный пассажир.

Выходя на перрон на остановках, я ловил на себе ещё чей-то взгляд, но так и не определился, чей. Вроде бы этот пузатый дядечка в котелке и толстом шерстяном пальто смотрел на меня, а может, вон тот худой и нескладный юноша, с мрачным взглядом и кожаным саквояжем в руках. А может, та пожилая мадам с ридикюлем в руках и в меховой, уже давно облезлой шапке из меха зайца. Не знаю, да и сейчас мне всё равно.

Ехал я трое суток, как и обычно. Поезд всё также лязгал вагонами на станционных переходах и гудел перед каждой станцией, давая всем знать о своём прибытии. Всё также мелькали за окном поля, леса и реки, как будто ничего нигде не произошло. Да оно и понятно, это только человек может приписывать природе человеческие свойства, а на самом деле она сама по себе, и ей нет никакого дела ни до людских страстей, ни до людских дел.

Поезд прибыл на вокзал Павлограда строго в назначенное время. Я вышел из вагона и буквально тут же попал в цепкие руки поручика Радочкина и его приятеля, следователя уголовного сыска Кошко.

— Приехали, юноша. А мы вас тут ждём вдвоём, — ответствовал мне Кошко. — Уж и кофею попили в станционном буфете, и лясы поточили, и вообще о многом подумали.

— Поезд пришёл строго по расписанию, — тихо сказал я в ответ.

— Но мы-то пришли раньше, переживаем за вас, господин студент.

— А чего за меня переживать, со мной всё ясно уже.

— Ничего не ясно, но очень интересно. Вы опять умудрились попасть в переплёт, хорошо хоть не убили вас, но и поздравить тоже особо не с чем, хотя вы уже открыли счёт первым своим убитым врагам⁈

— Да, и теперь меня по закону могут привлечь за это к ответственности.

— Безусловно, привлекут, но заседание планируется закрытым, впрочем, пойдёмте, не стоит болтать у всех на виду.

Мы дошли до здания вокзала, минули его и, выйдя на привокзальную площадь, направились к припаркованному на соседней улице автомобилю. На нём мы довольно быстро доехали до управления жандармов, где меня завели в кабинет к поручику Радочкину, и продолжили прерванную на вокзале беседу.

— Рассказывай, что делал, где пистолеты купил, зачем? Куда ходил, как повстречал грабителей, почему стал стрелять, ну и дальше всё, как было.

— Да вы и сами уже знаете.

— Да, но не всё. Рассказывай, как дело происходило, да подробно, но не слишком занудствуй.

Я начал своё повествование, хотя рассказывать особо оказалось и нечего. Это только кажется, что событий много, и они долго происходили, а начнёшь объяснять, так и двадцати минут за глаза хватит.

— М-да, бывает же такое в жизни! — выразил общее мнение поручик Радочкин. — Мало того, что мать погибла, так не успел сын приехать к ней на похороны, как и сам чуть не погиб, и главное, смог отомстить, правда, не тем и не за то, но сам факт налицо. Что-то у вас странное происходит с вашим даром, господин Дегтярёв⁈ Прямо мистика какая-то…

— Не знаю я ничего. Обычный у меня дар.

— Был бы обычный, вы в восемнадцать лет не получили личное дворянство и сейчас вас, я уверен, не посадят. Пока вы ехали, допросили с пристрастием главаря бандитов, которого вы ранили в руку. Он хоть и не участвовал ни в каких акциях террористов, тем не менее, невольно навел на их след следственную группу, и теперь те роют в правильном направлении. Много чего, оказывается, знал этот товарищ, да испугался сильно. И люди, что допрашивали его, из столицы прибыли по расследованию покушения, так что, не отвертеться ему. А ваши действия целиком и полностью соответствуют самообороне и защите, так что, суд даже не состоится, дело просто не передадут в него и закроют, как поимку и уничтожение банды террористов внештатным сотрудником отдельного корпуса жандармов. Вы же таковым и являетесь уже.

— В смысле? — удивился я. — Но я не подписывал никаких бумаг⁈

— Да, не подписывали, но, во-первых, участвовали в поимке одного из террористов, во-вторых, лечились и проходили обучение в закрытом госпитале, который относится к отдельному корпусу жандармов, а в-третьих, я предлагаю вам подписать нужные бумаги, сейчас же. Разумеется, задним числом. Тем, когда вы вышли из госпиталя, чтобы всем стало ясно, что бандиты напали на нештатного сотрудника нашего ведомства, когда он производил обследование местности на предмет обнаружения схронов и возможных укрытий анархистов. И тогда дело автоматически перейдёт из разряда самообороны в разряд защиты представителя государственной власти, выполняющего свой служебный долг. Тут у любого, даже самого либерального судьи, вопросов не возникнет. Согласны?

— Но я не хочу становиться внештатным агентом, это противоречит моим моральным принципам и вообще.

— А кем бы вы тогда хотели стать?

— Военным.

— На данный момент это исключено.

Я задумался. Жандармы в империи не то, чтобы пользовались сильным уважением населения, их скорее боялись, чем считались, или считались, потому что боялись, но в голову мне никогда не приходила идея стать жандармом, да и брали туда, в основном, представителей из армии или людей, склонных к поиску врагов государства. Просто так попасть в эту структуру казалось нереальным.

— Но я слышал, что в жандармы попадают, только пройдя через армию?

— В основном так, но возможны и редкие исключения. Дело в том, что нам постоянно требуются люди с даром, но как раз такие к нам идут с явной неохотой, применяя свои навыки в других местах. Вас мы можем взять нештатным сотрудником.

— Нештатным не хотелось бы, если уж идти к вам, то только штатным, да пройти обучение на жандарма, если уж другого выхода нет.

— Так-так-так. Что же, в этом есть смысл, но пока стоит, всё же, подписать бумаги, чтобы у вас возникло служебное алиби. На основании его мы сможем подготовить документы о том, что вы убыли в нештатную командировку, хоть и по весьма грустному поводу гибели матери, и попутно с целью разобраться с возможными пособниками террористов, и попытаться найти их, как человек родом из Крестополя, непосредственно пострадавший от них.

Я подумал и вынужденно согласился.

— Хорошо, а как мне дальше действовать?

— А дальше вы пройдёте обучение на разных курсах. Я переговорю с начальством, и мы что-нибудь придумаем. Возможно, по окончании академии вы сможете получить офицерское звание и окончательно перейти к нам. Либо перейдете на обучение в военной академии в качестве вольного слушателя, прибывая один раз в три месяца на одну неделю. Этого, думаю, достаточно для того, чтобы получить необходимые знания и сдать экзамен на целевой военной кафедре.

— Я согласен, хоть и с трудом верю в подобное.

— Вот и хорошо, — резюмировал Радочкин и стал раскладывать передо мной всевозможные официальные бланки.

— Вот здесь и здесь прочитайте и подпишите. И вот тут и тут. Всё, сейчас вас отвезут в общежитие, завтра выходите на учёбу, а дальше мы с вами свяжемся. Надейтесь на лучшее и готовьтесь к худшему.

— Всегда готов! — мрачно отреагировал я на эти слова и поднялся, готовясь уйти.

Поручик убрал все подписанные мной документы в сейф, закрыл его и, надев свою фуражку, повёл меня на выход.

Глава 4

Академия

Пётр, увидев меня, тут же вскочил и крепко обнял.

— Ты как?

— Держусь, и у меня очередные приключения, на этот раз весьма неоднозначные.

— Какие?

Я вздохнул и начал рассказывать, невольно наблюдая за тем, как у Петра по мере моего рассказа открывается от удивления рот. Он даже не знал, как реагировать на услышанное.

— Ну, ты даёшь! И что теперь?

— Не знаю. Предстоит закрытый суд, так как участвовали бандиты, да ещё каким-то образом связанные с анархистами. За неделю всё окончательно прояснится.

— И как ты станешь теперь жить?

— Не знаю, попробую, как и прежде, если получится. Займусь учебой, а там, как повезёт.

— Да уж, тебе очень везёт, в плохом смысле этого слова.

— Ну, что поделать, жизнь такая.

— Да брось ты, при чём тут твоя жизнь? Это у тебя дар такой, постоянно приключения приносит, хотя, казалось бы, самый мирный дар на свете.

— А его ещё любят дети, — в рифму сказал я.

— Какие дети? — не понял Пётр.

— Да это я так, к слову. Картины живые ведь все любят смотреть, вот я и подумал, что детям особенно интересно на них смотреть.

— Это да, но у тебя совсем не детские картины пошли. Всё хуже и хуже дела идут, но ничего. Давай я тебе расскажу, что в академии сейчас творится. Когда ты уехал, первое время всё шло так же, как и раньше, но несколько дней назад по академии стали распространятся слухи, что наш курс хотят сильно урезать, и тех студентов, кто не из благородных, отчислить, а вместо них взять только благородных, пусть даже не имеющих дара. Это произвело эффект похлеще разорвавшейся бомбы. Все испугались, начали возмущаться, ну и всё такое. Началось брожение, те, кто из простых сословий, возмущаются и осаждают деканат. В деканате же уверяют, что это клевета и сознательная диверсия. В общем, дурдом какой-то творится.

— Ничего себе! А я думал, только у меня приключения и сложности, а в академии вообще незнамо что творится! Так это правда или нет?

— Конечно, ложь! Кто-то специально распространил эти слухи, чтобы посеять вражду и ненависть между разными сословиями, и если получится, настанет катастрофа! Только такого не хватало! Это же подрыв нашего общества изнутри, ты ведь понимаешь?

— Действительно, но, думаю, руководство академии со всем разберется. Если это только слухи, то они прекратятся со временем, и деканат должен выступить с официальным опровержением, странно, что он ещё его не сделал. Ничего, я думаю, что они быстро во всём разберутся и найдут зачинщиков, кто это всё подстроил. Мне же пока стоит усиленно думать об учёбе, скажи мне, друг, много ли я пропустил?

— Много, — вздохнул Пётр, — но если ни на что не отвлекаться, то сможешь быстро наверстать.

— Да на что мне отвлекаться, сейчас не до этого, со своими несчастиями справиться бы, или, как говорят иностранцы, проблемами. Я и мать потерял, и сам чуть не погиб, а в итоге убил двух других.

— Ты убил бандитов и грабителей, отбросы нашего общества.

— Да, но я не хотел этого делать. Ты не представляешь, как я мучился после всего произошедшего, но всё случилось так неожиданно и быстро, что у меня просто не оказалось выбора: или они, или я.

— Я не собираюсь тебя осуждать, Федя, я понимаю, потому что знаю, какой ты есть на самом деле. Давай не будем об этом больше говорить, я помогу тебе, чем смогу, и я верю тебе. Ты справишься со всеми опасностями и выживешь там, где другой погибнет. В этом я убеждаюсь, в который раз. А ещё ты всегда приходишь на помощь, не задумываясь. А это редкое качество среди людей.

— Я тоже помогу тебе всегда, Пётр. Дай мне конспекты, какие у тебя есть, и расписание завтрашних занятий, теперь нужно готовиться.

— Да, сейчас я тебе всё выдам, и не переживай — наверстаешь!

— А толку переживать? Нужно учиться, и всё.

— И то верно!

* * *

Через несколько минут после того, как Дегтярёв вышел из кабинета, в него вошёл титулярный советник Кошко, который находился в это время в другом помещении, где знакомился с новыми данными по разным делам, любезно предоставленными ему жандармским управлением.

— Ознакомились, Дмитрий Анатольевич?

— Да, Ростислав Игоревич.

— Что думаете?

— Думаю, что мы с вами уже давно заслужили следующий чин.

— Само собой. Не знаю, как вам, а мне начальство уже намекнуло, что он не за горами.

— Рад за вас, Ростислав Игоревич, а меня вот только премией одарили и больше нечего не обещают.

— Премия тоже весьма хорошо, Дмитрий Анатольевич.

— Не спорю, но титул даёт больше, в качестве прибавки к зарплате.

— Да, согласен, но что вы скажете по Дегтярёву, каковы его шансы избежать уголовного наказания?

— А он его и не избежит.

— Гм, вы меня пугаете подобной откровенностью, он защищал свою жизнь, а после подписания соответствующих бумаг ещё и выполнял долг.

— Ну, это вы уж поторопились. Суд по нему обязательно состоится, и он получит наказание, но минимальное, только для того, чтобы дать понять, что наказание в этом мире существует за всё, а то так благополучные граждане могут не оставить в живых ни одного преступника, отстреливая их, как охотник куропаток.

— Дмитрий Анатольевич, вы, как всегда, в своём репертуаре, утрируете со страшной силой. Не надо так, а то у меня прямо вертится на языке ваша очередная попытка всё перевести целиком в денежный вопрос. Как говорят: «Вы там держитесь, денег всё равно нет», но я не стану ударяться в финансовые вопросы, ведь благодаря моей помощи вы получили дополнительное финансирование на содержание ваших и наших филлеров.

— Так точно, Ва-ше-ство! — вдруг вскочил Кошко и, вытянувшись во фрунт, прокричал эти слова прямо в лицо опешившему поручику и, не давая ему опомниться, проорал — Благодарю Вас! — и опустился обратно на стул. После чего, как ни в чём не бывало, произнес, — как вам мой задор?

— Гм, неожиданно и, признаться, пугает. Не думал, что такой солидный человек, как вы, способен на столь безумный поступок!

— Пугать я вас не намерен, а удивить, как оказывается, ещё могу. Извините меня, старика, за это фиглярство, но просто хотелось поёрничать, в связи с вашими завуалированными обвинениями. И в борьбе с преступностью приходится часто мимикрировать, так что, тут сказывается практика, и я не всегда был старым и солидным, есть что вспомнить, да и вам показать.

— Я не собирался вас ни в чём обвинять, Дмитрий Анатольевич, извините, если так получилось, хотелось бы обойтись в будущем без подобных эксцессов!

— Прошу вас тоже меня извинить, Ростислав Игоревич. Устал, нервы, а в связи с последними событиями и вовсе времени нет, даже с детьми пообщаться.

— Я понимаю, у меня пока нет семьи, и то я устал, но давайте перейдём к нашим делам. Вы читали донесение Ефима Трутнева? И что вы думаете о ситуации в академии?

— Да.

— И что думаете?

— Думаю, пора вводить в курс дела Дегтярёва, работать через него и вместе с ним. Его энергию, да в мирное русло.

— Он слишком молод и неопытен, всё дело завалит. К тому же, он хоть и подписал бумаги, но на деле офицером не является, и даже не унтер-офицер политической тайной полиции. Ничем особым он нам не поможет, разве что опять притянет к себе врагов государства, в этих способностях ему не откажешь. Он словно магнит тянет их к себе.

— Гм, а как же ему быть офицером-жандармом, Ростислав Игоревич, когда ими становятся только после достижения двадцатипятилетнего возраста, имея личное дворянство и закончив военное учебное заведение? Тут вы сами себе противоречите.

— Не спорю, вы ещё забыли добавить, Дмитрий Анатольевич, полугодичные курсы и отсутствие долгов-с.

— Это уже детали, любезный Ростислав Игоревич.

— Согласен, но детали существенные, поэтому нужно работать с Дегтярёвым пока так, как есть, а дальнейшее покажет жизнь. Не удивлюсь, если через год или два нас настигнет война. Не верю, что мы сможем её избежать, а тогда станут призывать всех на военную службу, независимо от того, какое высшее учебное заведение кто закончил.

— И не поспоришь! Впрочем, мы отошли от нашей темы. Я предлагаю дождаться суда над Дегтярёвым, после чего уже ввести его в курс дела. Если верить Ефиму Трутневу, а также донесениям других, то воду мутит вновь та троица и ещё несколько групп студентов, явно работающих за деньги иностранных разведок.

— Работать они могут и по глупости, наслушавшись на собраниях различных рассказов о свободе, равенстве и братстве. Это, как сказал один известный идеолог мирового анархизма, религия — опиум народа. А свобода, равенство и братство — это новая религия, называющая себя идеологией и противопоставляющая себя религии. И всем невдомёк, что по своей сути это одно и то же, только религия призывает обуздывать свою плоть, а идеология, наоборот, призывает к развращению, прикрываясь новейшей методологией, якобы это борьба за права свободных граждан, как будто кто-то из них не является свободным, или мы все в рабстве находимся?

— Они говорят, что мы находимся в рабстве у капитала.

— Да, я в курсе, Дмитрий Анатольевич, дак если бы… Если в каком-то рабстве мы и находимся, то только в рабстве собственных идей и иллюзий. Впрочем, давайте оставим эту тему. Она уже набила мне оскомину на языке и надоела в документах. Вы, как человек уголовного сыска, подскажите, пожалуйста, когда назначен суд над Дегтярёвым?

— Через неделю, насколько я слышал. Основная часть документов собрана, следственные действия проведены, если не произойдёт подача каких-либо новых данных, то затягивать сроки заседания не целесообразно. Это мне сказали мои знакомые из судейской коллегии.

— Хорошие у вас знакомые. Что грозит Дегтярёву?

— Не знаю, но думаю так же, как и вы. В-первых, он защищал свою жизнь и имущество, во-вторых, нападение на него состоялось с применением огнестрельного оружия, в третьих, группой лиц по предварительному сговору. Есть и в-четвёртых: каждый из нападавших ранее привлекался к уголовной ответственности, а двое даже являются матёрыми рецидивистами, осуждёнными по тяжким статьям. Ну, и в-пятых, по тем материалам дела, что вы мне дали почитать, выходит, что он оказал помощь следствию в поиске и поимке террористов. Конечно, их пока не поймали и ищут, но любая информация о них попадет в тему для вынесения оправдательного приговора. К тому же, он теперь дворянин и носитель дара, что также является, в данных обстоятельствах, смягчающим фактором, и я бы даже сказал, основополагающим смягчающим фактором.

— Ясно, тогда вернёмся к этому вопросу позже, когда состоится суд по Дегтярёву, а может, ещё всплывут дополнительные факты.

— Несомненно, а сейчас позвольте мне, Ростислав Игоревич, откланяться.

— Как вам будет угодно, я сообщу, если возникнут новые обстоятельства, и буду держать вас в курсе всех событий.

— Аналогично, за сим откланяюсь! — и, подхватив свой котелок со стола, Кошко пожал руку поручику и вышел из кабинета.

* * *

Первый день в академии после всех событий, оказался ни о чём. Меня спросили пару раз, что да как, и, в общем-то, больше и не трогали, на практических занятиях я с трудом справлялся, но, постепенно вникнув, понял, что ничего сложного на них и не было. Так прошёл второй день и настал третий.

На одном из занятий, общих для всего потока, я внезапно увидел трёх девушек-первокурсниц и заметил среди них Женевьеву. Невольно засмотревшись на неё, я упустил момент, когда она почувствовала мой взгляд и, подняв голову, повернулась ко мне. Взгляды наши встретились, я невольно вздрогнул и тут же отвёл глаза.

Занятия вскоре закончились, и когда все пошли на выход, у меня вдруг возникло совершенно дикое желание подойти к Женевьеве и поговорить с ней. Не в дверях, конечно, под многочисленными взглядами, а где-нибудь в коридоре, и такая возможность мне вскоре представилась.

Женевьева, что шла впереди меня, резко остановилась, разговаривая с двумя подружками, и, чтобы не мешать другим, отошла к стене. Не успел я дойти до неё, как одна из подружек быстро попрощалась и, шурша длинной юбкой, удалилась.

Я давно не видел Женевьеву и, не в силах бороться со своим внезапным желанием, решился подойти к ней, и потому невольно замедлил шаг. Всё же, нет ничего зазорно в том, чтобы остановиться и пообщаться с девушкой. Разговор при свидетелях ни к чему не обязывал, к тому же, происходил в коридоре, а не один на один в какой-нибудь аудитории. Студенты, выходя из лекционного зала, расходились в разные стороны, спеша по своим делам. Пётр, который шёл позади меня, увидел, что я начал замедлять шаг, и вопросительно толкнул меня под руку.

— Я догоню тебя, — шепнул я ему, а он, бросив взгляд на Женевьеву, понимающе кивнул и, ускорив шаг, быстро направился вперёд по коридору.

Дойдя до Женевьевы, я, несмотря на подавленное настроение, всё-таки решился с ней заговорить. Мало ли, как сложится моя дальнейшая судьба, а за разговор, надеюсь, меня не побьют и не посадят, тем более, я вроде уже и дворянин, могу почти на равных общаться с девушками аристократического рода.

— Здравствуйте, Женевьева! — обратился я к ней, остановившись прямо напротив девушек. Они удивлённо переглянулись, и мне показалось, что если подружка, кажется, её звали Марфа, удивилась по-настоящему, то удивление Женевьевы носило несколько иной характер. Какой именно, я не мог с уверенностью определить, слишком мало и редко общался с девушками.

— Давно вас не видел, вот решил спросить у вас, легко ли учиться на факультете воздушного транспорта?

— Мне⁈ Неплохо, а почему вы спрашиваете именно меня об этом?

— Нравятся мне дирижабли, — намекнул я ей про совместный полёт, — может, из меня смог бы получиться хороший авиаинженер или даже авиаконструктор, если я решился перейти на «воздушный» факультет.

— Вы пока только на первом курсе учитесь, Фёдор, а перейти на другой факультет можно вплоть до третьего, при условии, что вы будете прилежно учиться и достойно вести себя.

Услышав последнюю фразу, я невольно помрачнел, что не укрылось от глаз Женевьевы.

— А вы где пропадали два месяца, извините уж меня за любопытство?

— Воспалением лёгких болел, а потом мать ездил хоронить. Погибла она от бомбы анархиста, при покушении того на генерал-губернатора, и вообще. Извините, что подошёл, давно вас не видел, хотел поговорить.

Сказав несколько скомканно последнюю фразу, я поклонился, не решаясь поцеловать девушке руку, ведь это она выбирала, подавать ей её или нет, да и не хотел выглядеть слишком навязчиво. Поклонившись, я выпрямился и, грустно улыбнувшись, пошёл дальше по коридору. Женевьева молча смотрела мне вслед, не решаясь ни остановить, ни спросить что-нибудь вновь.

А мне стало немного легче на душе: не прогнали и не посмеялись, и то хорошо, а в преддверии решения своей судьбы и вовсе, как глоток свежего воздуха, и вспомнить есть что.

— Поговорил с ней? — спросил меня в столовой Пётр.

— Да, поговорил. Не прогнала, и ладно. Да я недолго с ней разговаривал, просто спросил, как учёба, а она спросила, где я пропадал, и всё.

— Сказал ей?

— Нет, про мать только сказал, и про болезнь, и всё, ушёл, не мог не сказать про мать, а сейчас уже жалею. Зачем это ей слышать, я не нуждаюсь в жалости, разжалобить не хотел её, но и пройти мимо не смог. Так хоть немного легче стало.

— Да, люди в социуме живут, им же лечатся или калечатся, как кому повезёт. Не переживай, в неведение тебе находиться недолго осталось.

— Согласен, да всё равно уже. Займусь учёбой, а дальше — как будет.

— Не переживай, всё обойдётся, давай сходим пива попьём тевтонского, я тут нашёл одно заведение, очень вкусное пенное в нём продают.

— Давай лучше в бутылках купим, у них и закуски возьмём, и в комнате выпьем? Не хочу я в заведении сидеть, там шумно, а настроение у меня к ному не располагает.

— Давай.

Так мы и сделали. Зайдя в магазинчик, выбрали пиво и, купив по три бутылки на брата, удалились. Я себе решил взять имперский стаут, двойной стаут и портер.

— По тёмному решил пройтись?

— Да, Петя, пиво, как жизнь.

— Так надо было купить последней бутылку светлого пива, чтобы символизировать переход от тёмного прошлого к светлому будущему.

— Как настанет светлое будущее, так обязательно куплю.

— Мы сами творцы своего будущего, купи светлое.

— Нет, уже купил достаточно, да и стаут с портером крепкие, а светлое легче, развезёт меня сильно от него.

— Ладно, тогда пошли.

Дойдя до общежития, мы зашли в нашу комнату и, разложив на столе припасенную снедь, откупорили первые две бутылки.

— Лады, тогда давай выпьем за твоё чёрное прошлое!

Мы стукнулись бутылками и, отхлебнув из них терпкий напиток, принялись усердно жевать разложенную снедь, включающую охотничьи колбаски, селёдку слабосолёную и другие разносолы.

— Вкусное пиво, — резюмировал я, допив имперский стаут.

— Вкусное, но крепкое. По второй?

— Давай.

Двойной стаут оказался ещё крепче, всё же, двенадцать градусов для пива — это похлеще, чем для вина, но организм легко его поглотил, да и еда вкусная, а настроение мрачное, так что, всё пошло легко.

— А теперь и третью предлагаю, — сказал Пётр уже сильно заплетающимся языком, на что получил моё утвердительное согласие.

Портер, по моему мнению, уступал двойному стауту, но оказался легче и менее крепким. До кровати я добрался уже изрядно опьяневшим и опустошённым. Не лучший способ отдыха, но пиво и вправду оказалось очень вкусным, так что, стоило его попробовать, хоты бы с целью поднять себе настроение.

Глава 5

Суд

На суд меня вызвали через пять дней. В академию приехал кто-то из помощников или подчинённых поручика, меня опять позвал к себе комендант и передал с рук на руки жандармам.

Оказалось, что ехали мы на закрытое заседание суда, которое происходило в незнакомом для меня огромном здании, где-то в центре Павлограда. Об этом сопровождающий сообщил в последний момент, не знаю, уж, почему. Видимо, это имело какой-то для суда смысл, или просто так получилось. А может, сделали так для того, чтобы я не убежал.

Перед входом в помещение, где заседал суд, стояли два стражника, при саблях и оружии, а поодаль от них бродил пожилой унтер-офицер, похоже, начальник караула. Меня охватило волнение, я постарался не думать о возможно неприятном исходе дела. Немного помедлив, я решительно сделал шаг и, уже со значительным опозданием войдя в зал, остался наедине с судом.

Судей оказалось трое. Одетые в судейские мантии, они просматривали бумаги дела, по всей видимости, моего, когда я вошёл в помещение в сопровождении жандарма. Искоса глядя на меня, главный судья показал рукой на трибуну, за которую я и встал, в ожидании вопросов.

Секретарь суда кратко зачитал моё дело, разъяснив суть присутствующим и поставив меня в известность, в чём конкретно меня обвиняют. В зале, кроме трёх судей, находился ещё секретарь суда, государственный обвинитель и группа поддержки, или не знаю, как их назвать, состоящая из поручика Радочкина и незнакомого мне чиновника, в мундире министерства внутренних дел.

Я лихорадочно обдумывал свои слова, ведь от этого зависела моя дальнейшая судьба, и каждый ответ мог повернуть дело в ту или другую сторону. На суде мелочей нет, но почему меня никто не предупредил заранее? Хотя, почему не предупредили, сказали, что суд состоится примерно через неделю, так что, я знал о нём, просто не готовился, положившись на случай. Эх, ну я и дурак!

Пока я думал-размышлял, поднялся со стула сидящий напротив меня государственный обвинитель, худой, высокий мужчина с волевым и жёстким лицом, полностью затянутый в официальный мундир.

— Итак, господин студент, вы обвиняетесь в убийстве двух человек и ранении ещё одного, в момент их атаки на вас в окрестностях Крестополя. Следствие установило все личности убитых и потерпевших от ваших действий. Ваши показания также запротоколированы и подшиты к делу, имеете ли вы что-то добавить к ним дополнительно?

Я задумался, в голову ничего не шло, вообще ничего, и добавлять мне оказалось нечего.

— Нет, Ваша честь, мне добавить нечего.

— Ответ принят. В отношении вас получены ходатайства о смягчении приговора, а также рассмотрении дела в особом порядке, в связи с государственной важностью. А теперь ответьте мне на следующий вопрос: как так получилось, что вы поехали один на пристрелку оружия в окрестности, купив пистолеты всего лишь за день до этого, и тут же нарвались на бандитов? Это всё цепь досадных случайностей?

Вопрос оказался для меня неожиданным, мысли заметались, как зайцы в окружении волков, с большим трудом я смог собраться и ответить что-то вразумительное.

— Да, я был очень расстроен гибелью матери в результате покушения анархистов и подумал, что события в нашей империи могут принять нежелательный оборот, в связи с чем воспользовался возможностью приобрести оружие, а когда приобрёл, то у меня сразу же возникла нужда его пристрелять.

— Допустим, а почему вы не воспользовались платным тиром для пристрелки?

— Я не знал, где он находится, и мне хотелось побыть одному. В окрестностях Крестополя есть очень много оврагов, где можно спокойно отстреляться без лишнего внимания и присутствия посторонних людей.

— Возможно. Тогда объясните суду, почему вы, не задумываясь, применили оружие?

Я ответил не сразу, пытаясь найти наиболее подходящий ответ и тщательно подбирая слова.

— Потому что у меня не оказалось другого выхода. Сначала я защищался с помощью дара, после чего главарь приказал напасть на меня третьему бандиту, что прятался в овраге с обрезом. Я смог нейтрализовать первый выстрел в упор, и даже второй, но на третий у меня уже не оставалось сил, поэтому я применил оружие. В пылу схватки я о нём совсем забыл и вспомнил только тогда, когда упал на землю от второго выстрела. Стрелял я уже с земли, что лишний раз доказывает, что я применил оружие, вынужденно защищая свою жизнь.

— Да, мы это увидели в отчётах, поэтому суд склонен придерживаться ваших показаний, но ситуация нам до конца не ясна. Вы специально спровоцировали встречу и нападение?

— Нет, я спокойно возвращался со стрельб, неся оружие в чемоданчике, и даже не подозревал, что встречу хоть кого-то на своём пути.

— Тогда как вам удалось так быстро вынуть из кобуры пистолет, зарядить и убить из него двух человек?

— Он уже был заряжен, я оставил его в кобуре, на всякий случай.

— Значит, вы готовились заранее к возможному нападению?

— Нет, откуда я мог знать, что на меня кто-то нападёт? После пристрелки я не стал вынимать обойму, решив, что уберу вместе с пистолетом и кобурой дома. Нам же не запрещено ходить с заряженным оружием⁈

— Нет, не запрещено. Тогда перейдём к следующему вопросу, так как заседание суда закрытое и на нём присутствуют только официальные лица, то хотелось бы узнать, какого рода задачи вы выполняли по своей служебной необходимости?

На этот вопрос ответ я подготовил заранее, размышляя как-то вечером.

— У меня погибла мать при разрыве бомбы, брошенной террористами, и я поехал домой именно по этой причине, попутно выполняя указания по поиску тех, кто это сделал.

— Что же, ответ исчерпывающий, хоть и немного расплывчатый, но тема актуальная. Тогда позвольте задать вам ещё один вопрос. Вы предполагали, что ваши ответные выстрелы приведут к гибели людей, и куда вы при этом целились?

Я не стал задумываться, так как действительно не хотел и не планировал никого убивать, даже защищаясь.

— Нет, не предполагал. Единственные мои мысли на тот момент были о том, чтобы выжить и сбежать, но мне не дали этого сделать. Когда меня остановили бандиты, из их разговора я понял, что меня хотят ограбить, поэтому стал отступать, тогда они за мной погнались. Мне пришлось остановиться и задействовать свой дар, но это только усугубило положение, и главарь вызвал третьего бандита, всё это время находящегося в засаде, тот и начал в меня стрелять. Я об этом не знал и даже не догадывался, сам не понимаю, почему они решили меня убить, ведь проще было дать возможность мне сбежать или, если я им оказался не по зубам, то сбежать самим, но они пошли на крайние меры.

— Возможно. Что же, у меня больше нет к вам вопросов. Коллеги, есть ли у кого вопросы к обвиняемому?

— Нет, — сказал тот, что сидел справа от председателя суда, — в собранных материалах всё изложено ясно и понятно.

— А у вас? — обратился председатель суда уже к тому своему помощнику, что сидел слева от него.

— У меня есть. Вы, господин Дегтярёв, сознаёте, что отняли по своей прихоти жизни двух людей?

Я перевёл взгляд с государственного обвинителя на помощника председателя суда, мгновение подумал и ответил.

— Да.

— Заметьте, жизни двух взрослых мужчин, у которых, возможно, есть дети и жёны, не говоря уже о престарелых родителях.

— Да, господин судья, но, если следовать подобной логике, раз у меня нет родителей, а они, я хотел бы напомнить вам, умерли по неестественным причинам: отец погиб на фронте, а мать — от рук террористов, то получается, что меня не надо жалеть, и можно грабить и убивать?

— Не передёргивайте, господин Дегтярёв, я не это имел в виду.

— Понятно. Я не хотел никого убивать, ни при каких обстоятельствах. Я упал на землю и, лёжа на спине, стрелял в фигуру, что надвигалась на меня с дубинкой. Главарь шёл с ножом, и я выстрелил ему в руку. Я успел приподняться, когда увидел, как третий нападающий защёлкнул обрез и, взяв его наизготовку, начал целиться в меня. В этот момент я и стал в него стрелять, попав в голову лишь только потому, что сильно испугался и от страха целился даже не в человека, а в то ружьё, из которого должна вылететь дробь, что вот-вот могла разорвать моё тело.

— Гм… гм… Анатолий Дормидонтович, у меня нет больше вопросов к обвиняемому.

— Так, а у остальных присутствующих есть вопросы? — обратился председатель суда, что не спешил или не хотел задавать сам вопросы.

— Вопросов у меня нет, — встал поручик Радочкин, — есть ходатайство и иные бумаги, приложенные к нему и находящиеся уже у вас, Ваша честь!

— Да, мы их читали, ваша позиция ясна, и мы её приняли во внимание.

Как только поручик сел, встал со своего места неизвестный мне чиновник в мундире министерства внутренних дел. Он молча подошёл к судье и вручил ему несколько бумаг, с которыми тот стал знакомиться, после чего передал их другим судьям для изучения.

— Новые данные о расследовании покушения на губернатора? Да, очень интересно. Спасибо, господин Савельев, мы их также приобщим к делу. Раз вопросов нет, то суд удаляется в совещательную комнату, для вынесения приговора.

Судьи встали и вышли в другую комнату, мне же секретарь указал оставаться на своём месте, я нервно вздохнул и оглянулся на поручика, тот ободряюще кивнул, не говоря ни слова. Что же, трудно ожидать словесной поддержки от других во время заседания суда. Эх, вот же, влип я и, главное, не чувствую ни капельки сожаления о произошедшем.

Может, незаметно для себя я превратился в морального урода, или стал чудовищем после этого боя? Но нет, ничего подобного я не чувствовал, ощущая только опустошённость и усталость, и больше ничего. Столько всего на меня свалилось за неполных два месяца, что впору с ума сходить. Кому-то и за десять лет столько неприятностей не привалит, а мне вот всего лишь за два месяца. «Но хватит! — одёрнул я сам себя. — Хватит ныть, этим делу не поможешь!»

Судьи отсутствовали примерно с четверть часа, может, немногим больше, я даже не смотрел на часы. За это время я успел передумать обо всём на свете, а в конце впал в оцепенение. Но всё когда-нибудь заканчивается, пришёл конец и моему ожиданию.

Судьи вышли из комнаты заседаний и, дойдя до стола, уселись на свои места. Некоторое время царила тишина, нарушаемая только шуршанием листов бумаги, перекладываемых главным судьей с места на место, видимо, он собирал все аргументы за и против меня, но время пришло, и председатель суда встал и начал озвучивать принятое решение.

— Господа, Высокородный суд рассмотрел дело гражданина и личного дворянина Фёдора Васильевича Дегтярёва и постановил наказать за убийство двух человек, а также ранение третьего, что является тяжким преступлением, предполагающим каторгу, — тут судья сделал продолжительную паузу, остро взглянув на меня.

Я внимательно его слушал, и на этой фразе вздрогнул, всё внутри меня обмерло, но тут же страх отступил, и я упрямо наклонил голову. Что же, суд справедлив, и я приму любое его решение, каторга, так каторга. За каждое преступление следует наказание, и это справедливо. Да и вообще, несмотря на то, что я прожил недолгую жизнь, уже научился стойко переносить удары судьбы. Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове.

Судья же, закончив разглядывать меня, вновь обратил свой взор к бумаге, что держал в руках, и продолжил читать по ней.

— Но… в связи с многочисленными обстоятельствами, свидетельствующими в пользу обвиняемого, как-то: самозащита своей чести, жизни, имущества и достоинства, выполнение служебного долга и отсутствие предпосылок для провоцирования напавших, а также в виду опасности для государства потерпевших, суд постановил. Не начинать уголовного преследования по факту самозащиты и постановить назначить в качестве наказания денежный штраф, для возмещения издержек по захоронению убитых и компенсации затрат на лечение ранения третьего из нападавших, в сумме ста злотых. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. У обвиняемого есть вопросы? — и судья поднял на меня глаза, упёршись в меня взглядом.

— Нет, Ваша честь, — сглотнул я, почувствовав, как внезапно пересохло горло.

— Тогда заседание объявляю закрытым, — и, взяв большой деревянный молоток со стола, председатель суда несильно стукнул им по столешнице. — Вы свободны!

Я выдохнул и, не веря своим ушам, постарался уйти побыстрее, сразу же двинувшись на выход, но меня остановил секретарь. Пришлось подождать. Судьи в это время собирали бумаги и сдавали их секретарю, ставя витиеватые подписи. Расписавшись, они ушли, оставив меня наедине с секретарём и поручиком, чиновник тоже ушёл.

— Прошу вас расписаться вот здесь и здесь, — сказал мне секретарь, — это уведомление о явке в суд, это уведомление о выплате штрафа. У вас есть деньги на него? Если нет, то тогда я вам могу выписать бумагу, по которой вы сможете взять кредит в банке и выплатить государству необходимую сумму в кратчайший срок.

— У меня найдётся необходимая сумма.

— Прекрасно! Тогда вам остаётся выплатить её и предоставить нам оплаченную квитанцию, вот её бланк, в банке вам всё оформят и отдадут обратно, а вы принесёте нам оплаченную квитанцию и сдадите в канцелярию, кабинет №10, на первом этаже, и на этом у государства вопросов к вам больше не останется.

— А мне оружие вернут?

— Это не ко мне, обратитесь к своему участковому городовому, в участок, за которым вы закреплены, там вам всё разъяснят, а также направят запрос в соответствующие отделы, думаю, что вернут, так как вы оправданы, все необходимые экспертизы с оружием проведены, и дело закрыто.

— Понял, а теперь я могу идти?

— Да, всего хорошего.

— Гм, — поперхнулся я и, забрав полагающиеся бумаги, повернулся, чтобы выйти, и сразу наткнулся на поручика.

За дверью стояли те же стражники, они вяло посмотрели на меня и отвели взгляд, а я в сопровождении поручика пошёл дальше.

— А почему вы не предупредили, что меня везут на заседание суда? — дал волю я своим эмоциям.

— Чтобы вы не натворили глупостей, никто не знал, как вы себя поведёте, поэтому лучше неведенье, чем затяжные переживания. К тому же, я не мог предугадать, чем закончится суд, да и вы о его примерных сроках имели верное представление, так что, извольте не возмущаться.

— Я не возмущаюсь, просто очень сильно переживал.

— Зато вы переживали недолго, суд для вас закончился относительно быстро и с наименьшими потерями, чего трудно было ожидать всерьёз. Вы довольны решением суда?

— Да, конечно, я доволен, я ожидал худшего. А пистолеты мне вернут?

— Дались вам эти пистолеты⁈ — поморщился поручик, — не терпится ещё в кого-то пострелять? И вы, я смотрю, вовсе не переживаете за то, что кого-то убили?

— Переживаю, просто этого не видно, и я защищал свою жизнь, так что, все переживания прошли ещё тогда, когда я стрелял в ответ, а сейчас уже поздно об этом волноваться. А за пистолеты я заплатил сто злотых, как раз удастся их продать и вернуть долг, да и вообще, сейчас очень смутное время, лучше иметь оружие, чем не иметь.

— Понятно, что же, пистолеты, как сказал секретарь, вернут только через обращение в полицию, а сейчас позвольте вам задать один вопрос, не касающейся вашего дела.

Мы уже вышли из здания и разговаривали на улице, зайдя в небольшой проулок, в котором никого не оказалось, только стояла припаркованная возле тротуара служебная машина поручика. Дул пронизывающий ветер с Петровского залива, отчего становилось холодно и немного не по себе.

— Да, пожалуйста.

— Вы слышали о том, что в академии стали распространяться слухи об отчислении простых студентов?

— Да, слышал.

— Что можете сказать по этому поводу?

— Пока ничего, всё, что я знаю, я слышал от своего друга Петра Биттенбиндера, больше мне никто ничего подобного не говорил.

— Понятно. Имейте в виду, что мы плотно занимаемся этим вопросом возбуждения классовой ненависти и надеемся собрать всю полноту информации, чтобы выявить и наказать виновных в распространении данных слухов.

— Я понял, но пока ничем не могу помочь. А почему администрация академии до сих пор не сделала официального опровержения подобных слухов?

— Насколько я знаю, она сделала, но среди преподавателей, а вот среди учащихся, судя по вашим словам, пока нет.

— Тогда, может, среди руководства академии есть те, кому это выгодно? — предположил я.

— Возможно. Вы, господин Дегтярёв, вникнете в этот вопрос и собирайте все доступные сведения, а когда соберёте, то звоните вот по этому номеру. Это мой номер или, если на него я не отвечу, то ответит дежурный, через которого вы уведомите, что хотите со мной встретиться, а я уже подберу момент, чтобы увидеть вас.

— Я понял, хорошо.

— Добираться до общежития вам придётся самому. Адрес данного здания указан вот здесь, — поручик ткнул пальцем на табличку, висевшую на углу дома. — Вам ещё необходимо сюда приехать, чтобы окончательно рассчитаться по всем вопросам с судом, думаю, справитесь и самостоятельно.

Я кивнул.

— Добираться вам лучше самому, чтобы не появилось к вам вопросов. О том, что вы вступили в схватку с грабителями ещё кому-нибудь известно, кроме вашего друга?

— Насколько я знаю, он никому об этом не рассказывал, а сам я ни с кем больше не делился.

— Это правильно, ну, что же, тогда вы свободны.

Кивнув поручику, я развернулся и пошёл обратно. Выйдя на широкую улицу, стал искать общественный транспорт, что пришлось делать долго, в этот район я ещё ни разу не попадал, и с трудом разобрался, на чём вернуться в академию.

В общежитии меня ждал Пётр.

— Ты куда пропал?

— На суд отвезли.

— На суд⁈

— Да.

— Оправдали?

— Да.

— Молодец!

— Я-то в чём молодец? Так получилось, штраф в сто злотых назначили и освободили от уголовного преследования.

— Это хорошо, деньги ты выплатишь, а клеймо преступника на тебя не поставили, хотя, в личном деле будет, наверное, указано, а может, и нет.

— Не знаю, как дальше получится, а сейчас меня всё устраивает.

— Согласен. Давай тогда отпразднуем и пива попьём, я угощаю!

— Давай, но я и сам себе куплю, не стоит тратиться за двоих.

— Ну, больше я тебе ничем не помогу, тем более, тебе деньги нужны, чтобы штраф платить, так что, пиво с меня. Я сам схожу, тут недалеко, пиво, правда, попроще, чем в прошлый раз, но ты не ходи, оставайся в комнате.

— Хорошо, — не стал спорить я.

Пётр вернулся довольно быстро и принёс с собой по три бутылки пива на каждого.

— Зачем так много, нам бы и двух хватило?

— Две — ни туда, ни сюда, а три — в самый раз. Тёмное ты уже пил, теперь от тёмного переходим к светлому. За то, что ты в очередной раз выкрутился!

— Да уж, — пробормотал я в ответ и, подняв кружку, отхлебнул слабой горечи прохладный, светлый хмельной напиток.

Глава 6

Весна

За всеми этими событиями незаметно наступила весна, отчего дышать стало намного легче и, можно сказать, веселее. Конечно, плохое забывается с большим трудом, но молодость, словно стёркой, убирает весь негатив из памяти, оставляя юношам и девушкам только позитив, как фотоплёнка. Так бывает, когда происходит много событий, а жизнь шла своим чередом.

Потеплело, и снег начал стремительно таять, провоцируя обильную капель с высоких крыш. С Невы подул тёплый ветер, прилетев раньше времени. Суровые дворники, вполголоса ругая нежданную оттепель, вооружившись палками, оббитыми на концах железом, начали сбивать многочисленные сосульки, что свисали буквально везде, роняя на землю обильные слёзы талого снега.

С Петровского залива на город наступали серые свинцовые облака, грозящие вот-вот пролиться дождём, или посыпать улицы мокрым снегом, но усилившийся ветер разорвал в клочья собранные им же облака и рассеял их по посветлевшему небу, не дав просыпаться на землю холодной влагой.

Вороны, что патрулировали крыши и редкие деревья, каркали, надрываясь, словно жалуясь наступающей весне на проведённую впроголодь зиму. Их неумолчный галдёж перебивался только весенней капелью, да извечным шумом городских улиц. Изредка с Невы доносились гудки паровых прогулочных или грузовых пароходиков, которые уже начали ходить по воде, расталкивая истончившиеся и измельчавшие ледяные пластины.

Выйдя из общежития, я вздохнул полной грудью звонкий воздух и почувствовал острый запах весны. Наступил самый конец марта, и дальше станет только теплеть, за редкими прохладными денёчками. Странно, прожив всё время на юге, я не чувствовал таких ярких запахов весны, как здесь.

В Крестополе смена сезонов зима-лето всегда происходила как-то рвано. Вот, казалось бы, идёт зима, а пригреет солнышко — и весь снег, без остатка, уходит в землю. А вот уже и весна на носу, и как налетит вьюга, да снег мокрый закружит своими красивыми хлопьями, и нет весны, а после — то ли холод, то ли тепло, и почти сразу наступает лето, едва ли месяц после схода снега проходит.

И нет тех запахов просыпающейся от долгого сна природы, как здесь, нет такого ощущения жажды жизни, которая есть на севере, всё смазано, происходит быстро и нечётко. Может, это от того, что жизнь здесь суровее, чем на юге? Возможно, я не знаю, но мне интересно задаваться подобными вопросами.

Полученное от поручика задание я благополучно провалил, так и не дознавшись, кто распускает слухи в академии. Надеюсь, что их нашли и без моей помощи, ведь руководство, всё же, смогло признать свою оплошность и произвело опровержение всем слухам. Страсти понемногу улеглись, и студенты в академии вновь зажили, как и прежде.

Пистолеты я смог получить обратно только в апреле, когда почти отчаялся. Они пришли пыльные и неочищенные, оба в копоти от былых выстрелов, но один безгрешный, а другой взявший чужую жизнь в угоду своей сущности и предназначению. Пришлось их чистить. Увидев оружие, Пётр выпросил себе второй пистолет, и мы с ним стали чистить оба шварцлозе, как я их за глаза стал называть.

— Да, хорошие пистолеты, я такие никогда не видел, и не слышал, — сказал Пётр.

— Так и я тоже, пока в магазине их не предложили.

— Ага, есть у тебя тяга к необычному оружию, Федя, а зачем ты два купил, они же дорогие?

— А я один для экспериментов взял, хочу сделать из него совсем другое оружие, я тут подумал, что мы с тобой можем придумать вообще что-то новое и прорывное, например, пистолет, который может иметь совсем другую пробивную способность и силу выстрела, как винтовка, скажем.

— Это как?

— Ну, размером будет, как обычный пистолет, а мощность выстрела, как у винтовки.

— И ты так сможешь сделать?

— Да, а почему нет? Я уже почти придумал, вот, смотри! — и я прямо в воздухе развернул картину нового оружия, каким я его представлял.

— Ух, ты! Ну, ты даёшь! Это получается, мы и сами сможем сделать, ведь я умею размягчать металл?

— Да, можем попробовать, но пока это всё не точно.

— Нужно пробовать, но не на первом курсе.

— Нужно пробовать, при первой же возможности.

— Верно, но давай всё перенесём на лето.

Я помрачнел, до лета далеко, а с другой стороны — куда торопиться? Нужно знаний набраться, а дальше уже думать. На том и порешили.

Так неспешно прошёл весь апрель, плавно перешедший в май. Я быстро наверстал пропущенное в учёбе и, к сожалению, больше не встречал Женевьеву.

Я видел её, но издалека, хотелось подойти, но при каждом моём приближении, если оно заранее обнаруживалось, Женевьева принимала настолько надменный вид, что всё моё желание мгновенно пропадало. К сожалению, она сама не хотела со мной поговорить, а у меня не оставалось никакой возможности к ней обратиться. Что же она думает обо мне, интересно?

Жаль, что этого мне никогда не узнать.

* * *

Примерно в это время Женевьева читала художественный роман о несчастной любви, и её мысли постоянно возвращались к одному и тому же персонажу, и совсем не герою произведения. Сейчас её мысли постоянно возвращались к предмету её тайной любви. То, что её любовь оказалась окутана тайной, девушке нравилось, и гораздо сильнее, чем если бы она просто любила.

Ей представлялось, что её любовь даже более романтична, чем в романе, но, увы, в жизни всё всегда сложнее, чем в художественном произведении, хоть подчас и намного ярче. Несмотря на молодость, Женевьева это понимала и хотела, чтобы её любовь развивалась в романтическом антураже. Прогулки по весеннему парку, катание на дирижабле, походы в дорогие рестораны, поездки на Атлантическом лайнере за рубеж и так далее и тому подобное. Она уже сама намеревалась подойти к Фёдору и спросить о его отношении, но так и не решилась.

Завидев его в академии, она, боясь огласки, тут же надевала на лицо маску отчуждения, чтобы никто не мог подумать, что она дала повод к ней подступиться. А уже если бы Фёдор решился, всё же, нарушить принятые правила приличия, то это оказалась целиком его инициатива, а не её. Но Фёдор так и не решился к ней подойти. Вот же, трус!

Однако, что-то нужно с этим делать, иначе затихнет совсем и её любовь и его обожание, но вот как, и что сделать? Этого она не знала и даже не представляла. Между тем, по академии стали распространяться странные слухи о том, что в ней оставят учиться только благородных студентов, а всех остальных отчислят, отчего на неё стали коситься и даже иногда смотреть с ненавистью. К этому она не привыкла, да и как можно привыкнуть к ненависти?

Нет, она не питала никаких иллюзий по поводу отношения простых людей к дворянам и, тем более, к аристократам. Большинство дворян тоже могли с удовольствием порадоваться её неудаче, но тут шёл подрыв самих устоев и это откровенно пугало.

Вскоре она узнала, что у Фёдора погибла мать, о чём он сам ей и сказал. Женевьева тогда не смогла ничего ему ответить, а потом уже оказалось поздно. В тот день она места себе не находила, пытаясь придумать, как помочь ему, но так ничего и не надумала. Передать деньги? Нет, он не возьмёт их, передать письмо? Но об этом станет известно многим. Встретиться? Тоже невозможно. А девушке так хотелось его увидеть и поговорить!

Но, как это часто и бывает, весь пар жажды встречи ушел в гудок. Отсутствие общения постепенно смазалось нагрузкой от учёбы, да редкими поездками домой, где её постоянно выспрашивали и тайком контролировали, так что, постепенно страсти улеглись, хотя она сами и не прикладывала к этому усилий.

В конце концов, Женевьева решила, что пусть всё идёт само собой: если суждено ей выйти замуж за Дегтярёва, то так и случится, если нет — на всё воля Божья, и она вновь уткнулась в книжку.

* * *

Дни сменяли друг друга, и незаметно наступил май. Меня никто не беспокоил по уголовному делу, как будто все забыли о нём, отчего я перестал переживать и полностью погрузился в учёбу, что давалась мне относительно легко, да и летняя сессия уже оказалась не за горами.

Весна вступила в свои права, зацвели плодовые деревья, вслед за ними сирень, дурманя головы молодым людям грёзами любви. От этих запахов кружилась голова, отчего сильно хотелось увидеть Женевьеву, но…

— А давай пойдём, прогуляемся по городу? — как-то предложил мне Пётр, — чего здесь сидеть, так хочется любви, может, с кем-нибудь познакомимся? Всё равно Женевьеве ты не ровня, да она и не смотрит на тебя, так что, стоит уже знакомиться с обычными девушками. Ты жених видный, можно без труда найти себе пару.

— Да ладно тебе, Петя, ты не хуже, — пожал я плечами.

— Я-то ладно, мне родители искать невесту станут, так у нас принято, а ты сам по себе, никто и не укажет, и не покажет, и не заставит. Это с одной стороны хорошо, а с другой — не очень.

— Да, это точно, — помрачнел я, — а тебе, Петя, какие девушки нравятся?

— Да всякие, но предпочитаю хрупких блондинок.

— Гм, а мне рыжие и кудрявые больше всего нравятся.

— Ха, я заметил, рыжих девиц в городе хватает, да и просто кудрявых. Ну что, идём гулять⁈

— Пошли, — решился я.

Сборы наши оказались недолгими и, одевшись во всё лучшее, мы вышли из общежития. Поймав извозчика буквально за воротами, покатили на нём в центр города, туда, где шастает побольше девиц. Одетые в гражданское платье, а не в мундиры студентов, мы выглядели со стороны весьма достойно, да и подготовились, что называется. Не зря же я даже купил себе как-то по случаю одеколон, чтобы запахом привлекать к себе барышень, желательно покрасивше. Гм, вру, ради Женевьевы его покупал, но увы.

Бог с ними, с рыжими, мне любая девушка для знакомства подойдёт, лишь бы собой пригожа, мила в обращении и манеры имела приличные. Обычных девиц мы встречали часто, но как-то не прельщали они, хотелось чего-то поблагороднее, для устойчивого знакомства.

Доехав до центра, мы отпустили извозчика и как заправские франты стали прогуливаться по одной из главных улиц. Сначала нам не везло, и попадались в основном дамы либо барышни в сопровождении кавалеров, но дойдя до одного из скверов, обнаружили двух девиц, показавшихся нам очень привлекательными и, главное, примерно нашего круга и сословия, судя по их одежде и манерам.

Одетые в длинные платья и шерстяные жакеты поверх них, что подчёркивали узость талии, обе девушки оказались небольшого роста, одна, правда, немного повыше. Их русые волосы немного разного оттенка оказались заправлены под кокетливые шляпки, из-под которых виднелись нежные лица. Судя по всему, девушки на лицо приятные и, наверное, добрые внутри. Все остальные достоинства девушек оказались спрятаны под одеждой, но возможно, придёт то время, когда они смогут показать их… А не получится, будем искать дальше.

Барышни прогуливались одни и, хотя на улицах не принято знакомиться, но в такой погожий денёк, да ещё и весною, правилами можно и пренебречь.

— Барышни, а нельзя ли с вами познакомиться, чтобы показать красоты замечательного города? — начал Пётр подкат.

Барышни окинули нас подозрительным взглядом, но наш вид оказался безупречным, по нашему мнению, и, судя по глазам девушек, приемлемым для них.

— Мы на улицах не знакомимся с молодыми людьми, — ответила та, что повыше.

— Но почему же? — не отступал Пётр, пока я молчал.

— Потому что это неприлично.

— Ну, что вы, барышни, мы самые приличные юноши на свете.

— Не знаем, вы нам не знакомы, и у нас нет времени на знакомства, — отбрила другая.

Не знаю, почему, меня стал разбирать смех.

— А с кем вы тогда на улицах знакомитесь, барышни, с пожилыми сударями?

— Фи, какой невоспитанный! — тут же фыркнула её подруга. — Мы ни с кем не знакомимся вообще!

Первая девушка кинула на неё взгляд, полный сожаления, видимо, кто-то из нас ей понравился, но после слов подруги назад дороги уже не оставалось.

— Да, мы не с невоспитанными молодыми людьми не знакомимся, это очень неприлично. А вы, видимо, из провинции?

Пётр помялся, с недовольством глянув на меня, а мне, наоборот, захотелось продолжить разговор в таком же духе, раз так вышло.

— Да, из провинции, а как вы догадались?

— Пф, — тут же фыркнули обе, — по поведению. Сразу видно, откуда вы.

— Ну и откуда, позвольте вас спросить, дорогие сударыни?

Девушки обменялись немного растерянными взглядами.

— А какая разница? — взяла инициативу на себя та, что повыше, — все провинции одинаковы.

— Это негры одинаковые на наш взгляд, да азиаты, а провинции все разные, и в провинциях живут тоже разные люди, мы вот с другом дворяне.

— А повадки у вас, как у мещан! — разозлилась та, что пониже.

Я хотел было ещё добавить острое словцо, но посмотрел на Петра и не стал этого делать. Девушки разозлились, и после этого весь дальнейший разговор стал бессмысленным, разве что, время потратить.

— Всего хорошего, барышни, — вежливо сказал Пётр и, кивнув мне, повернулся, собираясь уходить.

Я пожал плечами и направился вслед за ним, но при этом задействовал свой дар, сделав так, чтобы ветер донёс до меня шёпот обоих девиц, которые тут же принялись нас бурно обсуждать.

— Какие нахалы⁈ — вскричала та, что меньше ростом.

— Да, большие нахалы, зато симпатичные, — ответила ей другая.

— Ещё имеют наглость подходить знакомиться с приличными девушками⁈ — продолжала возмущаться первая.

— Ну и что, что они нахалы, тогда нечего с ними разговаривать, получается?

— Да, нечего! А тебе лишь бы познакомиться с кем-то?

— Да, мне пора замуж, и хотелось бы иметь возможность выбора, Лиза.

— Ну и беги тогда за ними, говори, что передумала.

— Глупая ты! — на этом разговор для меня оборвался, я хмыкнул про себя. Ожидаемо…

— И зачем ты стал с ними ругаться, Федя? — вклинился в мои мысли голос Петра.

— Не ругался я с ними, просто задал вопрос.

— Ага, и после этого вопроса наши шансы на знакомство стали равны нулю.

— Они практически сразу стали равны нулю, с того момента, как они сказали про провинциалов. Дальше бы пошло пренебрежение и одолжение, ну и всё закончилось ничем. Времени жалко на них.

— Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, просто подумал, что так получится.

— Так ты же с девушками не общался особо?

— Это да, в детстве только с девчонками общался, но то девочки, а это барышни. Не знаю, просто иногда чувствую людей, вот и понял для себя.

— Ясно. Ладно, идём дальше искать, авось, кого-нибудь найдём. С этими и вправду ничего путного всё равно бы не получилось, — не стал ругаться дальше Пётр.

— Идём.

Погода стояла прекрасная, и мы даже позволили себе купить мороженое за десять грошей. В продаже имелось и за двадцать, с кремом, но это больше для барышень, а нам излишества ни к чему, да и дорого. В общем, ели мороженое, гуляли и смотрели по сторонам. Пётр на меня, всё же, слегка обиделся, мы ещё раза два подходили к гуляющим парами барышням, но без особого результата.

Вернее, Пётр на третий раз умудрился привлечь внимание очередной барышни, оказавшейся тевтонкой, как и он. Её подруга, более худосочная и какая-то слишком невзрачная, не приглянулась мне, хотя и старалась понравиться, а вот Пётр, очевидно, запал на темноволосую и, как мне показалось, утончённую. Они разговорились и всё такое, я было пошёл с ними, но, когда они стали переходить на тевтонский, несколько приуныл и захотел от них отстать.

Это заметил Пётр и мало-помалу стал уводить обеих девиц от меня, зайдя то в один магазин, что торговал изделиями из Тевтонской империи, то в другой. Я нехотя составлял им компанию, но через какое-то время, улучив удобный момент, поспешил вежливо откланяться, за что был вознаграждён целованием бледных рук обоих девиц. Облобызав нежные ручки субтильных барышень, я оставил с ними Петра и отправился восвояси. Пусть уж лучше гуляет один, чем со мной, а то и ему в тягость, и мне не интересно.

Выйдя вновь на улицу, я прошёл до первого перекрёстка и остановился, рассматривая окружающих. Хотелось побыть одному, и в тоже время в центре внимания. Возвращаться в общежитие не хотелось, время подходило к обеду, а внутри меня, кроме мороженого, ничего больше не находилось. А сколько того мороженого? Баловство одно, а не еда.

Я бы ещё погулял и поел, но, как назло, гулять оказалось не с кем, а одному заходить в кафе неохота. Побродив по улицам, я решился поехать вновь на Марсовое поле. Конечно, Женевьеву я там не встречу, но полетать ужасно хотелось, хоть как-то отвлечься от учёбы и всего остального. Деньги на билет у меня имелись и, поймав извозчика, я покатил на нём прямо туда, попутно купив себе немного еды у разносчика сладких булок и пирожков.

В выходной на Марсовом поле всегда аншлаг, и экскурсионных дирижаблей, по моему мнению, стало даже больше. Тут прогуливалось много народу, особенно девиц, всех возрастов и сословий. Вот где, оказывается, нужно с ними знакомиться.

Тут я заприметил одну девицу, что прогуливалась со своими родителями, по виду компания напоминала мещан, выбившихся в зажиточные люди. Судя по их добротной одежде, а особенно, по аксессуарам, что наглядно демонстрировал отец семейства, пожилой и дородный мужчина в котелке, семья не бедствовала, но и не шиковала, что можно было уразуметь по его жене и дочери. Обе оказались одеты намного проще, но зато со вкусом.

Девушка мне понравилась, видно, что гордая, и в тоже время какая-то беззащитная, что неудивительно при таком отце, производившем впечатление деспота, в разумных, возможно, пределах, но всё же. Девушка мне показалась очень симпатичной: голубоглазая, миловидная, с небольшим аккуратным носиком, имеющая вьющиеся локоны пепельного цвета, что выбивались из-под её недорогой, но элегантной шляпки. Тонкая талия, затянутая в корсет, и довольно высокий для женщины рост дополняли картину.

— Папа, а можно мы полетаем? — долетела до меня её фраза, когда я подходил к ним, намереваясь посетить билетную кассу.

— И с чего бы это? Во сне летать надо, а не наяву.

— Но, папа, зачем же мы тогда пришли сюда?

— Чтобы посмотреть на других и себя показать.

— Так мы уже показали, папенька, прошу тебя, разреши нам с маменькой прокатиться на дирижабле?

— Дорого! — буркнул отец и, отвернувшись, стал рассматривать толпу людей, особое внимание уделяя дамам.

— Дорогой, — попросила и его жена, — давай, всё же, слетаем на дирижабле, это не так дорого.

— Вечно вам только деньги тратить.

Я невольно подошёл поближе, засмотревшись на девушку, что заметил отец семейства и недовольно зыркнул на меня. Приложив два пальца к своей шерстяной кепке, я повернулся и направился к кассе, делая вид, что всё произошло совершенно случайно.

Проводя меня взглядом, мужчина сказал.

— Ладно, уговорили, — и пошёл вслед за мной.

Глава 7

Дирижабль

Купив билеты, мы попали в один дирижабль с этим семейством, и если я на борту летательного аппарата оказался во второй раз, то семейство — в первый, со всеми вытекающими последствиями. Пока все они охали и ахали, я поспешил разместиться у окна, наблюдая за обычной предполётной суетой новых пассажиров.

Вышел стюард и, как и в прошлый раз, начал рассказывать правила полёта, все внимательно его выслушали и стали рассаживаться. Я же наблюдал, какие места займут незнакомая барышня и её родители. Им досталось одно место у иллюминатора, как самое дорогое, и два между иллюминаторами. Я даже не сомневался, кто из них какое место займёт, и не ошибся.

У иллюминатора уселся папаня, позади него, с возможностью заглядывать краешком глаза в окошко, уселась его жена, а дочери досталось место, откуда можно было смотреть в иллюминатор, лишь привстав, и то, краем глаза. Судя по выражению лица девушки, я понял, что она не сильно расстроилась, потому как рада хотя бы возможности совершить экскурсию на дирижабле. Да уж, не балуют барышню родители, держат в строгости, и вообще.

Я невольно засмотрелся на неё. Девушка почувствовала мой взгляд и посмотрела на меня, буквально тут же отведя глаза, а меня словно током ударило. Подскочив со своего места, пока дирижабль не взлетел, я направился прямо к ней, благо нужно было сделать буквально пару шагов, но обратился не к ней, а к её отцу.

— Милостивый государь! Прошу вашего позволения предложить вашей прекрасной дочери своё место, дабы она могла насладиться видами из иллюминатора. Я уже не раз пребывал на воздушной экскурсии и поэтому решил, с вашего позволения, предоставить такую возможность вашей дочери.

Мужчина удивлённо повернулся ко мне, оглядел с головы до ног, потом глянул на дочь, и я понял, что он колеблется. Скорее всего, в нём боролись жадность с удивлением. С одной стороны, предложение оказалось для него неожиданным, с другой — чем не случай получить преференции с незнакомого человека в свою сторону. Пусть даже они достанутся не ему лично, а его дочери, тоже ведь неплохо, а ещё мой вид ясно говорил, что я не бедный человек, и не самый простой.

Супруга отца семейства в это время изучала меня не менее внимательно, чем её муж, и смекнула гораздо быстрее, чем он.

— Дорогой, Елизавете будет удобно смотреть в окно, а молодой человек очень благородный, чтобы сделать барышне неожиданную, но такую приятную уступку.

При слове благородный глаза отца семейства вспыхнули, и он понял то, что вкладывала в это слово его супруга, и совсем не иносказательно.

— Что же, это весьма вежливо с вашей стороны, сударь. Моя дочь уже на выданье, и ей не помешает насладиться пейзажами, возможность посмотреть на которые вы ей так любезно предоставите своей уступкой.

— Очень рад, что могу вам помочь. Я учусь в инженерно-духовной академии и поэтому буду рад, если смогу ещё раз увидеть вашу дочь.

— Ммм, вот как? Что же, по окончании поездки я решу, сможет ли моя дочь вновь увидеться с вами.

— Буду надеяться на это, — сказал я очень вежливо и отправился к своему новому месту, немного разозлённый поведением отца семейства.

Не успел я опуститься в кресло, как стюард подал команду, продублировав её от капитана воздушного судна, и дирижабль начал медленно набирать высоту. Экскурсия проходила, как и в прошлый раз, только от иллюминатора я находился далеко. Пришлось смотреть в противоположный, но там проплывали сначала стены домов, окружающих Марсово поле, а после лишь облака да редкие птицы.

Девушка, слышавшая весь наш разговор с её отцом, сначала покраснела, как маков цвет, затем, опустив глаза долу, молча пересела на моё место по знаку отца, а сейчас, залившись румянцем, восторженно смотрела в иллюминатор. Я хорошо мог рассмотреть со своего места её тонкую лебединую шею и узел затейливо завязанных волос, выглядывающих из-под шляпки.

Один раз она выбрала момент и, оглянувшись на меня, робко улыбнулась. Тут же, испугавшись своего порыва, отвернулась обратно к иллюминатору. Я вздохнул и начал рассматривать внутреннее убранство дирижабля, поневоле обращая внимание на других пассажиров.

Все занимались одним и тем же: смотрели в иллюминаторы или пытались в них взглянуть, если им не повезло, как и мне, и только лишь один молодой человек так не делал. Он, по необъяснимым мне причинам, отчего-то нервничал, я сначала думал, что просто из-за того, что мы летим, но затем решил, что дело, скорее всего, не в этом.

Какой-то очень подозрительный молодой человек, и кого-то он мне немного напоминал, но вот кого? И тут я вспомнил покушение на Великого князя, тот террорист весьма смахивал на этого нервного юношу, не по внешности, а по образу и поведению. Я напрягся, стараясь не выдавать своего беспокойства.

Между тем дирижабль спокойно бороздил воздушные просторы, совершая свой обычный маршрут. Два стюарда спокойно обслуживали пассажиров, поднося к желающим то, что они просили. Кто-то хотел посмотреть в бинокль, кто-то пропустить рюмку коньяка или винца с небольшой закуской, вроде дольки лимона, посыпанной молотым кофе, или крохотного бутербродика с красной или чёрной икрой. А кто-то просто хотел к себе внимания штатного экскурсовода, задавая подчас глупые или нелепые вопросы.

Я вновь оглядел внутренне убранство, обшитое изнутри деревом дорогим пород, что находилось за ним я не знал. Сама гондола, если смотреть на неё снаружи, казалась цельнометаллической, или похожей на металл, её могли модифицировать люди с даром, чтобы сделать прочнее, но не факт.

Над гондолой, собственно, нависал воздушный шар, наполняемый водородом или гелием. Не знаю, чем он оказался наполнен сейчас, но и неважно это. Конечно, конструкция дирижабля отличалась от воздушного шара, но мне удобно называть его именно так.

Помимо вытянутой веретенообразной оболочки по бокам дирижабля находились прикреплённые к нему снизу мотогондолы, в которых располагались его двигатели. Это сделали для того, чтобы освободить больше места для пассажиров, ну и для удобства управления. В итоге в самой пассажирской гондоле осталась рубка управления и пассажирский отсек.

В рубке управления, соответственно, находилась команда, в неизвестном для меня количестве человек, а сам порядок поддерживался исключительно силами двух стюардов, ещё был третий, но он постоянно находился в рубке управления и лишь изредка выходил к пассажирам. Я не заметил, обыскивали ли всех входящих, но при желании можно протащить на борт и бомбу, хотя это верное самоубийство, но что в голове у этих анархистов, я не знал.

А что стану делать я, в случае чего? А вот тут нужно поразмыслить, и я стал лихорадочно обдумывать свои действия на случай того, что анархист, или кто он там такой, вдруг вынет из кармана своего пальто револьвер или бомбу. Если револьвер, то я имею шанс успеть его выбить у него из рук потоком воздуха, а если окажется бомба, то это, наоборот, только ухудшит ситуацию. И что тогда делать?

И вот тут я не знал, что делать вообще. Интересно, знают ли, как поступать, оба стюарда? Оружия я у них не заметил. И я ещё раз окинул взглядом стюардов, а потом и всё помещение, остановившись взглядом на семействе понравившейся мне девушки.

Её отец самозабвенно пялился в иллюминатор, то и дело громко и восторженно комментируя всё происходящее за ним, его жена смотрела туда же, через его плечо, жарко шепча ему что-то на ухо, не обращая при этом никакого внимания на свою дочь.

Девушка тоже увлечённо смотрела в иллюминатор, но то и дело украдкой оборачивалась ко мне. Что же, значит, я потратил деньги не зря, теперь нужно убедить папашку, что я хорошая партия для его дочери, и можно встречаться, конечно, насколько это позволят. Да я и сам не знал, стоит ли встречаться с этой барышней, или нет, в любом случае, получу опыт знакомства.

В это время отец семейства вскричал.

— Ага, поворачиваем на императорский дворец! Вооон он, совсем недалеко, только рукой подать.

— Вы ошибаетесь, — прервал его один из стюардов, — до императорского дворца ещё десять километров, и мы сегодня мимо него не идём. Поступил персональный запрет на передвижение над ним и другими государственными учреждениями, а также домами императорской фамилии и министров империи.

Я краем глаза следил за неизвестным молодым человеком и поэтому увидел, как он встрепенулся, услышав про императорский дворец, а затем чуть ли не вскочил, узнав, что полёта над ним не намечается.

Поколебавшись, он, всё же, вскочил и, обратившись непосредственно к стюарду, сказал.

— Это безобразие! Я оплачивал поездку только ради того, чтобы увидеть дворец императора.

— Не волнуйтесь так, молодой человек, вы прекрасно можете рассмотреть императорский дворец, с воздуха десяток — другой километров не имеют никакого значения.

— Но я требую! Я оплатил билет, в котором чётко обозначен маршрут, и требую его исполнения!

— Ваши требования понятны, но капитан воздушного судна получил указания не следовать данным маршрутом. Сожалею, но вам придётся смириться с данным фактом, у нас есть приказ.

— А где капитан, я хочу с ним поговорить? — никак не хотел успокаиваться тот.

— Капитан в рубке управления, но вам туда нельзя.

— Тогда пусть выйдет ко мне, я хочу с ним поговорить.

— Это невозможно. Капитан не станет разговаривать с вами, так как это не входит в его прерогативу. С вами может общаться старший стюард, таковы правила, закреплённые в нашей империи законодательно. Лишь только в исключительных случаях, когда корабль подвергается каким-то нетривиальным случаям, капитан может выйти из рубки и попросить помощи у пассажиров, или наоборот, оказать им помощь.

— Мне нужна помощь, пусть окажет её.

— Сударь, прекратите скандалить, иначе к вам придётся применить силу.

— Хорошо, — внезапно успокоился нарушитель спокойствия, на которого уже стали невольно поглядывать все пассажиры, — зовите старшего стюарда.

Стюард кивнул и пошёл в направлении двери в рубку. Остановившись возле неё, он сначала кратко постучал, а потом нажал на кнопку электрического звонка, которую я со своего места и не заметил. Дверь тут же распахнулась, явив за собою фигуру старшего стюарда. Они переговорили, после чего, отступив, младший стюард стал выпускать в пассажирский отсек старшего, на какое-то мгновение за ним стало видно внутреннее убранство рубки управление, и в этот момент события понеслись вскачь.

Неизвестный молодой человек быстро сунул руку в карман и вынул из него очень небольшой дамский револьвер. Оба стюарда: и старший, и младший мгновенно среагировали и бросились на него, тут же свалив на пол, и выбив из его руки оружие.

Дверь в рубку оказалась открыта и фактически брошена. Сквозь неё отлично просматривалось всё внутреннее помещение, и вот туда-то резко и прыгнула, неожиданно для всех, женщина, что сидела позади возмутителя спокойствия. Зажав в руках бомбу, которую она быстро достала из своей сумочки, пользуясь всеобщей суматохой, она ринулась в свободный проём двери, ведущий в рубку.

Этого не ожидал никто, в том числе и я.

«Сумасшедшие!» — промелькнула у меня мысль, и я отчётливо понял, что произойдёт дальше. Общее устройство дирижаблей мы разбирали на одной из вводных лекций, я и ясно представил себе дальнейшее развитие событий.

Дамочка бальзаковского возраста, которая решила распрощаться со своей никчёмной жизнью, сейчас проникнет в рубку управления и подорвёт там бомбу. Какой бы силы не оказался взрыв, он разрушит рули управления, разгерметизируется корпус, отчего дирижабль рухнет вниз. Дальше шли варианты: он либо взорвётся в воздухе, либо взорвётся уже на земле, неся огромные разрушения и гибель всему живому в радиусе ста пятидесяти метров. О судьбе экипажа и пассажиров лучше и вовсе не задумываться.

Наши изуродованные силой взрыва и удара, частично обожжённые останки будут только вызывать приступ тошноты у непривычных и чувство сожаления у тех, кому придётся разбирать нас из-под завалов. Оба варианта меня не устраивали. Я бы даже добавил, что категорически не устраивали, но это всё понимание пришло гораздо позже, а сейчас я лихорадочно начал действовать.

Время скрутилось в огромную пружину, сжалось и, не медля ни мгновения, стало стремительно распрямляться обратно. Вскочив со своего места, я поднял руки и активизировал свой дар.

Стремительный поток силы от сердца к голове, а оттуда к рукам длился меньше, чем удар сердца. Кончики пальцев набухли, отдавая энергию окружающему меня пространству, подчиняясь моей воле, поток воздуха, на ходу формируясь, ударил женщине в спину и опрокинул её, подбив ноги.

Она на мгновение зависла в воздухе, прежде чем свалиться на пол, и в это время перенаправленный мною поток выхватил из ослабевших рук бомбу и швырнул её прямо мне. Удар железного шара в правую ладонь оказался ощутимым и отбил мне палец.

— Иллюминатор, откройте любой иллюминатор! Выкинуть, мне надо выкинуть её! — заорал я на весь салон, держа в руках бомбу, не успевшую потерять свой предохранитель.

Но, услышав меня, анархист кинулся на помощь своей коллеге-женщине, пытаясь выпутаться из цепких объятий стюардов. Перед моими глазами проносились события, как кадры в кино: удар в лицо, ещё, растерянные лица пассажиров, выбегающий из рубки капитан, достающий револьвер, и выскакивающая из кармана анархиста другая бомба.

— Клац, клац, клац, — покатилась бомба по отмытому до блеска деревянному полу.

— Щёлк, — щёлкнуло освобожденное усилием пальцев фаната-анархиста предохранительное кольцо.

— Бух! — бухнуло моё сердце,

— Бух, — ответил дар, поняв всё в тот же миг.

В голове возникла картина закрытого сосуда.

— Бух, — ударило второй раз сердце, и тут же граната принялась раскрываться наружу, выпуская из себя раскалённые газы, вперемешку с острыми металлическими осколками.

— Ааа! — сила дара вышла из меня, капсулируя разрывающуюся от взрыва гранату в некую закрытую наглухо сферу. Вся моя жизненная сила, смешавшись с силой дара, заключила энергию взрыва в эту сферу и остановила взрыв. Я, застыв, напрягаясь изо всех сил, удерживал рвущуюся наружу силу взрыва.

Напротив меня, возле иллюминатора, висело небольшое зеркало, востребованное для самолюбования дам-пассажирок, и я навсегда запомнил своё лицо. Вздувшиеся от невероятного перенапряжения крупные вены на лбу, искажённые мукой ярости черты, и транслируемая решимость выдержать всё до конца.

Сердце снова бухнуло, обозначив начало, и замерло.

— Ааа! Бомба! Бомба! Бомба!

— Капитан, нас взорвали! Каааапииитан!!!

— Заткнитесь! Генрих, прижать бабу! И, — капитан шагнул вперёд и с размаху опустил рукоять револьвера на голову анархиста, надолго его успокоив.

— Механик, вниз! Экстренный спуск! Экстренный! — орал капитан.

Сжимая изо всех сил вторую бомбу в руках, я краем глаза заметил, как обмяк анархист, как верещала прижатая к полу сумасшедшая террористка, но всё это я воспринимал отстранённо, как будто происходящее не со мной. Дирижабль по-прежнему летел вперёд, а не опускался вниз, а значит, моя судьба, как и судьба всех пассажиров, целиком находится в моих руках.

Время сжалось в одну бесконечную секунду, которая рвала и рвала меня на части. Я точно знал, что смогу выдержать энергию взрыва ещё минуту, может полторы, а потом всё.

Пассажиры повыскакивали со своих мест, но их тут же стали усаживать обратно. Кажется, вскочила и теперь уже знакомая мне девушка и попыталась подойти ко мне, с явным намерением помочь, но её отправили обратно.

— Вниз! Экстренное приземление!

Наконец, механик понял требование и запустил процесс опускания с небес на землю. Дирижабль резко клюнул носом, отчего все покатились на пол, я тоже пошатнулся и, не удержав равновесия, упал сначала на колени, а потом здорово приложился лицом о подвернувшееся мне кресло. Лицо залила кровь из разбитого носа. В голове потемнело, но я продолжал держать сферу, уцепившись за кресло.

Не знаю, понимал ли ещё кто-то, кроме капитана и пары пассажиров, что я сейчас делаю, но я не думал о том. Дирижабль начал снижаться, стараясь делать это не резко, чтобы не потерять равновесие и не уткнуться носом, с соответствующими последствиями, иначе может получиться аналогичная катастрофа.

Команда уже пришла в себя. Два стюарда удерживали пленников, а капитан, с револьвером наперевес, успокаивал пассажиров: кого-то словом, а кого-то и пинком, не давая им раскачать дирижабль.

— Всем занять свои места! Занять свои места!

Через минуту дирижабль опустился прямо на поверхность, выбрав какой-то участок, свободный от леса и домов.

— Всем наружу, всем бежать.

Дверь быстро распахнулась, открытая одним из стюардов, другой в это время открыл аварийный иллюминатор, и все ринулись к выходу.

— Дети и дамы вперёд! — кричал, надрываясь, капитан, но его плохо слушали подвергнутые панике люди.

Отец знакомого семейства, обезумев от страха, кинулся к выходу в числе первых, стремясь покинуть дирижабль, как можно скорее. Пугающая картина начавшегося взрыва, что переливалась в закрытой мною сфере багрово-белым огнём, с разрывом чугунной болванки, повергла его в шок.

Жена и дочь оказались позади него, жена еле смогла подняться с пола, а дочь, смертельно перепугавшись, вцепилась обеими руками в спинку кресла и не могла от неё оторваться. Она поводила вокруг головой, пока не увидела меня, сидевшего возле кресла и державшегося из последних сил. Меня, кажется, кто-то даже оттолкнул, спеша на выход, чуть не свалив окончательно на пол.

Девушка уставилась в мои глаза, её руки разжались, и она уверенно пошла ко мне, на ходу доставая платок из совсем крохотной тканевой сумочки. Взяв его в руки, она быстрым движением стёрла кровь с моего лица, очистив глаза.

— Уходи! — шепнул я ей, — я больше не могу держать взрыв. Я уже почти терял сознание, когда ко мне подбежал кто-то из команды и осторожно вывернул из руки невзорвавшуюся бомбу.

— Держаться можешь?

Я отрицательно мотнул головой, уже почти теряя сознание. Держался я только благодаря тому, что прошёл обучение в закрытой лаборатории, да тому, что меня очень серьёзно накачивали там же эфиром, я его мог черпать из воздуха гораздо лучше, чем прежде, что мне сейчас и помогало. Но возможности организма не бесконечны, и сил уже почти не осталось. Глаза закрывала кровавая пелена, я никого не видел и ничего не понимал, знакомая девушка уже исчезла.

Не знаю, как я продержался до того момента, как меня просто взяли на руки и вынесли из дирижабля. Опустив на землю недалеко от него, все разбежались далеко в стороны.

— Отпускай! — донеслось до меня издалека и сразу же повторно, — отпускай, у нас есть человек с даром воздуха.

И я отпустил, последним усилием воли пытаясь, как можно дальше, отправить от себя взрыв.

Где-то вдалеке ощутимо грохнуло, над головой прошелестели мелкие осколки, и всё затихло, так как я потерял сознание.

Глава 8

Больница

Очнулся я в больнице, в какой — не знаю. То, что это больница, догадаться оказалось нетрудно. Специфический запах карболки и каких-то лекарств, железные койки, белые потолки и окрашенные жёлтым цветом стены. Да ещё и старая сиделка, дремлющая рядом с моей кроватью.

Шевельнувшись, я разбудил её.

— О, милок, гляжу, проснулся. Пойду, доктору скажу, если в туалет захочешь, то утка под кроватью.

Я прислушался к себе, в туалет, действительно, требовалось, но больше всего хотелось есть.

— Мне бы поесть, — произнес я и сам удивился, каким еле слышным оказался мой голос.

— А, тогда покормлю тебя и доктору доложу. Сейчас, сейчас.

Женщина подхватилась, подошла к стоящей невдалеке тумбочке и сняла с неё небольшую тарелку, как оказалось, с кашей. Взяв небольшую оловянную ложку, она стала кормить меня. Каша была овсяной и не сладкой, совсем пресной, но я очень проголодался и довольно быстро умял всю принесенную порцию. Пожар в желудке немного поугас, но не полностью.

— Ага, съел. Молодец! Я пошла к дохтуру, а ты сходи по-маленькому. Уткой — то, знаешь, как пользоваться? Не знаешь, поди, да там всё просто: вынул-сунул, убрал обратно, быстро разберёшься. Не стесняйся, я уж столько навидалась на своём веку, что и-эх, а другим больным не до того, сами такие, — и она ушла.

Собравшись с силами, я заглянул под кровать и нашёл эту самую «утку», ей оказался весьма специфический сосуд, в виде сковородки с ручкой, только ручка полая и короткая, специально для мужского органа, а сама сковородка полузакрытая, чтобы можно и в неё, и на неё, образно выражаясь. Что же, лучше так, чем терпеть до туалета, идти мне трудно, да я и не знаю, где он, ещё та мука — искать и не найти.

Приноровившись, я воспользовался её железными услугами, морщась от холодного прикосновения. Мерзко, и меня всего передёрнуло, как плохо, оказывается, оказаться беспомощным!

Сиделка вернулась довольно быстро и привела с собой моложавого доктора, лысоватого и носившего пенсне. Доктор, ни слова не говоря, взял мою руку, пощупал пульс, осмотрел всего вообще и, присев на краешек кровати, изрёк.

— Как самочувствие?

— Чувствую себя… чувствую себя я, доктор, в общем, просто чувствую, что я есть.

— Это хорошо, юноша, значит, жить будете! — в таком же тоне ответил доктор. Что же, пока вам нужны только покой и еда, ну, и укрепляющие лекарства. Главное, что состояние улучшается, пошли вторые сутки, как вы в себя пришли. Организм у вас крепкий и молодой, а также весьма хороша техника и сила дара. Правда, он ещё не скоро к вам вернётся, перенапряглись сильно, но вернётся. Главное, что остались живы. Лечение я вам назначу, оно простое, приходить к вам буду раз в сутки, по утрам, сиделка назначена, вставать можно, как почувствуете силы и необходимость в этом сами. Вроде, всё сказал.

— Доктор! — остановил я его. — Я разве без сознания вторые сутки здесь лежу?

— Да, именно так.

— Ничего себе! — тихо пробормотал я, — и меня никто не ищет?

— Не знаю, моё дело — лечить. Вы поступили к нам в больницу с ещё двумя пассажирами дирижабля. А вот второму воздушному судну так не повезло, как вашему: он взорвался в воздухе, погибло много людей: экипаж полностью и почти все пассажиры, выжили немногие. Это пока всё, что я знаю. А вы переутомились, вас привезли в числе последних, после большой суматохи.

— А где я вообще?

— Вы в Выборге. Всех тяжелораненых повезли в Павлоград, и дирижабль тот, что взорвался, упал почти на окраине города, а ваш аварийно приземлился недалеко от Выборга. Так что, вам повезло, даже с палатой, тут всего четверо лежат.

— Я понял, доктор, не могли бы вы распорядиться, чтобы принесли мне побольше еды, лучше мяса и шоколада? Я заплачу, у меня есть деньги, кошелек в костюме.

— Вам нельзя, вы переутомились и перепугались.

— Мне нужно, а переутомился я потому, что задействовал свой дар, иначе наш дирижабль тоже мог рухнуть вниз и взорваться.

— Ааа, так вот в чём дело⁈ Я распоряжусь, вас накормят, а деньгами расплатитесь, когда встанете на ноги и сможете самостоятельно добраться до продуктовой лавки, она тут недалеко, сразу за воротами больницы. Отдыхайте, всё будет, — и доктор, одобрительно кивнув, ушёл.

Едой, действительно, меня обеспечили в гораздо большем количестве, и принесла её та самая старая сиделка. На этот раз передо мной оказалась та же овсяная каша, только к ней прилагалась густая мясная подлива с мелкими кусочками мяса, а также три больших ломтя чёрного ржаного хлеба. Жаль, что я очнулся после обеда и поэтому у меня случился полдник, а не обед. Эта еда значительно уменьшила муки голода, и я заснул.

На ужин я получил ровно то же самое, плюс ломтик отварной рыбы и большой стакан густого сладкого кваса. Замечательно, лучшей еды я и не ел. Да и много ли надо вкусного? Сейчас мне не хватает пищи простой и калорийной, чтобы быстро восстановить силы. После ужина я настолько окреп, что смог самостоятельно встать и сходить в туалет, и дальше уже передвигался полностью самостоятельно.

В палате нас действительно оказалось четверо, остальные больные попали сюда не вместе со мной, а совершенно в разное время и по разнообразным причинам. Все они оказались лежачими, и потому на следующий день меня перевели в другую палату, где находились уже выздоравливающие, там меня, собственно, и нашли, но только на пятый день, когда дело уже близилось к выписке.

А нашёл меня уголовный сыск, в лице Кошко.

— А далеко ты от Павлограда очутился, оказывается? — встретил он меня первыми же словами, как только увидел. Причём, заметил он меня первым, что неудивительно, зная, кто он есть. — Я же обыскался тебя везде, думал: всё, улетел куда-то навсегда.

— Никуда я не улетел, приземлился просто не там, где хотел, — хмуро ответил я, одеваясь в принесённый мне костюм и проверяя наличие денег и документов. Всё оказалось на месте.

— Об этом я уже в курсе. Я так и сказал поручику: «Не верю, что Дегтярёв не окажется в том самом месте и в тот самый час, когда случится покушение или катастрофа».

— С чего вы это взяли? — хмуро спросил я, всовывая руки в рукава пальто и готовясь идти на выход.

— Документы забрал по выписке? — не стал отвечать на мой вопрос Кошко.

— Да.

— Тогда идём, по дороге поговорим.

— А что со вторым дирижаблем?

— С ним всё плохо. Там не оказалось подобного юноши, и он, взорвавшись, сгорел. Вначале все думали, что это авария, несчастный случай, но после того, как привезли пойманных террористов с твоего дирижабля, всё стало предельно ясно. Ну, а дальше завертелись колёсики. Колёсики, штативы и катки административного аппарата империи. Тебя бы и не искали вообще, но твой друг Биттенбиндер всполошился и начал везде бегать и поднимать шум. Ладно, ты не пришёл в воскресенье, но когда ты не появился в понедельник на занятиях, а потом не оказалось тебя и во вторник, то тут уже и руководство академии призадумалось. Параллельно началось расследование катастрофы с дирижаблем и чудесное спасение второго судна. Начали разбираться и поняли, кого мы обнаружим. Вот только найти тебя оказалось нелегко. Сначала опросили пассажиров. Вроде бы тебя начала выхаживать какая-то девушка, упросила повезти в одну больницу, там её отправили обратно, а тебя перевезли в другую. Пока разобрались, пока выяснили, что да как, тебя и выписали. Много событий произошло, а я, как нашёл тебя, решил сам приехать, чтобы всё узнать из первых уст, для дела это очень важно.

— На чём мы поедем до Павлограда, Дмитрий Анатольевич? — вежливо перебил я его.

— Сейчас на извозчике, а дальше на вокзале сядем на поезд. По пути ты мне всё и расскажешь.

— И другие всё слушать будут?

— Не будут, мы станем говорить тихо, и в помещениях, где отсутствуют посторонние.

— Как скажете, — вздохнул я, — мне скрывать нечего, да и секретного тоже ничего нет.

— Может, тебе стоит даже не рассказать, а показать?

— Сейчас это невозможно, я перенапрягся, все силы дара ушли, я сейчас пуст, как кувшин в пустыне. Сказали, что только недели через две дар начнет понемногу восстанавливаться.

— Да? Плохо, значит, работаем по старинке, рассказывай, как всё произошло?

— Как? Да, как обычно.

Пока мы шли и ехали до Павлограда я всё, собственно, и рассказал внимательно слушающему меня Кошко.

— Так, так, так, очень интересно. Спасибо тебе за то, что спас людей, думаю, что без награды не останешься. Третий раз спасаешь — это, однозначно, медаль.

— Я не о медали думал, а о жизни своей, себя ведь в первую очередь спасал, а потом уже и других.

— Это само собой, но ведь немногие умеют других спасать, а у тебя это становится хорошей традицией, так что, не отпирайся. Награду ты и в самом деле заслужил, тут все со мной согласятся, правда, нескоро ещё получишь, но всё же.

— Я буду только рад.

— Ладно, всё, что я хотел, от тебя узнал, до академии доберёшься самостоятельно, расскажешь, что находился во втором дирижабле и неудачно опустился, вон, у тебя и синяк под глазом имеется, и нос разбит, до сих пор толком не зажил, так что, все поверят. А мне уже пора.

— Подождите! — невольно остановил я Кошко, внезапно вспомнив то, что я узнать хотел, но не смог.

— Да, слушаю вас, господин Дегтярёв? — немного удивлённо спросил Кошко.

— Не могли бы вы узнать, — замялся я, — фамилию и адрес одной пассажирки, девушки, что помогла мне, она вытерла кровь с моего лица, когда я держал сферу.

— Ммм, девушки, которая вытерла тебе кровь? Когда, в дирижабле?

— Да, я ударился о кресло, а она мне помогла, когда все стали спасаться.

— Ясно, а ты о ней ничего не знаешь?

— Её зовут Елизавета, она летела в дирижабле вместе с матушкой и папашей своим.

— Вот как⁈ Найдём, это нетрудно. А почему матушкой и папашей?

— По-разному они себя вели.

— Угу, бывает. Что ж, это я могу тебе обещать, найду и фамилию девицы, и адрес, по которому она проживает. Сообщу по возможности, как раз, когда твой дар восстановится, тогда и найдёшь её.

— Спасибо!

— Пока не за что, ладно, мне пора, да и тебе уже тоже, — и, крепко пожав мне руку, Кошко ушёл, а я вышел из здания железнодорожного вокзала и направился ловить извозчика. Не хотелось светить фингалом в общественном транспорте, лучше уж потратиться на извозчика, да доехать спокойно, без насмешливых или сочувствующих глаз посторонних пассажиров трамвая.

Доехав до общежития по времени уже после обеда, я вошёл в холл и почти сразу же повстречал коменданта.

— О, смотри-ка! Дегтярёв, собственной персоной, а где пропадал? Тебя уже вся академия обыскалась!

— В больнице лежал, в дирижабле падал.

— Ничего себе, а теперь поподробнее!

— Не хочу рассказывать, устал, да и плохо мне ещё, дозвольте в комнату пройти.

— Пошли, доведу тебя, болезный, до неё, как раз другу своему станешь рассказывать, да и меня заодно просветишь, как всё оказалось и почему. Уж больно любопытный ты парень, как я погляжу, всё время с тобою что-то происходит, впору тебе прозвище какое-нибудь придумать характерное.

— Не надо мне никакого прозвища придумывать, у меня имя и фамилия есть, и личное дворянство я уже выслужил.

— Да кто же спорит в этом с тобою? Ты молодец, но и из песни слов не выкинуть, много с тобою всего случается, поэтому я и сказал, не стоит на меня обижаться, я на твоей стороне.

— Да я не обижаюсь, просто мне сейчас и так плохо, не до прозвищ.

— Это ясно, извини меня, старика, не подумал.

— Ладно, идёмте, всё равно узнаете от третьих лиц, так что, лучше от меня, — сдался я.

Дверь в комнату нам открыл оказавшийся на месте Пётр, и тут же обалдело уставился на меня.

— Живой⁈ Фёдор, ты где был?

— В больнице, не видишь, что ли, по роже?

— Вижу, опять???

— А чего удивляться? — хмуро сказал я, подойдя к зеркалу и уставившись на своё отражение в нём. Следом за мной вошёл и комендант, покачивая удивленно головой.

— Сейчас всё расскажу, — отвернулся я от зеркала.

— Когда мы с тобой расстались в магазине, я пошёл прогуляться, сначала решил, что в кафе зайду, потом передумал и поехал на Марсово поле, чтобы полетать на дирижабле, и вот такая выдалась экскурсия. Какое-то наваждение прямо.

Дальше я кратко пересказал, как проходил полёт и приземление, но без лишних подробностей, опустив все те дела, которые произошли в дирижабле на самом деле, обозначив, что только помог стюардам скрутить террористов, и на этом всё. А в больницу попал, потому что здорово приложился лицом в драке и получил по голове.

— И как ты сейчас? — осторожно переспросил Пётр.

— Ничего, жить буду, но вот фингал получился некрасивый, засмеют меня в группе.

— Не засмеют, скажешь, что подрался, да и всё.

— А в деканате что я скажу? — обратился я на этот раз к коменданту.

— В больницу попал после драки, что ещё сказать? — ответил комендант. — Глядя на тебя, нет смысла не доверять. Тем более, первый курс, тут некоторые иногда такие вещи вытворяют, жуть просто. В канцелярии деканата все привычные, главное, чтобы сессию сдал и «хвостов» по зачётам предварительным не имел, а остальное никого не касается. В империи личная жизнь — это святое.

— Хорошо, так и сделаю.

— Ладно, завтра на занятия, а сейчас отдыхай, — сказал комендант и вышел из комнаты, а я продолжил разговор, только теперь рассказав всё в подробностях лично Петру, у которого по мере моего повествования глаза раскрывались от удивления всё шире и шире.

— Ну, ты даёшь! Как же так, тебя нельзя одного оставлять вообще, обязательно во что-то встрянешь! Федя, ты сплошное приключение!

— Согласен, что я могу поделать, вот так, со мной не соскучишься.

— Это точно. А скажи, ты с девушкой там даже успел познакомиться?

— Да.

— А как зовут?

— Зовут Елизавета, больше ничего о ней не знаю, где искать — тоже, да и вообще, пока мне не до неё.

— Симпатичная?

— Да, но на Женевьеву не похожа, проще намного: и по воспитанию, и по положению, кажется, она из мещан.

— А, тогда ты для неё выгодная партия, а после всего случившегося, и вовсе, весьма заманчивая партия.

— Не знаю, — поморщился я, — может, она так испугалась, что уже забыла про меня. Мало мы с ней виделись — полчаса рядом посидели в одном салоне, да пару раз посмотрели друг на друга, и всё. Папаша у неё противный и жадный, да и трусом оказался, каких мало, а девушка — не в него, кстати, она хоть и испугалась, но мне помогла, хотя сфера, в которой я бомбу держал, прямо рядом с ней висела. Если бы я немного отпустил её, всё, привет, — разорвало обоих в клочья.

— Иногда достаточно малого для любви с первого взгляда, — риторически заметил Пётр.

— Не случилось у нас никакой любви с первого взгляда. Понравилась она мне, это да, а любовь с первого взгляда у меня с Женевьевой, но я ей не ровня, и, наверное, лучше синица в рукаве, чем журавль в небе, хоть это и лицемерно очень. Вот поэтому я и поехал на Марсово поле, ты же познакомился и ходил довольным, а мне подруга твоей новой знакомой не понравилась.

— А это потому, что тебя вечно тянет на красивых и гордых, а Герда спокойная, да, не красавица, но и не дурнушка, отец у неё адвокатом работает в банке, так что, весьма неплохая партия для тебя бы оказалась.

— Ясно, а та девушка, с которой ты познакомился? — решил я попытать Петра.

— Ядвига? Пока не знаю, нечего говорить, время покажет.

— Как знаешь, у меня вот с Женевьевой вряд ли что получится.

— По-всякому бывает, а вообще, ты прав. Ты можешь расти над собой всю жизнь, пытаясь дорасти до её статуса и положения, и достатка тоже, а когда цель окажется близка, она выйдет замуж, и ты навсегда распростишься со своей мечтой, если она не растает ещё раньше. Девушек не любят держать в девичестве, как можно скорее выдавая замуж.

— И то правда, за это я и переживаю, но ничего не поделать не могу.

— Ну и ладно, главное, что ты оказался жив, а остальное всё приложится. Рад, что так всё удачно сложилось для тебя.

— А уж как я рад, что так случилось. Признаюсь тебе честно, Пётр, я уже прощался с жизнью, когда всё случилось, но в последний момент решился и держался, пока не потерял сознание, но всё равно считаю, что мне повезло и знаешь, что мне сейчас пришло в голову?

— Нет, конечно, даже не догадываюсь.

— Мне пришла в голову мысль, что мы должны создать с тобой нелетальное оружие, с помощью которого можно легко разоружать террористов и сдавать их на руки правосудию, а кроме того, останавливать их вовремя, перед совершением терактов, чтобы они просто не успевали сделать то, что задумали.

— Интересная мысль, но как это реализовать?

— Я придумаю, есть у меня одна идея, нужно пока задавать побольше вопросов нашему физику и работать чаще в лаборатории. В общем, разберусь. Желание есть, мозги есть, знания добудем, а дальше — дело техники, да и попытаюсь об этом узнать у всех, кого можно.

— Я тоже, — кивнул Пётр, — должно получиться, очень интересная идея.

— Да, друг, это оказалось бы славно! А теперь рассказывай, что я пропустил в академии, и что случилось, пока я отсутствовал?

— Пропустил ты совсем немного, две практические работы да лекции, ну и ещё по мелочи. И да, совсем забыл, о тебе Марфа вновь спрашивала.

— Марфа?

— Да, она явно подослана Женевьевой, той неуместно подойти самой, да и кривотолки пойдут, а Марфе всё равно, она такая проныра, везде залезет, куда захочет, её уже знают не только на нашем курсе, но и на других факультетах первокурсников, даже на старших курсах.

— Купчиха, что с неё взять⁈

— Да, купчиха она знатная, но я бы не хотел такую жену иметь.

— Да тебя, Пётр, никто и не заставляет на ней жениться, я бы и сам не хотел, больно хлопотно её на место ставить.

— Ага, что есть, то есть.

— Так что ты ей сказал, насчёт меня?

— А что я ей скажу? Сказал, что не знаю, куда ты пропал, и насколько, да по мне и видно, наверное, что я не в курсе.

— Понял. Ну, что же, завтра моё прибытие станет для всех приятным сюрпризом.

— Посмотрим. Рад, что ты опять выпутался из неприятностей, но твоя способность уже откровенно пугает.

— Думаю, что это всё временно.

— Хотелось бы на это надеяться.

— Ладно, Петя, давай заниматься, а то мне завтра много разных предметов сдавать придётся.

— Хорошо. Значит, смотри сюда, вот тебе лекции, что пропустил, а вот занятия, которые тебе нужно отработать.

Просидев с Петром за учёбой весь вечер, я залёг спать, наслаждаясь тем, что сплю в своей кровати, а не в больнице, и что опять смог переломить ситуацию в свою пользу, ну а что ждёт завтра? Вот и посмотрим, и с этой мыслью я и уснул.

Глава 9

Император

Графа Васильева в очередной раз вызвали на совещание губернаторов. С последнего покушения на одного из них не прошло и двух месяцев. Сейчас дело оказалось гораздо серьёзнее. Шутка ли, два дирижабля взорвали специально для того, чтобы с их помощью организовать покушение на губернатора и императора⁈ Правда, один не удалось взорвать, но об этом он узнал только на совещании. В прессе ничего о втором не писали, лишь сообщали о том, что взорвался и рухнул на землю один дирижабль.

И вот сейчас на рабочем, хоть и экстренном совещании, раскрывались все подробности двух терактов.

— Итак, террор против нас начинает принимать угрожающие масштабы, — начал свою речь Павел V после доклада нового начальника отдельного корпуса жандармов. — Мы имеем попытку в очередной раз расшатать обстановку в нашей империи, перед возможной войной. Что же, это предсказуемо, благодарю вас, Евгений Авксентьевич, за то, что вы заранее разослали всем воздушным кораблям секретную директиву о запрете полётов над государственными объектами империи, это помогло предотвратить более ужасные последствия. И расскажите мне, что же произошло со вторым дирижаблем, о ситуации с которым вы мне доложили весьма кратко?

— Ваше Императорское Величество, второй дирижабль спасли благодаря чётким действиям экипажа и самоотверженным действиям одного юноши, о котором вы уже слышали и которого мы смогли подготовить к подобным событиям.

— Вот как? — удивился император, — и кто же это?

— Это тот юноша, что несколько месяцев назад показывал вам покушение на Великого князя.

— Гм, помнится, я дал ему личное дворянство?

— Так точно, он стал почётным гражданином Павлограда и получил от вас ещё и крупную денежную премию.

— Да, я помню о своём распоряжении насчёт него. Что же, это тот редкий случай, когда поощрение сказалось самым лучшим образом на дальнейших действиях человека. Тогда я присваиваю ему титул барона, мой личный секретарь оформит всё, как следует.

— Я понял, Ваше императорское Величество. А возможно ли мне поощрить всех, причастных к воспитанию этого юноши и предотвращению худших последствий этих терактов, или выступить с ходатайством об этом перед вами?

— Да, это возможно. Кстати, за спасение имущества компании, а это, если не ошибаюсь, как минимум сто тысяч злотых, нужно обязать владельца прогулочной воздушной компании выплатить премию этому юноше. Министр финансов меня слышит?

— Так точно! — тут же среагировал министр финансов, поднявшись со своего стула, — сегодня же отправим официальное уведомление.

— И скажите, чтобы не мелочился. Ему спасли целый корабль, да ещё избавили от денежной компенсации семьям пострадавших пассажиров и работникам.

— Будет сделано, Ваше императорское Величество.

— Да, Евгений Авксентьевич, а что конкретно совершил юноша, чтобы спасти дирижабль?

— Ваше императорское Величество, данный юноша, а зовут его Фёдор Дегтярёв, смог задействовать свой дар и заключить с его помощью в кокон всю энергию взрыва, и держал его до тех пор, пока дирижабль не приземлился. Когда юношу вынесли из дирижабля, он был уже почти без сознания, и всё равно держал. Услышав разрешение, он отпустил его, а один из присутствующих людей с воздушным даром смог отбросить далеко уже почти взорвавшуюся гранату, из-за чего никто не пострадал. И этот юноша смог первым обратить внимание на террористов. Поэтому я и сказал вам о его весомой роли в спасении людей.

— Да? — удивлённо приподнял бровь император, — не ожидал, что этот юноша на такое способен. Весьма удивлён, а где же он научился таким действиям?

— Специально его никто не учил, он проходил подготовку в одной закрытой лаборатории по управлению своим даром и его улучшением, и вот результат.

— Отличный результат, лаборатория делает своё дело. Хорошо, раз с этим решено, перейдём к обсуждению нашего напряжённого будущего. А оно очень трепетно и неоднозначно. Я надеюсь, все помнят наше прошлое совещание и те вопросы, которые мы на нём обсуждали?

Помнили, естественно, все, что стало ясно по довольно раскатистому гулу, прокатившемуся по залу совещаний.

— Хорошо, ну-с, тогда приступим. Господин военный министр, прошу вас на доклад.

Военный министр поспешно встал и, захватив тонкую папку с бумагами, прошёл к трибуне.

— Ваше императорское Величество, на сегодняшний день императорская армия активно готовится к предстоящим боевым действиям, а также высокими темпами ведётся перевооружение на новые образцы оружия и техники.

— Боевые действия против нас уже ведутся, посредством террора, господин военный министр, что вы скажете о формировании наёмных бригад вольных стрелков, которые станут выполнять похожие действия в тылу врага?

— Я получил соответствующую задачу от вас, Ваше императорское Величество, и принял меры к формированию подобных отрядов, но прерогатива армии не состоит в том, чтобы вести подобные действия, это прерогатива тайной полиции и внешней разведки, которая отсутствует в штате моего ведомства.

— А вот у кельтов они присутствуют, но в ваших словах есть святая простота обычной правды, поэтому этот вопрос я переадресую начальнику отдельного корпуса жандармов. Вам тоже были поставлены похожие задачи, какое по ним есть решение, Евгений Авксентьевич?

Начальник отдельного корпуса жандармов, который только недавно представлял доклад, вновь вынужден был подскочить со своего места и ответить.

— Ваше императорское Величество, это очень сложный вопрос, и на данный момент у нас нет по нему ясного понимания, кроме того, министерство финансов не выделило под подобные формирования средства, что само по себе не позволяет направить данную службу в отдельный отдел, который занимался бы теми задачами, которые ставите непосредственно вы.

— Вот что мне нравится в вас, Евгений Авксентьевич, так это ваше безусловное понимание тех тем, которые я вам адресую. Вы схватываете буквально с полуслова мои желания. Да, я действительно хочу, чтобы ваша служба занялась данным вопросом, а кроме того, чтобы эта служба подчинялась лично мне, посредством начальника, которого я назначу лично, и всё это должно пройти во взаимодействии с военным министерством. Определяю, что новый специальный отдел организации должен состоять из трёх небольших служб. Первая — служба внешней разведки и противодействия аналогичным службам других стран, вторая — служба диверсий на территориях, заведомо враждебных Склавской империи стран, и третья служба — аналитическая служба двух ранее указанных, по изучению враждебных действий против нашей империи. Она должна внимательно следить за всеми процессами, что могут возникать в общественной деятельности государственных деятелей. Прежде всего, Склавской империи, на предмет заведомого предательства и перехода на сторону противника, позаботьтесь об этом, Евгений Авксентьевич.

— Есть! Я понял, Ваше императорское Величество! Будет сделано!

— Ну, а что касается выделения необходимых материальных средств, то министр финансов получит соответствующее уведомление. Империя уже несёт неисчислимые убытки от терактов, и я намереваюсь не остаться в долгу. Вы дознались, кто стоит за всеми этими терактами, члены какой династии какого государства?

— Да, соответствующую докладную записку я представлю лично на ваше имя, Ваше императорское Величество.

— Хорошо. Тогда перейдём к следующему вопросу. Времени для подготовки прошло немного, но что нам скажет министр промышленности: как обстоят дела по поводу разработки новых инженерных решений и новых видов техники, в свете предстоящего военного конфликта практически со всеми индустриально развитыми государствами? Наша империя — лакомый кусочек для любого из них, а в свете того, что наши разведанные запасы эфира сейчас превалируют над всеми запасами остального мира — этот фактор окажется основополагающим для того, чтобы начать против нас военный поход объединёнными усилиями. Мы должны защищаться всеми доступными средствами, а кроме того, привлечь к этому частные инициативы и частный капитал, иначе наша империя окажется под ударом, а вместе с ней рухнет и всё благосостояние этих людей. И пусть не надеются, что чаша сия их минует, нет, если они откажутся, то послужат дровами в топке мирового пожара передела мира и его ресурсов. «Горе побеждённым!», — говорили римляне, и с ними не поспоришь…

Министр промышленности поспешно встал и, выйдя к трибуне, начал доклад, пытаясь угодить императору, отчего тот только хмурился.

— Так вы говорите, что пока никто не может представить новых образцов военной, да и не только военной, техники? Так, может, вы занимаете не своё место, как и ваши заместители? Я могу избавить вас от тягостных обязанностей и поручить расследовать дело о возможных злоупотреблениях по расходованию финансовых средств империи ненадлежащим порядком. Не удивлюсь, если подтвердится, что часть специально выделенных под эти цели денег неправильно расходуется. Не на то, и не тогда, что скажете?

Сказать министр промышленности ничего не смог, только смертельно побледнел и закашлялся, как будто внезапно поперхнулся. Впрочем, каждый из сидящих в зале прекрасно понимал министра, и не хотел бы оказаться на его месте.

— Я вижу, что вы прониклись моим вопросом, это положительно, но недостаточно. Я даю вам неделю срока для подготовки на моё имя соответствующего доклада, где необходимо изложить все проблемы и достижения, которые вы совершили, или сможете совершить, если возьметесь за дело должным образом, иначе вас ждёт незавидная участь снятия, или того хуже, увольнения, и тюрьма за возможную растрату. Заметьте, это не утверждение, а всего лишь предположение, у вас есть время, чтобы подготовить все финансовые отчёты, а также справки-доклады о расходовании подотчётных средств.

— Я… я… я… — попытался членораздельно ответить министр, но император вновь прервал его.

— Мне нужен РЕЗУЛЬТАТ! А не ваше блеяние и демагогия. У меня каждый день погибают люди, и что-то взрывается, если так продолжится и дальше, то наша империя исчезнет, а империя — это Я, а я не допущу своей гибели, как бы вы ни старались её приблизить. Это ВАМ понятно⁇!

— Да, — еле слышно ответил почти потерявший сознание от страха министр и, покачнувшись, опёрся рукой об угол кафедры. Все знали экспрессивный характер императора, а также то, что он никогда не бросал слов на ветер, если уж что-то сказал в пылу гнева, то обязательно выполнит, особенно, когда нерадивый чиновник того заслужил.

— Ну, если вы всё поняли, то можете садиться, и прошу, господа, позовите доктора, пусть накапает сердечного и успокоительного министру, не хватало, чтобы кого-нибудь здесь хватил сердечный удар, я не враг своим людям, а справедливый хозяин.

Доктора немедленно позвали, тем более, возле зала совещаний всегда дежурил кто-то из медработников. Вручив болезному несколько микстур и заставив его их выпить, а также подлечив с помощью дара, доктор удалился, а совещание продолжилось.

— Итак, господа, положение нашей империи усугубляется, а Европа объединяется и усиленно ищет повод для нападения. А посему, постановляю: — с 1 июня приступить к скрытому отмобилизованию всех войск, военному министру поручаю подготовить предложения о привлечении офицеров запаса к обучению новобранцев для вновь создаваемых частей и дообучения уже вернувшихся после службы в армии солдат, что изъявят желание заключить временный контракт на один год. Я планирую создать дополнительно, к уже имеющейся, ещё одну штатную численность военных, на мирное время, а действующих перевести на штат военного времени. Возможности затягивать с принятием решения у нас нет, и прятать голову в песок, как поступают африканские страусы, я также не намерен. Пора приступать к решительным действиям. Министра иностранных дел попрошу кратко доложить, как идут переговоры с Тевтонской империей. Прошу вас, Пётр Фридрихович.

Глава МИДа Склавской империи медленно поднялся, шурша листком бумаги, и, выйдя к трибуне, кратко доложил.

— Наши переговоры на стадии завершения, но итог пока не ясен, конкретную информацию разрешите доложить лично. Мы сделали ряд существенных уступок и надеемся на взаимопонимание. В течение двух недель завершим подготовку совместного меморандума и сможем согласовать место и время встречи двух императоров, для заключения мирного и военного договоров между нашей и Тевтонской империей.

— Хорошо. Да, совсем забыл, объявите во всех инженерных, медицинских и прочих духовных академиях, что после окончания учёбы каждый студент, с этого года, должен в обязательном порядке пройти месячную военную практику на полигоне. Для чего, как я уже говорил, необходимо привлечь офицеров запаса любого возраста, способных и желающих научить воевать каждого из них. Соответствующее решение подготовить министру финансов, оплата военной практики должна быть произведена в размере зарплаты начинающего инженера, это поможет пережить подобные сборы многим студентам и скрасить их часы досуга во время них. А теперь министр сельского хозяйства доложит, какие у нас подготовлены запасы продовольствия, на случай войны.

Министр сельского хозяйства тут же встал и, выйдя к трибуне, кратко отчитался в том, что империя обеспечена продовольствием полностью, и накопленных запасов достаточно на три года войны. Кроме того, работа в этом направлении продолжается, но темпы прироста недостаточны, и если война начнётся летом, то текущий урожай будет трудно собрать, и возможны его частичные потери.

— Ваша мысль мне понятна, тогда увеличьте вылов морской и речной рыбы, и её засол, а также займитесь закупкой различных видов крупы у других стран, особенно у манчжуров. Мы должны подготовиться к войне, как можно быстрее, и как можно тщательнее. Теперь по генерал-губернаторствам, прошу каждому доложить о положении дел в своей губернии, согласно алфавитному списку.

Губернаторы тут же зашуршали бумагами, лихорадочно готовясь к своему докладу, а министр сельского хозяйства, покинув трибуну, вернулся на своё место.

Как только очередь дошла до графа Васильева, он легко поднялся и, подойдя к трибуне, стал отчитываться перед императором. Доклад его оказался сухим: столько-то заготовлено того-то, сколько-то подготовлено того и этого, в общем, одни конкретные цифры, которые граф старался говорить по памяти, как можно реже обращаясь к бумагам, что лежали перед ним.

— Граф, я всё хотел у вас давно спросить: вы ведь сознаёте, что один из главных ударов будет направлен на вашу губернию, точнее, она за несколько дней может оказаться прифронтовой, и вам придётся буквально спасать её от вторжения захватчиков, при неблагоприятном развитии событий?

Граф осёкся от неожиданного вопроса, прервал доклад, который уже почти закончил, и задумался.

— Да, осознаю, — сказал он через некоторое время, — и приму все меры для того, чтобы находящаяся в моём подчинении губерния смогла отразить любой натиск врага и перейти на самообеспечение.

— Вот такой ответ я от вас и ожидал, граф, большего пока требовать от любого из вас не приходится. Хорошо, присаживайтесь, попрошу следующего на доклад.

Граф Васильев, мысленно отдуваясь, пошёл на своё место, внутренне ликуя, и в то же время, чувствуя себя весьма озадаченным словами императора. Сложно-то как всё, оказывается…

Вскоре совещание закончилось, император всех распустил, попросив остаться только министра иностранных дел, военного министра и начальника отдельного корпуса стражи. Остальные присутствующие потянулись на выход, стараясь побыстрее покинуть помещение, практически не разговаривая друг с другом. У всех настроение после совещания испортилось совершеннейшим образом, и желания обсуждать полученные сведения ни у кого не оказалось.

Граф вышел из зала в числе последних, по старой привычке, никуда не торопясь и надеясь услышать что-нибудь ещё, но на этот раз ничего подобного не случилось, и он покинул место заседаний. Каждый раз, приезжая в столицу, он навещал свою дочь, чтобы оставаться в курсе её дел и немного контролировать. Она девица на выданье, да ещё и вырвалась из-под опеки родителей, от неё можно ожидать всяких сумасбродных поступков. Поэтому, лишний раз повидаться — и сердцу отрада, и контроля услада.

А тут ещё новость про знакомого ей Дегтярёва, что нежданно-негаданно вдруг стал бароном по личному распоряжению императора, в связи с чем поневоле задумаешься: а может и стоит рассмотреть этого юношу, как один из вариантов брака для дочери. М-да…

Дочь оказалась на месте.

— Папа, ты вновь приезжал на совещание?

— Да, так и есть, по прошлому разу догадалась?

— Это несложно, — пожала плечами Женевьева.

— Согласен, как учёба?

— Всё хорошо, скоро сессия, всего месяц остался.

— Готова?

— Конечно! Сдам на все пятёрки.

— Дай-то Бог!

— Бог здесь ни при чём, в академии котируются только знания, — поджала губки Женевьева.

— Это я знаю, но ты осторожнее в словах, когда с отцом разговариваешь. Давно церковь посещала?

— На прошлой неделе, — не моргнув глазом, соврала Женевьева, хотя была там около месяца назад.

— Хорошо, про Бога не забывай, хоть церковь всего лишь посредник между тобой и им, но она выполняет свою функцию чистоты совести и помыслов, так что, посещай, как можно чаще, император любит тех, кто оказывает уважение к государственной религии.

— Император обо мне не знает, папочка.

— Знает, я уже в прошлый раз говорил, что он спрашивал о тебе, а в этот раз вспомнил о твоём знакомом. Тебя не вспоминал, а однокашника твоего вспомнил.

— Это о каком таком моём знакомом? — насторожилась Женевьева, сердечко которой ёкнуло и застучало быстро-быстро.

— А у тебя их много здесь?

— У меня их практически нет, и всех ты, папочка, знаешь.

— Да не всех, но ты права. О Фёдоре Дегтярёве вспоминал сегодня император.

— О Дегтярёве⁈

— Да, можешь его поздравить, хотя нет, это я погорячился, поздравлять его не надо, пойдут разговоры, пусть сам узнает, когда ему скажут.

— О чём, папенька?

— Император ему присвоил титул барона.

— Барона⁈ — охнула одним выдохом Женевьева, и у неё невольно вырвался крик восторга, — за что?

Это не укрылось от графа, и он довольно ухмыльнулся.

— А за что — не скажу, это государственная тайна. Может, он сам тебе расскажет, позже, если ты его, конечно, спросишь.

— Я не могу его спросить напрямую, ты же знаешь правила приличий, папочка, я гордая аристократка, а не купчиха!

— Аристократке не зазорно спросить, когда дойдут слухи, и поздравить дворянина с титулом, это абсолютно нормально, так что, я разрешаю.

— Я поняла, спасибо, папочка.

— Не за что, дочь. Ладно, мне пора, отдохнул немного, а дома ждут государственные дела.

— Да, папочка, я очень рада была с тобой повидаться.

Граф обнял дочь и уехал. Добравшись до дома, Васильев не успел ничего толком рассказать супруге, а вот на следующий день разговор о прошедшем совещании состоялся.

— Дорогая, на совещании узнал вновь о Дегтярёве, сокурснике нашей дочери, который спасал вместе с тобой пассажиров при крушении поезда.

— Да, я помню. О нём вновь говорил император?

— Да, вернее, ему доложили об очередном подвиге Днгтярёва, я сказал Женевьеве, что он получил титул барона, но не сказал, за что.

— А мне ты можешь это сказать?

— Да, ты мне супруга, а не дочь, и уже умудрённая жизнью женщина, а не пока ещё глупая девица, мечтающая о красивых женихах.

— Не думаю, что Женевьева мечтает о красивых женихах.

— Гм, не знаю, но ваш Дегтярёв парень довольно симпатичный.

— Он не наш, а свой, — оскорбилась графиня.

— Прости, неправильно выразился. В общем-то, это неважно, а получил он титул барона за то, что смог спасти дирижабль. Подробностей я, к сожалению, не знаю, но скорее всего, произошло что-то из ряда вон выходящее. Докладывал начальник отдельного корпуса жандармов и сказал, что они приложили руку к подготовке Дегтярёва. Уж не знаю, как именно они её приложили, и что сделали, но результат налицо. Ты же слышала, что один дирижабль взорвался в воздухе и сгорел? Там погибло много людей. Оказывается, что это вновь проявили себя террористы, только в случае со вторым дирижаблем, где находился Дегтярёв, они не смогли этого сделать, теперь же их допрашивают, а скромный виновник сего факта получил награду. Юноша-то оказался совсем не прост: шутка ли, в одиночку удерживать в течение порядка десяти минут всю энергию взрыва ручной гранаты, на это не каждый способен, даже из тех, кто физически предрасположен к работе с подобным даром.

— Очень интересно, дорогой. Дегтярёв весьма перспективный юноша, если он за полгода оказался уже два раза на слуху.

— Да, весьма, кроме того, император указал, через министра финансов, обязать руководство компании-владельца дирижабля выплатить ему хорошую премию, думаю, что тысяч десять злотых он точно получит.

— Так много⁈ — воскликнула в удивлении графиня.

— Так и дирижабль целый остался, к тому же, речь шла не только о нём, а ещё о денежной компенсации погибшему экипажу и пассажирам, тут только государство в лице императора сэкономило кучу денег, а уж руководство компании и подавно, так что, решение весьма справедливое. Аве императору!

— Да, действительно, весьма перспективный юноша, в его годы смог получить целое состояние, причём, абсолютно справедливо, не за чей-то счёт, и даже не в наследство.

— Наследство он тоже получит.

Графиня удивлённо взглянула на мужа.

— Я наводил специально по нему справки, раз уж так получилось, — пояснил граф, — оказывается, его постигло другое горе: его мать погибла от взрыва бомбы в результате покушения на генерал-губернатора Крестополя, ты же помнишь эту историю?

— Да, помню, бедный юноша.

— Так вот, со смертью матери ему досталась родительская квартира в наследство, правда, и врагу не пожелаешь получить таким образом наследство, но сам факт имеет место. В общем, мальчик растёт и финансово, и нравственно, и физически, так что, я даже задумался, а не приблизить ли к нему немного Женевьеву, он уже не обычный мещанин, а дворянин, даже барон, и это всего лишь за каких-то полгода. Барон, конечно, мелко, и дальше вряд ли ему повезёт, но всё же, мы же не собираемся женить на нём Женевьеву, как считаешь?

Графиня задумалась, в чём-то она была согласна с мужем, а в чём-то нет. Она прекрасно знала свою дочь, стоит той получить негласное разрешение родителей, как она может пуститься во все тяжкие, а это недопустимо.

— Не так прямо и откровенно, дорогой.

— Ясно, тогда ты сама с ней поговори, при случае, а лучше всего съезди к ней на следующей неделе. Поживёте вместе, прогуляетесь по столице, походите по модным магазинам, прикупишь себе чего-нибудь и Женевьеве. Заодно и присмотришься к ней и выспросишь её обо всём, а там решишь, как сделать лучше, либо как лучше не делать, хорошо?

— Да, дорогой, как скажешь.

— Ну, тогда я спокоен за дочь. И второе, император готовит империю к войне, возможно, что она начнётся летом. В связи с чем все наши планы насчёт Юсуповых, или кого бы то ни было, могут рухнуть в одночасье, так что, не стоит отталкивать любую возможность выдать Женевьеву удачно замуж. Война — такое дело, она обнажит всё самое страшное в людях, и она же покажет, кто чего стоит: кто злата да серебра палаты, а кто страха и подлости подвалы.

— Разве война неизбежна, дорогой? — осторожно спросила графиня.

— К сожалению, да, и тут никто на месте императора ничего не сможет изменить, слишком многие интересы сошлись на нашей империи. Этот клубок самых разных противоречий может разрубить только меч войны, так что, готовимся ковать щит победы. Ладно, оставим этот разговор, устал я, сыграй мне что-нибудь расслабляющее.

— Да, дорогой, — графиня встала и отошла к роялю, чтобы сыграть мужу увертюру Моцарта, которую он всегда любил слушать, когда сильно уставал.

Глава 10

Фон барон

О получении титула барона я узнал от декана. Меня специально вызвали к нему в кабинет, где он торжественно вручил официальное уведомление от геральдического общества, в котором от меня требовалось подать прошение на увековечивание своего родового герба, потому что с настоящего момента как я сам, так и мои возможные потомки получали наследственный титул и дворянство.

Конечно, моей радости не было предела, и в тоже время я не верил в случившееся.

— Поздравляю вас, господин барон! — сказал декан факультета, — на моей памяти это случается в первый раз, и я весьма удивлён. Не знаю, какой поступок вы совершили, что император соизволил присвоить вам титул лично, но сделал он это явно не просто так. Поэтому, ещё раз поздравляю вас и надеюсь на дальнейшие успехи на нашем факультете, ведь благодаря таким студентам, как вы, мы сможем вырваться в лидеры по внутреннему рейтингу академии.

— Благодарю, Ваше превосходительство! Для меня большая честь получить именно из ваших рук свидетельство о присвоении мне титула, и если бы мои родители оставались живы, они, несомненно, гордились мною, — голос мой к концу фразы невольно дрогнул, и я замолчал.

— Да, я знаю о гибели вашей матери, примите от меня самые искренние соболезнования, вы достойный сын! Догадываюсь, что своими действиями вы спасли кому-то жизнь, иначе награда не оказалась бы так щедра.

— Да, — согласился я, — так и есть.

— Тогда вы в полной мере заслужили этот титул.

— Благодарю Вас!

— Ну, что же, ещё раз поздравляю вас и желаю успехов в учёбе, а руководство факультета приложит все силы для того, чтобы вы продолжали успешно овладевать знаниями на нашем факультете.

— Спасибо! — и, забрав бумаги, я вышел из кабинета декана факультета.

Едва закрыв дверь, я, не помня себя от радости, бросился в общежитие, чтобы поделиться радостью с другом. Пётр, узнав о получении мной титула барона, обрадовался, но немного натужно, а не от души, оно и понятно, я за полгода поравнялся с ним, и хоть он хорошо меня знал, конкуренцию никто не отменял.

Впрочем, воспитание в духе тевтонских традиций не позволило ему дать волю своим истинным чувствам.

— Ну, тебе и везёт! Не знал бы тебя, позавидовал страшной завистью, а так как ты на волосок от гибели оказался, то и завидовать нечему, — признался Пётр.

— Я тебе сейчас покажу, как все произошло, кратко и по существу, я этого не делал раньше, потому что восстанавливал силы, да и сейчас делаю это только для тебя, мы же друзья, и показ продлится не больше минуты. Смотри! — напрягшись, я вызвал в памяти картину произошедшего. Подвесил её в воздухе и принялся прокручивать былые события.

— Ничего себе! — воскликнул Пётр, закончив просмотр.

— Да, всё так и случилось. Петя, а давай обмоем мой первый титул?

— Это тянет на ресторан, Федя, причём, из дорогих.

— Пусть так, мне всё равно приглашать некого, так что, отметим вдвоём, хочешь, пригласи свою новую подругу.

— Ха, так я не против, только ты сначала свою нечаянную подругу найди, её и пригласишь, если что, а я не спешу. К такому делу нужно подойти ответственно, а для начала можем купить себе по пиву.

— Хорошо, по самому дорогому тогда, я угощаю.

— Я согласен!

Купив себе пива, мы хорошо провели вечер в комнате, а утром вновь отправились на занятия. Слухи о получении мной титула барона стали достоянием общественности и дошли даже до ушей Женевьевы, что меня одновременно и удивило, и обрадовало. Увидеться с ней получилось уже после занятий, и мне показалось, что наша встреча произошла не случайно. Женевьева стояла в коридоре, в окружении двух своих подруг, когда я проходил мимо неё, выйдя из лекционной аудитории.

Остановился я потому, что она внезапно выпрямилась и упёрлась в меня взглядом своих прекрасных глаз, тут уж дураком надо быть, чтобы не догадаться притормозить и узнать, чем вызван данный взгляд. Я и остановился, чтобы вежливо поприветствовать девушку.

— Добрый день, сударыня!

— Поздравляю вас, Фёдор, с получением от государя-императора титула барона! Это высокая честь, несомненно, вы её достойны, раз оказались ею отмечены.

— Благодарю вас, сударыня, мне очень приятны ваши слова, но откуда вы узнали?

— Весь первый курс гудит известиями о получении вами титула, трудно не узнать о том.

— Не знал, в любом случае, благодарю за поздравления, надеюсь, что смогу увидеть вас ещё раз и иметь возможность поговорить с вами.

— Надейтесь, — серьёзно ответила Женевьева и, кивнув стоящим в сторонке подругам, отправилась по коридору дальше, следуя по своим делам. Я остался стоять на месте, провожая её взглядом, так как догонять девушек было в высшей степени неучтиво.

Об этой встрече я рассказал Петру.

— А Женевьева определённо к тебе неравнодушна, Федя.

— Не знаю, я к ней тоже неравнодушен, но видишь, как всё получается.

— Это да, два человека любят друг друга, ну, наверное, — осёкся под моим взглядом друг, — и не могут соединить свои сердца. А ты почему не пригласил её на ужин?

— А с какой стати я могу пригласить её на ужин, пусть даже по поводу получения титула?

— Ну, если она тебя поздравила, то можно сделать следующий шаг, или попытаться сделать.

— Нет, Пётр, не надо меня успокаивать напрасными надеждами и провоцировать конфликт на ровном месте. Как только я смогу поднять свой статус хотя бы на одну ступеньку, Женевьева сама даст мне намёк, а пока…

— Да я знаю, Федя, хотел поддержать и обнадёжить тебя, тем более, ты уже успел с другой девушкой познакомиться.

— Отношения с той девушкой вилами по воде писаны, друг.

— Хорошо, забудем о напрасных надеждах и займёмся текущими делами, сессия уже совсем скоро.

— И то верно! — и мы принялись усиленно готовиться к занятиям, ведь итоговая годовая сессия маячила совсем не за горами.

Через неделю мне пришло официальное письмо от главы компании «Воздушные развлечения» Рихарда Васнецова. В нём он приглашал меня посетить офис, расположенный на Невском проспекте, чтобы получить награду, назначенную за спасение дирижабля.

По указанному адресу я отправился на следующий же день, гадая о том, что приготовил мне хозяин компании. Здание, куда я вскоре прибыл, представляло собой сосредоточение различных частных контор, арендующих помещения, одним из которых и оказалось акционерное общество «Воздушные развлечения».

На пороге меня встретил представитель компании — моложавый интеллигентный старичок с лихо закрученными вверх седыми усами и седой же бородой клинышком.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Это вы помогли спасти наш дирижабль?

— Да, вот ваше письмо в мой адрес.

— О, прекрасно! Да вижу, а билетик у вас не сохранился, случайно, после того весьма неоднозначного рейса?

Я в растерянности посмотрел на вежливого старичка.

— Нет, не сохранился. Я даже не помню, куда я его дел, после всего случившегося.

— Ах, жаль, а я-то думал, что должен сохраниться, иначе, как же знать, что вы это вы, и обязательно были на борту нашего дирижабля, может, это и не вы там находились⁈

— У меня есть паспорт.

— Ага, да, совсем запамятовал, да-да, покажите мне его.

Я вынул из кармана паспорт и протянул его старичку, тот быстро проглядел документ и вернул мне обратно.

— Что же, всё верно, вы Фёдор Дегтярёв, единственный сын своих родителей, ныне почивших. Всё верно.

Я с большим недоумением смотрел на представителя фирмы и не понимал, зачем меня сюда пригласили.

— Зачем вы вызвали меня к себе письмом? Я не понимаю этого, — задал я интересующий меня вопрос уже напрямую.

— Руководство фирмы приняло решение вас наградить за спасение, а я, как законный её представитель и юрист, обязан всё провести максимально правильно и удостовериться, что вы это и есть вы, тот, кто действительно помог нам спасти дирижабль.

— Ясно, вы убедились уже, что я это я, или ещё нет?

— Не совсем, хотелось бы билетик увидеть, да и позвать свидетелей. У вас есть свидетели произошедшего?

— Да, пригласите членов экипажа, стюардов, капитана дирижабля, они подтвердят всё произошедшее.

— Этого недостаточно.

— Так что же вы тогда от меня хотите и зачем вообще вызвали к себе? — уже искренне негодуя, задал я повторный вопрос.

— Поступило распоряжение поощрить вас, вот я и занимаюсь выяснением всех подробностей данного дела. Но мне нужны документальные доказательства, раз вы совершили невозможное. А сумма к выплате назначена немаленькая, поэтому и проверяю тщательно.

— Это какая же, позвольте полюбопытствовать? — не сдержался я от меркантильного вопроса, скорее, уже из-за злости, чем из жадности.

— А это пока для вас секрет.

— Гм, так может, вы хотите презентовать мне всего десять злотых, так как для всех людей большая сумма является разной. Для бедняка и злотый — огромные деньги, а для купца и сотня тысяч станет разменной монетой, — продолжал я давить на этого адвоката, которым старичок, несомненно, и являлся.

— Всё так, но пока вы не подтвердите своё участие в спасении дирижабля, не сможете ничего узнать.

— Так, может, мне тогда уйти, чтобы не мучить ни себя, ни вас?

— Да-да, это лучшее решение из всех возможных, но тогда вы, пожалуйста, подпишите вот эти бумаги, и мы вам переведём, как участнику тех событий на ваш счёт ровно сто, нет, пятьдесят злотых, в качестве моральной компенсации за пережитое.

Разозлившись, я протянул руку и, взяв бумаги, внимательно их прочёл. К сожалению, я редко сталкивался с крючкотворами и бюрократами, но последние события обострили мой ум и усилили недоверчивость, я бы даже сказал, критически усилили. Поэтому я несколько раз перечитал все бумаги, пытаясь уяснить их смысл, в том числе и скрытый, а он, несомненно, в них имелся.

— Так вы хотите, чтобы я подписал отказ от любой премии, кроме той, которую вы озвучили?

— Да, именно так.

— Но, простите? Здесь указана сумма в сто злотых, а вы говорите про пятьдесят?

— Сто? Ах, простите меня, старика, запамятовал я, действительно, сто злотых. Вот ведь как, специально для вас сумма удваивается, а другие пассажиры и вовсе по десять злотых получили в качестве компенсации.

— Угу, а у вас есть весь список пассажиров?

— Конечно, есть, но я вам его не дам, мало ли, с какой целью вы интересуетесь, а мы свято храним тайны наших клиентов.

— Я заметил, — зло хмыкнул я, что не укрылось от старичка-добрячка.

— Ну что вы, деньги весьма приличные.

— Для того, кто был на приёме у… — тут я осёкся, вспомнив предупреждение не распространяться о своём посещении императорского совета, — … у губернатора Крестополя, это гроши.

— Ну, как хотите, можете не подписывать никаких бумаг, и тогда вообще не получите никакой компенсации, так что, думайте, или сто злотых, или ничего!

— Я уже подумал, спасибо, лучше ничего, чем подобная компенсация. Всего вам хорошего! — и я начал застёгивать своё форменное пальто, намереваясь уйти.

Кажется, старик-юрист не ожидал от меня такой неуступчивости и твердости, ведь молодёжь всегда нуждается в деньгах, а тут весьма крупная сумма, для бедного студента.

— Подождите, сударь, я поговорю с руководством, возможно, они повысят сумму, может, даже в два раза! — сказав эти слова, старичок выпучил глаза, как бы показывая, насколько она огромна, а мне стало просто смешно. Мне от императора тысяча злотых пришла, а они двести обещают, да ещё с таким торгом и апломбом, будто дом на берегу моря продают по великой нужде и уважении ко мне. Что-то в этом предложении явно не так.

— Спасибо, мне некогда, сессия скоро, нужно готовиться, желаю вам и вашей фирме всего хорошего, а мне пора идти.

— Но позвольте, молодой человек!

— Я барон, — резко повернулся я и вперил в вежливого старичка раздражённый взор, — и потрудитесь правильно понять меня. Если я сказал нет, значит, нет, я расскажу о нашей беседе своим однокурсникам, пусть посмеются.

При этих словах вежливая улыбка старичка слезла с его лица, как шагреневая кожа, и он даже немного побледнел.

Запахнув пальто и надев на голову фуражку, я швырнул на стол бумаги и, не говоря больше ни слова, покинул кабинет. Ничего, разберусь, Кошко обещал мне сказать про Елизавету, вот заодно и узнаю про эту фирму, расскажу о нашей беседе с её представителем, пусть тоже посмеётся.

Дойдя до общежития, я узнал, что меня искали, и по описанию понял, что это не кто иной, как Кошко (бывает же так!). Он оставил свой номер телефона, по которому я тут же, дойдя до переговорного пункта, позвонил, весь при этом еще кипя от злости после беседы со старичком.

— А, господин новоиспечённый барон! Я нашёл интересующую вас барышню, её зовут Елизавета Синегреева, а живёт она вот по этому самому адресу, — и он продиктовал мне его. — Советую сначала послать ей письмо и назначить встречу или, уж если она пригласит вас к себе, тогда идти знакомиться.

— Я понял, спасибо вам огромное, Дмитрий Анатольевич!

— Тебе спасибо, барон Дегтярёв.

— Да мне-то за что?

— Так я, благодаря твоему делу, наконец, получил следующий чин, коллежского асессора, а Радочкин стал ротмистром, так глядишь, дослужусь и до надворного советника.

— Рад за вас, очень, а я сегодня посетил контору акционерного общества «Воздушные развлечения». Вызвали меня туда письмом, представитель сообщил, что хотят поощрить за спасение дирижабля, и предложил подписать бумаги в обмен на денежную компенсацию в сто злотых.

— Вот как? — удивлённо переспросил меня Кошко. — И что, ты подписал их?

— Нет, я отказался и ушёл.

— Угу, правильно, я наведу справки и сообщу тебе обо всём. Слышал я что-то краем уха о денежной компенсации. Правильно сделал, что ничего не подписал. А жизнь становится всё интереснее, глядишь, я себе на новое пальто заработаю. Не люблю хитрож… крючкотворов. Ладно, я тебя найду, учись, студент! — и Кошко отключился.

Положив трубку, Кошко тут же вновь поднял её и позвонил Радочкину. Поздравил его в очередной раз со званием и упомянул разговор с Дегтярёвым, отчего Радочкин долго смеялся в трубку, после чего обещал рассказать об этом своему начальнику, что и сделал в этот же день.

А дальше колёсики закрутились. Сами по себе действия юриста фирмы не противоречили букве закона, и всё бы ничего, но распоряжение о награде исходило лично от императора, и адресовано было людям такой величины, что мелочиться с двумя сотнями злотых оказалось не только низко, но и предательски подло, а подобное не спускают никому, тем более, частнику. Информация направилась дальше, к начальнику отдельного корпуса жандармов, а тот, позвонив министру финансов, передал весь состоявшийся разговор Дегтярёва с представителем фирмы.

Дальше министра финансов информация не пошла, он просто вызвал к себе одного из подчинённых и дал волю эмоциям, отчего колёсики закрутились в обратную сторону, лишая аккредитации и лицензии фирму, которая посмела ослушаться приказа императора.

На это ушла неделя, когда, одумавшись, руководство акционерного общества «Воздушные развлечения» прислало автомобиль за Дегтярёвым и, доставив его в свою головную контору, торжественно вручило ему вексель на сумму в пять тысяч злотых и пожизненный абонемент на любой вид воздушного транспорта, принадлежащего фирме.

Вследствие этого я в одночасье оказался обладателем просто огромной для меня суммы, плюс у меня ещё имелась квартира в Крестополе, доставшаяся от родителей, чего я совершенно не желал. Получается, сейчас впору задуматься о своей собственной квартире, уже в Павлограде, или эффективно вложить полученные деньги. Но я не знал, как лучше поступить, точнее, не знал, куда их вкладывать.

Я понимал, что мне помогли получить такую огромную сумму денег, а долг платежом красен. Я решил сделать подарки, так как напрямую денег никто от меня не возьмёт, потому как взятка. Пришлось вновь звонить Кошко и просить его о встрече, чтобы отблагодарить, что оказалось довольно сложным делом, я просто не знал, что ему подарить, и как это правильно сделать.

В конце концов, я передал в подарок Кошко дорогой велосипед, зная, что у него растут двое пока ещё несовершеннолетних сыновей. Подарок был с радостью принят, в последний момент я купил ему ещё и швейную машинку Зингер для супруги, чем обрадовал ещё больше.

С поручиком, то бишь, ротмистром оказалось всё сложнее, но Кошко посоветовал купить бутылку Шустовского коньяка и маузер. Да-да, тот самый, очень дорогой и престижный пистолет, на этом я и успокоился, отдарившись. С меня никто ничего и не требовал, я сделал это от души и удовлетворился, когда моим нечаянным для них подаркам очень обрадовались.

А у меня после всего осталось четыре тысячи пятьсот злотых с грошами, не считая почти не потраченной тысячи от императора. Пусть пока полежат на счёте, а к лету я решу, что делать: квартиру куплю, или ещё что.

И да, узнав адрес Елизаветы, я по совету Кошко написал ей пространное письмо, высказав просьбу о встрече, указав при этом свой обратный адрес.

Глава 11

Елизавета Синегреева

Елизавета Синегреева, возвратившись после воздушной прогулки, закрылась у себя в крохотной комнатке, больше похожей на большую кладовку, и разрыдалась в голос. Эмоции переполняли её, отец, напуганный и сам на себя не похожий, остался в гостиной с матерью, шокированной не меньше остальных.

Лиза даже не помнила, как они добирались домой, перед глазами непрерывно стоял образ прекрасного юноши, что сверхчеловеческим усилием держал их жизнь в своих руках. Как это ему удавалось, Лиза не знала, понимала она лишь одно: он спас ей жизнь и сделал это вопреки всему.

Она рыдала, орошая слезами подушку, давая выход бушующим эмоциям, и делала это долго, пока не обессилила. Тогда, подняв голову от намокшей подушки, она повернулась и взглянула на себя в маленькое зеркальце, что висело в стороне от кровати, над миниатюрным туалетным столиком.

В зеркальце отразилось опухшее от слёз лицо. Тяжело вздохнув, девушка взяла с туалетного столика небольшую пуховку и начала убирать остатки слёз, припудривая нежную покрасневшую кожу. Нет, так дело не пойдёт, она молодая девушка и совсем не дурнушка. Она же понравилась юноше, иначе бы он не поменялся с ней местом!

Она ещё плохо знала мужчин, но женская интуиция подсказывала, что ни один юноша не подойдёт к девушке просто так, чтобы оказать ей подобного рода услугу. Да, уступить место в трамвае, помочь перейти дорогу или подсказать, куда идти в незнакомом месте, — это вежливость благородного человека, но отдать своё привилегированное место только ради того, чтобы она смогла посмотреть с него на окружающие виды…

Нет, на такое мало кто решится, особенно, если юноша благородный, а ее новый знакомый, несомненно, таков. Богат, а он определённо имеет, может и небольшой, но устойчивый достаток. Отсюда вывод: она ему очень понравилась, а он… а она… Тут глаза девушки стали вновь наполняться слезами.

А он остался лежать в дирижабле, когда все выбежали из него, она лишь смогла стереть кровь с его лица, и всё на этом. Она не боялась, что бомба взорвётся в любой момент, а просто хотела сделать хоть что-то для него, но подхваченная стюардом, покинула дирижабль. Что произошло с юношей дальше, она не знала, как не знала его имени.

— Лизонька, с тобой всё в порядке? — послышался тихий голос матери, после осторожного стука в дверь её комнаты.

— Да, маменька.

— Выйди тогда к нам, я посмотрю на тебя.

Лиза в очередной раз промокнула глаза ватной подушечкой и, открыв дверь, вышла к матери.

— Что с тобой, дочь? Успокойся, всё уже закончилось.

— Да, мама, я знаю.

— Пойдём, посидим вдвоём.

Вечером они собрались ужинать, и отец, обычно болтливый, сейчас мрачно молчал, размышляя над случившимся происшествием. О том, что он принялся сразу выбегать из дирижабля, спасаясь, он не думал, считая это само собой разумеющимся, правда, его осадили тогда, что не помешало ему всё равно выбежать в числе первых, не позаботясь даже о дочери и жене. Впрочем, ни жена, ни дочь не обратили на это внимания, до сих пор пребывая в шоке от пережитого.

— Да, полетали мы сегодня знатно, — наконец выразил своё мнение отец семейства.

— Еле спаслись, — поддакнула матушка.

— А я даже не знаю, что с ним, — пролепетала Лиза.

Отец не услышал её, занятый целиком своими мыслями, а мать спросила.

— С кем?

— С тем юношей, который нас всех спас.

— Кто спас? — не понял отец.

— Тот юноша, что уступил мне своё место и держал бомбу.

— Вот ещё! Ничего он не держал, а то, что место уступил, видно, блажь его была.

— Понравилась ему наша Елизавета, — вмешалась мать.

— Думаешь? — недоверчиво уставился на неё отец.

— Так и есть, — кивнула в ответ та.

— Он, может, погиб уже, — вновь тихо произнесла Лиза.

— Таких не убьёшь, знавал я одного, похожего, ух какой, из всего мог выкрутиться.

При этих словах Лиза недоверчиво посмотрела на отца и невольно обрадовалась. Отец, несмотря на свой сложный характер, обладал иногда каким-то интуитивным восприятием людей, делая правильные выводы из подчас абсолютно бредовой информации. Как ему это удавалось, оставалось для всех загадкой, но именно потому он смог сколотить небольшое состояние и кропотливо преумножал его, себе на радость, держа в «чёрном» теле своих домашних.

— Что на отца своего смотришь недоверчиво, понравился, небось?

Лиза тут же опустила взгляд, ничего не ответив. За неё ответила мать.

— Мирон, так он и вправду завидный жених, и билет купил себе дорогой, и одет в хороший костюм, одни ботинки стоят, почитай, тридцать злотых, так ещё и даром обладает. Наша Елизавета для него и не подойдёт, если так, а он посмотрел на неё, значит, понравилась.

— Понравилась — не понравилась, неизвестно ещё, да и не знамо, где его искать теперь. Если живой окажется, то найдёт, а нам не о том надо думать, не этот, так другой жених явится. Лизке уж семнадцать исполнилось, хоть завтра под венец, нечего на отцовской шее сидеть.

Лиза вспыхнула и, быстро доев ужин, тут же вышла из-за стола, не став пить чай. Аппетит, которого у неё и так не имелось, сейчас окончательно пропал. Зайдя в свою комнату, она разделась и внимательно оглядела себя. Что же, пусть она и не так красива, как хотелось бы, зато у неё и кожа белая, и талия тонкая, и грудь выше всяких похвал. Любому жениху она в радость будет, а уж такому смелому юноше и сама почти готова отдаться в объятия.

Тяжело вздохнув, девушка быстро оделась и отправилась умываться, чтобы потом остаться в своей комнате наедине с книжкой. Лиза училась в музыкальном училище, так захотела она сама, а отец, на удивление, не оказался против. Она так и не поняла, почему, но кроме ворчания, что приходится платить за её обучение, больше никаких возмущений он не высказывал. Возможно, их желания совпали, и он просто не признавался в том окружающим, или по каким-то другим причинам, но Лизе от того получилось только хорошо.

В неведенье о дальнейшей судьбе юноши прошло больше двух недель. Лиза даже стала читать газеты, как-то удачно намекнув отцу, что неплохо бы почитать о происшествии с дирижаблями. Первая же новость, полученная из них, ошеломила всю семью. Даже отец задумался, узнав, что другой дирижабль, атакованный террористами, рухнул, взорвавшись, и все находившиеся в нём люди погибли. Удалось спасти только несколько человек, получивших обширные ожоги, за жизнь которых боролись самые лучшие врачи Павлограда.

А вот об их дирижабле в газетах не напечатали ни слова. Это одновременно и удивило, и расстроило. Хотелось, чтобы все знали, что с ними случилось на борту дирижабля, а в газетах о том ни слова.

— Это что получается, никто и не знает, что с нами произошло? — громко возмутился отец на ужине. — Так, может, нам всё привиделось?

— Мирон, у нас же всё благополучно закончилось, вот газеты и не шумят, не о чем писать им, получается, оттого и молчат, — рассудительно предположила мать Лизы.

— Гм, может и так, но всё равно, весьма странно, они же поймали террористов, должны о том написать.

— Так дело расследуют, не хотят рассказывать, что поймали! — невольно вырвалось у Лизы, и она в испуге замолчала, страшась, что отец начнёт ругаться. Но отцу до неё дела не было, он просто откинул газету в сторону и принялся со смаком хлебать горячие щи.

Синегреевы горожанами стали только во втором поколении, и многие крестьянские замашки отца, проведшего детство в деревне, продолжали до сих пор сказываться в быту.

— Да и ладно, было и прошло, нам дальше жить надобно, и чтобы больше никто мне про воздушные поездки не талдычил, — оторвавшись от тарелки, сердито произнес глава семьи. — Покатались, хватит, на всю жизнь запомню, каково оно, летать под небесами. Бог наказывает тех, кто летать вздумал, о то и нам предупреждение. Чаще молиться надобно, и тебе, Лиза, больше всех. Завтра в церковь пойдём, грехи замаливать, как раз воскресенье. Я уж расщедрюсь на свечу большую, денег тебе дам, чтобы ты за здравие поставила юноши того, авось, объявится.

В воскресенье всей семьей они, действительно, сходили в церковь, и отец, как и обещал, выдал деньги на свечу, а через неделю Лизе пришло письмо. Она даже не поверила своим глазам, когда мать, скептически поджав губы, вручила ей конверт с указанием её имени и фамилии. До этого Лиза никогда ни от кого не получала писем, так что, интерес родителей к адресату сего письма оказался, мягко говоря, повышенным.

— При нас вскрывай! — сказала мать, внимательно наблюдая за выражением лица дочери, когда та вскрыла конверт и, жадно схватив лист, принялась его читать, невольно при этом улыбаясь. На хорошей бумаге каллиграфическим почерком были написаны долгожданные слова.

— Нашёлся, стало быть! — резюмировал отец, получив от жены доклад, когда та перечитала письмо уже после дочери. — Говорил же, в церковь надо сходить, грехи замолить, вот он и нашёлся, да ещё и тебя отыскал, не иначе, само Провидение ему помогло.

Лиза же, вспыхнув от нечаянной радости, зарделась крупным румянцем, что засиял на её белой коже багряным солнцем, да так, что аж отец залюбовался ею.

— А и хороша наша Лизка, любому отрадой будет и женой верной, да, Лизка?

— Да, папенька, — опустила глаза девушка, испытывая к отцу смешанные чувства, с одной стороны она любила его, а с другой — хотела, как можно скорее, вырваться из-под его жёсткой руки и постоянного контроля.

— И что он там пишет?

— Встретиться с нашей Лизонькой хочет, — ответствовала мать, — либо к нам прийти, если пригласим, либо где-нибудь в городе увидеться.

— К нам пока неча идти, мы народ простой, ещё спугнём жениха, и одну в город отпускать тоже не след.

— А что же тогда делать? — растерянно спросила Лиза.

— С матерью пойдёшь, напишешь ему в письме, где учишься, и когда сможешь после учёбы с ним встретиться. Мать туда же подойдёт, и прогуляетесь вместе с этим новоиспечённым женихом. А ты, мать, расспросишь его, кто он, что он, где учится.

— Так он в духовно-инженерной академии же учится!

— Откуда знаешь?

— Так он ещё тогда сказал, и видно, что из благородных, я сразу определила.

— Да, запамятовал я, сейчас вспомнил. Тем более, нужно захомутать его, раз на Лизку запал, или тебе не нравиться он, дочь? — вдруг обратился к девушке отец.

— Почему? — невольно вырвалось у неё.

— Так не знаю почему. Ладно, разберёмся. Пиши ему письмо, да дай матери почитать, а то знаю я вас, девок, напишите там ещё чего лишнего…

— Я его совсем не знаю, чего писать мне лишнего?

— Ладно, нашёлся, жив и хорошо, а всё потому, что верить в Бога надо, а не в дар этот. Всё, отдыхать всем, устал чего-то я сегодня. Идите!

Вернувшись в комнату, Лиза перечитала письмо, потом ещё раз и ещё. Прижав его к сердцу, она начала молиться, чтобы ей повезло, и она смогла встретиться с юношей. Но молитва — хорошо, а пора уже принять посильное участие и, выйдя из комнаты, она вошла в гостиную, где стала писать ответное письмо.

— Хватит жечь электричество! — возмутился отец, видя, что Лиза под светом электрической лампочки пишет письмо.

— Но, папа, я должна дать ответ⁈

— При свечах пиши, они дешевле. Вот выйдешь замуж, купит тебе муж свою квартиру, и делай в ней, что хочешь, а в моей нечего.

— Не надо свечи жечь! — вмешалась уже мать, — они тоже денег стоят, да и зрение себе посадишь, а кому нужна полуслепая жена, не возьмут. Иди спать, завтра с утра встанешь и при свете дня всё напишешь. Чего там особо писать, пару строк черкнёшь, да хватит.

Лиза категорически не была согласна ни с матерью, ни с отцом, но спорить не стала. Завтра, значит, завтра, она успеет, тем более, за вечер и ночь продумает грамотный, и в то же время, короткий ответ.

Так оно и получилось. Встав ни свет, ни заря, она быстро умылась, приготовила себе и отцу завтрак и, усевшись за стол, быстро набросала письмо. Сложив его вчетверо, она выпорхнула из дома, спеша на почту, а оттуда уже намереваясь пойти на занятия в музыкальное училище. С замиранием сердца опустив опечатанный красивыми марками конверт в почтовый ящик, она поспешила на занятия, лелея мечту, что на следующей неделе обязательно придёт ответ, либо юноша явится к ним сам, даже без приглашения.

Она теперь знала его имя и фамилию. Фёдор Дегтярёв! Какое у него сильное имя и хорошая фамилия. Нет, её фамилия тоже ничего, но Елизавета Дегтярёва звучит значительно лучше, чем Синегреева.

Прошло несколько дней, проведённых в томительной истоме ожидания. К её искренней радости и удивлению, юноша поджидал её там, где она и назначила. Письмо дошло быстро и успело оповестить юношу о времени и месте встречи. Её мать также явилась в этот день к училищу и теперь с искренним любопытством смотрела на Дегтярёва. Она не верила, что он придёт, но любопытство, а также приказ мужа привёл её к воротам учебного заведения, где училась Елизавета. Теперь они вдвоём рассматривали героя, что стоял прямо перед ними.

— Здравствуйте! Мадам… — поклонился Дегтярёв матери. — Сударыня, — обратился к Лизе, — позвольте поцеловать вашу руку.

Лиза не имела перчаток, грея руки в обычных вязаных рукавицах, да и сейчас в них необходимость отсутствовала, поэтому, не мешкая, она с готовностью вытянула руку вперёд, несмотря на неодобрительный взгляд матери, который она проигнорировала.

Дегтярёв улыбнулся и, взяв нежную ладонь девушки в свою руку, слегка прикоснулся к ней губами, тут же отпустив. Лиза поспешно убрала руку, спрятав её за спиной, словно нашкодившая гимназистка.

— Рад вас видеть, сударыня, а также вашу достойную матушку. Как вы пережили крушение дирижабля, никто из вас не пострадал?

— Нет, всё хорошо, мы спаслись.

— Да — да, — тут же вмешалась мать, — мы вовремя успели выбежать, спасибо стюардам.

Юноша вежливо улыбнулся, но на его лицо легла отчётливая тень. Лиза осуждающе посмотрела на мать, внутренне ругаясь.

— Мама, мы живы только благодаря тому, что Фёдор Васильевич удержал энергию взрыва своим даром.

— Ну, это конечно, но и стюарды нам помогли.

— А кто вынес меня из дирижабля, когда я потерял сознание? — спросил мрачнеющий юноша.

— Я не знаю, — растерянно ответила Лиза, — меня увели родители, я видела только, что всех спасали члены экипажа. Мне кажется, что это сделал капитан с кем-то, они поступили очень отважно.

— Да — да, они отважные, — вновь поддакнула мать и вновь отчётливо не в тему.

— Мадам, а могли бы вы мне разрешить прогуляться с вашей дочерью, чтобы обсудить обстоятельства произошедшего тем днём? — игнорируя очевидное хамство, вежливо спросил юноша.

— Нет, мой муж, Лизин отец сказал, что если мы захотим гулять, то обязательно втроём, а уж потом, если он разрешит, то вы сможете встречаться с нашей дочерью, когда захотите, но чтобы мы об этом знали.

— Хорошо, тогда давайте пройдёмся по направлению к вашему дому, вы же живёте довольно далеко отсюда, вот мы и сократим путь в долгой беседе. Думаю, что у вас, мадам, накопились ко мне вопросы. Прошу вас, задавайте, не в моих правилах утаивать что-то о себе, тем более, если бы я не смог удержать взрыв гранаты, то никого из нас, в том числе и меня, в живых на данный момент не оказалось. Это грустно сознавать, но дело обстоит именно так. Я не знаю, почему вы так уверены в своём спасении стюардами, но скажу вам честно и прямо, они могли погибнуть так же, как и все остальные, если бы я вовремя не понял, что произойдёт дальше.

Мать Лизы смогла правильно понять сказанное и стушевалась от отповеди молодого человека, правда, это продолжалось недолго. Природное хамство, вперемешку с интересом, вскоре взяло своё и, помолчав буквально пару минут, она стала засыпать юношу градом вопросов.

Проявлять любопытство её заставляло не только внутренне желание, но и строгий наказ мужа, что желал понять, стоило ли завлекать потенциального жениха Лизе в свои сети.

— Да, мы поняли всей семьёй, что вы весьма оригинальный молодой человек, — продолжила мать Лизы разговор, — и способны на многое, даже сохранили дирижабль от взрыва. А я запомнила только стюардов, так испугалась, а вот оно, оказывается, как бывает, не знала, что вы обладаете таким необычным даром.

— Да, я обладаю очень необычным даром и продолжаю его постоянно развивать, но это неважно. А где учится ваша дочь?

— Я учусь в музыкальном училище, возле которого вы нас и ждали, — тут же ответила Лиза.

— Вот как? А на кого?

— На преподавателя пения и игре на фортепиано. Я люблю играть и даже сочиняю музыку и слова.

— Это очень интересно, а…

— А раз вы обладаете даром и совершили такой благородный поступок, то вы дворянин? — влезла в их разговор мать, решив, что значительно подсластила лестью свой вопрос.

— Да, мадам, совсем недавно император наградил меня титулом барона.

— Ох ты! Так вы, оказывается, барон⁈

— Да.

— А кто ваши родители?

— Моих родителей уже нет на этом свете. Отец погиб в бою несколько лет назад, на войне, а матушка погибла совсем недавно, от бомбы террориста при покушении на генерал-губернатора Крестополя.

— Вот как? Соболезную вам.

— Да, я тоже вам соболезную, — грустно произнесла Лиза, — очень, — у неё даже навернулись слёзы на глаза при взгляде на печальное лицо юноши, когда он говорил эти слова.

— Спасибо! Думаю, что в тот день я отомстил и за неё, и за себя.

— Несомненно, — согласилась мать Лизы, — а вы же учитесь?

— Да, на первом курсе факультета железнодорожного и водного транспорта инженерно-духовной академии Павлограда.

— Поняла, а живёте где?

— В общежитии, империя мне выдала бесплатное проживание и, благодаря моим заслугам перед ней, назначила высокую стипендию. Так что, я не бедствую, и по окончании академии надеюсь на хорошее место с высокой оплатой. Я обладаю даром, и зарплата моя окажется намного выше, чем у обыкновенного выпускника инженерной академии.

— Как замечательно! У вас есть хорошая перспектива. Видишь, Лизонька, какой интересный юноша!

Лиза залилась горячим румянцем и искоса взглянула на мать.

— Может, зайдём в кафе, и я угощу вас чаем? — предложил юноша.

— Конечно, конечно, а вон, можно в то, что на углу, — тут же среагировала мать, нисколько не смущаясь.

— Хорошо, — пожал плечами Дегтярёв, и они втроём вошли в указанное кафе.

Дальнейшее не очень понравилось матери, так как ей досталась всего лишь кружка не самого дорогого чая и к ней пара румяных булочек, а вот Лизе, мало того, что принесли дорогого кофею, так ещё и целую тарелку воздушных круассанов.

— Врачи говорят, что с возрастом сладкое портит пищеварение и влияет плохо на здоровье, — пояснил свой выбор сладкого и его распределения юноша.

Это объяснение не слишком удовлетворило мадам Синегрееву, но возмущаться оказалось неуместно, и она смирилась, искоса наблюдая, как её худая и скромная дочь сначала робко, а потом всё более охотно принялась уплетать за обе щёки свежайшие круассаны.

— Ещё? — спросил у Лизы юноша, когда та расправилась с принесенной выпечкой.

— Нет, спасибо. Очень вкусно, я наелась уже.

— Тогда позвольте проводить вас домой и назначить нашу следующую встречу⁈

— Да, да, нам пора, — среагировала мать. — Возьмите извозчика, а встретиться с Лизой вы сможете в это же время, спустя неделю, на том же самом месте.

— Благодарю Вас!

Выйдя из кафе, они быстро поймали извозчика и вскоре подъехали к дому, где жила семья Лизы в одной из частных квартир.

— До следующей субботы! — вежливо сказал юноша и, уже без разрешения поцеловав руку Лизе, попрощался с её матерью кивком и уехал, оставив их стоять перед подъездом, глядя ему вслед.

— А и горазда ты, Лизка, круассаны есть! — сказала мать, как только извозчик потерялся за первым поворотом.

— Они вкусные.

— Верю. А твой кавалер мне их не купил.

Лиза, несмотря на покладистость характера, разозлилась.

— Так он, мама, и не с тобой встречался. Спасибо, что вообще в кафе повёл, а не как наш отец, просто погулять, да ещё и денег бы взаймы попросил.

— А вот я скажу отцу, что ты ему глазки строила и руку сама тянула для поцелуя, устроит он тогда тебе…

— А я скажу, что ты, мама… не попросила его купить что-нибудь нам домой, и вообще, вела себя так, что чуть не отпугнула потенциального жениха, и ещё много чего скажу, что папеньке не понравится…

— О, как ты заговорила Лизка⁈ — мать с искренним удивлением оглядела с ног до головы дочь, словно видела её в первый раз.

— Есть, у кого учиться! — дерзко в ответ сказала Лиза, — я быстро учусь.

Мать нахмурилась и хотела сказать что-то резкое и обидное, но передумала, поняв, что в этой битве поколений она проиграет. Лиза хорошо знала отца, и сейчас дочь представляла собой товар, который нужно не только продать подороже, но и сбагрить, как можно быстрее, и тут интересы дочери и отца совпадали полностью. Да чего уж греха таить, и интересы матери тоже тому соответствовали, так что, обижаться из-за круассанов действительно глупо. Хотя, мог же, паршивец, уважить мать такой красавицы, раз уж запал на неё, но пожадничал.

— Ладно, не буду ничего лишнего говорить отцу, только и ты, смотри, если выйдешь за него замуж, про мать не забывай.

— Поможешь мне на отца надавить, не забуду.

— Ух ты, какая смелая стала! — опешила мать.

— А я такой и была.

— Смелая, потому что почувствовала, что нравишься ему, а если у него ещё кто-нибудь есть, или передумает вдруг? Мужчины — они такие, увидят другую юбку и кинутся за ней, мозги потеряв. А ты останешься ни с чем, а⁈ — рассердилась мать.

— А я сделаю всё, что не кинется, если ты мне мешать не станешь.

— Угу, хитрая, вся в отца. Ладно, не стану ничего против отцу говорить, жених вроде перспективный, и тебе подойдёт, и нам. Разрешу тебе с ним встречаться, но смотри, юноша пылкий, начнёшь к нему грудью прижиматься, мигом в подворотню утащит.

— А это уже моё дело, матушка, тебе с отцом нужно меня замуж выгодно отдать, так и не мешайте, а я уж сама подумаю, как поступить, чтобы и в подворотню не утащил, и любить не перестал.

— Эх, взрослая совсем стала, и когда успела?

— В дирижабле и повзрослела, — неожиданно для самой себя выдала Лиза.

— Это так. Хорошо, пошли домой, отцу расскажем, — и обе женщины, старая и молодая, вошли в подъезд, думая каждая о своём.

Глава 12

Женевьева

Отправив письмо, я с нетерпением стал ждать на него ответ. Да, я взрослый человек, мне восемнадцать лет и хочется женского внимания, которого катастрофически не хватало. Снисходительные улыбки Женевьевы ничего не давали, кроме пустых невозможных надежд, ведь она не могла сама принимать важные решения, даже если я ей нравлюсь. Ведь кто я сейчас?

Пусть новоиспечённый барон, а она графиня в пятом поколении. Нет, надежда на взаимность у меня оставалась, но призрачная, в конце концов, каждый имеет право на мечту. Все произошедшие неприятные события повлияли моё мировоззрение, и я стал более реально смотреть на вещи.

Жену нужно выбирать из своего круга, с такой искать и рай в шалаше, и любовь с первого взгляда, и до гроба. Лиза мне понравилась, в какой-то мере она мне показалась даже красивее Женевьевы. Конечно, с утончённой натурой потомственной аристократки ей не сравниться, с этим ничего не поделать, а в остальном мне только предстояло понять, правильное ли я принял решение. Как говорится, поживём — увидим.

Отправив Лизе письмо, я довольно быстро получил на него ответ, который обнадёжил меня, и к назначенному времени я явился на встречу. Встреча прошла с одной стороны хорошо, с другой — не очень. Поразила её мать, имеющая, как мне показалось, врождённую бестактность.

Да, многие мещане придерживаются специфических понятий морали, тут ничего не поделаешь. Всё у них какое-то чёрно-белое. Я вроде тоже частично из мещан, но как-то не так меня учили мать с отцом. Я вздохнул, наверное, не может быть так, чтобы постоянно всё получалось. Закон сохранения энергии, если уж откуда-то прибавляется, то где-то убавляется.

Лиза мне понравилась, и я твёрдо решил с ней встречаться, тем более, судя по словам её матери, в семье рады скорее избавиться от дочки, отправив её в самостоятельное плавание. Следующее свидание назначено на будущую неделю, как раз, когда начнутся первые зачёты, но ничего, постараюсь справиться.

После того, как Женевьева поздравила меня с получением титула барона, её я больше не встречал, у них также началась сессия и, вероятно, её поглотила учёба, как и большинство студентов. Пётр активно встречался со своей новой подружкой и ничуть не жалел ни потраченных на неё денег, ни времени.

Время шло своим чередом и, дождавшись следующей субботы, я вновь отправился на свидание с Лизой. На этот раз мне повезло, и возле выхода из музыкального училища меня уже ждали. Я специально нанял локомобиль типа ландо, чтобы иметь возможность смотреть на улицы через застеклённые окна. Когда он остановился, я долго расплачивался, наблюдая местом, где стояла девушка.

Мимо неё проходили другие девицы, коих здесь оказалось огромное количество, но сейчас они не представляли для меня интереса. Елизавета стояла недалеко от входа и забавно высматривала кого-то среди прохожих, теребя в руках маленький батистовый платочек. Надеюсь, что это она меня так ждёт. Действительно, как только я вышел из машины и увидел её, а она заметила меня, то сразу же порывисто шагнула мне навстречу, забыв на время о девичьей гордости и правилах приличия. Впрочем, если я бы за ней пристально не наблюдал, то я и не заметил этого.

— Здравствуйте, Елизавета!

— Добрый день, Фёдор!

— Я смотрю, вы сегодня пришли без матушки?

— Да, мне разрешили прогуляться с вами одной.

— Позвольте же тогда поцеловать вашу руку⁈

Лиза тут же с готовностью протянула свою ручку.

— Очень рад. Идёмте.

— А вы куда собираетесь меня повести?

— А куда скажете, туда и пойдём, но я думаю, что ваши родители обеспокоятся, если вы станете долго отсутствовать, поэтому предлагаю доехать до ближайшего к вашему дому кафе и немножко посидеть там, за чашкой чая и сдобной выпечкой, как вы на это смотрите?

— Положительно.

— Тогда едем.

Поймав извозчика, мы доехали до ближайшего кафе, на которое указала Лиза, и посидели там, но недолго, насколько ей определили время. Выпив чая со сладостями и поболтав в течение полутора часов, я проводил девушку до подъезда и вернулся в общежитие.

Разговаривали мы с Лизой о многом, и в то же время ни о чём. Девушка оказалась начитанной, но в сфере инженерии ничего не смыслила, к тому же, не обладала даром, что огорчало, в остальном всё в ней оказалось выше всяких похвал.

Пока мы сидели в кафе, я успел её рассмотреть и понял, что хочу с ней встречаться и дальше. Мила, стройна, скромна, неглупая, осталось узнать её внутренние достоинства, до времени скрытые платьем, но это получится, когда дело к свадьбе пойдёт, хотя ужасно хотелось увидеть уже сейчас.

На этот раз я заказал себе и девушке чай и немного выпечки, ей больше, а себе поменьше. Не то, чтобы я жадничал, просто много сладкого не люблю, лучше уж мяса поесть, а судя по Лизе, её дома не баловали. Она сначала скромничала, но пирожные даже на вид казались очень вкусными, и она сдалась, съев их все.

— Ой, а сколько уже времени? — вспомнила она о наказе отца.

— Пять часов вечера.

— Мне пора домой.

— Позвольте, я вас провожу.

— Конечно, а то уже скоро начнёт темнеть.

Проводив Лизу до подъезда и договорившись о нашей следующей встрече, тоже через неделю, раньше ни я, ни она не могли, я отправился восвояси, со смешанным чувством радости и смущения. Вроде я всё правильно делаю, а перед Женевьевой как-то неудобно, хотя, где она, а где я! Но пока шёл, перестал о том думать, и мысли мои переключились на реализацию идеи с пистолетами.

Сейчас не получится ничего сделать, а вот летом, после практики, я смогу что-то создать в железнодорожных мастерских. Даже самостоятельно, но если Пётр ко мне приедет и поможет, то и вообще всё получится в лучшем виде. По этой теме я уже смог накопать много чего интересного, и в голове стал сформировываться детальный план. Надо пробовать, вот сессию сдам, практику отработаю, и вперёд. Эх…

* * *

В это же время Женевьева спокойно готовилась к сессии, сдавая один из ключевых зачётов. В эти дни она полностью погрузилась в учёбу и ни о чем более не думала, даже муки сладкой любви отступили на второй план, если не на третий. Зачёт она успешно сдала, и теперь отдыхала в сторонке, когда к ней подошла Марфа, которой только предстояло войти в аудиторию.

— Ну как, зачёт сдала?

— Уф, мучили меня, еле ответила. Надо уходить с этого факультета, но папенька сказал, что только с третьего курса разрешит, вот мне учиться ещё два года придётся.

— Ничего, немного помучаешься, а потом привыкнешь.

— Привыкну, но не хотелось бы.

— А ты слышала, что Пётр фон Биттенбиндер завёл себе подружку? — задала Марфа главный вопрос.

— Нет, да мне всё равно, завёл он себе кого или нет, это его личное дело, — безразлично ответила Женевьева.

— Да, мне тоже всё равно, но интересно же! Он да Дегтярёв без подружек ходили, у остальных либо были, либо нашли гораздо раньше. А тут раз, и оба с подружками.

— В смысле оба? — насторожилась Женевьева, — ты же об одном говорила?

— Да, но тут я узнала, что и Дегтярёва видели с одной девицей. Впрочем, только совсем недавно видели, и только один раз.

— Вот как? И когда это они успели познакомиться?

— Я не знаю, сначала Петра увидели, да он и не скрывался, потом кто-то, я уже и не помню, увидел Дегтярёва, провожающего девицу.

— Они под ручку держались? — поджала губы Женевьева.

— Не знаю, вроде нет, а что? — улыбнулась Марфа, хитро глядя на Женевьеву. И Женевьева поняла, что Марфа начала что-то подозревать, а это очень плохо.

— Если под ручку, значит, дело к свадьбе идёт, а если нет, то мало ли кого он провожал и почему. Мне тоже любопытно, как он познакомился, и с кем. Это совсем не похоже на нашего искателя приключений, вот я и спрашиваю. Ты ведь тоже зачем-то интересуешься их любовными приключениями и мне рассказываешь. А я ведь тебя о том не просила, так чего же ты спрашиваешь меня?

Марфа отпрянула, поняв, что действительно все её подозрения по большей части беспочвенны. А уж подозревать в этом графиню — себе дороже, тем более, Марфа поняла, что Женевьева злопамятная и не простит, если что…

— Ваша светлость, — перешла на официальный тон Марфа, окончательно поняв по выражению лица Женевьевы, что запахло жареным, — да разве я могла подумать, что вы специально интересуетесь чьей-то жизнью? Это я по доброте душевной вам о том рассказываю.

— Хватит! — ещё больше разозлилась Женевьева. — По доброте душевной ты делаешь только одно — кидаешь грошик в воскресный день в ящик для пожертвований в церкви, и не больше. Любопытная ты чрезмерно, но знай, что станешь совать свой нос ко мне, получишь себе много-много неприятных удовольствий. И уж поверь, мой отец твоему отцу их обеспечит, а уж тогда и тебе достанется. Смотри, даже в голове своей не думай лишнего, а то по глазам узнаю, как бы ты того не скрывала, и без тебя найдутся люди, что о тебе самой расскажут больше, чем ты того сама знаешь. Если я терплю твоё общество, значит, мне это нужно ради своих целей. А какие они, тебе знать не надобно, более того, знать опасно, поняла?

— Как есть, всё поняла! — протараторила побледневшая Марфа и даже перекрестилась в подтверждение своих слов.

— Смотри… рассказывать ты мне всё рассказывай, я должна быть в курсе всех событий. Мне папочка на то указание дал. Помнишь, как вдруг в академии услышали, что всех неблагородных хотят из академии отчислить?

— Помню, как не помнить, — отмерла Марфа.

— А кто её распускать стал, знаешь?

— Нет.

— Вот видишь, всякую гадость и глупость ты собираешь, а этого не знаешь. Нужно во всё вникать, а чтобы прикрывать свой интерес в поисках гадов, приходится делать вид, что интересуют меня только любовные похождения новоиспечённых баронов и иже с ними. Да, это нужно узнавать и выспрашивать, чтобы не навести на себя подозрения, но и основное дело делать успевать надобно. А так, пусть думают, что ты сплетница, а я слушательница, на том и успокоятся. Мне всё равно, и тебе, я думаю, тоже.

— Ха, да мне их разговоры! Тятенька мне только верит, а остальных и слушать не станет, — рассмеялась в ответ Марфа.

— Вот, поэтому ты всё и про всех узнавай, да мне рассказывай, а я уж стану делать выборку. Кто с кем встречается, кто с кем дружит, кто в какие клубы ходит, ну и так далее. А дальше разберутся те, кому это по долгу службы должно.

— Ага, поняла. Всё, как и раньше стану делать, только намного больше.

— Хорошо. Ладно, устала я что-то от зачёта и от болтовни с тобой. Поедем уже по домам, у меня аж аппетит появился.

— Ух, а я как есть хочу, обед с ужином бы сразу съела.

— Фигуру береги перед свадьбой, — покосилась Женевьева на плотную Марфу, что и толстой пока обозвать язык не поворачивался, но и худой назвать против правды кривить.

— Пусть любой меня любит, — рассмеялась Марфа, а Женевьева только плечами пожала.

Они вышли из здания академии и, дойдя до ворот, поймали извозчика, на котором и уехали по домам. Всю обратную дорогу Женевьева кипела от ярости, а когда приехала, наконец, домой, то дала ей выход. Досталось всем: и вещам, и прислуге, но вещам больше. Наоравшись и разорвав пару платков, в том числе и тот, который она когда-то давала поднять Дегтярёву, Женевьева закрылась в комнате и дала волю оскорбленным чувствам, разрыдавшись в подушку.

А она надеялась, готовила себя отдать чуть ли не в жертву, а он, он, и она опять начинала рыдать, заливая слезами подушку, проворачивая в голове обиду. А он познакомился с какой-то продажной девкой, ходит с ней, улыбается, ручки целует, наверное, а та о нём в это время думает. Не знает, как бы охмурить его и на себе женить, а он, он, сволочь он!

Прорыдав полчаса, Женевьева смогла, наконец, взять себя в руки и успокоилась. Сидя за туалетным столиком, она принялась утирать слёзы, промакивая их платочком, и наносить розовое масло, пытаясь снять опухлость с век и лица. Получалось так себе, но выходить в ванную ей пока не хотелось.

Высморкавшись в один из разорванных платочков, она всё же вышла, умылась, выкинула рваньё и на немой вопрос гувернантки сказала.

— Зачёт сегодня оказался трудный, еле смогла на отлично сдать, перенервничала.

Та кивнула, с полуслова всё поняв, и занялась обычными делами, а Женевьева попыталась забыть на время о Дегтярёве, но он упорно не хотел оставлять её мысли. Женевьева вновь и вновь прокручивала в голове мысленный диалог с ним, и возвращалась к тому, что Фёдор оказывался вправе так поступить.

Здравый смысл победил, и утром, проведя почти бессонную ночь, Женевьева поняла, что её заочные обвинения в адрес юноши оказались абсолютно беспочвенны. Она не давала ему ни повода, ни надежды на то, что сможет полюбить и выйти за него замуж, абсолютно никакой. Ей самой хотелось встречаться с юношей, а уж ему тем более. Она ведь даже платка ему своего не подарила.

От этих мыслей девушке становилось горько и вновь хотелось пустить слезу, что не имело никакого смысла. Толку горевать, если она сама не в силах ничего изменить, и Дегтярёв не давал ей повода обвинять его в предательстве. Вздохнув, Женевьева стала готовиться к следующему зачёту и решила после него на выходных съездить к родителям. Как ни крути, но ей нужен совет мамы, да, не хотелось бы, но придётся напрямую спросить у неё.

Через пару дней, сдав очередной зачёт, она отправилась на железнодорожном экспрессе домой. Экспресс прибыл по расписанию, недолгая поездка на локомобиле, и вот она в родных пенатах. Отца дома не оказалось, он в последнее время целыми днями пропадал на работе, а вот маман дома находилась непрерывно, что давало возможность поговорить с ней откровенно, в этот же вечер.

Беседа шла об учёбе, о моде, о последних тревожащих всех новостях, а также крутилась вокруг разных дамских тем. Женевьева аккуратно подводила разговор под нужную тему.

— А что Юсуповы, не заикаются о моём замужестве, мама?

— Юсуповы? В последнее время они не настаивают на том, не знаю уж, почему, может, ты что-то такое совершила, и они охладели к браку своего сына с тобой, Женевьева?

— Я уж точно ничего не совершила, и даже не пыталась это сделать.

— Верю! А почему ты спрашиваешь?

— А бывает так, что мужчина любит одновременно двух женщин?

— Любит? Нет, не бывает.

— А встречается с двумя одновременно?

— Бывает, мужчины немного по-другому мыслят и ведут себя по-разному, так что, да, бывает и так. Ты думаешь, что Юсуповы темнят?

— Да, а возможно, и нет. В любом случае, я не хочу выходить за него замуж.

— Гм, это я уже поняла, тогда за кого же ты хочешь выйти замуж?

— Я хочу по любви.

Мать помолчала задумчиво и пытливо глядя на дочь.

— Ясно, тогда сразу отвечу на твой завуалированный вопрос. Твой жених должен являться дворянином и иметь не личное дворянство, а наследуемое. Титул у него должен быть, ммм, ну скажем, он должен иметь большой достаток и тогда можно выйти замуж и за барона, но это понижение, как твоего статуса, так и статуса нашей семьи. Поэтому, чтобы у тебя оставалась надежда, и ты могла понимать какие-то ясные критерии, то жених должен обладать титулом барона и выше. Его материальный достаток составлять не меньше десяти тысяч злотых и возможность увеличения дохода, а также должность, в качестве чиновника, если он таковым является или планирует стать. Если он окажется военным, то должен иметь звание не ниже армейского капитана, если же гражданским чиновником, то не ниже коллежского асессора, иначе вы погрязнете в нищете, а это не достойно графини. Конечно, мы с отцом вам поможем, но тогда какой смысл выходить замуж за человека, что не способен содержать свою семью в рамках установленных правил и приличий? Подумай об этом, моя дорогая дочь.

Женевьева напряглась, не ожидая от матери такого откровенного разговора, но отступать уже некуда.

— Я подумаю, маман. Спасибо тебе за ясный ответ, я теперь знаю тот круг людей, за которых я могу выйти замуж по любви, если таковая вдруг случится.

— Пожалуйста, и не надейся, что тебе достанется в мужья Дегтярёв, хоть он и получил титул барона. Да-да, я знаю о том, как и понимаю, что ты интересуешься им, но не важно. Так вот, он хоть и получил титул барона, причём, лично от императора, но это всё равно не даёт ему никаких преимуществ перед тобой, он по-прежнему беден, несмотря на получение небольшой премии и хорошей, это я должна признать, стипендии. Всё это, по сравнению с нашим достатком, сущие гроши, и ты, моя дорогая, помни об этом. Перспективы у него, несомненно, есть, но весьма скромные, и десять тысяч злотых ему ещё копить и копить. К тому же, мужчины существа непостоянные, они рабы своих инстинктов и желаний. Появится на горизонте девушка не хуже, чем ты, но гораздо беднее и без титула, он подумает, подумает и решит жениться на ней. Ведь лучше иметь синицу в рукаве, чем мечтать о журавле в небе. Увы, это так, с годами ты поймёшь это сама, а пока просто прими на веру.

Женевьева внимательно слушала мать и всё больше хмурилась, а под конец разговора ей и вовсе захотелось разрыдаться. Да, она поняла, что мать чувствует и видит гораздо больше, чем показывает, и была благодарная ей за деликатность, но в то же время, откровенно жестокие слова ранили нежную девичью душу.

Женевьева понимала, что мать рассуждает мудро, да и прав у неё на Дегтярёва нет никаких, как и возможностей привязать его к себе. Значит, её любовь напрасна, и так и останется обычным романтическим увлечением по отношению к человеку, который ниже её на социальной лестнице.

Боже, если бы она являлась обычной баронессой, они бы давно гуляли вместе, обнимались и целовались, а сейчас куча условностей, правил, беспощадных ограничений не дает воплотить это. И что она может сделать, чтобы их преодолеть? Да ничего, у неё остаётся только надежда, хотя нет, она может попытаться помочь Фёдору достичь большего, чтобы после этого он смог по праву завладеть ею. Но если на пути к вершине власти он забудет про неё и все усилия пропадут, что тогда?

На этот вопрос Женевьева не могла себе ответить, слишком тяжело сознавать заранее неуспех всей задуманной ею авантюры, призрачной и аморфной. А ещё известие о том, что Фёдор познакомился с какой-то девицей. Женевьева решила, что надо хотя бы взглянуть на неё, чтобы понять, на какую барышню запал Дегтярёв.

Может, писаная красавица, а может, и без слёз не взглянешь, но зато богатая. Одним словом, нужно взять паузу и ждать развития дальнейших событий, тем более, скоро сессия и Дегтярёву станет сложно поддерживать отношения, с кем бы то ни было, а потом сразу начнется полевая практика и каникулы, на которые он вынужденно покинет Павлоград.

— Я подумаю, мама.

— Подумай, дочь. Со временем всё схлынет и останется только понимание, не стоит себе портить заранее жизнь. Всё со временем уляжется, и любовь пройдёт, тем более, о взаимности, я так поняла, речь не идёт?

— Нет.

— Тогда отпусти ситуацию, и пусть она решится сама.

— Хорошо, мама.

Глава 13

Женевьева и Лиза

Сессию я хоть и с большими трудностями, но всё же, сдал на отлично, помог декан факультета, и теперь предстояла летняя практика. Наступила вторая декада июня, и через неделю все студенты готовились выехать за город, на неизвестный мне полигон, где она, собственно, и пройдет, а пока оставалось свободное время, я решил заняться пистолетом.

В академии имелась своя лаборатория, студентов туда, конечно, пускали, но нехотя и редко. Впрочем, во время сессии и сразу после сдачи экзаменов она пустовала, и появлялась возможность, не оглядываясь на других, экспериментировать вволю, вот мы с Петром и начали там заниматься осуществлением своих планов по модернизации оружия.

Общее понимание того, что я хотел получить на выходе, у меня имелось, орудие для приложения своих титанических усилий, тоже, деньги на различные мелочи и несуразности также присутствовали, и мы начали.

Больше всего познаний в огнестрельном оружии продемонстрировал Пётр, которому оружие безумно понравилось, даже больше, чем мне. Я же рассказал ему идею, показал её, обосновал и указал примерный путь реализации направления. Примерно так мне это показалось.

Мне хотелось бы привлечь к этому проекту и Женевьеву, с её весьма интересным даром, ведь она могла придавать любому материалу совершенно новые свойства, и с её помощью можно изрядно облегчить оружие, в то же время, сделав его крепче. Но, увы, я с ней сейчас совсем не общался, да и не мог. Другой факультет, другой уровень, другие друзья.

Я несколько раз видел её издалека, даже порывался к ней подойти, но в последний момент меня что-то останавливало, может, её холодный взгляд или вечно крутящиеся рядом подружки, особенно Марфа, которую я про себя называл конопатым Пинкертоном. Был такой сыщик в одном детективном романе.

Эта Марфа вечно совала свой курносый нос, куда ни попадя, причем, чрезмерно, что иногда удивляло, а чаще раздражало. К сожалению, все это не дало мне возможности решиться и откровенно поговорить с Женевьевой, и я отложил разговор на время окончания полевой практики, а если не получится, то на следующий год. Пока решил так, хотя, если смогу, то поговорю и раньше.

Пётр заметил, что я перестал говорить о Женевьеве, и понял, что я полностью переключился на новую подругу. Лишних вопросов по этому поводу он мне не задавал, за что я ему был благодарен.

После долгих похождений в лабораторию нам удалось общими усилиями создать из второго пистолета весьма странный экземпляр, который теперь стоило опробовать в деле, но для этого нужно выехать за город или отправиться в тир.

— В тир опаснее, мало ли, как поведёт себя оружие, да и патронов я к нему ещё не придумал и не разработал, — объяснил я Петру, да он и сам это понимал.

Не успели мы реализовать свои планы по испытанию оружия, как совершенно неожиданно всех первокурсников вызвали в деканат и отправили на собрание в самый большой зал.

— Зачем мы здесь? — задал я вопрос Петру.

— Не знаю, наверное, сообщить хотят что-то очень важное.

— Ну да.

Все собравшиеся недоуменно переговаривались и ждали объяснений. Вскоре на кафедру вышел ректор академии, позади которого разместились деканы факультетов, где обучались первокурсники.

— Господа студенты, всем здравствуйте. Я уполномочен сообщить, что полевая практика, которую вы намерены проходить после успешного окончания первого курса, заменяется на военно-полевые сборы. Там за первые две недели вы пройдёте начальный курс солдата, и оставшиеся две недели посвятите обучению основам управления малыми подразделениями, в рамках подготовки нашей империи к возможной войне.

В зале тотчас поднялся возмущённый, недовольный, а в некоторых случаях и радостных, гул.

— Это не моё распоряжение, господа студенты, а распоряжение министерства образования империи. Так что, ни от кого никакие возражения не принимаются. Это практика является обязательной, более того, другие курсы также её пройдут, но в более усечённом виде.

После этих слов зал загудел ещё больше, а ректор, между тем, продолжил.

— Но есть в этих новостях и более приятное известие, в частности, вам выплатят жалованье за этот месяц в размере месячной зарплаты начинающего инженера. Да-да, сто злотых для любого из вас станут не лишними. Кроме того, военное министерство организует для вас более комфортные условия, чем для обычных новобранцев, а обучением займутся не действующие офицеры, а офицеры запаса, что само по себе намного проще и комфортнее для вас. Прошу это учесть, если надумаете возмущаться.

Как только ректор академии сделал паузу, зал заполнил гул, но уже не возмущения, а одобрения. Каждый из собравшихся в зале студентов активно общался с соседями, обсуждая услышанную новость. Выкрики неслись самые разные, меня же это известие, скорее, обрадовало, чем огорчило.

Я хотел учиться на офицера-бомбардира, и вот нежданно-негаданно появилась такая возможность, да ещё и денег заплатят. Сто злотых для меня даже сейчас являлись весьма значительной суммой, да и для Петра тоже.

— Поедем, Пётр?

— Куда мы денемся, конечно, поедем, хотя и не хотелось бы.

— Господа студенты, я прошу вас заметить, что каждый, пройдя обучение в ходе военно-полевой практики, приобретёт соответствующую запись по окончании академии, что положительно скажется на вашем дальнейшем продвижении по карьерной лестнице. Не стоит забывать об этом. Каждый кует своё счастье заранее, господа… Не забывайте об этом, иначе впоследствии придётся о том горько пожалеть.

— Ну вот, есть ещё один полезный задел, — прокомментировал слова ректора Пётр, — мне, например, такая запись весьма импонирует, и я тоже рад, что пройду подобную практику.

— Ага, заодно и пистолет там наш испытаем на стрельбах.

— Гм, Федя, не стоит туда соваться с нашим оружием, тебе и так постоянно везёт, а уж с ним, так тем более, возможны приключения. Не буди лихо, пока оно тихо.

— Да, оно само по себе бродит постоянно где-то рядом.

— Да уж.

— Господа, — между тем продолжал ректор, — на всех факультетах деканатом составлены списки, с которыми каждый может ознакомиться уже сегодня, там же обозначены и места военно-полевых лагерей, их несколько, и вы сможете узнать, куда именно вам предстоит ехать. И последнее, о чём бы я хотел вас уведомить и предупредить. Тот, кто откажется от предстоящей практики, будет незамедлительно отчислен из академии, об этом есть соответствующий пункт в приказе министерства образования. Никакие отговорки по вероисповеданию или пацифизму неприемлемы, и не станут приниматься к сведению. Либо вы убываете в военно-полевой лагерь, либо также убываете, но домой. Приказ министерства образования. На этом у меня всё. Прошу после моего ухода обратиться в деканаты и там задать все интересующие вас вопросы. Срок на обдумывание и подготовку — два дня. Всего хорошего! — и ректор, деланно улыбнувшись, сошёл с кафедры, дал несколько распоряжений деканам, после чего быстрым шагом удалился, вызвав небольшой ступор у остававшихся в зале студентов.

После ухода ректора смятение у присутствующих длилось совсем недолго. Вскочив со своих мест, студенты галдящей, как стая ворон, толпой направились к столу, где сидели деканы факультетов и, окружив, принялись засыпать их вопросами, а получив ответы, отправились кто куда.

Общежитие и академия ещё кипели несколько дней, пока каждый не узнал, когда именно и куда ему предстоит отправиться. Нам с Петром повезло попасть в один полевой лагерь, расположенный в Орловской губернии, недалеко от небольшого, затерянного между оврагами, села с довольно странным названием Кунач.

— Когда едем, Пётр? — спросил я у него, когда мы узнали о распределении и сроках прибытия.

— Поехали послезавтра? Соберём вещи и поедем поездом.

— Согласен, я тоже так думаю, как раз время останется для закрытия всех дел здесь.

Через два дня мы стояли на железнодорожном вокзале, ожидая прибытия поезда, а я вспоминал встречу с двумя девушками, Лизой и Женевьевой. Перед самым отъездом я решил встретиться и с одной, и с другой. Не имея возможности заранее уведомить Лизу о своем визите, приехал к окончанию её занятий и встретил прямо у входа в музыкальное училище.

— Ой, Федя! А мы же не договаривались?

— Я уезжаю на военно-полевые сборы, министерство образования прислало приказ о привлечении к ним в обязательном порядке всех студентов. Думал, что смогу спокойно встретиться с вами в выходные и обсудить отъезд на каникулы, но, увы, придётся завтра уезжать.

— Ой, как жаль, я тоже хотела с вами поговорить. А вы когда вернетесь?

Лиза смотрела на меня своими прозрачно-голубыми глазами, ожидая ответа, и сильно волновалась.

— Не знаю, сборы, вроде, продлятся месяц, к тому времени наступят каникулы, возможно, что мы сможем увидеться только осенью.

— Как жаль, но может, вы найдёте время вернуться после сборов?

— Не могу ничего обещать, иногда обстоятельства оказываются сильнее наших желаний.

— Я бы очень хотела увидеться с вами ещё раз, — тихо произнесла Лиза и тут же смущённо опустила глаза.

— Я тоже этого желаю, но не могу обещать, чтобы не оказаться обманщиком. Я буду думать о вас, вот это я могу вам обещать совершенно точно.

— Я тоже. Проводите меня?

— Если вы позволите!

— Конечно. Давайте с вами просто погуляем до моего дома?

— Как скажете.

Я взял девушку под руку, и мы медленно пошли по улице, сначала молча, а потом разговаривая, и чем дальше, тем больше и оживлённее. До её дома мы шли два часа и, уже прощаясь, Лиза, неожиданно для меня, разрешила поцеловать её в щёчку.

— Это вам от меня подарок, чтобы помнили обо мне, — и, засмущавшись, юркнула в подъездную дверь.

Я немного опешил, но не стал стоять столбом, а повернулся и пошёл по улице, переживая свой первый поцелуй. На душе стало радостно и восторженно, а вокруг пахло летом. Стояла тёплая погода, свежий, чуть прохладный ветерок с Петровского залива обдувал моё лицо, раскрасневшееся от избытка чувств. Всё во мне пело и трепетало от первого поцелуя, и я бесцельно прошагал где-то с час, пока другие мысли не стали одолевать мою голову. Мне ещё предстоял разговор с Женевьевой, которую я намеревался увидеть завтра, перед самым отъездом.

На их факультете планировалось последнее собрание, не знаю, по какому поводу, кажется, какая-то ознакомительная лекция, после которой их распускали по домам, уж барышень точно, вот после неё я и собирался увидеть Женевьеву, конечно же, совершенно случайно. Так оно на следующий день и произошло.

Я стоял недалеко от выхода из учебного корпуса, где проходила лекция, и напряжённо ждал, стараясь не показать своих намерений. К назначенному времени лекция подошла к концу, и из здания начали выходить студенты и расходиться в разные стороны, кто группой, кто поодиночке. Вскоре вышла и заветная троица барышень-студенток, окружённая кавалькадой поклонников со своего курса.

Они неспешно шли по аллее, в конце которой стоял я, и в задумчивости смотрел по сторонам, избегая бросить взгляд на ту, ради которой сюда и пришёл. Меня заметили издалека и, неспешно подходя, как мне показалось, продумывали различное развитие событий, постепенно избавляясь от шлейфа поклонников, которые частично ушли сами, а часть увела подружка по имени Дарья.

Ко мне Женевьева и Марфа подошли втроём, один из поклонников никак не хотел убраться прочь и назойливо следовал за ними. Завидев их вблизи, я тотчас провернулся к ним и молча ожидал, когда они пройдут мимо, чтобы завязать разговор.

— Здравствуйте, ваша светлость! — проговорил я, как только Женевьева поравнялась со мной.

— Здравствуйте, господин барон! Вы меня ждёте?

— Да, хотел попросить вас уделить мне пару минут.

Женевьева посмотрела на меня из-под шляпки с холодным выражением лица, а потом, повернувшись к Марфе, произнесла.

— Марфа прошу вас пройти со своим кавалером на несколько шагов вперёд, господин барон хочет мне что-то сказать конфиденциально, я вас догоню.

Марфа искоса взглянула на меня и, схватив за руку опешившего студента, быстро повела его за собой, остановившись на расстоянии, при котором трудно было услышать разговор, и в то же время легко увидеть всё происходящее между нами.

— Я слушаю вас, господин Дегтярёв.

— Я сегодня убываю в военно-полевой лагерь, вы, наверное, уже слышали об этом, а сразу после него уеду на каникулы, чтобы вернуться уже осенью, на второй год обучения, — я замолчал, сделав паузу.

— Да я слышала, желаю вам успехов в обучении военному делу, вы же, помнится, хотели учиться на бомбардира?

— Да, у вас хорошая память, и вот моя мечта сбылась, только завуалированно.

— Что же, я рада за вас, — по-прежнему холодно разговаривала со мной Женевьева. — И вы остановили меня только, чтобы сказать об этом?

— Я хотел поговорить с вами, потому… — тут я осёкся и не знал, как продолжить своё предложение. Я уже тысячу вариантов перебрал, чтобы озвучить то, что чувствовал, но когда начал говорить, то слова буквально застряли у меня в горле.

— … потому? — заинтересовалась Женевьева, и на её губах заиграла лёгкая улыбка, глаза оживились и заблестели явной смешинкой, что развязало мне язык.

— … потому как я увижу вас совсем нескоро.

— Хм, и что? У вас уже есть на кого смотреть, судя по тому, что вы начали встречаться с какой-то девицей. Зачем вы меня остановили? Это с вашей стороны весьма нагло и неосмотрительно, но на первый раз я вас прощаю, ввиду вашей молодости и неопытности. А во второй раз потрудитесь сначала придумать вескую причину для разговора со мной, и при этом не встречаться с другими барышнями. Это, конечно, ваше дело, но если вы хотели увидеть именно меня, то и ведите себя соответственно. Вы больше не мещанин, а дворянин, причём получивший наследуемый титул, который передадите своим детям, если таковые у вас появятся, так что, подбором невесты вам следует озаботиться заранее, а меня попрошу не останавливать и не говорить бессмысленные фразы. Всего хорошего! — и решительно дёрнув плечиком, оскорблённая в лучших чувствах, графиня быстро пошла вперёд, провожаемая моим беспомощным взглядом.

Впрочем, ничего иного я и не ожидал, надеялся, конечно, но в глубине души понимал, что этот разговор ничего не принесёт, кроме расстройства. А вот о том, что ей известно о моих встречах с Лизой, для меня стало откровением. Я даже подумать не мог, что кто-то в академии знает об этом, кроме меня и Петра.

Может, это Пётр сказал кому-то, а тот передал другим, и информация пошла гулять по академии? Хотя, нет, Пётр мне друг, и рассказывать не станет. Я вздохнул, какая разница, откуда, но Женевьева уже знает, а значит, мои шансы на её руку и сердце ещё уменьшились. И если раньше они составляли десять процентов успеха, то сейчас явно стремились к нулю. Что же, я хотел, как лучше, а получилось, как всегда, но не поговорить с Женевьевой я не мог.

От воспоминаний меня отвлёк гудок паровоза, что показался на подъезде к перрону. Постепенно замедляясь, он буквально подкрадывался к нам, пока не привёз все вагоны, что толкал задним ходом. Вагоны лязгнули, останавливаясь, паровоз подал последний гудок, густая и плотная струя белого пара вырвалась из трубы, и он застыл на месте, пыхтя паровым котлом.

— Идём, Федя, вагон подан! — толкнул меня под локоть Пётр и, подхватив дорожные чемоданы, мы последовали к своему вагону.

Войдя внутрь и усевшись на свои места, мы осмотрелись. Вагон, по моему мнению, оказался выше всяких похвал, да и ехать нам предстояло совсем не долго. Сутки до Орла, а там добираться на перекладных до военно-полевого лагеря, а дальше… пока неизвестно, но уже интересно.

— Ну что, поговорил с Елизаветой и Женевьевой перед отъездом? — спросил меня Пётр уже вечером, перед тем, как мы собрались ложиться спать.

— Поговорил.

— И как?

— С Елизаветой всё хорошо, а Женевьева откуда-то узнала, что я встречаюсь с другой девушкой, и обдала меня таким холодным видом, что мне аж зубы заломило.

— Женевьева? Она может, это у неё в крови, но не думаешь ли ты, что это я ей сказал о ваших встречах с Лизой?

— Нет, друг, не думаю. Зачем это тебе, но интересно, каким образом она узнала.

— Это ей Марфа сказала, та постоянно суёт свой нос во все дела чужие, наглая купчиха. Тебя кто-то где-то увидел с Лизой, и рассказал в академии, а Марфа, она как удачливый рыбак, что ловит в свои сети каждый день много рыбы, вездесуща и знает чуть ли не всё о каждом первокурснике, вот и нашла о тебе информацию, о чём тут же уведомила свою старшую подругу. У барышень всё просто и без затей. Увидел — расскажи!

— Не знаю, наверное.

— Да точно так. Ладно, не переживай, Федя, ну сказала и сказала. Не думай о ней, думай лучше о Лизе, она обрадуется тебе.

— Да. Ладно, завтра приедем, и я смогу забыть об этих переживаниях хотя бы на время. Тебе проще, ты нашёл себе одну девушку, а я, получается, двух люблю.

— Ха, ну ты, Федя, даёшь, а по тебе и не скажешь, что ты многолюб, оказывается.

— Да, какой там, получилось, что полюбил сразу девушку, на которой не смогу жениться, а потом остыл. Ты же сам говорил, что никаких перспектив на неё у меня нет, даже с получением титула барона.

— Говорил, но любви не прикажешь, а природу не обманешь, вот ты и загорелся новой пассией, да это не в упрёк тебе, я сам такой, просто не случилось маркизу или княгиню полюбить, далеко они от нас с тобой. Вот только Женевьева и попалась, да и то, случайно. А видел, какой за ней хвост из поклонников тянулся?

— Видел, еле поговорить удалось.

— Ну, и как?

— Да я тебе уже говорил, пару слов сказала, холодом проняла и ушла, гордо подняв голову, хотя надежды у меня никакой и не имелось, но не смог уехать, не переговорив с ней.

— Понятно. Время покажет, чего ждать. Вдруг ты опять чего-нибудь совершишь, и император тебя облагодетельствует и даст следующий титул. Ммм, впрочем, после барона я даже не знаю, что он сможет дать, слишком рано, проще денег или награду вручить.

— Ага. Да мне лучше деньгами взять, а всего остального постепенно сам добьюсь.

— Блажен, кто верует. Ладно, завтра с утра уже прибываем, давай спать.

Утро застало нас умывающимися, и ровно через два часа мы подъезжали к станции назначения, городу Орёл. Выгрузившись с поезда и покинув вокзал, мы принялись искать извозчика, чтобы добраться до дилижанса, осуществляющего междугородние перевозки. Нам следовало ехать в сторону города Ливны, где-то на полпути к которому и располагалось таинственное село Кунач.

Впрочем, как гласил справочник, свой название оно получило по имени мелкой речушки Кунач, а уж что за слово такое интересное, то терялось в глубине веков, может, оно и не склавское вовсе, а татарское или ещё какое.

Поймав извозчика, мы доехали до станции дилижансов и, подождав около часа, разместились в одном из них, заняв места на его крыше, и стали смотреть по сторонам. Дилижанс располагал внутри сиденьями на десятерых человек, и ещё два имелись сверху, которые мы и заняли, по причине молодости и желания лучшего обзора.

Сверху открывался замечательный вид на всю местность, по которой мы проезжали. Ради этого мы и забрались на верхотуру. Мешал только ветер, но его мы старались игнорировать, так как погода стояла тёплая, настроение отличное, а вид открывался превосходный.

Дилижанс ехал неспешно, останавливаясь возле каждого крупного населённого пункта, встречавшегося по пути. Люди заходили, выходили, и дилижанс трогался дальше. Два кучера, один из которых имел при себе револьвер, управляли дилижансом крепкой рукой.

Оружие имелось и у меня, причём оба пистолета. Один наполовину переделанный, который я не захотел оставить в общежитии, твёрдо решив не возвращаться туда до осени, а второй целый Шварцлозе. Обещание, данное Лизе можно и забыть, да и отношения наши не зашли ещё настолько далеко, чтобы сломя голову мчаться к ней, а Женевьевы в Павлограде всё равно не будет, тогда зачем мучиться?

Между тем дилижанс набрал приличную скорость, отчего ветер буквально выдувал из наших голов все посторонние мысли. Мы тряслись на крыше, уцепившись за поручни, что ограждали её, и пялились во все глаза на красоты, что простирались по обе стороны дороги.

Пока ехали по городу, смотрели на барышень, постройки и остальных прохожих, за городом уже смотреть на людей не получалось, и мы наслаждались сменяющимися природными видами. Однако дилижанс ехал быстро и часа через два начал притормаживать.

— Тпру! — крикнул четвёрке лошадей кучер, благообразный мужик с усами вразлёт, — кто на Кунач ехал, приихалы!

— Мы ехали, а далеко ли до военно-полевого лагеря?

— Того не знаем. Вон речка, вон мост через неё, а дальше косогор, там лошадям трудно идти, поэтому остановка здесь, как раз отсюда разгонимся и преодолеем его. А само село — вона, справа, где-то за ним и лагерь ваш искомый. Вещи все свои забрали, ничего не забыли?

— Нет.

— Ну, тогда прощевайте! Ноо, пошли родимые!

Дилижанс тронулся и, постепенно набирая ход, поехал к недалёкому мосту, оставив нас глотать пыль на обочине, где мы слезли с него.

— И куда вот теперь идти? — спросил я, приставив к глазам руку козырьком и смотря в сторону, где белели и чернели маленькие отсюда домишки большого села.

— В село пойдём, сельские жители знают всё, спросим у первого попавшегося, лучше у старика, а то бабы бестолковые, только запутают, — ответил Пётр.

— М-да, ну идём.

Подхватив чемоданы, мы пошли в село. Довольно быстро наши ботинки запылились, а тропинка, что вела нас от остановки дилижанса, затерялась между высокой, до пояса, травой и небольшим перелеском, окружавшим с обеих сторон речку, мимо которой и пролегал наш путь. Примерно минут через двадцать, продравшись сквозь вымахавшие в человеческий рост здоровенные лопухи, мы оказались возле первого дома.

Никого там не застав, пошли дальше, прямиком к большому колодцу, возле которого стояла разноцветная стайка женщин. Разноцветная по одежде, а не по коже, если вы ненароком подумали о том, к ним мы и направились.

— Здравствуйте! А не подскажите, где здесь рядом находится военно-полевой лагерь, нам подсказали сюда идти?

Женщины, по большей части среднего возраста и пожилые, с интересом разглядывали нас ещё издали, а сейчас, быстро переглянувшись друг с другом, сразу же загалдели.

— Та какой лагерь, нет тут никакого лагеря.

— Да ты шо, Матрёна, не знаешь, что ли? На выселке, что рядом с домом бобыля Игната, копошится кто-то.

— Да это не те, то нанятые работники, — вмешалась другая, — что у помещика бывшего работают. Он новую траву какую-то заморскую решил посадить, вот и нанял их, они там целым табором стоят.

— Аааа! Тады не знаю, може, другие какие, в отдалёчке.

— А воинская часть здесь поблизости есть? — вдруг осенила меня мысль, после десяти минут бестолкового обсуждения.

— А как же, есть, но далёче от нас. Это вам нужно с Дормидонтом поговорить, он всё в округе знает, так он и отвезёт вас, куда надобно, да и подскажет, если мы вас запутали совсем. Кто тут у нас рядом из мальчишек шастает? А, вон Степан бегает. Степан, а ну, подь сюда!

На крик одной из женщин мигом примчал босоногий мальчишка лет семи-восьми.

— Отведи господ к Дормидонту, да никуда не сворачивай и ничего не проси.

— Ага, — шмыгнул носом загорелый до черноты пацан и, призывно махнув нам рукой, отправился куда-то вперёд, а мы за ним, подхватив свои чемоданы.

Идти пришлось довольно далеко, и минут через двадцать мы стояли во дворе крепкого бревенчатого дома. Больше всего меня поразил не сам дом, а отсутствие возле него забора. Как-то непривычно, у нас на юге даже возле самой захудалой хаты имелся прочный и высокий забор, как минимум, живая изгородь из колючего и непролазного тёрна или, на худой конец, густого переплетения веток и стволов ползучей ежевики. А тут ничего!

Дормидонтом оказался худой и долговязый мужик лет сорока, чинивший в это время во дворе подпругу. Мальчонка глянул на нас, потом на дядьку, к которому нас привёл, и безапелляционно заявил.

— С каждого по грошику.

Я пошарил в кармане и, выудив оттуда монету в три гроша, протянул её пацану.

— Спасибочки! — выхватил он у меня деньги и был таков.

— Чего пожаловали? — глянул на нас из-под густых, выгоревших на солнце, бровей Дормидонт.

— Ищем военно-полевой лагерь, — бодро сказал Пётр, — и вот никак найти не можем. Бабы, что у колодца, не смогли ответить на наши вопросы и снарядили мальчонку, чтобы он отвёл к вам.

— Это тот, что возле воинской части сделали?

— Не знаем, нам предписание дали явиться туда на сборы, и адрес указан — село Кунач.

— Понятно, видимо, вы первые приехали, не знают о вас. Идти туда далеко, да и заблудитесь ещё, я довезу, если хотите.

— И сколько будет стоить?

— По гривеннику с каждого, и продуктов с собою дам, пообедаете, а то пока вас на довольствие поставят, пока то, пока сё, проголодаетесь. Можете и у меня поесть, еда вкусная, сытная, по алтыну возьму за обед, и поедем.

Я взглянул на Петра, тот пожал плечами. Есть, действительно, уже хотелось, глупо отказываться, да и недорого.

— Согласны.

— Идите в дом, сейчас жёнка накроет.

Обед и вправду оказался очень вкусным и сытным, да и вообще, нам понравился этот дом.

Чистая хата с выскобленным до белизны столом, покрытым льняной скатертью, окна, забранные стёклами, сейчас распахнутые настежь, икона в углу, занавешенная чистыми белыми рушниками в серебряном окладе. Всё свидетельствовало о том, что хозяин дома отнюдь не бедствовал.

— Поели, ну, тогда поехали! — дождался окончания нашей трапезы хозяин и махнул рукой, указывая на двор.

Когда мы вышли из дома, во дворе уже стояла запряжённая одинокой, но очень сильной лошадью тачанка, или возок, не знаю, как точно назвать его. С одной стороны, он казался простецким, сделанный из дерева, без всяких новомодных штучек, а с другой стороны этот возок имел колёса с рессорами, да и колёса сами каучуковыми оказались.

— Садитесь и едем.

Как только мы уселись, Дормидонт тронул поводья, и коляска выкатилась со двора.

Глава 14

Лагерь

Наша повозка бодро катилась сначала по селу, потом вдоль берега речки и, следуя дороге, вскоре вырвалась на простор начинающего желтеть пшеницей поля. Преодолев целое море недоспелых злаков, мы оказались на пересечённой местности, поросшей редким кустарником, заканчивающимся чахлым лесочком. Редкие деревья практически не скрывали за ним какие-то постройки и, чем ближе мы подъезжали, тем лучше могли их рассмотреть.

— За лесом и есть ваш лагерь, а сама часть немного дальше находится, — пояснил Дормидонт. — Здесь военные выделили место под лагерь, сюда и станут свозить всех. Вы хоть и первые, но это только со мной, видел я, как в эту сторону проезжали и извозчики, и автомобили. Много наедет людей, будет возможность продавать вам еду домашнюю. Сразу говорю, как признаю, так вам дешевле продам, и ежели кто другой с села нашего придёт, говорите сразу, что нас Дормидонт привёз сюда, они вам дешевше продадут, не обидят.

— Спасибо, а что, кормят плохо?

— Не знаю, но когда военному делу учишься, да бегаешь ежели целый день, то жрати завсегда хочется, а казённая еда, она и есть казённая, её всегда не хватает, да и частенько случается, что невкусная, отслужил три года я в кавалерии, знаю, о чём говорю.

— Понятно.

Вскоре мы, резво проехав редкий перелесок, оказались перед площадкой, больше похожей на лагерь новомодных скаутов, огороженный столбами, между которыми была натянута обычная верёвка в три нитки. За этой, весьма импровизированной оградой располагался, собственно, сам лагерь.

Ряды палаток самых разных размеров стояли на площадке правильными рядами, упираясь в землю колышками с натянутыми бечёвками на них. Немного дальше разместились четыре вышки, огораживая собою периметр лагеря. Кто на них стоял, мы рассмотреть не смогли, да и вообще, дежурил ли кто, неизвестно.

Дормидонт дождался, когда мы вылезем из коляски, развернул повозку и тут же отправился восвояси, оставив нас в гордом одиночестве, впрочем, ненадолго. Пока мы оглядывались, откуда из-за палаток вышел бравый унтер с лихо закрученными кверху усами и неспешно пошёл к нам.

— Господа студенты, я полагаю?

— Так точно! Прибыли в военно-полевой лагерь согласно распоряжению духовно-инженерной академии Павлограда, — ответил Пётр, — а вы кто будете?

— Я представитель принимающей стороны, если точнее, то старшина вашего курса.

— Понятно, а что нам дальше делать?

— Так за мной идти, это все ваши вещи?

— Да.

— Тогда берите их и следуйте за мной.

Унтер оказался на удивление вежлив, по годам я бы ему дал лет пятьдесят, и то, когда присмотрелся к нему. Дойдя до большой палатки, как оказалось командирской, унтер остановил нас перед входом и, откинув полог, проник внутрь. Через минуту он вынырнул оттуда и приглашающе махнул рукой. Мы вошли.

Внутри палатки располагался стол, несколько стульев и шкаф, остальное пространство оставалось скрыто за брезентовой ширмой. За столом, обложенным картонными папками с бумагами, сидел старый и обветренный, как скалы, офицер в звании штабс-капитана и терпеливо ждал нас.

— Господа-студенты, по предписанию?

— Так точно!

— С какой академии?

— Инженерно-духовной, из Павлограда.

— Понятно, давайте ваши предписания и паспорта.

— Ага, тэкс-с. В списках есть, поступаете в первый взвод первой роты, старшину своего вы уже встретили, он вас и проводит до палатки. Можете идти.

Указанный унтер отвёл нас к одному из рядов палаток и указал на первую из них.

— Вот ваша, на двоих человек рассчитана. Внутри деревянные нары с комплектом постельных принадлежностей, вот общий шкаф, больше ничего вам не положено. Ценные вещи и паспорта прошу сдать в сейф коменданта лагеря, передвижной умывальник стоит на улице, баня раз в неделю, по субботам. Увольнение по выходным до двадцати трёх ноль ноль. Все остальные дни находитесь в лагере круглосуточно. Завтрак, обед и ужин по расписанию. Расписание вывешено в общественной палатке, сходим, покажу. Охрана лагеря осуществляется солдатами воинской части, расположенной поблизости, вам оружие станут выдавать только в дни стрельб, что организуются раз в неделю.

— А своё оружие можно иметь?

— Можно, но только по учёту, и оно должно быть сдано в сейф, если хотите с него стрелять, то можете получать в дни проведения стрельб, во всех остальных случаях оно не должно находиться с вами, во избежание, так сказать. У вас что?

— Два Шварцлозе 1898.

— Не слышал о таких.

— Вот они, — раскрыв чемодан, я вынул из него коробку, открыл и показал пистолеты унтеру.

— Господские штучки, гм. Таких не видел и даже не слышал.

— Это не господские штучки, купил по случаю, пограничникам покупали небольшую партию, но не подошли им, вот они и передали в частный магазин на продажу.

— Неважно, пистолеты нужно сдать. Зачем везли?

— Мало ли, — пожал я плечами, состряпав максимально тупой вид.

— Ясно, идёмте, я вам покажу весь лагерь. Обед вы уже пропустили, а ужин будет в семь вечера. Столовая — вон длинная палатка, там найдете старшего унтер-офицера, он заведует всем и организовывает приём пищи. А сейчас идите в штаб, сдадите свои документы, оружие, деньги, если есть. С собой оставляйте немного, они вам тут не нужны, да и на случай воровства потери небольшие будут. Крысу мы всё равно найдём, но случается, успевают потратить, и не вернёшь сразу. Так, вроде всё вам рассказал, есть ещё вопросы?

Вопросы у нас, конечно же, имелись, и мы задавали их по пути в штаб. Там нас представили, забрали документы и оружие, в очередной раз, подивившись ему, и ответив на множество вопросов, отправили обратно в палатку, возле которой нас встретил взводный. Им оказался немолодой подпоручик, коренастый, крепкий, как ствол вяза, с обветренным загорелым лицом, и тоже призванный из запаса, как почти все здесь.

— Новое пополнение, в числе первых прибыли? Похвально. Меня зовут подпоручик Григорьев Андрей Михайлович, ваш командир взвода. Под моим руководством вы станете осваивать военную науку побеждать.

— Поняли, здравия желаю, — браво ответили мы с Петром практически синхронно.

— Ну, раз поняли, то тогда обустраивайтесь пока.

Лагерь постепенно наполнялся новыми прибывшими, и к ночи приехала почти четверть тех, кто должен появиться здесь не далее, как завтра. Мы побывали в столовой на ужине, он оказался простым, но сытным, к тому же, абсолютно бесплатным для нас, и улеглись в своей палатке. Ветер доносил до нас запах зелени и колосящейся относительно недалеко от нас пшеницы. Такие приятные и хорошо знакомые мне с детства запахи. Закрыв глаза, я провалился в крепкий, без сновидений, сон.

— Подъём, господа! Подъём! — полог палатки откинулся в сторону, и в неё проник унтер, который нам так и не представился, а мы забыли его спросить.

— Подъём, прошу на выход, умываться и строиться.

Протянув руку под подушку, я нащупал там часы и, откинув крышку, взглянул на них. Стрелки показывали две минуты седьмого.

— Понял, встаём.

Пётр тоже продрал глаза и, ни слова не говоря, откинул одеяло, оставшись в одних длинных трусах, так же, как и я. Унтер сразу же ушёл, а мы, одевшись в спортивное трико, которое пришлось купить в Павлограде, побежали умываться. А дальше все завертелось, в обед в общем строю стояла почти половина студентов из тех, кто должен приехать в лагерь, а к вечеру почти все. В нашем взводе оказалось всего пятнадцать человек, а рота состояла из семидесяти пяти. Студенты приехали из самых разных академий и университетов, девушек, естественно, не имелось.

Почти все палатки оказались заполнены, и в лагере закипела жизнь. К нам, как к старожилам, обращались с вопросами вновь прибывшие, мы целый день все разъясняли и показывали, и улеглись спать уже поздно вечером, после неоднократного упоминания об отбое. Но мы же студенты, а не солдаты, тем более, нас планировали готовить по программе офицеров военного времени, поэтому не трогали чрезмерно, назначив на следующее утро построение, где обещали всё рассказать и показать.

Ночь прошла спокойно, на следующий день, подняв нас, как обычно, в шесть утра, унтера погнали всех сначала на зарядку, потом умываться, а после — на завтрак, вернувшись с которого, направили на пыльный, слегка вытоптанный прямоугольник земли, громко названный плацем.

Каждый взвод, построившись в две шеренги на указанном ему месте, застыл, рассматривая десятками глаз стоявшее перед ними начальство военно-полевого лагеря. Всего, как оказалось, у нас имелось пять рот по пять взводов, примерно триста пятьдесят человек, или немногим больше. Немало для данного лагеря, но и не много, едва ли батальон наберётся. Вот со всеми нами начальство и собиралось побеседовать, чтобы этот месяц прошёл для всех с пользой, и без происшествий.

Перед колоннами на импровизированном плацу стоял полковник — благообразный старикан с седыми бакенбардами и седыми же коротко подстриженными усами, одетый в полевой мундир императорской армии. Рядом с ним присутствовали несколько подполковников и капитанов, а возле каждого взвода стояли подпоручики и унтеры, закреплённые за взводом. Полкового знамени не наблюдалось, только общеимперский штандарт развевался на деревянном флагштоке позади начальства. Полковник оглядел строй, бодро шагнул к импровизированной трибуне, сколоченной из свежих досок, и начал речь.

— Господа студенты, рад видеть вас в моём военно-полевом лагере! Позвольте представиться: полковник в отставке Илларионов Николай Яковлевич. Я ваш командир, командир учебного полка, в котором вам предстоит обитать целый месяц, обучаясь начальным военным навыкам. В этом появилась суровая необходимость. Думаю, что ни для кого не является секретом, что над нашей империей нависла угроза войны, и каждый гражданин обязан встать на её защиту, особенно тот, кто имеет и знания, и понимание. Это долг каждого гражданина. Напоминаю, что в нашей империи при объявлении мобилизации действует всеобщая воинская повинность, и каждый, кто имеет паспорт Склавской империи, обязан встать на её защиту. Обязан! А теперь, господа, перейдём к общим вопросам. У кого они имеются? Прошу командирам взводов дать возможность своим подчинённым по очереди их задать.

Полковник закончил свою краткую речь, и строй сразу же загудел разговорами, студенты, перебивая друг друга, буквально засыпали разными вопросами командиров взводов. Я молчал, Пётр порывался что-то спросить, но посмотрел на меня и передумал. Да и чего спрашивать? Всё, что нам необходимо, мы уже узнали за последние сутки, находясь в лагере. А что будет происходить дальше, конечно, интересно, но пусть другие проявят активность, а мы послушаем.

— А платить нам за это станут? — задал первый вопрос один из студентов.

— Да, но не сейчас, и на этот вопрос более подробно ответит наш казначей штабс-капитан Матвеев. Прошу вас, штабс-капитан!

Вперёд тут же вышел молодой жилистый капитан в круглых очках с тонкой оправой и лицом бывалого финансиста, как я подумал.

— Господа, вам выплатят денежное довольствие единовременно, но только после окончания курсов. Это произойдёт в конце месяца, размер составит сто злотых, ранее этого времени государство ничего выплачивать не станет, так как не исключены случаи самовольного оставления части, а также нежелание некоторых индивидуумов служить своему Отечеству в некомфортных условиях. Поэтому, дабы не тратить деньги понапрасну, финансовым органом военного министерства и принято данное решение. Вы можете его опротестовать в судебном порядке, но уже после окончания сборов. У меня всё! — и капитан сделал шаг назад, поравнявшись с другими офицерами.

Вместо него вперёд опять выступил полковник и зычно прокричал.

— Следующий вопрос!

— А нас из лагеря отпускать будут?

— Будут, по выходным дням, то есть, в воскресенье.

— Но этого недостаточно!

— Вы находитесь в армии с момента сдачи вашего предписания. Встав на учёт и котловое довольствие, вы тем самым согласились на условия службы в армии. Кратковременно, конечно, и в весьма усечённом виде, но сугубо добровольно, ведь вас же никто не заставлял сюда ехать?

— Заставляли! — послышалось с разных сторон, — нас заставили приехать, иначе отчислят!

— Ну, вот видите, у вас имелся выбор: ехать или не ехать, и вы, как настоящие граждане своей страны, сделали правильный выбор, с чем вас и поздравляю!

Из строя донеслись возмущённые крики и негодование, но я понял тонкий сарказм полковника. Переждав, когда командиры взводов немного успокоят студентов и утихнут слишком бурные возгласы, полковник предложил задать следующий вопрос.

— Какого числа закончатся сборы?

— Сегодня двадцать первое июня, следовательно, сборы закончатся двадцатого июля, и вечером того же дня вы все можете быть свободны. Расчёт получите сразу же по убытию, как и все документы, подтверждающие, что вы проходили военно-полевые сборы. В дальнейшем вам они очень пригодятся. Надеюсь, что эти сборы станут не последними, так как за месяц научить чему-то основательному невозможно, а сделать из вас офицеров, и вовсе блеф.

Мало кто сомневался в словах полковника, но чисто из чувства противоречия студенты вновь загалдели, пытаясь таким образом выразить свой протест. Впрочем, руководству на их протест было глубоко всё равно.

— У кого есть ещё вопросы?

Вопросы, конечно же, оставались, тем более, что взводов стояло в строю пять, а вопросов задали пока только три, и это только если посчитать одну нашу роту, а их всего пять.

— Чему нас тут научат? Ведь вы и сами сказали, что за месяц ничего путного из нас не получится, тогда зачем стараться?

— Вопрос понятен. Вас станут учить дисциплине и умению подчиняться. Поверьте, это очень трудно: научить вчерашних студентов, прошу прощения, действующих студентов, азам военной службы. Поэтому и следует начать с элементарного, чтобы в дальнейшем ваши знания легли на основной базис. Надеюсь, это всем понятно? Ну, и следующий вопрос прошу задать пятый взвод. Слушаю вас внимательно, и желательно, чтобы вопрос оказался не только по существу, но и ёмким, и вы потом не бегали по всему лагерю и не рвались ко мне в служебную палатку, задавая очередной животрепещущий вопрос, который не удосужились задать тогда, когда это требовалось.

Над строем повисла тишина, наверное, минуты на две, новобранцы готовились спросить что-то посерьёзнее, но как это часто и бывает, когда долго думают, никаким особо серьёзным этот вопрос и не оказался.

— Господин полковник, свой распорядок мы знаем, когда увольнение — тоже, про деньги вы всё сказали, а выбираться отсюда потом как? И если наша одежда порвётся, и вообще, мы оторваны от всего, в том числе и от женщин, и от газет. Как эти вопросы вы намерены решать?

— Гм, отвечаю. Одежду вам выдадут полевую, солдатскую, в том числе, сапоги, а без женщин месяц можно и потерпеть. Уверяю, заняты службой вы окажетесь по полной программе, и всё, что вам захочется — это спать, и есть, и одного, и другого вам будет постоянно не хватать, но месяц пролетит очень быстро. Свежие газеты вы можете читать в специальной палатке-библиотеке, в ней имеются подшивки, которые можно брать, но в большинстве своём читать только на месте. Что касается вывоза вас отсюда, то все общины окрестных деревень оповещены, и они с радостью отвезут вас до ближайшей станции железной дороги в город Ливны или Орёл. Цены за проезд никто из них сверх меры задирать не станет, о чём их предупредят отдельно.

Полковник сделал паузу, выжидая следующего вопроса, но его никто не задал. Большинство студентов узнали всё, что хотели, а остальные уже не могли пробиться со своими мелкими и частными вопросами. И всё же, остальные взвода других рот имели право на свои вопросы, и они их стали задавать, хотя все последующие частично повторяли предыдущие, либо вообще к делу имели мало отношения. Наконец, и они иссякли.

— Ну, раз вопросов больше нет, то прошу взводных отправить свои взвода на учебные занятия и одновременно организовать получение студентами полевого обмундирования у старшины в каптёрке. За сегодня все должны оказаться переодеты и желательно коротко подстрижены. Полковой парикмахер стрижёт бесплатно! — специально повысил голос полковник, — и быстро, — добавил он уже гораздо тише, но его услышали.

В строю послышались смешки и подтрунивания друг над другом, но в целом студенческая масса смирилась с неизбежным. С одной стороны — это долг, с другой стороны — карьера, тут уж не захочешь, но пойдёшь, да и общество осудит, что подчас оказывалось страшнее всего. Вот все и смирились.

Наш командир взвода подпоручик Григорьев повёл нас сразу в учебную палатку, где, рассадив за столы, стал долго и нудно рассказывать, что мы станем делать в этот месяц, как и зачем.

Так прошло время до и после обеда, за которое мы по одному, по два человека подходили к палатке старшины и получали полевую форму. Всем досталось чистое и новое обмундирование, и даже выдали сапоги. Это не очень радовало, так как сапоги оказались очень грубыми, и многие натёрли себе мозоли в первый же день, и только счастливчики вроде меня получили их в течение недели.

А дальше нас стали брать в ежовые рукавицы, выгоняя по утрам на зарядку, которая с каждым днём увеличивалась, как по времени, так и по нагрузке: сначала бегали короткие дистанции, потом километр, а через неделю уже два километра, с обещанием под конец обучения ежедневно бегать дистанцию по три километра.

В общем, началась настоящая армия, какая она есть, добавились занятия на строевом плацу, занятия по боевым предметам, рытьё окопов, изучение оружия и подобные тренировки. Субботы мы дождались быстро, и полковник оказался прав во всём: с каждым днём о девушках думалось всё меньше, а о вкусной и сытной еде всё больше. Армия, что сказать…

Вторая неделя началась с изучения оружия, которое я уже изучил ещё в лаборатории. Лезть вперёд и говорить, что я знаю его устройство и умею стрелять, я не стал, но мой почти профессиональный навык обучающий нас унтер всё равно заметил.

— А ты где так научился?

— Батя у меня офицером был, с собой брал на занятия.

— А, тогда понятно. Вот, берите пример с Дегтярёва, студенты…

Пётр глянул на меня и ухмыльнулся, другие же студенты только переглянулись и стали грызть металл оружейной науки дальше.

За прошедшую неделю мы перезнакомились со всеми прибывшими, но близких отношений пока ни с кем не сложилось, не до того просто. Времени в обрез, все дико уставали, не до разговоров, да это особо и не приветствовалось. Все мы здесь временные. А в остальном мне здесь нравилось.

Глава 15

Стрельбы

После интенсивных занятий по изучению стрелкового оружия, его разборке и сборке, нас, наконец, отправили на стрельбы. К сожалению, заниматься своим пистолетом мне пока оказалось некогда, он так и пролежал всю неделю в сейфе. Почти все студенты, прибывшие на полигон, обладали даром: кто-то совсем слабым, кто-то — посильнее, но у всех он имел свойства, если так можно выразиться, исключительно мирные.

За этот неполный год обучения в академии я уже понял, что дар с боевыми возможностями — огромная редкость, и большинство его обладателей приноравливались к нему, как могли, применяя либо в качестве защиты, либо, в совсем уж редких случаях, для нападения. Мне же, в некотором смысле, повезло, я мог применять свой дар и в качестве защиты, и в качестве нападения, но кратковременно.

Большинство студентов не распространялись насчёт свойств своего дара, либо сильно преувеличивали его возможности, ради хвастовства. Обладали ли каким-то даром офицеры нашего учебного батальона, я не знал, надеюсь, что да, но не факт. Поэтому все предпочитали воевать обычным оружием, а специальные разработки, которые осуществлялись на секретных производствах, в войска не поступали. Ими занимались люди, имеющие технический дар, как в прямом, так и в переносном смысле, и затраты на производство подобного оружия в десятки раз превышали стоимость обычного.

Конечно, оружие, работающее на эфире, обладало гораздо большими разрушительными свойствами, особенно машины, но не всякое государство могло потянуть производство и использование подобного вооружения долгое время. Войны скоротечными бывают редко, как правило, всё происходит быстро в борьбе со слабыми государствами. Склавская империя слабостью не страдала и, наученная горьким опытом предыдущих поколений, готовилась к войне заранее, отсюда и посыл.

Все эти мысли мелькали в моей голове, пока мы шли пешком до стрельбища. Идти пришлось немало, около десяти километров, по солнцепёку. Каждый, в том числе и я, нёс на плече винтовку, на поясе — длинный склавский штык от неё, плюс подсумок с лежащими в нём железными болванками от гранат. Дополнительно на поясе висела фляга с водой, а на спине лежала шинель в скатку, чтобы уж точно чувствовать себя настоящим солдатом.

Говорят, что такую амуницию надевал на себя при инспекции войск сам император, но врут, поди, слишком неудобно и тяжело, зачем ему это?

Мои мысли перебил шагающий рядом унтер, что постоянно подгонял отстающих, покрикивая на них, но делал это беззлобно, чисто для подбадривания.

— Это вам, господа студенты, наука на будущее, чтобы вы знали, каково это, солдату пёхом идти, а не на лошади ездить! Попробуете солдатского хлебушка, да потом своим обольётесь, всё лучше поймете простого воина. На склавском солдате все войны держатся, на нём да на воинском искусстве офицеров. Офицер всему пример, а командир, что солдата понимает, — умный и справедливый, а за таким солдат с готовностью в бой пойдёт, не бросит и не предаст. Запомните это, ребятушки. Наука побеждать тяжела, а солдатский хлеб горек и солён от пота, зато и пользы он приносит много. Как говорят доктора, витамины в ём есть скусные, от любой глупости и напасти предохраняют. Вот так… Мотайте себе на ус, хотя ус у вас больно жидкий ещё, но ничего, поживёте с моё, загустеет. Кхе.

Я слушал разглагольствования старшего унтера и только вздыхал. Пётр, который шёл рядом со мной, ругался вполголоса по-немецки, и самое простое слышалось «donnerwetter». Остальные студенты реагировали по-разному. Кто-то продолжал идти, как ни в чём не бывало, кто-то еле плёлся, а то и жаловался, как ему тяжело приходится, что устал, и винтовка ужасно тяжёлая, и как его тут мучают, а он на это не подписывался, он студент и не хочет быть офицером, и тому подобное. Всякие разговоры в строю ходили, но в основном, делились эмоциями и размышлениями, когда уже всё заканчивалось.

Между тем, мы подошли к стрельбищу, и строй стали разбивать на кучки, то бишь, отделения, для начальной стрельбы. Нам с Петром выпало упражняться в числе первых. Привычно скинув с себя винтовку, я получил обойму из семи патронов, загнал её в приёмник и, передёрнув затвор, дослал патрон в патронную коробку.

— Студент Дегтярёв к стрельбе готов!

— Студент Биттенбиндер к стрельбе готов! — отрапортовал лежащий рядом мой друг.

Подпоручик Григорьев приставил бинокль к глазам и внимательно осмотрел мишени, ожидая доклада ещё от троих человек, что лежали сейчас на огневом рубеже, подложив под себя собственную шинель. Вот и пригодилась, родимая.

— Ну, раз все готовы, то начинаем стрельбу. Стрелять, пока не закончатся патроны, по своим мишеням, при попадании она упадёт и снова встанет. Тому, у кого больше всего окажется попаданий, по итогам сборов могут достаться именные часы от руководителя общеармейский студенческих сборов генерала Савельева. Огонь!

— Бах! — выстрелил Пётр. — Бах, бах, бах, — заговорили винтовки других студентов.

Приникнув к ложу винтовки, я тщательно поймал в прорезь мушки мишень и, затаив дыхание, плавно нажал на спуск.

— Ба-бах! — громко сказала своё веское слово винтовка и содрогнулась от выстрела.

— Щёлк! — клацнул затвор винтовки, загоняя в патронник следующий патрон. Быстрое прицеливание, и вновь прогремел выстрел, и так я стрелял, пока не закончились все патроны в обойме.

— Закончить огонь! К мишеням!

Подхватив винтовки, мы, трепеща от желания поскорее узнать результат стрельбы, заспешили к мишеням. Моя падала три раза, но не факт, что я угодил в неё только три раза, пуля могла попасть, но не свалить мишень, поэтому стоило проверить лично. Так и оказалось, я попал четыре раза, Пётр три, а все остальные — не больше двух раз.

— Дегтярёв стрелять умеет, но плохо, а остальные и вовсе, хуже некуда, господа студенты. Ну, да ладно, это всего лишь первые стрельбы, научитесь ещё. Всё, можете пока водички попить и отдохнуть возле вон той палатки.

Мы отошли, наблюдая, как на огневой рубеж направилось второе отделение. Расположились мы недалеко и хорошо видели, как они готовятся к стрельбе. Всё происходило, как и у нас: раздали патроны, улеглись, скомандовали «ОГОНЬ». Начались стрельбы, и тут у одного из студентов вдруг заклинило оружие. Он закричал об этом.

— Господин подпоручик, у меня патрон перекосило!

— Передёргивайте затвор.

Студент прилежно передёрнул затвор, патрон выкинуло, на его место встал следующий, и в этот момент студенту пришло в голову повернуть винтовку в сторону руководителя стрельб.

— А она стрелять будет? — спросил он, и дальше произошло то, чего никто не мог ожидать, и что периодически случалось непостижимый образом на подобных огневых мероприятиях.

Студент начал поворачивать ствол винтовки в сторону майора, руководящего стрельбами, и своего командира взвода, и одновременно при этом нажимать на спусковую скобу. Зачем он это сделал, он и сам не понял. Повернул оружие просто машинально, а зачем нажимал — объяснить потом не смог.

Унтер, что стоял недалеко от студента, попытался помешать ему, но опоздал. Сухо и громогласно треснул винтовочный выстрел, траектория пули совместилась с телом майора. А дальше время словно застыло и потекло густыми тяжёлыми каплями.

Всё произошло в считанные мгновения и абсолютно неожиданно для нас. Вот вроде мы спокойно стоим в тени палатки, с любопытством наблюдая за теми, кто сейчас стреляет. Пётр в это мгновение отвернулся и начал разговаривать с другим студентом из нашего отделения, я тоже хотел отвлечься и почти повернулся, но чувство осознания того, что сейчас что-то произойдёт, заставило меня не торопиться.

Момент выстрела я скорее почувствовал, чем увидел. Траекторию выстрела не отслеживал, просто не успел, и чисто инстинктивно поднял руки и задействовал дар нервным импульсом. Чистая энергия послушно потекла из моих рук, подняла с земли множество мусора и выставила щит на пути движения пули.

Расстояние от стреляющего до его жертвы не превышало и десяти метров, а винтовочная пуля — совсем не пистолетная, поэтому мой щит, возведённый практически мгновенно и без подготовки, пуля разбила в прах и ударила точно в середину груди майора, откинув его назад. Ударить — то она ударила, но пробить ей уже силы не хватило…

— Хрясь! — и могучий удар кулака унтера сходу врубился в непутёвую голову студента. Тот смешно взбрыкнул ногами и отлетел в сторону, винтовка — в другую, дымясь от выстрела.

— Сука, майора убил!

— Стрельбу прекратить! — истошно заорал подпоручик Григорьев, а я молча бросился к майору, благо опыт наработал уже.

Как я и думал, майор оказался жив, пуля смогла пробить лишь его гимнастёрку, да, разорвав кожу, уткнулась в мясо, застряв на входе в грудину. Майор корчился от боли, пуля выбила дух из его лёгких, и он никак не мог вдохнуть воздух, разевая рот, как рыба, выброшенная на сушу.

Схватив его, я стал приподнимать, чтобы он смог сделать вдох.

— Всё хорошо, он жив, я успел выставить защитный барьер, — сказал я подпоручику Григорьеву, что прибежал вместе с остальными на помощь.

— Так это ты сделал тот вихрь?

— Да, так получилось.

Майора я отпустил, и ему стали оказывать первую медицинскую помощь, тем более, рядом находился доктор, что присутствовал на стрельбах, как предписывала ему директива. На стрельбище возникла непривычная суета, которая не прекращалась по мере того, как информация о происшествии начала распространялась на весь батальон.

Впрочем, поняв, что мы здесь более не нужны, и сейчас начнётся жёсткое разбирательство по произошедшему, подпоручик Григорьев отправил весь взвод обратно. Остались только непосредственные участники, меня тоже не стали задерживать, так как я всего лишь спас майора и более ничего не делал. Со мной всё понятно, и опросить можно меня и позже. Наше отделение успело отстреляться, второе — наполовину, а остальные три даже не приступили к упражнению, но сейчас это никого больше не волновало.

Стрельбы на сегодня решили остановить, и вскоре вслед за нашим взводом со стрельбища потянулись и остальные. Само мероприятие перенесли на следующий день, а меня, студента Василия Амбросова, стрелявшего в майора, подпоручика Григорьева и командира отделения унтера Пришибеева стали по очереди допрашивать.

Подобное мероприятие стало для меня уже привычным, но нудным и неприятным, хотя, если бы я не вмешался в процесс выстрела Амбросова в майора Поликарпова, то дело хоть меня и не коснулось бы, но всё равно принесло много неприятностей.

— Да, а как ты успел увидеть, что Амбросов стреляет в майора? — спросил меня Пётр, когда мы шли обратно.

— Скорее почувствовал, чем увидел. Не знаю, как точно.

— Да уж, ты, Федя, постоянно оказываешься в гуще событий, даже здесь.

— Да какая гуща событий, просто так получилось, я же не виноват в этом.

— Да, везёт тебе на приключения…

— Везёт, — не стал спорить я.

Остаток дня меня спрашивали, что да как, как сумел, но делали это скорее от удивления и для проформы, чем пытаясь узнать что-то существенное. Разбирались, в основном, с виновниками происшествия, а под конец дня меня вызвал к себе полковник.

— Барон Дегтярёв⁈

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Молодец, барон, не ожидал, что кто-то сможет таким образом спасти жизнь офицеру. Планирую представить вас к заслуженному поощрению. Медали не обещаю, но и без премии вы не останетесь, а также обязательно сделаю отметку в личном деле о вашем участии и отправлю похвальную грамоту в деканат академии. Дело того стоит, жаль, ничем иным в рамках своих полномочий я поощрить вас не могу, сами понимаете, вы здесь находитесь всего месяц, и статус ваш никак не закреплён. Но ничего, награда всё равно найдёт своего героя.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Ну, ступай! Спасибо тебе за майора, не оставил его детей сиротами, — и полковник крепко пожал мою руку.

Весь следующий день лагерь гудел об этом происшествии, но прошло два дня, состоялись стрельбы для тех, кто не успел отстреляться раньше, и происшествие стало забываться.

Майор, получивший лёгкое ранение, вышел на службу и первым делом нашёл меня.

— Барон Фёдор Дегтярёв, — остановил он меня возле столовой.

— Так точно!

— Я майор Поликарпов, тот, кому вы спасли жизнь на стрельбах. Спасибо вам за это, не знаю, как вы смогли успеть, но я очень благодарен, и надеюсь, что смогу вернуть вам долг!

— Вы мне ничего не должны, господин майор, спасти жизнь — это человеческий долг каждого, и я рад, что исполнил его в полной мере.

— Тогда вы спасли две жизни или, вернее сказать, две судьбы: мою и этого бестолкового студента Амбросова, специально он это сделал, или случайно, но его жизнь не осталась бы прежней, и каторгу он себе обязательно тем самым заработал. Вы должны это знать, надеюсь, что Амбросов сам поймёт, что вы сделали для него, и сделали не специально. Впрочем, это его нравственное дело, а я сейчас говорю за себя. Спасибо вам ещё раз, прошу обращаться ко мне с любой просьбой в любое время дня и ночи. Всегда к вашим услугам! — и, склонив голову передо мной, майор щёлкнул каблуками, приветствуя, как равного себе.

— С удовольствием воспользуюсь вашим предложением, господин майор.

Поликарпов крепко пожал мне руку и ушёл, не оглядываясь, а я встал обратно в строй студентов. На душе как-то сразу потеплело, а мир вокруг стал мягче. Чувство удовлетворённости своим поступком посетило меня, даря радостные эмоции. Что же, значит, не зря я сюда приехал.

Пришло воскресенье, но мы с Петром остались в лагере и никуда не поехали, просто не захотели. Да и куда? В Орёл слишком далеко, а мы уставшие, не до поездок, решили пока остаться здесь, поесть вкусного. Крестьяне с окрестных деревень и сёл навезли еды на продажу, у них мы и накупили домашних продуктов, устроив праздник живота и наевшись вволю.

А вот на следующей неделе можно и сходить куда-нибудь, прогуляться или даже съездить в те же Ливны, находящиеся от лагеря в пятидесяти километрах. Прогуляемся, на барышень городских посмотрим, а то уже забывать их стали.

Потратив небольшую сумму, мы с Петром оказались обладателями различной съедобной всячины. Полевой лагерь на время опустел, студенты разбрелись: кто-то поехал в город, кто-то отдыхал, как и мы, а кто-то отправился бродить по окрестностям. С какой целью — не знаю, может, грибы собирать либо девок крестьянских склонять к греху за деньги. У некоторых студентов подобное называлось «ходить в народ».

Вечером мы с Петром на ужин не пошли, а с разрешения командира отделения организовали небольшой костерок на краю площадки и начали поджаривать на нём картошку и кусочки копчёного сала и колбасок. Дразнящий запах поджариваемых копчёностей стал распространяться вокруг, выманивая на костерок всех окрестных обитателей палаток.

Вскоре к костру подтянулся почти весь наш взвод, и каждый, поняв, что можно спокойно посидеть и поговорить у костерка, нёс с собой еду. Не пришли лишь несколько человек со взвода, в том числе и студент Василий Амбросов.

— А Амбросов где? — спросил Пётр у одного из наших сослуживцев.

— В палатке сидит, никуда не выходит, горюет.

— Чего он горюет? Сам чуть человека не застрелил и сидит теперь, горюет, да повезло ему, если бы не Федя, уже в полицию отправили, хотя, наверное, и не посадили.

— Так это суд бы решил, сажать или нет, а так согласен. Я и не думал, что можно пулю остановить.

— Я не смог остановить, я её всего лишь задержал, но и этого хватило, — вмешался я в разговор.

— Главное, что всё получилось, остальное — неважно, — философски заметил наш товарищ и, сняв кусочек шипящего от огня сала с прутика, принялся его смачно жевать.

Все с ним молча согласились и принялись болтать о разном. Вскоре объявили вечернюю поверку, после которой все разошлись по палаткам. Амбросов так и не пришёл, и, собрав остаток еды, я отдал её его товарищу по палатке.

С понедельника мы опять полностью окунулись в военную учёбу и целыми днями шагали, бегали, разбирали и собирали оружие, изучали работу артиллерийских орудий и даже брали уроки вождения военных автомобилей, последнее, кстати, мне понравилось больше всего.

В один из дней к нам в полевой лагерь пригнали сразу три автомобиля: локомобиль старой модели, автомобиль с бензиновым двигателем и эфиромобиль, тоже одной из самых первых моделей, из тех, которые и списать жалко и ездить уже зазорно. Все три годились в качестве учебных машин для нашей оравы бестолковых в военном отношении студентов, да и не только в военном. Все первокурсники, молодые, активные, бесшабашные, так что, ломай — не хочу.

— Кто умеет ездить на автомобилях? — спросил, построив взвод, подпоручик Григорьев.

В ответ поднялись всего две руки.

— Плохо, будем учиться. Поручик Самойлов расскажет вам устройство и правила, и проведет несколько уроков вождения.

Поручик Самойлов, среднего роста, худощавый, с ехидным, как у старого лиса, лицом окинул всех деланно-суровым взглядом и возвестил.

— Учиться будете недолго, учить стану аккуратно, кто начнет тянуть свои ручонки без спроса, тот получит по ним вот этим жезлом! — и поручик предъявил всем короткую резиновую дубинку странной чёрно-белой расцветки в шашечку. — И не думайте на меня обижаться после этого или жаловаться на меня в суд, или, тем паче, приплетать дворянскую честь. Я сам потомственный дворянин, и у меня есть соответствующее разрешение бить по рукам людей, кто не понимает человеческого языка после предупреждения, ведь на кону стоит жизнь, и не только ваша. Я слышал о случае на стрельбище, так вот, запомните, автомобиль может оказаться гораздо опаснее ружья. Оружие стреляет одной пулей, а автомобиль может снести зараз несколько человек, а то и сам опрокинуться. Так что, делайте выводы, господа… Не себя, так технику угробите, потом не расплатитесь. Думаю, что все здесь взрослые люди и меня поняли, потому что предупреждать больше никого особо не собираюсь.

Все студенты выводы сделали, в ответ даже шёпота не прозвучало, слишком нагляден для многих оказался упомянутый пример, да и вообще, оно нам надо? Дальше началось вождение, точнее, показ, рассказ и тренировка старта. Когда до меня дошла очередь упражняться, то мне достался сначала локомобиль.

— Вот, смотри, это педаль газа, это тормоз, нажимаешь, переключаешь, крутишь руль. Всё просто! Заводить вот здесь, вот датчики давления пара и наличия воды, если одно или другое выходит в красный сектор, то котёл взрывается, а вместе с ним и автомобиль. Давай, трогай!

Тронуться я с первого раза не сумел, как и со второго, но хоть какие-то навыки приобрёл. С автомобилем и эфиромобилем всё повторилось с незначительными вариациями. Самым безопасным, по моему мнению, оказался автомобиль, он не требовал никакого контроля за своими системами, в том смысле, что они не собирались в случае чего взрываться или выходить из строя с явной угрозой для жизни своего владельца.

Бензиновый автомобиль тоже, конечно, опасный, но намного меньше, чем два других. Что касается эфиромобиля, то его эксплуатация оказалась весьма сложной, а сам эфир — таким же взрывоопасным, если не контролировать всего один датчик. Эфиромобиль не прощал неопытного вождения, и в случае неправильной эксплуатации и не вовремя проведённого технического обслуживания грозил выйти из подчинения, мгновенно увеличивая скорость, или наоборот, сбрасывая её до минимума.

— Ну что, студент, понял, какой сложный агрегат перед тобой? — спросил у меня поручик Самойлов.

— Понял, а можно прокатиться?

— Нет, сломаешь машину, сможешь лишь посмотреть, как им управлять, а сам, да и все остальные, за руль не сядут. Вот купишь себе подобный, и катайся, сколько хочешь.

— А сколько стоит?

— Новый?

— Любой.

— Новый стоит тысяч пять злотых, а старый можно и за тысячу купить, но с ним мороки… Зато все барышни твои, а уж крестьянские или рабочие девицы в очередь станут вставать, лишь бы прокатиться на нём. Если есть деньги, то бери кабриолет, в самый раз девиц катать. Что покраснел? Девицы, они такие, от восторга всё забывают, тут их и надо за, гм, жабры хватать. Ладно, вылезай, следующий!

Глава 16

Военный лагерь

Вторая неделя пребывания в лагере оказалась для нас ещё более напряжённой, чем первая. Сказался эффект перенапряжения, плюс занятий стало больше, и они оказались насыщеннее. Мы практически валились с ног от усталости, к тому же, наступила жара, и солнце буквально пекло нас сверху. Ладно я, выросший на юге, мне жара не впервой, но тем, кто жил на северо-западе или дальше, становилось плохо.

Каждый вечер обязательными являлись построения на плацу, вытоптанном нашими ногами во время строевых занятий до каменной твёрдости. Строили для проведения вечерней проверки, да и вообще по любому поводу. Проверяли нас несколько раз в день, но общая перекличка происходила утром и вечером, и если утром пекло ещё не успевало наступить, то вечером уже ждала удушающая жара.

Солнце, скрывшись за линией горизонта, перестало донимать нас своими прямыми лучами, но утих и ветер, поэтому стояла страшная духота. Пот стекал тонкими струйками по лицу и спине, отчего пояс на брюках и вся гимнастёрка покрывались мокрыми тёмными пятнами, а к утру окрашивали ткань солевыми разводами.

— Арифмопеев?

— Я!

— Амбросов?

— Я!

— Биттенбиндер?

— Я!

— Городецкий!

— Я!

— Дегтярёв?

— Я!

Тут неожиданно для всех из строя вывалился кто-то из студентов и, сделав два шага вперёд, мягко стал валиться в пыль. Его еле успели подхватить у самой земли.

— Медика сюда! — заорал офицер, проводящий вечернюю поверку, и младший унтер сорвался с места и убежал в сторону медицинской палатки.

Вскоре пришел доктор, осмотрел обмякшего студента, вяло похлопал его по щекам, раскрыл свой докторский саквояж, выудил из него флакон с нашатырём и дал нюхнуть бедолаге.

— Агрх, апчхи.

— Тепловой удар, — констатировал врач. — Дайте ему воды и уведите в палатку, к утру оклемается, и не проводите долго вечерние проверки, многие непривычны и ослаблены в связи с пиковыми физическими нагрузками. Приедут обратно, кляузы начнут черкать. Окститесь, господа офицеры. Всё, если я больше не нужен, то заканчивайте, а то ещё кто-нибудь свалится в обморок.

Вечернюю проверку тут же быстро завершили и отправили нас по палаткам, где мы перед сном обсудили всё произошедшее с нами за день.

— Что-то у нас на сборах, что ни день, то либо стреляют в кого-то, либо сами без причины валятся в пыль, маменькины сынки, донер веттер! — возмущался Пётр.

— Да брось ты, среди нас разные есть, если ты родился на севере, то переживать жару тяжело, особенно испытывая такую резкую нагрузку. Все же, мы технари, а не ботаники.

— Ладно, Федя, толку об этом рассуждать, завтра опять рано вставать и снова идти на занятия. Эх, а если война и вправду начнётся, а мы уже здесь устали, а на войне всё ведь совсем по-другому окажется.

— Да… как на войне будет, никто из нас не знает, и лучше туда не попадать, — пробормотал я, уже засыпая, и тут же провалился в крепкий, без сновидений, сон.

Вся следующая неделя прошла в постоянных занятиях, стрельбах и робких попытках вождения. В нас пытались впихнуть сразу буквально всё, получалось, как обычно в таких случаях, не очень. К вечеру мы еле волочили натёртые мозолями ноги и без сил падали на свои койки, благо кормили нас отменно, и если не всегда вкусно, то почти всегда очень сытно, а большего нам и не требовалось.

Что касается любви, то я вспоминал о ней только на занятиях, и то, когда они случались на редкость нудными. Всё остальное время никакие амурные дела мою голову не посещали, и ни Елизавета, ни Женевьева мне по ночам не снились, да и вообще, почти ничего не снилось. Как только я закрывал глаза, тут же проваливался в крепкий сон, а открывал их по команде: «Подъём!». Тем временем практически незаметно подошёл сначала банный день, а вслед за ним наступило воскресенье.

— Пётр, поехали в город, — предложил я другу, — что-то мне уже здесь тошно. На следующей неделе выезжать смысла нет, там скоро и окончание наших сборов, сразу по домам разъедемся. А сейчас хочется хотя бы на людей обычных посмотреть.

— Я согласен, едем, только куда?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Предлагаю в Ливны съездить, город небольшой, уездный. В Орёл далеко и устанем быстро, пока туда доедем, пока обратно, уже и спать ложиться, а впереди новая тяжёлая неделя.

— Давай, как раз сможем посетить самое шикарное кафе в городе, оно наверняка дешевле окажется, чем в Орле.

— Точно! Поехали!

Утром возле нашего лагеря уже стояло множество крестьянских, и не только, телег и экипажей самого разнообразного вида и назначения. Объединяло их возниц только одно — желание заработать. Выбрав одну из телег, мы осведомились, сможем ли доехать в Ливны, оказалось, что нет. Пришлось искать тех, кто отвезет нас. Таковых сначала не нашлось, большинство желало добросить нас лишь до дороги Орёл — Ливны, а дальше, как хотите, часть извозчиков на каретах могли докинуть до Орла, а вот в Ливны никто из них ехать не собирался.

Поискав желающих нас туда отвезти, и не обнаружив их, мы наняли какую-то телегу и поехали до дороги Орёл — Ливны, минуя село Кунач. Нас довезли, высадили у дороги, и мы остались ждать. Мимо нас время от времени проносились разные автомобили, по большей части паровые, изредка попадались бензиновые, проносились извозчики или частные экипажи, и ни одного эфиромобиля. Ни одного! Вот, что значит провинция…

В конце концов, нам улыбнулась удача, и нас подобрал извозчик, что ехал порожняком в Ливны. Он забрал нас вместе с ещё одним студентом из другой роты, что успел прибиться к нам, пока мы ждали попутку. Вот втроём мы и помчали в уездный городишко, посмотреть на местные красоты и, особенно, на местных красоток.

— Куда вам?

— В центр! — взял на себя роль старшего Пётр, — в самый центр, желательно остановить возле самого лучшего кафе или ресторана.

— Шоб какава в нём имелась, или молодым господам по нраву больше коньячок? — уточнил извозчик.

— Нет, коньячок нам не с руки пить, а вот если кофе или какао, то это лучше всего.

— Ну, тогда вам в трактир Яръ. Там и какава есть, и кофе арапский, а какие блинчики, ммм, пальчики оближешь. Хошь с красной икрой, хошь с чёрной, хошь гуся тушёного по-тамбовски принесут, хошь медвежатину, жареную с луком, или поросёнка молодого в сметанном соусе. На любой вкус и цвет, там и музыку играют желающим, но за то отдельно платить нужно. Хотите, цыган станцевать пригласят, но не советую, больно красть они падки, особливо их бабы, тем только того и надобно. Грудь чуть обнажат, чтобы мужик в неё смотрел, а сами шасть, шасть лапами своими смуглыми по карманам, и раз, денюжка-то и тю-тю, пока мужик естество их рассматривает. Ух и шалавы…

— Не, музыку нам не надобно, цыган тем более, а вот поесть вкусно, в самый раз. А пиво есть тевтонское у вас в городе? — перевёл Пётр разговор на свой любимый напиток.

— Тевтонское? Нет, не видал, своего хватает, да и кто его тут пить станет? Ладно бы помещиков тевтонских здесь навалом обитало, так нет же никого. Они все южнее земли от императрицы в своё время получали, а здесь ихних покамест не видал я. Местное тоже ничего, да и привозное есть, даже со столицы везут сортовое да особенное. Да мы по пиву не мастера, нам бы мёда хмельного или водки хлебной, а остальное здешнему люду не скусно. Пустое всё да слабое. Пробовал я как-то винище с Крыму, кислятина, какую Бог не видывал, а ежели сладкое, тож рассказывали, так то больше барышням да девкам взрослым нравится, а мужику такое пить срамота одна. Но это я свои мысли кажу, вам то городским оно не интересно будет.

— Ага, понятно, ну тогда кофе и какао хватит.

— Ваше дело, господа, моё дело — рассказать, а вы уж сами с усами, коли захотите, так попробуете, коли нет, так и нет. А я вот в свой трактир заеду, там всё намного дешевше, а сытность не хуже, да и кормят почти также в разнообразии, рыбы много. Есть и котлеты щучьи, и берш запечённый, и судак в яйцах обжаренный, караси в сметане, да и просто рыбья жарёха. А особенно скусно у них получается уклейка, что в муке обвалена, вроде и рыбка мелкая да обычная, и мука мелкого помола всего лишь, а как куснёшь, так сладостью весь рот заполняется, аки росинку нектарную проглотишь. А ещё сбитень хорош, но в вашем трактире лучше, хозяин сам варит, дока в этом деле, захожу, бывало, к нему, обязательно чарку-другую опрокину, особливо в жаркий день, и как прохладой всё тело обдаст, да на сердце легко-легко становится. Эх, хорошо!

Мы только плечами пожимали, слушая рассказы словоохотливого извозчика о секретах кулинарных заведений мелкого городка, а вскоре и сами доехали до пресловутого Яра. Самый центр города оказался почти пуст, прохожих мало, девок, то есть барышень, ещё меньше, да и одеты все по-простому. Только возле местного Свято-Сергиевского кафедрального собора толпился по воскресному дню народ, а остальные улицы оказались пусты.

Поблагодарив извозчика, мы сначала подошли к собору, окрестясь на его кресты. Сам собор формой своего главного здания чем-то напоминал большую пасху с пятью бирюзовыми куполами, да впереди на воротах размещалась звонница, привлекая окрестный люд на службу нежным, но громким треньканьем небольших колоколов.

Пётр остался за воротами, а мы с другим студентом зашли внутрь, любопытствуя. Вместе с другими простояли десяток минут, купили и поставили свечки за здравие и упокой, и развернулись на выход. На нас оглядывались, но ничего не спрашивали, да мы и не старались привлечь к себе внимание и, помолясь, вышли. Здесь мы расстались со студентом, который решил пойти по своим делам, и направились с Петром в трактир.

Завидев нас, дежурный половой тут же встретил, словно дорогих гостей, и, усадив за понравившийся нам столик, сразу же начал перечислять имеющиеся яства. А мы внимательно слушали.

Пётр прошёлся по мясным блюдам, заказав себе кулебяки и расстегаи, ну и блины с икрой, я взял блины с икрой и гуся тушёного и тушеного же поросёнка, ну и кофе. Спиртное брать не стали, нужно назад ещё возвращаться, а во хмелю только приключений новых искать, а с моей интересной энергетикой лучше этого не делать вовсе, они сами меня найдут и без катализатора.

К сожалению, трактир оказался наполовину пуст, а женского пола в нём и вовсе не оказалось, зато мы вкусно поели в тиши и прохладе, а выйдя после еды на улицу, пошли неспешно гулять, рассматривая горожан. Часа через два, обойдя весь центр и не найдя ничего интересного, мы стали искать возможность отправиться обратно, прибегнув опять к помощи обычного извозчика.

В общем-то, ничего необычного с нами в тот день не произошло, только добирались обратно долго, извозчик довёз нас только до села, а дальше ехать не захотел, пришлось уговаривать и давать дополнительно деньги, насилу уговорили, а приехав, легли пораньше спать. Всё же, поездки хоть и насыщают душу впечатлениями, в нашем нынешнем положении этих впечатлений и без них хоть отбавляй, так что, лучше поспать.

Со следующего дня началась третья неделя нашего пребывания в военно-полевом лагере. И вновь занятия, копание окопов, изучение армейских премудростей и, конечно же, стрельбы. На этот раз нам дали пострелять из пулемёта, а на следующий день провели учебный бой друг против друга, но оружия не выдавали, во избежание несчастных случаев.

Кроме того, наше начальство понимало, что мы студенты инженерных факультетов, и почти каждый из нас обладал каким-то даром, а это, по сути, золотой генофонд нации, и разбрасываться им никто не позволит, да ещё таким максимально глупым образом.

Нам о том не говорили, но видимо, сверху пришёл приказ, и количество офицеров, контролирующих и проводящих с нами занятия, резко увеличилось, как и охраны, несущей службу по периметру лагеря. Оружие им выдавали боевое, да и при ближайшем рассмотрении формы солдат, оказалось, что нас охраняли не абы кто, а гвардейцы. Правда, мы не сразу это поняли, а когда поняли, удивились. Мало ли, почему так сделали, главное, что не мы сами себя охраняли, а то, чувствую, мне пришлось бы каждый день кого-то, да спасать.

* * *

Начальник отдела контроля учебных заведений по линии отдельного корпуса жандармов Склавской империи полковник Живоглотов положил трубку телефона. Он только что вызвал к себе ротмистра Радочкина, и сейчас пролистывал дело Фёдора Дегтярёва, поневоле дивясь, сколько за год с тем произошло резонансных приключений, определённо, что-то с этим юношей не так.

Нет, вины в этом его, конечно же, нет, просто обстоятельства складываются таким образом, что он оказывается в гуще приключений.

— Что-то там в нашей лаборатории с ним начудили и внесли в его дар непомерные флуктуации, — невольно выразил полковник своё мнение вслух. В это время послышался аккуратный стук в дверь.

— Войдите!

— Господин полковник⁈

— Входите, ротмистр, рад вас видеть.

Радочкин вошёл с каменным выражением лица, по которому невозможно было понять, доволен ли он тем, что его вызвало начальство по неизвестному поводу, или тем, что начальник рад его видеть. Это уже профессиональное.

— Вызывали, Геннадий Петрович?

— Вызывал.

— А по какому поводу, позвольте узнать?

— По поводу твоего подопечного, Фёдора Дегтярёва.

— Он что-то опять натворил?

Уж насколько полковник Живоглотов привык к неожиданностям, а тут не выдержал и усмехнулся.

— В точку, ротмистр! Именно, что натворил, но не в минус, а как обычно, в плюс. Удивительный, всё же, этот юноша, жаль, что ты так и не довёл до конца его вербовку.

— Нет смысла. Агент не должен нести за собою постоянный шлейф приключений, он должен работать тихо и незаметно, как его бывший товарищ по комнате в общежитии. Вот тот настоящий агент, а здесь мы имеем дело с исключительно удачливым в плане приключений юношей. Но нашей службе не нужны его приключения, нам важны его достижения на благо империи, и в этом смысле мы сделали всё, что могли. Хороший бы из него получился жандарм, но не тот характер.

— Да, характер у него весьма оригинальный. Вот переслали по нему бумагу из военного министерства. Начальник военно-полевого лагеря полковник Илларионов ходатайствует о его награждении медалью «За спасение», а лучше боевой медалью.

— Вот как⁈ А за что, интересно?

— Да, у меня самого возник тот же вопрос, когда я открывал портрет, и вот ответ: «За спасение руководителя учебных стрельб майора Поликарпова». Суть дела: один из студентов ошибочно направил ствол винтовки в сторону майора и выстрелил в него, а оказавшийся поблизости Дегтярёв создал воздушный щит с помощью своего дара и ослабил действие пули, в результате чего она не смогла пробить грудь офицера. За это полковник и просит его поощрить. Во-первых, Дегтярёв не растерялся, во-вторых, вовремя среагировал, а это случается нечасто. Бумага уже легла на стол военному министру, и он, скорее всего, её подпишет, так что, ещё один камешек драгоценный в копилку этого юноши.

— А не было ли злого умысла у этого студента?

— Возможно, сейчас с ним разбирается отдел местных жандармов, пока с их стороны никаких сведений о злом умысле не поступало.

— Понятно. Что прикажете делать с данной информацией, и какие меры принимать в отношении Дегтярёва?

— Никаких мер в отношении его принимать не нужно, просто вам для сведения, а также вложите данный листок в его личное дело. Юноша весьма перспективный, нужно отслеживать все его деяния. Вы, помнится, докладывали, что он пытался переделать купленный пистолет?

— Да.

— И каков результат?

— Насколько я понял, результат неудачный.

— Смотрите, чтобы он не застрелил сам себя в процессе работы, а то, знаете, оружие, оно такое, может и ствол разорвать ненароком.

— Знаю, но тут я бессилен.

— Надо отправить его в техническую лабораторию, чтобы там он узнал основные моменты при работе над проектированием оружия, а не делал абы как, а то Кулибин, понимаешь, новый выискался. Студент-недоучка.

— Учтём-с.

— Учти. Ладно, внимательнее относись к работе, чувствую, неприятные события не за горами. Император ведёт напряжённый торг с тевтонцами, поэтому и войны пока нет, но с другой стороны их тоже обрабатывают, а воевать с объединённой Европой — ещё то событие, поэтому за каждого человека нужно биться, а то, не ровен час, и в строй поставить никого из достойных не найдётся. А в студенческой среде сейчас превалируют пацифистские настроения, их активно продвигает некая группа товарищей. Разбирайся в первую голову с этим, а остальное приложится.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

— Ступай, работы невпроворот.

— Есть!

Глава 17

Окончание сборов

В это же самое время Женевьева находилась в своём родовом имении, расположенном на берегу Оки в Нижегородской губернии. На следующей неделе маман собиралась уехать с ней в Крым, в Ялту, а пока она отдыхала от напряжённой сессии.

Отдыхать — не работать, и ей здесь нравилось, однако же, во всём есть ложка дёгтя. И этой ложкой дёгтя оказались её мысли о Дегтярёве. Всё бы ничего и, как говорится, Бог с ним, с этим Дегтярёвым, но почему-то этот гадкий юноша постоянно напоминал о себе, как только она вспоминала об академии. Вот о чём бы ни вспомнила, мысли после некоторого времени обращались к нему. От этого становилось больно и даже неприятно, но что тут поделать, она не властна ни над ним, ни над своей судьбой.

Но как он мог познакомиться с какой-то мещанкой, когда рядом есть она? Мог же подойти к ней и поговорить, добиваться её, преследовать, всячески показывать свои чувства. Ан нет, тут же, как понял, что ничего ему не светит, нашёл себе другую, говорит ей любезности, а то и целует. От последних мыслей Женевьеву всю передёрнуло, и она в ярости вскочила, напугав дремлющую возле неё белую ангорскую кошку.

Кошка вздрогнула, распушила свой хвост от испуга и сиганула прямо со стула, где изволила почивать в полудрёме, на пол. Приземлившись, кошка оглянулась и, не увидев рядом никакой опасности, с укоризной глянула на хозяйку. А та фыркнула от смеха, на минуту отвлёкшись от своих мыслей, и вновь опустилась в кресло, задумчиво глядя с террасы на прекрасно ухоженный сад.

Несколько раз Женевьева порывалась посоветоваться с матерью, но поразмыслив, сама находила все ответы на так и не заданные матери вопросы. Тогда зачем спрашивать, всё равно ведь легче не станет, и мать не поможет. А у отца спрашивать — ещё хуже. Отец, в лучшем случае, скажет, что это дурь девичья, а в худшем — примет меры для её изоляции.

К сожалению, у неё нет близких подруг, а рассказывать той же Марфе — себя не уважать, она потом эти сведения втридорога продаст. Бояться, конечно, станет, но всё равно продаст. Знала она, рассказывала о том Дарья. Купеческое слово крепкое, а женское купеческое, наоборот. А какие взятки с женщины? Сама виновата…

А пока Дегтярёв находится в военно-полевом лагере вместе со своим другом Биттенбиндером, и при отъезде его никто не провожал. Откуда она это знает? Дело в том, что её сердце не выдержало, терзаемое ревностью, и через сыскное агентство она наняла человека, который проследил за отъездом Дегтярёва и доложил обо всём ей письмом. Стоило это недорого, всего двадцать пять злотых, включая почтовые расходы, времени заняло немного, и поэтому отчёт пришёл очень быстро.

Прочитав его, Женевьева удовлетворилась тем, что отношения Дегтярёва с этой мещанкой пока ещё не зашли слишком далеко. Теперь стоило узнать, куда он поедет после военных сборов, чтобы окончательно всё понять о нём. Да, об этом она тоже узнает и сделает вывод, но позже, а пока остаётся только ждать.

Женевьева ещё некоторое время поразмышляла о предмете своей любви, и так, и этак его коверкая и представляя, потом вздохнула и поняла, что эти зелёные глаза и честный прямой взгляд просто невозможно забыть. Ах, какой она могла стать счастливой, если бы её не связывали узы аристократических правил. А ведь Дегтярёв уже её достоин, он за полгода поднялся от мещан до личного дворянства, без всяких связей и протекционизма, имея от роду восемнадцать лет, такое немногим доступно.

Конечно, подобным фактом можно убедить отца, но, к сожалению, этого мало, её жених должен иметь высокий личный достаток, чтобы содержать семью, и приличный чин в каком-нибудь министерстве. На такие условия указала ей мать, но это нереально! Юноша, возможно, и найдёт деньги или заработает их, но получить весомый чин или должность — нет! На это уйдут долгие годы, за которые её всё равно выдадут замуж, как бы она ни упиралась. Это просто блеф, и мать прекрасно о том знала, рассказав его.

Поэтому их сердца соединятся только в двух случаях: либо она совершит какое-то безумство, будучи абсолютно уверенной в том, что Дегтярёв женится на ней, либо Дегтярёв каким-то непостижимым образом заработает те самые десять тысяч злотых и совершит какой-то поступок, в результате чего получит весомую должность или чин.

В любом случае, оба варианта не могут реализоваться раньше того времени, когда они закончат академию. Получается, ей остаётся только ждать и надеяться, и… контролировать процесс. Вот как бы помочь ему? Но в голову ничего не шло, и вскоре Женевьева прекратила мучительные размышления, отдавшись созерцанию красивого парка и слушанию пения птиц, доносившихся из него.

* * *

Третья неделя военных сборов прошла в том же темпе, что и вторая, мы принимали в себя новые знания, да каждый день стирали под холодной водой гимнастёрки, пытаясь оттереть от соли. Ничего из ряда вон выходящего больше не происходило, и все спокойно занимались военной учёбой. Ну, как спокойно, просто без происшествий.

Третье воскресенье, как мы с Петром и планировали, повели в палатке, отдыхая и потребляя домашние продукты, купленные у крестьян, и ничего не делали весь день.

Наступила четвёртая, заключительная неделя сборов в военно-полевом лагере. На неё был запланирован полёт на военном дирижабле, нас собирались не учить, а просто показать его внутреннее устройство, вооружение, возможности при сражении и тому подобное.

Первые дни мы смотрели на него лишь со стороны, а полетать удалось только в среду. Дирижабль оказался огромным, намного больше того, на котором я катался, и, уж тем более, больше Свинцового цеппелина. Его гондола даже на первый взгляд выглядела очень грозно, особенно, когда у неё открывались порты, и из них высовывались тупые рыла станковых пулемётов.

Сама гондола и весь корпус дирижабля были окрашены в грязно-коричневый цвет, с редкими чёрными пятнами, разбросанными в вольном порядке по всему корпусу. Не знаю, зачем это понадобилось, но выглядел такой окрас весьма внушительно. Оба двигателя, висящие под баллоном, оказались забраны в бронированные ящики, да и сама гондола имела бронирование, сделанное не из металла, а судя по всему, с помощью человеческих рук, обладающих даром.

Это вызывало уважение, да и стоимость такой гондолы сразу возрастала многократно. Всё же, немногие умели изменять свойство материала из хрупкого в непробиваемый. Дирижабль прилетел к нам в понедельник и все дни то взлетал, то опускался, наворачивая круги над местностью. На ночь он улетал к месту стоянки, а утром вновь прибывал к нам.

И вот наступил, что называется, наш день, когда мой взвод в полном составе направился исследовать военный дирижабль. Не взяли только одного из нас, Амбросова, а то, мало ли, но это не моё дело. Ему ещё повезло, что под суд не отдали, не найдя злого умысла, так что…

Дирижабль вмещал в себя экипаж, состоящий из двадцати человек, и небольшой десант из тридцати человек, большее количество людей он поднять не мог. Этого оказалось достаточно, чтобы вместить весь наш взвод. Внутри дирижабля всё оказалось обшито железными пластинами, защищающими от пуль и осколков, задрапированными тёмной тканью. Больших иллюминаторов в нём не имелось, лишь только узкие щели-бойницы для ведения огня сверху. Возможно, в рубке управления иллюминаторы и стояли, но внутри десантного отсека их мы не обнаружили.

На корме и носу дирижабля располагались станковые пулемёты, и ещё по два ручных пулемёта стояло с каждого борта. Никаких пушек смонтировано в гондоле не было, дополнительно стоял лишь один огнемёт, и то, он находился снаружи гондолы, а управляли им с рубки. Вот, собственно, и всё вооружение.

По бортам дирижабля также располагались узкие откидные бойницы, для стрелкового вооружения, но мне показалось, что прицельный огонь с них вести очень сложно, да и неудобно, а в остальном всё оказалось почти таким же, как и в гражданском дирижабле. Та же рубка управления, только намного больше, те же двигатели, только мощнее, сходные размеры гондолы, но стены бронированные.

Десант в гондоле располагался стоя, если заполнял её под завязку, или сидел на полу и откидных стульях, если позволяло место. Для оружия стоял оружейный шкаф, и пулемёты торчали со всех сторон. Мы заходили в дирижабль по одному отделению, чтобы не толпиться и спокойно осмотреть всё внутри, остальные студенты в это время бродили снаружи, рассматривая тупоносые пулемёты, торчащие из своих гнёзд, да огнемёт, выдававшийся вперёд на носу.

Зайдя внутрь, мы сразу окунулись в колоритную атмосферу воздушного транспорта.

— Итак, господа студенты, начнём ознакомление, — сказал высокий и статный летчик в кожаной куртке и кожаной фуражке, на которой красовалась эмблема военно-воздушного флота Склавской империи — летящая сова на фоне дирижабля.

— Прошу внимания! Здесь вы можете наблюдать внутреннее убранство военного дирижабля. Как видите, на борту находятся четыре крупнокалиберных пулемёта, а также огнемёт с тремя запасными баллонами, кроме того, на дирижабле может располагаться запас ручных бомб, которые сбрасываются вниз. Все они оснащены дистанционными взрывателями или взрывателями нажимного действия, что запускают процесс взрыва при ударе об почву, кроме того, из бойниц можно вести винтовочный и пистолетный огонь. Вкратце всё, теперь можно задавать вопросы.

— А если бой воздушный, с другим дирижаблем? — спросил Пётр.

— На случай воздушного боя мы располагаем огнемётом и пулемётами, все они предназначены именно для этого, а не для войны с поверхностью. Ведение боя воздух-земля осуществляется только с помощью пулемётов и стрелкового оружия, но эффективность ведения огня достигается, в основном, с помощью кормовых и носовых пулемётов.

— А были случаи ведения воздушного боя? — спросил уже другой студент.

— На сегодняшний день, нет, только учебные, в прошлой войне дирижабли ещё не освоили, как военную технику, а в настоящей им только предстоит показать, на что они способны, или не способны. Практики огневых действий в воздушном пространстве нет пока ни у одной державы в мире. В этом-то вся и беда, но в этом есть и несомненное преимущество. Кто первый научится, тот и выиграет воздушную войну.

— А есть воздушные суда лучше дирижаблей? — вдруг сам собой вырвался у меня вопрос.

— Пока нет, но работа над совершенствованием воздушных судов, в том числе и для ведения боевых действий в воздухе, идёт постоянно, и в скором времени появится что-то, намного более быстрое и совершенное, чем дирижабль.

— А воздушные шары бывают боевыми? — вдруг спросил студент по фамилии Невтерпёж.

— Боевыми, нет, господин студент, есть разведывательные, в крайнем случае, с них можно сбрасывать бомбы, но много их он не сможет поднять. Скорость его невелика и полностью зависит от направления и силы воздушных потоков, так что, в качестве боевых судов воздушный шар использовать невозможно. Он может ещё применяться в качестве корректировки артиллерийского огня, не более того.

— Ясно.

Больше вопросов ни у кого не оказалось, и нас решили немножко покатать. Капитан дирижабля отдал команду в рубку управления, и через некоторое время дирижабль вздрогнул всем корпусом и оторвался от земли, устремившись вверх. Все сразу же приникли к узким бойницам, как заворожённые смотря на быстро удаляющуюся от нас землю.

Земля стремительно уменьшалась, сам дирижабль, хоть и имел немалый вес, стартовал намного быстрее, чем гражданский вариант, на котором я когда-то прогуливался с Женевьевой. Как только мы набрали нужную высоту, капитан приказал команде открыть все люки-бойницы, и мы смогли насладиться видом из них, заодно получив заряд бодрости от сильного сквозняка. Один из стрелков показательно дал очередь из станкового пулемёта.

Всё помещение внутри гондолы тотчас заполнилось грохотом, отчего в ушах зазвенело почище, чем на стрельбах. Помимо грохота гондолу заволокло на короткий миг пороховым дымом, но тут же заработали внутренние вентиляторы, и дым быстро высосало наружу.

— Господа студенты, как вы видите, боевые действия в воздухе — не такое уж и приятное времяпровождение, а учитывая, с какой высоты нам придётся в случае поражения падать, и весьма опасное. Так что, делайте выводы, господа… Наша профессия всегда сопряжена с риском. Любой выход из строя двигателя чреват падением, а любое падение, даже с самой малой высоты, сопровождается разрушением и гибелью подчас всего экипажа, но не стоит так уж бояться, как я вижу по вашим лицам. С каждым годом конструкция дирижаблей улучшается, они становятся прочнее, и при падении снижаются гораздо медленнее, что уберегает от разрушений. Кроме того, в штат экипажа в обязательном порядке входит один человек, обладающий воздушным даром, что позволяет судну не падать, а планировать, в надежде спастись. Это касается всех боевых дирижаблей. К сожалению, людей с воздушным даром не так много, и они не состоят в экипажах гражданских судов, но в будущем, с применением эфирных двигателей, решится и этот вопрос.

— А есть новые летательные аппараты, их называют самолёты⁈ — вновь задал вопрос Пётр.

— Есть, но они пока несовершенны и работают в основном на эфире, что очень дорого. Будущее за ними, а пока наш старый и добрый дирижабль тянет лямку за всех.

Больше вопросов никто не задавал, и рассказывать нам про дирижабль перестали. Летали мы недолго, пострелять сверху тоже не разрешили, и через полтора часа дирижабль вновь опустился вниз, завершив нашу экскурсию. Мы вышли, а в гондолу вошло следующее отделение, чтобы задать похожие вопросы и также полетать полтора часа.

— Да уж, хорошо быть командиром такого корабля, — мечтательно сказал Пётр.

— Не думаю. Чего хорошего, любой выстрел из пушки, и всё, он горит и падает вниз.

— С какой ещё пушки? Ты видел, насколько её ствол можно поднять вверх? Его просто не смогут задрать под таким градусом.

— Значит, скоро придумают такие, которые можно задирать, или станут придумывать в скором времени.

— Ага, это если дирижаблей окажется много, и они смогут атаковать позиции на земле, то с ними нужно бороться, а если нет, то и ничего придумывать не станут, Федя.

— Бороться особо нечем, так что, всё равно начнут думать, чем их сбивать, — не уступал я. — Да ты сам посуди, если есть угроза сверху, то в любом случае её попытаются устранить.

— Да, согласен с тобой.

Вскоре подошло время обеда, мы отвлеклись на прием пищи, а после обеда отлетало ещё одно отделение, после чего мы отправились на другие занятия, где нам рассказывали про состав вооружённых сил и армий возможных государств — противников.

Сборы постепенно подходили к своему логическому завершению. В субботу состоялся последний день занятий, в воскресенье никого не отпустили, и все отдыхали в самом лагере, да никто особо и не собирался уезжать в город. Ведь понедельник — итоговый день, после которого каждый волен следовать, куда захочет и во сколько захочет, а во вторник военно-полевой лагерь прекращал своё существование.

И вот наступил понедельник. Утром, сразу после завтрака нас отправили на плац, чтобы торжественно вручить грамоты о прохождении военно-полевых сборов. Я стоял, ожидая вызова, но его всё никак не случалось, хотя уже всем выдали заслуженные документы. И вот, наконец, назвали мою фамилию.

— Барон Фёдор Дегтярёв!

— Я!

— Ко мне!

— Есть.

Не очень твёрдым строевым шагом я вышел из колонны и направился к полковнику Илларионову. Хорошо, что ещё руки-ноги не путал, научился строевым приёмам за месяц.

— Господа, все вы знаете, а кто не знает, тому я сообщаю, что благодаря действиям барона Дегтярёва мы не допустили несчастный случай при проведении учебных стрельб. Я составил и отправил ходатайство о награждении барона медалью «За спасение», военный министр утвердил моё ходатайство, и теперь я имею честь вручить её барону в торжественной обстановке и в вашем присутствии. Прошу вас, барон, подойти ко мне.

Я покраснел и сделал шаг вперёд, пока полковник снимал с подушечки серебряную медаль с профилем императора Павла V с одной стороны и надписью «За спасение» с другой. Полковник пришпилил медаль к моей форме и крепко пожал мне руку.

— Поздравляю!

— Служу Отечеству!

— Так держать, барон!

— Рад стараться!

— Встать в строй.

— Есть!

Пока я шёл обратно, весь наш поток дружно аплодировал мне. Сердце у меня в груди запрыгало от избытка чувств, а на глаза навернулись слёзы счастья. Встав в строй, я с растерянностью и радостным трепетом выслушал от своих товарищей поздравления, ведь я даже не ожидал никакой медали для себя, а тут такое дело, оказывается.

— Награда, всё же, нашла своего героя! — сказал мне Пётр и хлопнул по плечу. — А то в прошлый раз я получил медаль, а ты нет. Теперь справедливость восторжествовала. Поздравляю тебя, друг!

— Спасибо!

— Поздравляю! Поздравляю! Поздравляю! — слышалось со всех сторон.

— Господа студенты, на этом ваши сборы закончены, — продолжил полковник, — и каждый из вас сегодня волен забрать документы и убыть, куда угодно. Склавская империя в моём лице благодарит каждого из вас за участие в военно-полевых сборах и надеется на вас, как на истинных патриотов и защитников своего Отечества! — сказал он последние напутственные слова, после чего дал команду своим офицерам.

— Командирам взводов провести демобилизацию своих подразделений и обеспечить своевременное убытие студентов к местам проживания. Прошу увести взвода к своим палаткам и отдать соответствующие команды и распоряжения. Вольно!

Всех тут же повели к палаткам, и подпоручик Григорьев решил сказать несколько напутственных слов, когда мы дошли до них.

— Спасибо за службу, господа студенты! Надеюсь, вы не в обиде на старого отставного подпоручика, прослужившего верой и правдой Отечеству полста лет?

— Никак нет! — дружно гаркнули мы.

— Рад. Ну, что же, тогда всех прошу получить у меня документы и забрать из сейфа штаба личные вещи и деньги, после чего вы можете быть свободны, более я вас не задерживаю. Да, и не забудьте получить в кассе причитающееся вам за месяц денежное довольствие.

— УРА! — проорали студенческие глотки, и строй мгновенно распался. Началась лихорадочная суета подготовки к отъезду в долгожданный отпуск. Каждый хотел, как можно скорее, покончить со всеми формальностями и уехать восвояси. Всех охватила эйфория отпуска, да и не только нас, похоже, её испытывали также и офицеры запаса. А судя по тому, что с вышек стал сниматься выставляемый туда каждый день караул, военно-полевой лагерь окончательно закрывался.

Окрылённые, в предвкушении долгожданного отпуска, мы рванули собирать вещи, а собрав, направились в штаб, по дороге зайдя в кассу. Возле войсковой кассы уже собралась огромная очередь из нетерпеливых студентов. Сама касса представляла собой обыкновенную палатку, внутри которой находился железный бронированный сейф и шкаф со столом и стульями, на которых сидел раздатчик денежного довольствия и выдавал деньги.

Посмотрев на очередь, мы решили не терять время, а пойти сначала в штаб, где забрать моё оружие и ценности с деньгами. Пока мы занимались всеми этими делами, пока простояли в очереди за оставшимися документами, прошло больше часа. Время уверенно подбиралось к обеду, зато у палатки кассы очередь уменьшилась в разы. Многие студенты, более нетерпеливые, уже успели забрать и деньги, и документы, и потянулись на выход. Туда же направились и солдаты, покидая военно-полевой лагерь. На территории осталась лишь небольшая группа военных для снятия палаток и уборки лагеря.

Дошла и наша очередь посетить кассу, первым зашёл Пётр и, получив сто пять злотых, вышел из палатки, весьма довольный, вслед за ним зашёл и я.

— Барон фон Дегтярёв? — поднял на меня глаза штабс-капитан, финансист части.

— Так точно!

— Ясно, распишитесь вот здесь и здесь. Получите вам причитающееся, ровно сто двадцать злотых.

— Ого! А почему мне выплатили больше, чем остальным?

— Сто пять за месяц, пятнадцать злотых идут дополнительно к медали, в качестве премии, это распоряжение начальника сборов. Мало, конечно, но всё же.

— Не мало, спасибо большое.

— Денег всегда мало, и они имеют свойство быстро заканчиваться, но ваша позиция мне понятна. Если вопросов ко мне больше нет, то прошу вас позвать следующего.

— Да-да, конечно, — и я вышел из палатки.

— Ну что, куда теперь, Федя?

— Так куда, в Орёл, вестимо! Пойдём на выход, там уже, наверное, извозчики ждут, в надежде отвезти и поживиться за наш счёт.

— Пожалуй, что так, предлагаю нанять сразу до Орла, пусть и дорого возьмут, но уже невмоготу ждать, да и время обеда прошло, пока до дороги доберёмся, пока экипаж свободный поймаем, уже смеркаться начнёт, а там и ночлег придётся искать, пока доедем.

— Согласен.

Но ночлег нам сегодня искать не пришлось, и не мы тому оказались виной.

Глава 18

Нападение

— Готовы? — спросил высокий господин со светлыми, словно прилизанными волосами, одетый в элегантный костюм мышиного цвета.

— Почти, — ответил ему человек, заросший бородой до самых глаз, — эти, — он кивнул на неопрятных людей, убирающих мусор среди могил, — всё никак не определятся, участвовать им в деле или нет, боятся, что солдаты не все ушли из лагеря.

— Солдаты не все ушли, это верно, но оставшиеся — это обслуживающий персонал. Всё оружие к обеду вывезут, останется только личное, да и то не у всех. Так что, успокой их, да предупреди, что назад дороги уже нет. Если кто откажется, пристрели. Хотя, нет, не надо лишней крови и следов. Просто придуши, как ты умеешь, или скажи своим душегубам. Сколько у тебя именно твоих людей будет?

— Трое, не считая меня, а всех остальных — два десятка, если такое дело, то и двадцать пять возьму. Я разных набрал, все портовые кабаки обчистил, кого тут только нет: и картвелы, и суоми, и татры.

— Понятно, хватит двадцати, от них много не требуется.

— Хорошо, сделаем, они хоть и трусы, но деньги больше жизни любят. Но получается, студенты уже успеют уехать?

— Успеют лишь единицы, из числа самых нетерпеливых. Ваша задача — разгромить лагерь. Дорога там одна-единственная, никому в голову не взбредёт идти лесами и лугами до дороги. Телеги с окрестных деревень только помешают покидать лагерь, и мы их легче перехватим. Твоя задача — напасть на лагерь, посеять там суету, панику и разогнать всех студентов по окрестным полям и лесам, и исчезнуть, а дальше — не твоя забота.

— А с бандитами что потом делать?

— Всех раненых в расход, тех, кто выживет — тебе на усмотрение, лучше запудрить им мозги, как ты умеешь.

— Я всем не смогу.

— Тогда в расход, никто не должен выйти на тебя, а через тебя и на меня. Думаю, что ты это понимаешь.

— Понимаю, — кивнул бородач, — да вам всё равно ничего не будет, вы же исчезнете, и всё, никто не найдёт.

— Само собой, но зачем мне лишний раз напрягать свой дар, когда можно всё сделать гораздо проще.

— Я понял, я им яда дам, чтобы уж наверняка, или место сбора определю, где всех того.

— Как хочешь, главное, чтобы мне потом не пришлось вмешиваться.

— Сделаю.

— Не забудь, завтра ровно в 15.00.

— Сделаю, хозяин.

Мужчина в мышином костюме надел на голову котелок и быстрым шагом удалился с кладбища, где бородатый работал сторожем. Вслед уходящему прокричала наглая сойка, на которую никто не обратил никакого внимания, и всё затихло. Мужчина быстро поймал извозчика и через час уже разговаривал с другим джентльменом, сидя в кафе с открытой террасой.

— Как прошла встреча? — спросил его новый собеседник, худой и болезненно бледный человек с аристократическими замашками и совершенно не запоминающимся лицом.

— Стандартно, боится сброд участвовать в серьёзном деле, но они и знают о нём только то, что придётся нападать на солдат.

— Ты успокоил их?

Мужчина переложил котелок с колен на рядом стоящий свободный стул и слегка усмехнулся.

— Их успокоит Хайри, он их нашёл, он за них и в ответе.

— Хайри слишком часто участвовал в акциях, эта станет его последней.

— Что, всё так плохо?

— Нет, но слишком многое нужно успеть за короткое время, а он засветился. Это не твоя проблема, я её решу сам. Поэтому, как только ты убедишься, что они прибыли на место и напали, действуй, нам нужно несколько заложников, желательно, из числа дворян.

— Сколько?

— Пару человек, больше не надо, они понадобятся нам для одного дела.

— Куда их доставить и как?

— Неподалёку есть одно почти заброшенное имение, его мы выкупили через подставных лиц, там организуем базу для твоих людей, туда их и доставите. Вот списки лиц, имеющих титул не ниже барона.

Человек в костюме мышиного цвета быстро окинул взглядом бумаги, словно сфотографировал их, и отдал обратно.

— Здесь одни бароны, нет ни одного князя или графа.

— Ну, а как ты хотел? Высшая аристократия в таких делах не участвует. Баронов и лови, только, смотри, не светись. Дальше получишь указания, что с ними делать. Акция разовая, так что, подбери исполнителей, наподобие людей Хайри, чтобы дорога в один конец, но если всё пройдёт, как надо, то прибереги их, вдруг ещё понадобятся…

— Понял.

— И ликвидационную команду по Хайри активируй, вдруг придётся и его убирать.

— По нему отработает Сайл, если тот попадётся.

— Он должен сдохнуть раньше, чем попадётся.

— Это сложно сделать, если я буду лично участвовать в захвате заложников.

— Хорошо, лично тебе и не нужно участвовать, ты наблюдай со стороны, вмешаешься только в случае крайней необходимости. Команда Хайри начнёт, ты продолжишь, заодно и подчистишь неугодных, кого сразу, а кого чуть позже, как и самого Хайри. Лучше всего это сделать, когда станешь передавать ему остаток условленной суммы за акцию. В момент получения денег люди часто становятся беспечны, этим и следует воспользоваться.

— Я понял.

— Я надеюсь на тебя. Связь и деньги в штатном порядке. Всё подготовлено. Как только акция получит успех, ты покинешь Склавскую империю, скоро война.

— Как вам будет угодно, сэр!

— Тогда всё.

* * *

Забрав всё своё имущество, мы задержались на краю палаточного лагеря, чтобы я мог проверить пистолеты. Они оказались в полной сохранности, в том числе и второй, экспериментальный. С ним я не успел ничего толком сделать, как и проверить. По всем выкладкам пуля из него должна вылетать немного медленнее, и на более короткое расстояние, чтобы достигнуть эффекта динамического удара. Но как получилось на деле, я не знал, скорее всего, никак.

Пистолеты я переложил из коробки в чемодан, для удобства, а саму коробку, что не подходила для них, просто оставил здесь, чтобы не добавляла лишнего веса вещам. Пистолет, не задействованный в экспериментах, я вложил в кобуру. Окончательно со всем разобравшись, мы зашагали к выходу из лагеря. К этому времени его покинуло около половины студентов, или меньше того. Самые быстрые уехали, а остальные только собирались это сделать.

Вот уже показались и ворота, и стоящие перед ними на большой поляне разнообразные телеги, всевозможных форм и размеров. Между ними сновали торопящиеся уехать студенты, торговались, смеялись, даже ругались. Мы вышли и остановились, присматривая себе подходящую телегу. И в это время вдруг раздались выстрелы.

Сухие щелчки винтовочных выстрелов перемежались с гулкими револьверными хлопками, отчего поднялась невероятная паника. Первой погибла чья-то лошадь, она забилась в постромках, получив сразу несколько пуль и, ломая оглобли, упала на землю. Затем очередной выстрел из лесополосы опрокинул навзничь кого-то из людей, и тогда до всех разом дошло, что происходит.

— Ратуйте! — крикнул кто-то из крестьян и, что было мочи, хлестнул лошадь, та рванула, не разбирая дороги, и врезалась в другую телегу, тут же её опрокинув. А дальше понеслось.

Пули впивались в кору деревьев, выщёлкивая из неё мелкие куски, влетали в тела людей и животных, улетали в поле или верх, разбивали в щепы колёса телег или рвали упряжь. Град пуль несся со всех сторон. Звуки выстрелов слышались и в лагере, из которого мы только что вышли.

— Ложись! — крикнул Пётр и бухнулся со всего размаху на землю, и я вслед за ним, сжимая в руках ручку чемодана.

— Пистолеты! — мелькнула у меня мысль под жужжание чужих пуль.

— Напали, напали, кто на нас напал⁈ — бормотал Пётр, лежа рядом со мной, — как они могли, как могли.

А в моей голове плыл колокольный звон, что звучал, когда в Крестопольском храме отпевали всех погибших в результате покушения на генерал-губернатора. Тогда высоко в небе летали белые голуби, чьи перья в тот день отливали для меня красным. В голове всё поплыло, рука рванула замок чемодана, и он распался, вывалив на землю всё своё нутро. Между трусами, носками и прочими тряпками сиротливо замерли два шварца, один в кобуре, один без.

Вот они мне и нужны. Тыкаясь своими длинными стволами, кто в кожу кобуры, кто в старые носки, они замерли в ожидании своего предназначения.

Кровь прилила к голове, глаза залило красным. Невдалеке рухнул пытавшейся спастись Амбросов, он кашлянул кровью, поймав чью-то пулю.

— Ну, суки! Я вам покажу!

Первый пистолет экспериментальный, обойма у него внутри, стрелять опасно, да наплевать! Дать Петру? Нельзя! Он друг, если суждено погибнуть от собственного оружия, то мне, а не ему. Отдать другой пистолет Петру? Нет, нельзя! Если первый взорвётся, то мне стрелять не из чего станет, а я стреляю намного лучше, чем он. Я учился у специалиста по стрелковому делу, а он нет. Грамоту не дали, но я проиграл лучшим стрелкам на сборах совсем немного, да и стрелял специально хуже, чтобы не выделяться. Нет, не отдам пистолеты!

Первый шварцлозе лёг в руку, я снял его с предохранителя, передёрнул затвор.

— Ты что задумал? Дай мне!

— Нет, Пётр, мои пистолеты, мне за них отвечать. Вон телега перевёрнутая, за неё пока спрячься, а я сейчас.

— Ба-бах, — надсадно грянул совсем недалеко от нас выстрел и, обернувшись в ту сторону, я увидел, как из лесополосы выходят двое неизвестных, держа в руках оружие. Их лица полностью скрывали плотно обмотанные чёрные платки. Одни только глаза и оставались видны, да волосы на голове.

Вскинув шварлозе в их сторону, я сделал шаг вперёд, чтобы не задеть Петра, и нажал на спусковой крючок.

— Шшшиии-бах! — грянул выстрел, и пуля, покинув ствол, устремилась вперёд.

Удар в одного из нападавших, раскалённый докрасна ствол шварцлозе, ещё выстрел, деформация ствола, негодный пистолет наземь. Вместо него второй, не экспериментальный. Выстрел! Я очнулся.

Оба моих противника лежали на земле, корчась от боли, прошло всего несколько секунд, как я выпал из реальности. Дымящийся ствол экспериментального шварцлозе шипел на слегка влажной почве, уткнувшись в неё коротким обрубком разорванного ствола.

Я поднял взгляд и увидел истекающего кровью Амбросова.

— Помоги ему, — сказал я Петру и перевёл взгляд дальше, туда, где мелькали между разбитыми крестьянскими телегами и извозчичьими экипажами спасающиеся люди. Казалось бы, прошло всего ничего, но за это время поляна перед воротами военно-полевого лагеря изрядно опустела.

Выстрелы продолжались, особенно их много раздавалось со стороны лагеря, в ответ безоружные и застигнутые врасплох люди не успели организовать сопротивление, да, и как позже выяснилось, у них не осталось никакого оружия, кроме личного.

— Ха! На! На! Ай на! Лови студенчешков, лови их, «я перши шевечи бичо»!

«Патроны!» — вбилась в голову шальная, но важная мысль, как только я вновь вернулся в реальность.

— Держи! — сообразил раньше меня Пётр и, схватив охапкой рассыпавшиеся из коробки магазины, набитые патронами, кинул их мне.

— Давай! И россыпью⁈ Россыпью давай все! Возьми оружие у убитых гадов, я побежал в лагерь на помощь.

— Здесь надо, Фёдор, здесь! — заорал в ответ Пётр, и словно в подтверждение его слов мимо моего уха просвистела пуля.

Ещё трое бандитов бежали ко мне, с нескольких сторон выйдя из леса. Адреналин не успел покинуть мою кровь, а новая его порция подхлестнула и так уже разогнанные кровью эмоции. Гнев, яркий, чистый, ничем не замутнённый гнев полностью очистил мои мысли, разогнав ядро дара до критической точки.

Подняв навстречу врагам пистолет, я, почти не целясь, но чувствуя, что не промахнусь, выстрелил, и стрелял, пока не опустел весь магазин. Пули пробили тело первого бандита и откинули его прочь. Нелепо взмахнув руками, не ожидавший ответного огня, террорист отлетел в сторону. Двое других открыли огонь с двух сторон по мне.

Дар среагировал только от одной мысли, в воздухе мигом закружился мусор: ветки, куски дерева, комки земли и рваное тряпьё. Всё вместе скрепилось в щите и встало на пути летящих со скоростью звука пуль. Шварцлозе вновь выстрелил, с близкого расстояния трудно промахнуться, пуля попала в глаз одному из бандитов, и фонтанчик крови, выплеснувшийся из глазницы, подтвердил точное попадание.

— У него дар! — проорал третий, и тут же умер. Трудно жить с пробитым черепом, а я не собирался давать ему никаких шансов выжить. Убийцам нужно стрелять только в голову, чтобы уж наверняка. А то, мало ли, ещё оправдают, прецеденты на то, к сожалению, имелись.

Эти и другие мысли мелькали где-то на втором плане, пока я перезаряжал пистолет, присев под телегой. Пётр в это время решился и, отобрав два пистолета у убитых мною террористов, вернулся обратно.

Перезарядив пистолет, я привстал, оценивая обстановку, и с удивлением обнаружил, что на поляне остались только мы, да раненые с убитыми. Все, кто мог, сбежали, в том числе и наш противник. Сколько их здесь находилось, я не знал, но судя по тому, что по нам никто больше не стрелял, я оказался прав.

— Всё, все сбежали. Окажи помощь раненым, я всё равно не умею, а ты со своим даром окажешься полезнее.

Пётр кивнул и, взяв в левую руку револьвер, отнятый у убитого бандита, побежал к первому раненому. Для меня же всё только начиналось. Я подошёл к другим убитым и, забрав короткий кавалерийский карабин у одного из них, снял патронташ с его тела и, навесив на свой студенческий мундир, туго опоясался им.

Ну, что же, теперь я почти готов к долгому бою, только надо подкрепиться. Из моего чемодана вывалилась краюха хлеба, свежий огурец и большой кусок сала, что мы оставили себе на ужин. Подхватив еду и жуя на ходу, я деловито осмотрел карабин, дослал очередной патрон в патронник и, отстегнув магазин, вставил новый.

В лагере шёл бой, и уже отсюда я видел, как вдоль палаток перемешаются какие-то люди, некоторые палатки горели, пуская к небу чёрный вонючий дым. Редкая трескотня выстрелов доносилась в основном со стороны небольшого деревянного здания штаба, возвышавшегося среди палаточного лагеря подобно вышке.

Кстати, о вышках, я быстро взглянул на одну из них, ближайшую ко мне, она оказалась пуста. Решение пришло мгновенно. Надо лезть наверх, а оттуда уже вступать в бой, иначе ничего не понять. Зрение у меня отличное, очки не ношу, карабин дальнобойный, в отличие от пистолета, патроны есть. А если всё есть, тогда вперёд.

Закинув за спину карабин, я бросился к вышке и, обхватив руками перекладины лестницы, стал быстро карабкаться наверх, пытаясь уследить за всем происходящим вокруг. Получалось не ахти, но и взбирался я не целую вечность, а от силы одну минуту.

Как только я оказался наверху, мне открылась неприглядная картина внезапного нападения бандитов. И в эту минуту я остро пожалел, что все пулемёты уже уехали из лагеря, а как бы мне пригодился сейчас один из них!

Тем временем бандиты, коих тут наблюдалось человек десять или даже больше, атаковали здание штаба, в котором кто-то ещё имел смелость обороняться. Тут и там находились тела убитых и раненых, валялись опрокинутые повозки, на боку лежала полевая кухня, где нам готовили еду. Не успели её увезти, впрягли, да так и бросили, вернее, лошадь, испугавшись выстрелов, оборвала постромки, опрокинула возок и умчалась, куда глаза глядят.

Сняв с себя карабин, я глянул на три другие вышки. Одна располагалась слишком далеко от меня, и я не видел, есть ли кто-то вообще на ней, а две другие стояли намного ближе, и обе оказались пусты, что мне и требовалось. Снизу меня сейчас защищали доски и неудобство стрельбы по мне, а сверху могли снять только с таких же вышек, на которых никого не наблюдалось.

Положив карабин на перила вышки, я тщательно прицелился, выискивая наиболее удобную мишень. Меня никто не заметил, и я спокойно наводил прицел. Некая благость опустилась на меня, которую трудно было ожидать в моём состоянии, но право праведного гнева, что зрело во мне давно, сейчас нашло естественный выход, и я успокоился.

Мои мысли потекли плавно, а в голове появился холодный расчёт. Если террористы или бандиты, или… в общем, без разницы, кто вторгся в наш лагерь, напали организованной группой, значит, у них обязательно имеется предводитель. Вот кто из них? Все, вроде как, одинаковые.

У всех повязки на мордах, как у ковбоев, закрывающих лицо от песка, или, как у бедуинов из Африки, или где они там обитают. У всех разнокалиберное оружие, у большинства револьверы, у некоторых обрезы или карабины, как у меня. Есть, видимо, и гранаты, вот одна из них полетела в окно здания штаба и с оглушительным грохотом взорвалась внутри.

Так, а кто ему давал команду? Я быстро переместил взгляд на атакующих и заметил трёх людей, что выглядели несколько иначе, чем другие бандиты. Один из них обладал роскошной бородой, что даже выглядывала из-под платка, которым он закрыл своё лицо, а буйная шевелюра пряталась под котелком, нацепленным на голову.

Со стороны в этом наряде выглядел он очень странно, но видимо, на это имелся свой расчёт. Вот он выкрикнул новую команду, и сразу несколько человек побежали в разные стороны, очевидно, готовясь к окончательному штурму. Ну, ладно, щас я вас! Прильнув к ложу винтовки, я взял градус упреждения, как меня учил инструктор по стрельбе, и плавно, почти бережно, нажал на спусковой крючок.

Винтовка вздрогнула от выстрела, и почти сразу же вздрогнул бородатый террорист. Пуля вошла ему в затылок, аккуратно пробив край котелка и даже не сбив его с головы, а просто прострелив насквозь. Атакующие даже не сразу поняли, что он убит, но тем лучше для меня.

— Готов! — выразил я свои эмоции вслух, резким движением отдёрнув затвор. Дымящаяся сгоревшим порохом гильза выскочила из него и запрыгала по плохо оструганным доскам пола.

Щёлк! — и новый патрон лёг в предназначенное для него место. На этот раз я целился в того бандита, кто собирался кинуть вторую гранату в здание. Из него уже почти не стреляли, и оно уже потихоньку начинало гореть. Прицел, задержка дыхания, поправка на расстояние и ветер, плавный спуск, выстрел.

На этот раз пуля попала не в голову, а в шею, перебив кидающему позвоночник. Хрюкнув, он рухнул на землю, а граната, зажатая в его правой руке, выкатилась из неё и, проскакав по земле, взорвалась через пару секунд, осыпав всё окружающее пространство мелкими и крупными осколками.

Грохот взрыва заглушил щёлканье затвора и стук следующего патрона, вставшего на своё место. Тэкс, кто у нас тут на очереди? На очереди оказался один из непохожих на остальных людей, что с тревогой стал оглядываться по сторонам, выискивая неведомого стрелка. На свою беду, он успел увидеть меня, но оповестить об этом остальных, увы, уже не успел.

Выстрел, и ещё одна жизнь профессионального террориста оборвалась, неожиданно для него. Ну, да не он первый, не он последний. Следующий! В это время меня обнаружили. Что же, пусть так. В прицеле появился ещё один из тех, кто отличался от остальных, видимо, кураторы, выстрел, человек упал.

Кажется, на этот раз я немного поторопился и попал ему в грудь, а не в голову, а может, он сам успел среагировать. В меня стали стрелять, но далеко пока, и пули лишь щёлкали сбоку или сверху, пролетая мимо. Я наметил следующего, на этот раз рядового бандита, и вдавил спусковой крючок.

Выстрел, бандит дёрнулся и кувыркнулся в пыль, распластавшись в ней и больше не поднявшись. На этом мои успехи по уничтожению террористов себя исчерпали, и по мне открыли сосредоточенный огонь со всех направлений. Пули защёлкали, попадая то в поручень, то в стропила, поддерживающие крышу, то в доски, служащие ступеньками. Мне пришлось пригнуться и отступить, а потом и лечь на пол.

Задействовать дар раньше времени не стоит, у меня не так много сил и держать перед собой щит часами я не смогу. Да не то, что часами, мне и десять минут держать очень сложно, а бой хоть и скоротечен, но за пять минут не закончится. Тем временем, здание штаба стало не только дымить, но и гореть, оттуда уже не слышались ответные выстрелы, и анархисты, или кто они там, не думали его больше штурмовать.

Вместо этого, они начали обстреливать вышку, на которой засел я, и добивать тех, кто не успел сбежать из лагеря. Долго так продолжаться не могло и, увидев, как один из террористов стал неосторожно приближаться к моей вышке, я высунул ствол карабина наружу и выстрелил.

На этот раз попал не в грудь, а в левую руку, но ничего, крик боли возвестил меня о том, что я всё равно попал, а там разберёмся. Сразу же после моего выстрела по вышке защёлкали пули, в основном револьверные, а один из бандитов полез на соседнюю, предоставив мне поистине прекрасную мишень. Стрелять по нему из карабина оказалось менее удобно, чем из пистолета и, перехватив удобнее шварцлозе, я прицелился и нажал на курок.

Где-то с третьего выстрела я попал в него, а дальше просто добивал, чтобы уж наверняка. Как только безвольное тело скатилось кубарем вниз, я стал перезаряжать пистолет. Ну, что же, это шестой, а ещё пятеро на поляне полегло, сколько же их всего?

— Бац! И практически рядом со мной пуля пробила доску, расщепив её, одна из мелких и тонких щепочек впилась мне в правую щёку, что тут же закровоточила. Выдернув щепу, я с досадой вогнал новую обойму в пистолет и стал переползать на другое место. Заметили, гады! Откуда-то к вышке прилетела граната и, рванув внизу, завалила меня трухой и мелкими комками земли. Хорошо хоть осколки все мимо пролетели.

Пришлось пригнуться ниже, но в таком положении с вышки труднее отслеживать, что творится вокруг, а задействовать в этом плане дар я ещё не умел, если это вообще возможно. Время шло, здание штаба уже пылало, ко мне никто не приближался. Боялись. Видимо, пора мне и самому атаковать, а то, пока я спасусь, оставшиеся в живых люди, находящиеся в здании штаба, погибнут.

Что же, придётся прикрывать себя щитом. Встав во весь рост, я привёл в готовность дар и, вскинув винтовку к лицу, принялся целиться в первого попавшегося анархиста. Буквально тут же мне попался один из этих одичавших от собственной злобы людей.

Ну, что же, не зря меня многому научил инструктор по стрельбе, теперь свои знания я показываю на практике. Выстрел, бежавший споткнулся и рухнул в пыль. Клац-клац, — щёлкнул затвор, дзинь-дзинь, — отозвалась выпавшая на пол гильза. Клац-клац, — закрыл тему затвор, и я вновь прислонил карабин к перилам, прицеливаясь в новую мишень.

В меня опять стали стрелять, но более безалаберно, что ли, и слишком поспешно. Пули летели вразнобой, и каждый стрелявший пытался как можно лучше спрятаться и как можно быстрее выстрелить, чтобы успеть укрыться. Одного такого я и подловил.

Как только из-за угла палатки высунулась голова в платке, я тут же поймал её в прицел и плавно нажал на спусковой крючок. Голова дёрнулась, на брезентовую ткань палатки плеснуло красным, и человек исчез, думаю, что навсегда, и не только из моего поля зрения, но и из этого мира. Как жил, так и исчез.

Тут же в перила, на которых лежал ствол моей винтовки, ударила пуля и, переломив их, умчалась дальше. Судя по скорости и тяжести удара, стреляли не из револьвера, но вот откуда? Через секунду я осторожно поднял щит, стараясь сделать это незаметно для окружающих, и успел вовремя. Неведомый стрелок быстро передёрнул затвор и выстрелил вновь, но всё равно опоздал. Щит напружинился и, своевременно наполнившись силой дара, успел поймать пулю, нарушив её траекторию.

В этот миг я увидел, откуда стреляли. Это оказалась дыра в одной из палаток, где засел стрелок и, прикрываясь ею, выцеливал меня на вышке. Хитёр, однако, но ничего, сейчас я его…

Я тут же направил к палатке винтовку и выстрелил. Не понятно, попал или нет, передёрнув затвор, я выстрелил ещё раз, и ещё, пока полностью не опустел магазин винтовки. Ничего, у меня ещё три обоймы в наличии, хватит на всех. Из палатки больше не стреляли, да и вообще, по мне перестали стрелять и, убрав щит, я закинул винтовку за спину, а пистолет в кобуру, и кубарем скатился по лестнице.

В меня кто-то ещё выстрелил пару раз издалека, но безуспешно. Спрыгнув на землю, я огляделся вокруг и, никого рядом с собой не обнаружив, быстро побежал в сторону горящего штаба. Возле него ещё оставался один из нападавших, но сразу я его не увидел. Заметил лишь, когда попытался забежать в горящее здание, спеша на помощь оставшимся в нём. Тут один из раненых бандитов и поднял голову, и руку с пистолетом. Пришлось стрелять.

В здание я заскочил, и вслед мне бухнул ещё один выстрел, что пробил дверь, но меня не задел, и я тут же о нём забыл. Внутри клубился дым, отчего нечем было дышать. Судорожно закашлявшись, я стал отворять двери в комнаты, выискивая раненых. Комнат на первом этаже оказалось немного, всего четыре. Нашёл я только трупы, может, кто-то и остался в живых, но находился в тяжёлом состоянии, пока я не мог это проверить быстро и оказать помощь. Впереди меня ждал второй этаж.

Одна из четырёх комнат пылала огнём, войти туда я не смог. Суда по звукам, там кто-то находился, оттуда отчётливо пахло палёной одеждой и волосами, отчего меня чуть не стошнило. В другое время это возможно, но сейчас мои мысли были о другом. Надо спасти хоть кого-то, здесь же оставались офицеры, которые меня учили! — и я рванул наверх.

И в первой же комнате я обнаружил полковника, он лежал с залитым кровью лицом, сжимая в одной руке револьвер. Я прислонил руку к его шее, нащупывая пульс, он был жив, но тяжело ранен. Подтащив его ближе к выходу, я отправился искать других. В следующей комнате никого не оказалось, а в третьей и четвёртой опять нашлись раненые. В одной двое: унтер-офицер, раненый в ногу, и штабс-капитан, раненный в руку.

Они же в меня и выстрелили, как только я попытался войти в комнату, благо я успел выставить щит, предполагая подобное, и обе пули, изменив направление, ударили в косяк.

— Я свой! Студент Дегтярёв, надо выходить, там полковник тяжело ранен, а вы в меня стреляете.

— Извини, студент, обознались, сам понимать должен. Один я не вынесу ни полковника, ни унтера. Видишь, рука.

— Вижу, выходите сами, я помогу, только следующую комнату проверю.

— Давай, только быстрее.

Наученный горьким опытом, я открыл дверь ногой и отпрыгнул в сторону, после чего заглянул туда. Увы, на полу лежал в луже крови солдат, больше никого в комнате не оказалось. Развернувшись, я вывел сначала штабс-капитана, прикрывая его от нападения. Вышли мы через окно одной из комнат на первом этаже, что ещё не горела. Там капитан занял оборону, держа револьвер в левой руке, а я поднялся за унтером. С трудом выволок его из комнаты и, задыхаясь от дыма, сопроводил до окна, оставив его переваливаться через него под присмотром капитана, и вновь отправился обратно.

Обратная дорога оказалась загорожена огнём, выставив перед собой экран, я проскочил опасное место и, войдя в комнату, где лежал тяжелораненый полковник, взялся за него и потянул в коридор. Полковник оказался очень тяжёл, сил тащить его одному у меня почти не осталось, а тут ещё и дар постепенно ослабевал. Я его берёг, как мог, убирая сразу же, как только опасность исчезала, но мои возможности не безграничны, а бой всё не заканчивался.

Что может сделать один человек? Да многое может, если сильный и умелый, а я полуфабрикат, не очень сильный и ещё совсем не умелый. Однако, выбора у меня не оставалось. Я поднапрягся и, подхватив под мышки тело полковника, потащил его по ступенькам вниз. Тратя последние крохи дара на защиту от огня, протащил его сквозь плотную завесу дыма и пламени и, втянув в комнату с выбитым окном, захлопнул входную дверь, чем сразу отсёк рвущуюся в неё стену огня.

Отсёк, но на время, долго дверь огонь не задержит, но этого и не нужно, передохнув секунд двадцать, я вновь отдал карабин унтеру, что лежал недалеко от дома, и, подхватив вновь полковника, стал переваливать его тело через оконный проём.

Не знаю, как мне это удалось сделать довольно аккуратно и не навредить полковнику, но я смог, и даже успел отдышаться, когда на нас вновь напали. Вот только щита у меня уже не было, дар истончился, и силы мои ушли. Всё, финиш, только раненые и я, а вокруг враги.

Нападавших было трое, и я их скорее почувствовал, чем увидел, ведь все они являлись носителями дара, который у них оказался намного сильнее, чем у меня. Они не походили на бандитов, вернее, они действовали заодно с теми, кто напал на нас, и в кого я стрелял раньше, но до этого времени я их не видел.

Вынырнув буквально из ниоткуда, они открыли огонь издалека, на поражение. Мы вчетвером лежали у стены горящего дома, который начал чадить, и дымом от пожара заволокло всё вокруг, хотя этим он нам скорее помогал, чем мешал. Дым клубился все сильнее, и мы стали отползать от дома, опасаясь жаркого пламени, что пожирало здание и всё, находящееся там, но спасать ни имущество, ни оставшиеся там тела оказалось некому.

Полковник не мог сам идти, и мы со штабс-капитаном потянули его прочь от здания. Унтер в это время стрелял сквозь дым, пытаясь прикрыть нас, а я машинально выставил щит, держа его не в полную силу. Ну, а дальше началось.

Глава 19

Кринж

Высокий господин со светлыми волосами, сейчас затянутыми под пиратскую косынку тёмно-серого цвета, сжимая в руках короткое ружьё, с недовольной гримасой на лице смотрел в сторону горевшего здания штаба. Он и двое его людей находились совсем недалеко, возле большой палатки, в которой когда-то располагалась столовая.

Звали этого человека по-разному. В семейном кругу он значился Джеймсом, в официальном Джеймсом Оберроном, а в качестве агента — не счесть числа его имён и фамилий. Сам он предпочитал себя называть просто — Кринж.

Он уже выполнил одну из поставленных ему задач, и люди из его команды увозили пойманных в лагере заложников, из числа студентов, но сейчас всё пошло не по плану. За нападением на лагерь он наблюдал через бинокль, скрываясь в редком перелеске. Двух студентов с титулом «барон» они поймали почти в самом начале нападения и, оглушив, увезли на крестьянской телеге в заброшенное поместье, а сам он с двумя помощниками остался, чтобы подчистить следы.

Сейчас, взобравшись на самую дальнюю вышку, он наблюдал за тем, как его план рухнул, и с громким треском продолжал разваливаться дальше. Он не сразу понял, кто вмешался в запланированный ход событий и откуда стреляют, а когда понял, оказалось поздно. Глупец Хайри погиб в числе первых, как так получилось, он не стал гадать. Может, это случайность, а возможно, стрелок оказался на редкость понимающим человеком и сразу смог выделить главаря напавших.

Увидев погибшего Хайри, Кринж не расстроился, скорее наоборот, испытал чувство удовлетворения, такое, когда твою работу делает за тебя кто-то другой. Самое главное, что Хайри успел сделать основную работу и потом оказался не нужен, а смерть его людей только облегчала задачу. Поэтому Кринж и не вмешивался в битву, ожидая, когда и какой конец наступит для каждого из нападавших. С этой целью он переместился из лесополосы на вышку, где, заняв наиболее выгодную позицию, стал наблюдать за всем происходящим.

С вышки, через бинокль прекрасно просматривалась вся территория лагеря. Вот только, оказалось, сложно рассмотреть стрелка, потому что тот всё время прятался на противоположной, самой дальней от Кринжа вышке. Неизвестный стрелок успешно справлялся с собственной задачей, отстреливая сброд, нападением заставший врасплох военно-полевой лагерь.

Интересно, кто он? Рассмотреть стрелка удалось только, когда тот изволил спуститься с вышки и броситься на помощь горевшим в здании. На удивление, он оказался очень молод и, судя по его мундиру студента одной из инженерных академий, участник сборов. Интересно, что за фрукт⁈

И стреляет хорошо, и умом не обижен, смог быстро разобраться в ситуации и даже оружие откуда-то достал. Хотя, карабин знакомый, это он с убитого снял, а вот пистолет, который студент держал в руке, Кринж видел впервые в жизни.

Нет, сам по себе пистолет, судя по его внешнему виду, не являлся самоделкой или какой-то секретной разработкой. Да и стрелял, как вполне обычное оружие, просто модель казалась очень редкой, скорее всего, тевтонской. Странно, что именно такой он не видел во время своих заданий.

Кринж любил приключения, потому и выбрал такой путь. Другой бы давно не выдержал всего того, что он испытал, и уже «склеил» ласты, или «откинулся» на тот свет. А Кринж только шёл вперёд, наслаждаясь своей хищнической природой, и вот сейчас он увидел перед собой весьма интересного субъекта, такому только дай вырасти, и он переплюнет всех своих учителей.

Поэтому вырасти ему и не следует давать, это противник, и весьма серьёзный, хоть и пока юный. Между тем юнец походя пристрелил раненого. Кринж только одобрительно покачал головой, врагов не следует оставлять за спиной, особенно тех, кто ещё может держать оружие, а раненый мог, за что и получил пулю в голову. А дальше студент рывком распахнул дверь и скрылся за ней.

Кринж ещё немного подождал, надеясь, что проблема решится сама собой и юнец погибнет, спасая других. К сожалению, в этот день судьба не благоволила Кринжу, и вскоре с одного из окон первого этажа вывалился раненый в ногу унтер, которому помогал давешний студент. Кринж улыбнулся, что же, самому пристрелить этого юного фрукта — честь для него, да и для самого студента тоже.

Рисковать Кринж не собирался, да и время уже поджимало, поэтому, кликнув двух своих людей, что заняли оборону вокруг вышки, стал спускаться с неё. Стрелять с самой вышки он счёл нецелесообразным, слишком далеко и нет возможности легко добить объект. Они неспешно направились к зданию и подошли как раз, когда студент смог вытянуть из горевшего дома троих, один из которых даже идти не мог. Кринж оценил самоотверженность юноши, с сожалением подумав, какого храбреца придётся тупо пристрелить.

На то, что юнец сможет оказать ему и его людям какое-то организованное сопротивление, он не рассчитывал. Не то, что недооценивал, а давно наблюдал за ним и понял, что студент обладатель какого-то защитного дара, но силы его не безграничны, он его часто использовал, и потому одна массированная атака с их стороны, и всё закончится.

Главное, что закончить нужно эффектно, чтобы потом было, о чём вспомнить долгими зимними вечерами, сидя возле горящего камина, держа в руке шотландский виски с острова Айленд и куря трубку с кубинским ароматным табаком. А рядом, на каминной полке скалил бы зубы череп твоего врага, обёрнутый в серебряную оправу, как какой-нибудь кубок в одном из масонских закрытых клубов.

Жизнь довольно пресная штука, поэтому её нужно прожить так, чтобы осталось много врагов, но все они должны уйти из этой жизни до тебя, а не после. Умри ты сегодня, а я завтра! — вот этот принцип Кринж и исповедовал, а сегодня как раз случился именно такой вариант.

Кринж обладал настоящим боевым даром, что большая редкость, даром усиления действия холодного оружия. Ему достаточно было взять в руки нож, чтобы с его помощью полосовать всё, что угодно, на расстоянии одного метра. Не бог весть, какой мощный дар, но всё же. Двое его сопровождающих никаким даром не обладали, но являлись профессионалами своего дела, и убивать умели, из чего угодно.

Они подкрались, как раз в тот момент, когда студент вытянул из здания всех, кого ещё можно было спасти. Здание разгоралось, клубы дыма и вырывающегося огня били в разные стороны, частично закрывая спасшихся.

Кринжу это не мешало, он знал, что они прекрасно справятся с двумя калеками и одним юнцом, которому просто повезло. Дело не стоило и пяти минут, тем более, у них имелось оружие гораздо мощнее, чем у спасшихся. Кринж хотел убить врага максимально эффектно, и в тоже время быстро. Он кивнул своим сопровождающим, указав на унтера и штабс-капитана, себе взяв мальчишку. Что ж, пяти минут достаточно, а дальше надо уходить.

Они рассредоточились, окружив склавских военных, и открыли огонь. Вскинув к глазам очень короткий карабин, Кринж поймал в его прицел юношу, и тут студента прикрыло облако дыма. Стрелять наобум Кринж не собирался, пришлось ждать, пока ветер отнесёт дым в другую сторону. А вот его коллеги начали стрельбу, но густой дым помешал и им, а их цели залегли и начали стрелять в ответ.

В здании загорелось что-то, дающее очень сильный дым, оно зачадило плотным чёрным облаком, которое благодаря ветру не стало подниматься вертикально вверх, а склонилось в сторону, прикрыв тем самым всю троицу. Пардон, четверых склавцев. Досадная случайность! Хотя, слишком много получилось случайностей. Кринж почувствовал, что их охота грозила затянуться, а это дополнительный риск, тревога уже поднята, и помощь скоро придёт.

Конечно, по времени ничего предугадать невозможно, пока узнают, пока доберутся, но совсем недалеко есть воинская часть, километров в восьмидесяти. Как только до них дойдёт весть о произошедшем здесь, то они обязательно явятся, причём, максимально быстро. Да, не стоит терять времени, надо добить и уходить!

— Подходим ближе, стрелять на поражение! Времени нет.

Оба его подельника согласно кивнули, перезарядили оружие и осторожно стали приближаться, стараясь не попасть под прицел противника. Внезапно клубы дыма шевельнулись, и они увидели, как вся троица калек во главе со студентом переползает уже совсем в другом месте.

От такой неожиданной картины Кринж впал в ступор, он никак не ожидал увидеть их практически с другой стороны здания, и когда успели? Ладно, разберёмся потом, а сейчас нужно добить.

Кринж прицелился и нажал на спуск, его карабин дрогнул, пуля пронзила тело студента, но тот не упал, а стал недоумённо крутить головой, пытаясь рассмотреть, откуда стреляли. Его люди тоже выстрелили по военным, результата никакого.

— Что за… — Кринж быстро перезарядил винтовку и вновь выстрелил, и тут по ним защёлкали ответные выстрелы. Он каким-то шестым чувством осознал, что в него стреляют, и успел пригнуться, а вот его двоим подчинённым повезло гораздо меньше.

Они тоже успели сделать ещё по выстрелу, а один даже три выстрела, воспользовавшись пистолетом, но все их пули ушли неизвестно куда, а ответные попали точно в цель. Одного ранило, другого же убило наповал метким попаданием в голову. Раненый стал отступать, бешено отстреливаясь из пистолета, но сразу три выстрела не оставили ему никаких шансов на спасение, и он рухнул на землю, широко раскинув руки с зажатым в одной из них пистолетом.

В это время ветер вновь изменил направление, и с глаз Кринжа буквально спала пелена. Он внезапно для себя увидел, что та картина с тремя противниками неверна, она развеялась, как дым, сдутая мощным порывом ветра. На месте трёх склавцев сейчас виднелась только обгорелая стена здания, сыплющая во все стороны искрами, почерневшая от пепла трава и труп какого-то студента, что здесь лежал ещё до начала их стычки. Больше ничего!

Кринж резко развернулся в другую сторону, одним движением вытянул из-за пояса короткий револьвер и выпустил весь барабан в обнаруженных совсем с другой стороны людей.

«Меня обманули!» — скрипнув зубами, подумал он, — «но каким образом?» — эти мысли промелькнули в его голове, пока тело, повинуясь раз и навсегда вбитым когда-то в него рефлексам, стремительно убиралось с линии огня. Однако, до спасительной стены палатки, что прикрыла бы его от сосредоточенного огня трёх противников, оказалось слишком далеко, и он просто рухнул на землю, стремясь спастись. Вновь выстрелил его карабин, на этот раз разрывным патроном, но лёжа в неудобном положении и месте, стрелять оказалось сложно, и он промахнулся.

В него тоже выстрелили, пули прошли над головой и одна слева от него. Время шло, отстреливаться из карабина стало неудобно, и он оставил его, лихорадочно перезаряжая свой револьвер. Впрочем, никто не пытался к нему приблизиться, просто не давали подняться из травы, и он стал отползать, внимательно наблюдая за своими противниками.

Всё же, двое из троих ранены, скоро их силы иссякнут, можно обойти здание и вступить с ними врукопашную с помощью своего дара. Так он их на куски порежет, только бы быстро уйти, и он вновь заскользил назад, отползая под прикрытием дыма, что валил густыми клубами, заволакивая всё вокруг.

* * *

Я решил долго не держать активным щит, он мог мне понадобиться в совсем уж критической ситуации, которая пока, по моему мнению, не наступила. И что тогда? Поэтому я убрал его и положил находившегося без сознания полковника на землю. А дальше мы все увидели, как к нам приближается трое вооруженных людей, одетых в полувоенную форму.

Хотя, вернее сказать, они уже давно приближались к нам, вероятно, от них-то мы и отстреливались, другие бандиты сбежали, или остались тут, вон три трупа валяются неподалёку. А эти оказались мало похожими на обычных бандитов, на их лицах отсутствовали повязки, да и сами лица были какие-то серые и незапоминающиеся. Такого встретишь ясным днём, посмотришь, а через минуту уже и вспомнить не сможешь.

Все трое имели в руках оружие посерьёзнее, чем у нас, судя по виду. Один сжимал маузер, другой — короткую тупорылую винтовку или карабин, у третьего присутствовали два револьвера. Они изготавливались к стрельбе. Я понял, что счёт идёт уже на мгновения, мы их увидели, несколько минут сможем продержаться или попытаться продержаться, но потом что?

Мой дар просел уже почти на три четверти, унтер ранен в ногу, капитан в руку, они перевязали себя, как умели, но долго не продержатся, и вряд ли вообще будут находиться в сознании из-за болевого шока и кровопотери. А что я один смогу сделать против трёх наёмных бандитов? Да ничего, продержусь несколько минут, и меня подстрелят, дар-то уже на исходе, а что, если?!.

Тут порыв ветра скрыл нас дымом, и возникшая у меня в голове идея сразу же стала реализовываться, я даже не думал, а действовал, чисто интуитивно, создавая проекцию всех нас и перемещая её на другую сторону здания. Сама проекция не расходовала много моих сил, я уже привык её держать, точнее, картину создавать и держать, а тут она больше походила на остановившееся мгновение, то есть, на фотографию.

Создав картину себя, капитана и унтера, обороняющихся от врагов, я переместил её в нужную сторону и стал поддерживать в ней жизнь, благо уже навострился это делать, получалось похлеще немого кино. Надеюсь, что в горячке боя, да ещё в условиях плохой видимости, враги не поймут, что видят мираж, и поддадутся на мою провокацию. Так и получилось!

— Смотрите, они сейчас отвлекутся на картину, что я создал с помощью своего дара, и ошибутся, тогда стреляйте по ним! — крикнул я унтеру и штабс-капитану и сам приготовился к стрельбе. А дальше мы смогли плотным огнём подстрелить двоих, и тут раненый унтер потерял сознание. Мы остались вдвоём со штабс-капитаном против самого сильного противника.

Держать картину я больше не мог, нужно подкопить ещё сил для последнего боя. Нас осталось двое против одного, но матёрого боевика, а ещё у штабс-капитана закончились патроны, и он полез за оружием унтер-офицера, и в это время противник нас атаковал.

Всё произошло очень быстро. Вот он вроде только лежал в траве, а вот уже, оказывается, отполз далеко в сторону и, привстав, добежал до ближайшей палатки, за которой и укрылся, начав нас расстреливать с близкого расстояния.

Из револьвера стрелял он метко, и одна из пуль попала в плечо капитану, бросив его на землю от боли, причём, попала она ему опять в раненую руку. Всё, я остался один! До этого момента в моей крови бродил адреналин и бацилла бесшабашности, но увидев, как упал на землю капитан, я внезапно осознал, что теперь в моих руках судьба трёх человек, не считая моей собственной.

Мне вообще на себя наплевать, я никогда не задумывался о своей судьбе, как получалось, так и было. Конечно, за себя я всегда постою, но это за себя, а здесь речь шла уже о трёх жизнях людей, которые намного старше меня, я остался один за всех, а сил нет.

Это я отчётливо понял, когда наёмник стал стрелять в меня. О том, что этот человек наёмник, я понял интуитивно, больно профессионально этот человек себя вёл, и стрелял очень грамотно, не хуже, чем мой инструктор, да и одет весьма интересно, нетипично для террористов.

Пули засвистели у меня над головой, отчего я рухнул в траву и перекатился несколько раз, чтобы исчезнуть из поля зрения стрелка, а потом ещё и отполз в сторону. Клубы дыма от здания прикрыли мой отход, но я вовсе не был уверен, что меня не отслеживают. Я высунулся из травы и стал целиться из шварцлозе, пытаясь увидеть своего противника.

На какой-то краткий миг он показался из-за угла палатки, и я сразу же нажал на спусковой крючок. Два выстрела разорвали неустойчивую тишину, но я промахнулся. В ответ бахнул выстрел из винтаря, как я его назвал, и совсем рядом со мной пронеслось несколько свинцовых градин, как будто в меня выстрелили не пулей, а дробью. Я уткнулся лицом в траву, стараясь вжаться в неё полностью.

Вслед за винтовочным выстрелом прогремело два револьверных, что-то вжикнуло, и я почувствовал, как по моему плечу потекла кровь. Опрокинувшись на бок, я отполз в сторону и, прислонив другую руку к плечу, отнял её и увидел на ладони кровь

«Я ранен! Но как же так⁈» — мысль мелькнула и тут же пропала, и в этот самый миг я ощутил весь груз ответственности за происходящее, ведь если я сейчас погибну, то вместе со мной погибнут и те, кого я спас!

Волна жара прошла по телу, отчего кровь из раны заструилась ещё сильнее, и я понял, что меня на самом деле задело лишь вскользь, а не всерьёз ранило. Так чего я тогда сопли жую, у меня же ещё остались крохи дара? Да, мне плохо, я немного ранен, силы дара почти не осталось, но на кону стоят четыре жизни: моя и моих невольных подопечных.

Все эти мысли мелькали в голове, наверное, со скоростью света, я отвлёкся, и следующий выстрел моего врага чуть было не убил меня. Пуля срезала кусок воротника, за малым не пробив шею, и унеслась куда-то вдаль, а я вдруг понял, что следующий выстрел моего врага станет для меня последним.

Я напряг дар, но сил на защиту явно не хватит, пуля сможет её пробить, тем более, что я своего врага плохо видел, он старше и опытнее меня, и умеет предугадывать чужие действия. Остаётся лишь одно: создавать иллюзию. Собрав оставшиеся крохи дара, я изобразил картину встающего и убегающего меня.

Картина сформировалась, ожила и начала работать, а я остался на месте, приподняв голову и внимательно осматривая местность, высматривая, откуда мог стрелять враг. Вот он! Грянул выстрел, пуля прошила тело бегущего второго меня, я подыграл врагу, заставив иллюзию тела застыть на месте, скорчиться и медленно начать падать на землю.

Не знаю, что подумал стрелок, но вслед за первым прозвучали ещё два выстрела из револьвера, заставив иллюзию дрогнуть. Тело моего двойника по моему приказу рухнуло на землю и там застыло в нелепой позе. У меня ещё оставались крохи дара, и я продолжал поддерживать жизнь в картине, стремясь наверняка поймать на этом врага. И он — таки поймался! Я, наконец, увидел его и, наведя прицел пистолета, нажал на спусковой крючок.

Выстрел, выстрел, выстрел! Я стрелял, пока не опустел весь магазин, смотря, как дёргается от пуль тело моего противника. В это время мой иллюзорный двойник распался, перестав подпитываться моим даром, и враг понял, кто в него стрелял, но это оказалось слишком поздно. Он успел ещё взмахнуть рукой, что-то сделав, после чего упал и больше не двигался.

Последней эмоцией Кринжа оказалось недоумение: как его, прожжённого убийцу и наёмника, обвели вокруг пальца? И кто провёл? Какой-то никому не известный юнец! Он ничего не успевал сделать, ловя своим телом пули, и принял последнее, максимально лучшее решение. Отбросив пистолет, Кринж выхватил из ножен кинжал и последним волевым усилием задействовал свой дар, ударив в ответ, после чего умер. Он сделал, всё что смог…

Этот его взмах оказался для меня чуть ли не фатальным, так как враг имел боевой дар, о чём я не знал, как не догадывался и о самой природе его дара. Я лишь услышал свист разрезаемого невидимым лезвием воздуха и ощутил жгучую боль на лице. Кровь хлынула из большого, но неглубокого, как потом оказалось, разреза. Я схватился за лицо и, шатаясь, стал ощупывать себя, боясь только одного, чтобы рядом не обнаружился ещё кто-то из врагов. Шварцлозе, что я держал перед лицом, когда стрелял, потерял половину ствола, срезанного вчистую моим противником. Видимо, это и помогло мне выжить и не получить фатальную для себя рану. Оружие приняло на себя основной удар дара врага и ослабило его.

Я огляделся по сторонам, мне повезло, никого из врагов рядом больше не оказалось. Все, кто выжил в этом бою, успели сбежать, остальные остались лежать и угрозы для меня не представляли. Между тем, разрез, нанесённый невидимым оружием, изрядно сочился, вкупе с раной на руке он заставлял меня терять много крови. Я чувствовал, что силы мои на исходе, нужно остановить кровь и заняться осмотром оставшихся в живых. Их раны тяжелее, мои всё равно скоро покроются коркой, и не так опасны, как у них.

Я разговаривал сам с собой, пытаясь собрать последние силы для оказания помощи другим, но кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, а правая рука начала неметь. Хотелось упасть и заснуть. А ещё я чувствовал дикий голод, это о себе давали знать последствия истощения дара.

Шатаясь, я принялся снимать с себя мундир и рвать рубашку, чтобы перевязать собственные раны. Получалось не очень хорошо, но я старался и успел кое-как перевязать себе руку, как мне стало совсем плохо, и я свалился на землю, немного не дойдя до стонущего от боли штабс-капитана.

Не знаю, терял ли я сознание, но очнулся довольно быстро. Кровь заливала лицо, хотя сочилась уже не так интенсивно, я понимал, что нужно вставать и идти. Куда идти — не знал, что делать дальше — тоже, сознание помутилось, и я вновь упал. Упал и не смог подняться. Раскрыв глаза, я глядел на далёкое-далёкое небо, что радовало своей небесной синевой и чистотой, на меня снизошло благоговение, и я закрыл глаза.

Глава 20

В преддверии войны

Дежурный телеграфист воинской части, располагавшейся на окраине города Ливны, спокойно принял дежурство, вывел каллиграфическим почерком в журнале приёма-сдачи свою роспись и отложил его в сторону. Сегодняшний день не грозил никакими потрясениями и авралами. Обычный вторник.

Это понедельник тяжёлый день, начальство бегает, как укушенное за одно место бешеной собакой, подчинённые резвятся после полученной взбучки от командиров, солдаты усиленно топчут плац или страдают на стрелковой подготовке, а во вторник все уже успокаиваются, и служба после выходного дня вновь приходит в основное русло.

Время до обеда прошло в спокойной обстановке, доставили пару не слишком срочных телеграмм, да пришло несколько депеш и справок по телеграфу, на этом всё. Обед прошёл по распорядку, а вот после обеда началось что-то невообразимое. Сначала принесли одну телеграмму, а потом все словно с цепи сорвались.

Впрочем, прочитав текст второй телеграммы, дежурный телеграфист ужаснулся написанному, полностью сосредоточился на своей работе, и не прогадал. Телеграммы пошли потоком, как наверх, так и в обратную сторону, и чем дальше, тем более ужасным и катастрофичным оказывалось их содержание.

Воинскую часть подняли по тревоге, и через полчаса она почти полностью опустела, на месте остались только дежурные службы, да прибывали те, кто оказался в это время где-то на стороне или на отдыхе.

Весь остаток дня телеграф лихорадило, как и всю империю, в разных уголках которой произошли аналогичные нападения. В основном, они закончились намного худшими последствиями, но где-то тайный враг не смог ничего достигнуть и, умывшись кровью, затаился.

Через двое суток после всего произошедшего император Павел Пятый созвал экстренное совещание, на котором присутствовали руководители всех силовых министерств и генерал-губернаторы, из числа самых доверенных лиц. Более никого не позвали. В воздухе отчётливо запахло войной.

Император вошёл в зал, когда там уже находились все приглашённые, опоздав минут на пять, что за ним ранее не наблюдалось. Никто этому и не подумал удивляться, понимая, что происходит сейчас в империи. Император обвёл всех внимательным взглядом, словно беря на карандаш, и начал.

— Господа! Я созвал вас здесь и сейчас для того, чтобы принять экстренные меры по поддержанию в нашей империи конституционного порядка и защиты наших граждан от внешнего и внутреннего врага. Позавчера произошло несколько нападений, вследствие которых мы потеряли много одарённых юношей убитыми и ранеными, и если раненых мы сможем поставить на ноги, то убитых не вернуть. Все вы знаете, насколько много я приложил усилий, дабы оттянуть, как можно дальше, сроки проведения войны, но нас постоянно провоцируют. И вот последняя из акций перешла все границы. Нам не выгодна эта война, она выгодна Европе, как в общем, так и по отдельности. Я, надеюсь, что это все понимают… Господин начальник отдельного корпуса жандармов, попрошу доложить, сколько выявлено нападений и наши потери!

— Есть!

Мрачный генерал Аврамов Евгений Авксентьевич шагнул к трибуне и, заняв место за ней, стал озвучивать доклад, который помнил наизусть. Да и как не запомнить то, что он изучал в последние два дня и две ночи⁈ Удар оказался неожиданным, отсюда и последствия. Они готовились к одному, а получили совсем другое, и ведь всё отдали под охрану военному министерству, и, тем не менее, всё получилось совсем не так, как должно.

— Всего, Ваше императорское Величество, было организовано двенадцать военно-полевых лагерей, нападение произошло во всех двенадцати. В двух из них оно отбито, атакующие уничтожены, десять человек взято в плен. В трёх лагерях положение дел спасли находившееся в них военные, по каким-то причинам не покинувшие его с оружием, там нападение отбито и потери относительно небольшие, особенно, среди студентов. Итого: в пяти из двенадцати лагерей с атакой справились, в остальных семи военно-полевых лагерях нападение привело к весьма печальным последствиям.

Император помолчал, сдерживая эмоции.

— Так, и что по тем лагерям, почему в них не отбито нападение?

— Враг оказался очень хитёр, к каждому случаю подошёл индивидуально, найдя слабые места и атаковав в то время, когда лагеря уже стали расформировываться, а охрана со всем оружием удалилась к местам своего постоянного размещения.

— Так, а что нам доложит по этому поводу военный министр, почему не дождались убытия студентов и только после этого не отправили войска по казармам?

Военный министр, конечно же, мог ответить, но по факту ответить ему оказалось нечего, потому как ответ его грозил оказаться риторическим. Сборы организовывались в первый раз, регламент новый и не апробированный, дело близилось к завершению и, собственно, ничего удивительного в том, что войска снялись немного раньше, не было. Однако, враг думал точно также, и ударил в нужный момент времени. Остальное уже мало могло повлиять на дальнейший исход событий и, тем не менее, повлияло.

— Понятно, что по остальным лагерям, где не смогли отбить нападение?

— Разная ситуация, есть большие потери.

— Докладывайте! — повысил голос почти до крика император.

— Слушаюсь!

После окончания доклада в зале повисла тягостная тишина.

— Это война! — внезапно для всех сказал военный министр.

— Кто организовал нападение, выяснили? — проигнорировал слова военного министра император.

— Почти.

— Почти⁈

— Дело в том, что в двух случаях неудавшегося нападения следы сразу же привели к людям, финансируемым Тевтонской империей. Два дня слишком мало для того, чтобы понять, в действительности это так или нас ведут по ложному следу. По остальным случаям поступает противоречивая информация. Полагаю, что налицо открытое провоцирование конфликта, с целью разорвать наш наметившийся союз с Тевтонской империей.

— Есть другие данные?

— Да, в ходе нападения на один из военно-полевых лагерей, что расположен под Ливнами Орловской губернии, был уничтожен иностранный агент, вместе со своим отрядом, а при проведении расследования по горячим следам обнаружены остатки его команды, державшие в заброшенном имении заложников. Мы смогли их застать врасплох, в результате чего один из них не успел покончить жизнь самоубийством и сейчас его допрашивают, кроме того, мы опознали тело руководителя их команды, это некий Кринж. Сейчас мы собираем по нему все доступные сведения, а также обмениваемся информацией по закрытым каналам связи с представителями тайной имперской полиции тевтонов. Они понимают, чем грозит устроенная провокация нашим странам, поэтому обещали предоставить нам все запрошенные данные, которые у них имеются по этому человеку, а также по всем людям, трупы которых найдены при осмотре мест нападения.

— Так-так, значит, ниточку вы, всё же, уловили, и каким образом?

— Мы успели начать разматывать этот клубок до того момента, как подключилась их служба ликвидации. Точнее, Кринж и являлся главой службы ликвидации, но по каким-то причинам не смог победить в короткой схватке с оставшимися в живых офицерами и одним студентом. А команда, которая, скорее всего, имеется у нашего стратегического противника для ликвидации уже самой команды Кринжа, не успела вовремя прибыть на место, если она вообще оказалась направлена, ибо это уже слишком сложно делать на территории иностранного государства.

— Так, и что?

— Благодаря этому проколу мы вышли на остальные группы, и сейчас идёт поиск подобных команд и освобождение взятых заложников. Уже поступили первые сообщения об этом.

— Хорошо, хоть что-то радует. Так кто же переиграл этого самого Кринжа?

— Разрешите, я об этом расскажу отдельно.

— Хорошо, тогда продолжим. Можете садиться. Прошу военного министра доложить своё видение данного нападения, а также нашей готовности к войне.

Не менее мрачный, чем начальник отдельного корпуса жандармов, военный министр шагнул к трибуне, место за которой уступил ему Авраамов, и начал доклад.

— Ваше императорское Величество! Господа! На сегодняшний день благодаря тому, что война пока ещё не начата, наша армия перевооружена с начала года на 40–45% по разным вооружениям. Личный состав проходит обучение по новой программе, кроме того, с марта месяца проведены различные военные сборы, в том числе и те, с которых пришли столь печальные вести. Мы ещё не готовы к войне полностью, но в состоянии вести боевые действия с двукратно превосходящим противником.

Император кивнул, погружённый в свои мысли, а военный министр продолжил доклад, загружая головы всем собравшимся всевозможными цифрами и данными. Наконец, его речь подошла к концу.

— Это всё?

— Да, Ваше императорское Величество!

— Вывод?

— К войне мы готовы, если удастся отодвинуть её начало до сентября, то сможем воевать на равных даже с коалициями государств.

— Ясно, это хорошо, то есть, по вашим же словам, господин военный министр, осталось самое сложное — добиться переноса войны на сентябрь, что в свете недавней провокации практически невозможно.

Военный министр молчал, не зная, что ответить императору, посчитав это за самое правильное в таком случае. Слово серебро, а молчание золото… Император, не дождавшись ответа, впал в глубокое раздумье, которое разделяли все, здесь присутствующие.

— На сегодня я прекращаю совещание, до выяснения всех обстоятельств случившегося, и тех сил, которые оказались замешаны в произошедшем. А дальше скажет своё слово и министр иностранных дел, соответствующие ноты будут направлены многим государствам. Дабы неповадно стало. На сегодня всё, пятнадцатого июля планирую собрать расширенное совещание. Сейчас прошу остаться начальника отдельного корпуса жандармов и военного министра, остальные свободны.

Через несколько минут, когда зал опустел, и остались только названные лица, император уселся в кресло и, задумчиво постукивая по столешнице серебряной зажигалкой, сказал.

— Ну, что же, Евгений Авксентьевич, рассказывайте теперь в подробностях.

— Слушаюсь, Ваше императорское Величество! В этом военно-полевом лагере всё произошло совершенно случайно. Лагерь уже опустел от военных, осталась только канцелярия, да несколько человек с оружием, которые и приняли бой. Часть студентов успела уехать, основная часть уезжала, а в самом лагере оставалось едва ли три десятка новобранцев, когда на них напали. Бой приняли штабс-капитан, старший унтер-офицер и студент барон Дегтярёв. Он, кстати, вынес из огня обоих: и унтер-офицера, и штабс-капитана, которые к тому времени получили ранения, а также тяжело раненого начальника лагеря полковника Илларионова. Кроме того, мы допросили всех выживших свидетелей, и один из них, барон фон Биттенбиндер, рассказал, что они вместе отбивали нападение на выходе из лагеря, и барон Фёдор Дегтярёв лично застрелил пятерых террористов, после чего направился в лагерь, оставив Биттенбиндера оказывать помощь пострадавшим. Позднее барон Биттенбиндер бросился на помощь своему другу, застрелив одного из бандитов, и спасал его и других раненых до прибытия врачей и помощи.

— Очень интересно, особенно по барону Дегтярёву. Это не тот ли юноша, которому я лично присвоил звание барона и премировал?

— Так точно, Ваше императорское Величество!

— Вот как? Гм, весьма, гм, весьма и весьма удивлён. Очень достойный юноша, я даже первый раз в жизни не знаю, что на это сказать. Каждые два месяца его фамилия всплывает передо мной. Видимо, это знак. Расскажите-ка мне о нём тогда подробнее, я хоть отвлекусь на время от государственных дел и озабочусь личной судьбой одного из моих подданных.

— Слушаюсь! — генерал поднапряг свою память и стал рассказывать о Дегтярёве, стараясь вспомнить, как можно больше, опуская уж совсем незначительные подробности. Рассказ оказался недолгим, и вскоре начальник жандармов Склавской империи замолк.

— Так-так, понятно, весьма интересная судьба у этого юноши, сирота, отец погиб за империю, мать, по сути, также отдала жизнь за неё. Он же постоянно на острие атаки, что весьма удивительно, зная, что он всего лишь студент-первокурсник, живущий в общежитии, и тем не менее, судя по всем случаям, он постоянно попадает в особые приключения. Кому-то и за весь век такие не достаются, а кто-то за один год проживает их больше, чем десяток людей за всю свою жизнь. Признайтесь, нет ли, в связи с этим, какой-то вашей особой каверзы?

Генерал застыл, медля с ответом, что ещё больше насторожило императора, а глаза военного министра зло сверкнули, оно и понятно, кому война, а кому и мать родна, а уж жандармов кадровые военные, мягко говоря, не очень любили, если не сказать хуже.

— Ну, так что, Евгений Авксентьевич, я прав?

— Ваше величество, вы всегда правы! А здесь ситуация следующая. Как вы заметили, данный юноша буквально притягивает к себе самые разнообразные приключения. С момента его поступления в духовно-инженерную академию мы разбирались с этим вопросом. Очевидно, что это какие-то выверты его дара, после его усиления и перенастройки в стенах академии. Но дело даже не в этом, а в том, что все его приключения связаны напрямую с самой жизнью нашей империи, и он всегда оказывается именно там, где возникают угрозы её гражданам и жизнеспособности самого государства. Эту его особенность мы заметили и, признаться, стали уделять самое пристальное внимание ему…

— И поэтому отправили его в нужный лагерь? — перебил генерала Павел Пятый.

— К нам поступила оперативная информация о нездоровой суете вокруг воинской части под Ливнами Орловской губернии, и мы решили разместить возле неё один из военно-полевых лагерей, чтобы проверить информацию и направили туда барона Дегтярёва, не ожидая подобного нападения. Никакой информации на этот счёт мы не имели. Дни сменяли друг друга, ничего не происходило, и негласный контроль был снят. Но, на всякий случай, я назначил бригаду быстрого реагирования и придал ей своим приказом высокоскоростной транспорт, дабы она смогла, как можно быстрее, прибыть на место. Все нападения пришлись на последний день сборов, как я вам и докладывал. Наши ожидания поначалу не оправдались. И вот здесь и сработал фактор Дегтярёва, который внёс флуктуацию в безупречный план противника, нарушил её и вывел нас на след врага. Как только мы получили сигнал тревоги, моя команда вылетела незамедлительно и смогла провести все те мероприятия, о которых я вам и доложил сегодня. И всё равно, мы успели буквально в последний момент.

— То есть, вы не рассчитывали, но подстраховались?

— Да, Ваше величество.

— Прекрасно, и что дальше?

— А дальше мы смогли поймать остаток команды Кринжа и теперь вытряхиваем из одного из них всю информацию. Сейчас идёт допрос, и я доложу о результатах Вашему величеству немедля. Поймали не только этих, но и двоих бандитов, из числа террористов, напавших на лагерь под Ливнами. Они немногое знают, но всё же, любая крупица информации, полученная от них, станет способствовать дальнейшему пониманию, кто и зачем организовал нападения на лагеря.

— Безусловно, но что с этим юношей?

— Барон Дегтярёв сейчас находится без сознания в одном из госпиталей, и я подозреваю, что это именно он убил Кринжа и его людей в бою, действуя совместно со спасёнными им офицерами. Его состояние очень тяжёлое, большая кровопотеря, полное истощение дара, в виду чрезмерных психологических и физических нагрузок и долгого ожидания помощи. Фактически, его спас друг, что смог поддерживать жизнь в нём и других раненых до прихода врачебной помощи. Квалифицированной помощи им пришлось ждать долго, так как все прибывшие поначалу занимались поиском и уничтожением бандитов.

— Ясно. Повелеваю! Барона фон Биттенбиндера наградить медалью и деньгами, Дегтярёва поставить на ноги, опросить, лично представить по выздоровлении. Передайте врачам моё персональное удовольствие в случае выздоровления данного барона. Герои должны жить, а герои, спасающие империю своими, пусть и невольными, но самоотверженными действиями, должны жить долго, ибо на их плечах стояла и будет стоять наша империя. Направьте лучших врачей и медикаменты для его выздоровления. Этот парень должен выжить, это мой приказ!

— Слушаюсь, Ваше величество!

— Да, господин военный министр, прошу выделить лучших военных врачей и спасти жизнь данному юноше.

— Слушаюсь, Ваше величество! — тут же отреагировал тот.

— И какие награды нашей империи, из числа высших, подходят для награждения этого весьма достойного юноши?

Военный министр на несколько секунд задумался, лихорадочно перебирая в голове все имеющиеся награды и вспоминая статут каждой. Ведь любая награда его имеет, о каждой прописано, за что и когда вручается, а также статусность награды по степеням и престижу в обществе.

— Я так понял, барон Дегтярёв уже имеет государственную награду?

— Да, Болеслав Владимирович, — отреагировал главный жандарм, — у него есть медаль «За спасение».

— Тогда его статус повышен, раз он уже один раз получил медаль «За спасение», значит, он может претендовать на… Если информация подтвердится, и он в действительности спас полковника, а также помог выбраться из огня двум другим офицерам, старшему и младшему, будучи формально ещё и их подчинёнными, то это спасение командира в бою. А если подтвердится информация, что в нападении участвовали иностранные граждане, то это четвёртая степень Георгиевского креста.

— Скорее уж, медали, Болеслав Владимирович, — смягчился император, — у нас пока не ведутся боевые действия, и сам факт участия иностранных граждан в нападении мы освещать пока не станем. Кроме того, несмотря на исключительность предложенной вами боевой награды, её статус не отразит в полной мере самоотверженности юноши. Он совершил свой подвиг в мирное, а не военное время, и согласитесь, не имея возможности сражаться плечом к плечу с другими солдатами и офицерами, его подвиг смотрится намного весомее и ярче.

— Вы правы, Ваше императорское величество, тогда ему стоит присвоить награду, имеющую двойное значение, как военное, так и гражданское, тем более, личное дворянство он уже получил из ваших рук. Поэтому предлагаю наградить Дегтярёва медалью «За храбрость».

Император улыбнулся.

— Медаль «За храбрость» он получит тоже, ведь это не первый, и даже не второй случай, когда он демонстрирует её. «За спасение погибавших» он получил, получит и «За храбрость», в счёт его прошлых заслуг. А если подтвердится информация о раскрытии против нас международного заговора, и мы сможем это ещё и доказать, то это орден, и орден с мечами. Такое моё решение, и так я повелеваю. Какой орден, я решу позже. А сейчас, господа, прошу вас отвлечься от частного вопроса и вернуться к самому главному. Война не за горами, что думаете об этом, Евгений Авсксентьевич? — обратился император к главному жандарму.

— Предполагаю, Ваше величество, начало её возможно где-то к середине августа, если ничего не изменится, в лучшем случае, в следующем году, или в сентябре.

— Болеслав Владимирович?

— Полагаю, Ваше величество, что в начале сентября, если же такого не случится, и глава МИДа сможет отсрочить войну, то всё перенесётся на следующий год, на конец весны.

— Возможно, что так, — согласился император. — Глава МИДа приложит к тому все усилия, и мы заключим союз с Тевтонской империей. В этом случае против нас никто не рискнёт воевать, но слишком многим тогда придётся поступиться и слишком скользким окажется наше положение. Тевтонцы знают, что мы в западне и обязательно воспользуются этим, но и у них есть враги, что доказало нападение, и они вынуждены с этим считаться.

Оба собеседника императора промолчали, соглашаясь с его аргументами. Трудно с ними не согласиться, когда империю зажали в тиски. Буквально ещё вчера каждое государство Европы решало свои дела по отдельности, а спустя полгода все объединились, и сделали это ради одной только цели… Ради уничтожения Склавской империи.

Все эти бла-бла-бла о союзе и долге, о преференциях и торге, о свободе и защите народов Склавской империи оказались не более, чем лёгким трёпом стаи волков, стремящихся загрызть большого бурого медведя. (Символом Склавской империи являлась двухглавая сова, но все предпочитали считать им медведя). Европа объединилась не за, а против них, и единственная империя, что выражала отличные от остальных интересы, оставалась Тевтонская.

У них имелись многочисленные разногласия, как с кельтиберийцами, так и с Гасконской республикой, на чём и играло министерство иностранных дел Склавской империи и сам Павел Пятый. С Фридрихом III его многое связывало: совместная охота, отдалённое родство и отношение к своим империям, так что он его очень хорошо понимал и потому старался вырвать любой ценой мир, вместо войны. Конечно, придётся поступиться многим, но необходимо продлить мир, хотя бы ещё на год, а дальше они смогут вырваться из этого порочного круга, смогут…

— Господа, я вас больше не задерживаю, — отвлёкся от своих дум Павел Пятый и, поднявшись, вышел из помещения, более не обращая внимания ни на одного, ни на другого своего собеседника.

И главный жандарм, и военный министр встали вслед за императором, подождали, когда тот выйдет, и также покинули зал, не разговаривая друг с другом. Жандарм вскоре покинул императорский дворец, а военный министр задержался, встретив своего давнего друга графа Васильева, от которого у него почти не имелось тайн, почти.

— Болеслав!

— Владимир!

— Ты с совещания?

— Да, а ты какими судьбами во дворце, Владимир?

— Император вызвал на аудиенцию, — они обменялись крепким рукопожатием.

— Какие новости, Болеслав?

— Готовимся к войне, из самого последнего: обсуждали нападение на военно-полевые лагеря, где учились студенты-первокурсники разных академий.

— Слышал о том, и много потерь?

— Много, — помрачнел министр, — если бы это простые солдаты оказались, то потерь мало, но здесь инженеры, элита, многие обладали даром. Не хочу даже вспоминать, что выслушал от императора, да и подловили нас, не думал, что эти гады всё так тонко рассчитают.

— На то они и гады, чтобы рассчитывать тонко, иначе бы ничего не получилось. Против нас давно ведут войну, я уже в этом не сомневаюсь. Все террористы — это не идейные идиоты, которые ратуют за свободу, это иностранные наёмники, что прячутся в толпе прекраснодушных идиотов, а подчас и людей с психическими отклонениями. Работа у них такая.

— Знаю, но от того не легче.

— Понимаю. А с инженерно-духовной Павлоградской академии многие погибли?

— С Павлоградской? Дай-ка вспомнить… Один или двое, и ещё один без сознания лежит в тяжёлом состоянии, император приказал лично принять все меры к его спасению, наградить хочет. Герой потому что, — предвосхищая вопрос графа, сказал министр, — и герой настоящий, хоть завтра в бой посылай. Да, а казалось бы, обычный барон, совсем недавно получивший дворянство.

— Не барон ли Дегтярёв случайно? — вдруг догадался граф.

— Да, а ты откуда знаешь? — удивился министр.

— Да так, слышал о нём уже не раз.

— Ааа, понял, так это же тот, который нам всем картину покушения на Великого князя показывал! Тогда понятно, а у тебя с ним, вроде, дочь учится?

— Не с ним, на другом факультете.

— Ясно, хорошая партия для твоей дочери. Умён, храбрец, баловень судьбы, но достигает всего сам, если выживет, конечно. Император, если решит наградить его, то наградит не просто абы чем, а по-царски, заслужил того этот Дегтярёв. Хотя, нет пока у него ничего, что подвигло бы аристократических отцов отдать за него дочь. Слишком горяч и беден. Ну, да ладно, пора мне уже бежать, опаздываю на своё собственное совещание.

— Да-да. Понял, спасибо за сведения.

— Всегда рад тебя видеть, Владимир!

— Взаимно! — и вновь пожав друг другу руки, они разошлись.

Граф Васильев некоторое время стоял, переваривая в голове только что полученную информацию, а потом неспешно направился в сторону входа во дворец, временами покачивая головой в глубоком раздумье. И вновь этот юноша смог удивить его.

— Ох, уж этот Дегтярёв! — один раз вслух вырвалось у него, — главное, чтобы выжил, — сказал он про себя и вошёл во дворец.

В голове у графа мелькнула мысль: а может и вправду, отдать за такого свою дочь, но он сразу же отмёл её в сторону. Пусть сначала этот юноша выживет и докажет свою состоятельность, как моральную, так и материальную, а уж партию подобрать ему завсегда успеют. Молод ещё, рано ему жениться, тем более, на графине. И граф, окончательно отринув эту мысль, переключился на размышления о собственной аудиенции у императора.

Content

Конструктор живых систем: Преддверие войны

Глава 1 Женевьева

Глава 2 Крестополь

Глава 3 Грабители

Глава 4 Академия

Глава 5 Суд

Глава 6 Весна

Глава 7 Дирижабль

Глава 8 Больница

Глава 9 Император

Глава 10 Фон барон

Глава 11 Елизавета Синегреева

Глава 12 Женевьева

Глава 13 Женевьева и Лиза

Глава 14 Лагерь

Глава 15 Стрельбы

Глава 16 Военный лагерь

Глава 17 Окончание сборов

Глава 18 Нападение

Глава 19 Кринж

Глава 20 В преддверии войны