Гийом Совэ

Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы)

УДК [329.12: 321.7](091)(47+57)«1987/1993»

ББК 63.3(2)64-412

С56

Редактор серии А. Куманьков

Перевод с французского А. Герцик (введение, гл. 1–5), Г. Совэ (гл. 6–7, заключение)

Гийом Совэ

Потерпевшие победу: Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы) / Гийом Совэ. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Эпоха перестройки и окончания холодной войны была временем взлета либеральной интеллигенции, оказавшейся в этот период на авансцене политического театра. Почему этот подъем был столь непродолжительным, а падение – столь драматичным? Книга Гийома Совэ показывает парадоксальную и трагическую судьбу интеллектуалов, которые, поддерживая концентрацию власти в руках просвещенного реформатора, способствовали подрыву собственного политического проекта. Автор исследует сложную систему взаимоотношений между интеллигентами и властью на излете советского проекта, а также реконструирует систему ценностей, в рамках которой действовали главные акторы перестройки и демократических реформ. В центре внимания оказываются полемика внутри либеральных кругов, их взаимоотношения с националистами и коммунистами, принципиальные решения и компромиссы, на которые приходилось идти сторонникам демократии, и другие важнейшие аспекты политического становления современной России. Гийом Совэ – политолог, преподаватель Университета Монреаля.

На обложке: академик Андрей Сахаров и председатель Совета группы Борис Ельцин по окончании заседания Межрегиональной депутатской группы на II Съезде народных депутатов. © Игорь Зарембо / РИА Новости

ISBN 978-5-4448-2819-9

Subir la victoire. Essor et chute de l’intelligentsia libérale en Russie (1987–1993)

Édition Originale © Presses de l’Université de Montréal.

© А. Герцик, перевод с французского предисловия, гл. 1—6, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

В конце 1980‑х годов Россия оказалась в эпицентре ударной волны, которая перевернула историю страны и изменила облик мира[1]. Михаил Горбачев, генеральный секретарь Коммунистической партии, начал обширную программу реформ, известную как перестройка, которая ознаменовала переход к демократии и рынку, дала свободу странам-сателлитам социалистического лагеря и положила конец холодной войне. Горбачев невольно открыл ящик Пандоры, из которого появились все противоречия Советского государства: экономическая отсталость в сравнении с капиталистическим Западом, сепаратистские движения, волна протестов против привилегий номенклатуры и т. д. В результате ожесточенной политической борьбы СССР был окончательно распущен в декабре 1991 года, к большому удивлению многих советских граждан и иностранных правительств. На руинах социальной империи, которая считалась незыблемой, возникла новая Россия, нащупывающая свой путь в сообщество капиталистических демократий.

Одним из наиболее примечательных эпизодов этого бурного периода стал впечатляющий взлет советской либеральной интеллигенции в общественной жизни России, за которым последовало ее стремительное падение после перестройки. Нам следует в полной мере оценить значимость этого явления, исключительного как с политической, так и с интеллектуальной точки зрения. Открытость публичной сферы, постепенно ставшая реальностью после десятилетий жестокой цензуры, пробудила море надежд и жажду новых идей. Горбачев призывал интеллигенцию высказывать свое мнение и открыто обсудить проблемы, с которыми сталкивается страна, чтобы поддержать путь реформ и ослабить позиции тех, кто им сопротивлялся. Это было начало золотой эры для советских интеллектуалов, которые стали любимцами газет, журналов и телевизионных программ. Французский литературовед Жорж Нива, давний и тонкий знаток российского общества и русской культуры, свидетельствует: «Интеллигенция нашла в перестройке свой идеальный режим <…> телеэкраны и толстые журналы боролись за [ее] расположение. Это было время, когда каждый день я узнавал на экране своих друзей из московской интеллигенции»[2]. Начиная с 1987 года основным бенефициаром этой медийной манны становится так называемая либеральная интеллигенция, поскольку ее представители отстаивают видение социализма, которое включает в себя многие либеральные идеи: представительную демократию, права человека, верховенство закона, рыночную экономику и т. д.[3] Многие из советских либеральных интеллектуалов, чья известность раньше не выходила за пределы узкого круга посвященных, внезапно стали знаменитыми: их статьи регулярно появлялись в крупнейших национальных СМИ, их приглашали выступать на конференциях по всей стране и за рубежом. Их влияние на общественное мнение в то время было таким, о котором их западные коллеги могли только мечтать. Чтобы проиллюстрировать это, приведем обычную сцену времен перестройки: ранним зимним утром десятки советских людей регулярно выстраивались под снегом в очередь перед газетными киосками в надежде получить в руки свежий номер «Нового мира» или «Знамени», аскетично оформленных черно-белых интеллектуальных журналов, в которых мелким шрифтом на некачественной бумаге печатались многостраничные статьи. Чем можно объяснить такое интеллектуальное рвение? Причина проста: эти журналы предлагают ранее запрещенные литературные тексты и полемические статьи, которые раздвигают все мыслимые и немыслимые границы дозволенного после долгих лет замалчивания. От Калининграда до Владивостока обсуждаются преступления Сталина, демократизация, а вскоре и преступления Ленина и Коммунистической партии. В условиях советской власти либеральная интеллигенция привлекла на свою сторону широкие слои городского и образованного населения, которое оказалось политически активным. На самом деле роль этих интеллектуалов не ограничивалась сферой идей. Как только весной 1989 года состоялись первые полудемократические выборы, некоторые из этих интеллектуалов включились в новую политическую деятельность. Известность в средствах массовой информации, которую они приобрели в предыдущие годы, позволила им возглавить демократическое движение, чье противостояние Коммунистической партии имело оглушительный успех. Это движение организовало крупнейшие в истории страны демонстрации и привело к власти Бориса Ельцина, ставшего главным архитектором распада СССР и первым президентом постсоветской России.

Потерпевшие победу

Для многих либеральных интеллектуалов победа над коммунизмом имеет очень горький привкус, поскольку их безоговорочная поддержка Ельцина создала условия для их собственной маргинализации. Поощряя концентрацию власти в руках президента, они вскоре оказались отодвинутыми на второй план вместе со всеми теми, кто мог бы сформировать систему сдержек и противовесов, и потом беспомощно наблюдали, как в Чечне разгорается кровопролитная война. Лариса Богораз, ветеран диссидентского движения против советского режима, так выразила свое сожаление: «Это полностью наша вина. Мы испытывали такое глубокое отвращение к советскому режиму, что считали, что он должен быть уничтожен любой ценой. Поэтому мы поддержали Ельцина, приведя его к мысли, что он может делать все, что захочет»[4]. В то же время либеральная интеллигенция была в значительной степени дискредитирована связью со все более авторитарным режимом Ельцина и экономическими реформами, которые ввергли большую часть населения в нищету. Резкое падение либеральной интеллигенции в начале 1990‑х годов, столь же стремительное, как и ее подъем во время перестройки, совершенно непропорциональны неизбежному консервативному откату, который следует за любой революцией. В ряде других стран Восточной Европы, таких как Польша и Литва, либералы проиграли выборы, но через несколько лет вернулись к власти. В России же падение либеральной интеллигенции было более сокрушительным и долгим. В течение десяти послеперестроечных лет поддержка либеральных партий на выборах снизилась до ничтожного уровня, в то время как националистические и консервативные идеи приобрели огромную популярность. Относительная свобода 1990‑х годов и сохраняющееся влияние некоторых либеральных экономистов на правительство не должны заслонять тот факт, что либеральная интеллигенция в целом была дискредитирована, и это сделало ее достижения очень хрупкими на фоне плана президента Владимира Путина по восстановлению государственной власти с 2000 года. От грандиозного взлета в 1987 году до стремительного падения после принятия суперпрезидентской конституции в 1993 году – такова странная судьба советских либеральных интеллектуалов, чей успех в борьбе с Коммунистической партией был достигнут ценой собственного падения, выраженного в знаменитой фразе одного из них: «Мы потерпели победу»[5].

От триумфализма к разочарованию

Сегодня иногда кажется, что эти события относятся к давно ушедшему миру. Однако перестройка – это совсем недавнее событие, о чем свидетельствует тот факт, что большинство писавших о ней являются либо ее участниками, либо непосредственными наблюдателями. В отсутствие успокаивающего эффекта времени тон и выводы этих анализов весьма неоднозначны и быстро меняются с 1991 года, по мере того как перспектива перехода России к демократии становится все менее правдоподобной.

Что касается интерпретации взлета и падения либеральной интеллигенции, то мы выделяем две основные историографические тенденции: с одной стороны, триумфализм, который одобряет обращение этих интеллектуалов к западным либеральным идеям как знак их прогрессизма, а с другой стороны, разочарование, которое осуждает их ошибки и ослепление[6].

Триумфалистские интерпретации объединяет небывалый энтузиазм по отношению к либеральной интеллигенции, чью независимость от советских догм они прославляют. Отказ от священных символов марксизма-ленинизма трактуется как знак обращения к идеям противоположного лагеря времен холодной войны – западных либеральных демократий. Первые работы, содержащие такую трактовку, появились уже в начале перестройки[7]. В ответ скептикам, рассматривавшим реформы как очередную пропагандистскую кампанию, в этих работах перестройка приветствовалась как высвободившееся наконец-то стремление растущей части советского населения, пользующейся преимуществами урбанизации и высшего образования, к индивидуальной свободе и демократии. Таким образом, появление демократических и либеральных идеалов у советских людей интерпретируется как результат модернизации, аналогичной той, что уже произошла в западных странах. Эта модернизационная интерпретация питает предположение о сходстве: кажется само собой разумеющимся, что демократическое движение в СССР «стремится к изменениям в направлении либеральной или социал-демократии, в том смысле, в котором эти термины обычно понимаются на Западе»[8] или что его можно назвать либеральным «в классическом европейском смысле»[9]. Советские либеральные интеллектуалы были любимцами западных коллег, которые узнавали в них себя и поощряли распространение их идей за пределами СССР, что привело к публикации обширной литературы, переведенной на английский, французский, испанский, немецкий и японский языки. Возникшая лубочная картинка перестройки представила либеральную интеллигенцию как знаменосца современного прогрессивного мышления, сравнимого с западным либерализмом.

Этот триумфалистский взгляд был настолько глубоко укоренен в коллективном воображении, что остался неизменным в произведениях некоторых авторов, несмотря на многие горькие разочарования 1990‑х, когда самые оптимистичные прогнозы либеральной интеллигенции не воплотились в конкретные действия и разрыв между провозглашаемыми принципами и реальной политикой тех, кто называл себя «демократами», стал слишком очевидным[10]. Однако после прихода к власти Владимира Путина большинство сторонников этой трактовки по крайней мере сочли необходимым объяснить, почему западные либеральные идеи, несмотря на их первоначальный триумф во время перестройки, были отодвинуты на второй план или отброшены. К наиболее распространенным объяснениям относятся моральное разложение советского населения, определенные российские культурные атавизмы или структурные факторы, связанные с трудностями одновременного перехода к демократии, рынку и национальному государству[11]. Во всех случаях предполагаемые причины взлета и падения либеральной интеллигенции носят в основном экзогенный характер и не подрывают основное предположение о ее сходстве с западным либерализмом.

В 1990‑х годах, когда в России начался экономический спад, а режим все больше и больше проявлял свой недемократический характер, оптимистическое представление о либеральной интеллигенции как авангарде западной современности становится предметом нарастающего скептицизма. Некоторые разочарованные исследователи, среди которых немало бывших сторонников российских демократов, резко критикуют интеллигенцию, обвиняя ее в том, что она увековечила определенные черты, которые, как считалось, должны были исчезнуть вместе с советской идеологией: авторитаризм, нетерпимость, патернализм и коррупция. Не отрицая важности структурных факторов, препятствующих установлению демократии в России, такая точка зрения настаивает на причинах неудачи, которые являются эндогенными для либеральной интеллигенции. Мы отмечаем два варианта этих трактовок разочарования: тезис о негативности и тезис о перевернутых понятиях.

C одной стороны, тезис о негативности утверждает, что либеральная интеллигенция не предлагала никаких идеалов или политического проекта кроме неприятия коммунизма. Похоже, что борьба против существующей системы была мотивирована лишь своего рода моральным протестом, расплывчатым и невнятным. Под видом обращения к западным либеральным идеям произошел лишь отказ от советской идеологии или даже от идеологии вообще. Оглядываясь назад, многие либеральные интеллектуалы охотно демонстрируют скептическую позицию по отношению к перестройке, чтобы дистанцироваться от ее идеалов, которые сегодня в России в значительной степени вышли из моды[12]. Тезис о негативности отстаивается также некоторыми исследователями, которые осуждают неспособность либеральных интеллектуалов предложить новое позитивное видение мира, которое могло бы закрепить роль демократических политических партий, в результате этот провал спровоцировал расцвет ностальгии по идеализированному советскому прошлому[13]. Наиболее развернутый аргумент в пользу тезиса о негативности можно найти в работах историка Тимура Атнашева, опирающегося на свою неопубликованную кандидатскую диссертацию о трансформации политического дискурса перестройки[14]. Обращаясь к тексту историка Джона Покока о «макиавеллистском моменте», который ознаменовал рождение современной политической мысли на Западе[15], Атнашев описывает конец перестройки как «антимакиавеллистский» момент, характеризующийся отказом от легитимности человеческой деятельности в пользу слепой веры в естественную и позитивную по своей сути эволюцию истории[16]. По мнению Атнашева, эта «субъективная некомпетентность» помогает объяснить мирную смену режима, а также слабость возникшего политического общества, по сути консервативного в своем недоверии к любому сознательному и добровольному проекту политической трансформации.

С другой стороны, тезис о перевернутых понятиях является прямым ответом на главный постулат триумфалистской интерпретации, а именно отказ от официального марксизма-ленинизма и обращение советских интеллектуалов к западным либеральным идеалам. Сторонники этого тезиса утверждают, что между двумя полюсами на самом деле больше преемственности, чем различий. Таким образом, либеральная интеллигенция якобы унаследовала от советской идеологии волюнтаристский и непримиримый политический максимализм, который запрещает ей идти на компромиссы, необходимые для практики демократии, и оправдывает все эксцессы власти во имя необходимой модернизации. Так, позицию либеральных реформаторов стали называть «рыночным большевизмом»[17] или «ленинским либерализмом»[18] – терминами, передающими образ просвещенной, мессианской элиты, унаследовавшей политическую культуру советских предшественников и взявшей на себя ответственность за навязывание прогресса отсталому большинству[19]. По мнению политолога Александра Лукина, который сформулировал наиболее детальную версию тезиса о перевернутых понятиях[20], политическая культура российских демократов по существу перенимает советскую идеологию, признаки которой она меняет на противоположные: империалистический Запад становится «цивилизованным миром», а социалистический лагерь – империалистическим «тоталитарным миром»; СССР уже не опережает капиталистический мир, а отстает от него; истинная демократия носит либеральный характер, а советская – лишь маску классового господства и т. д. Этот долг перед советской идеологией, заключает Лукин, объясняет, почему российские демократы оказались неспособны основать либеральную демократию или хотя бы государство в рабочем состоянии.

В современной России вера в то, что позднесоветские либералы якобы проявили революционное высокомерие, широко распространена во всем политическом спектре, в том числе и среди либералов. Для многих из них это предположение служит еще одной иллюстрацией присущего русской интеллигенции радикализма и опасностей, связанных с мобилизацией масс, если она не сдерживается просвещенным лидером[21]. Этот общепринятый «исторический урок» эпохи перестройки во многом способствовал формированию характерных для современной России антиреволюционных настроений, которые вращаются вокруг идеи, что «даже плохой порядок лучше, чем его разрушение»[22]. Подобные настроения впоследствии целенаправленно культивировались режимом Владимира Путина, чтобы противостоять призраку «цветных революций»[23].

Выйти из холодной войны

В атмосфере разочарования 1990‑х годов сформировались новые подходы, окончательно развенчавшие гипотезу о том, что глобальное распространение либеральных идей равнозначно всеобщему внедрению либерализма. В этом заключается их преимущество, однако у них есть и слабая сторона. Речь идет о склонности объяснять политическую деятельность либеральной интеллигенции структурной предопределенностью идеологического характера, неважно «негативной» или «большевистской». Для того чтобы уточнить наше понимание политической и интеллектуальной жизни в период перестройки, мы считаем необходимым выйти за пределы интерпретационных рамок холодной войны, которые в России, как и в других странах, обращаются к политической мысли второй половины XX века через призму бинарных идеологических противопоставлений. Эти интерпретационные схемы, очевидно, присущи триумфалистскому видению преобразований, но также и тезису об инверсии, согласно которому несоответствие западному либерализму показывает бессознательную привязанность к противоположной идеологии. Тезис о негативности выходит за рамки бинарной альтернативы, но остается зависимым от ее концепций: там, где политическая мысль не оформлена в виде четкой политической доктрины или полноценной идеологии (по примеру марксизма-ленинизма и либерализма), есть только аполитичность и прагматизм.

Конечно, интерпретационные рамки холодной войны имеют под собой основание; они соответствуют духу поляризации своего времени. Однако их недостаточность очевидна, когда речь идет об анализе пограничных случаев. Как правило, это относится к перестройке, ознаменовавшей временной предел холодной войны и представившей собой поворотный момент, когда советский опыт становится одновременно слишком похожим на западный, чтобы изучать его как исключительный, но все еще слишком отличается от западного, чтобы можно было напрямую применять к нему модели, принятые на Западе. В научных работах о советском обществе эта неопределенность вызывает явные методологические затруднения. Самый подробный анализ осторожно останавливается на начале перестройки, как будто она внезапно положила конец советской специфике[24]. И наоборот: как мы уже видели, исследователи, рассматривающие перестройку с точки зрения якобы универсальных процессов, таких как модернизация, переход к демократии или создание партийной системы, склонны объяснять поведение ее протагонистов с помощью устоявшихся идеологических категорий, которые, как выясняется, неуклюже вписываются в реальность российской политики.

Другой подход к политической мысли

Сложность насыщенного политического и интеллектуального периода перестройки, охватывающего разные эпохи и идеологии, требует нового подхода к советской либеральной интеллигенции, который бы основывался на ее собственных концепциях и проблемах. В этой книге мы предлагаем нюансированное толкование этой политической мысли, выработанной в пылу борьбы, на пересечении идеалов, унаследованных от прошлого, полемики момента и стратегических соображений политической борьбы. Для герменевтического и исторического подхода к текстам очень важен контекст их выражения и восприятия. Подобный метод восстанавливает линии разлома основных дебатов, противопоставляющих либералов их националистическим и консервативным коммунистическим оппонентам, а также разделяющих советских либералов между собой, как настоящие вехи революционного процесса, где события следуют одно за другим со скоростью, которая обманывает ожидания всех действующих лиц. Притом что этот подход подчеркивает скорее индетерминизм мысли, чем ее структурную предопределенность, он также направлен на то, чтобы выявить ее нормативные основания, то есть неявные нравственные ориентиры, которые определяют различные варианты политической стратегии. В целом мы стремимся возродить надежды, разочарования и дилеммы интеллектуалов, чтобы более детально объяснить причины их политических действий, последствия которых оказались столь жестоко парадоксальными. При этом мы не стремимся дать очередное объяснение причин краха демократии в постсоветской России, обусловленного множеством структурных и конъюнктурных факторов[25]; мы пытаемся в том числе понять меру ответственности советской либеральной интеллигенции за этот печальный исход. Исторический эпизод, полный уроков для всех тех, кто в России или в других странах готов выйти на политическую арену для защиты идеалов правды, честности и демократии.

Эта книга освещает идеалы либеральной интеллигенции в условиях политической борьбы. Она состоит из двух частей: описание концепции морали интеллектуалов, такой, какой она сложилась с 1987 года в публичной сфере, частично освобожденной от цензуры, и анализ этой концепции в момент «проверки на прочность», которой она подверглась в ходе становления плюралистической политической жизни с 1989 по 1993 год.

Мы начнем в главе 1 с изучения моральных и культурных условий впечатляющего взлета либеральной интеллигенции с 1987 года. Наш подход к этому вопросу отличается от большинства работ на эту тему. Вместо того чтобы исследовать факторы, способствующие или препятствующие продвижению либеральных идей, желательность которых считается само собой разумеющейся, мы пытаемся понять, что сделало эти идеи привлекательными для столь большого числа людей в позднесоветском обществе. На наш взгляд, либеральные идеи набирают силу во время перестройки, потому что они перекликаются с беспокойством многих людей по поводу предполагаемого морального упадка общества. Действительно, один из главных тезисов этой книги заключается в том, что впечатляющая популярность советских либеральных идей является не только результатом краха марксизма-ленинизма и еще меньше краха любой идеологии; она объясняется мощным нравственным аспектом, отражающим чувства той эпохи, отмеченной неприятием искусственных структур, которые препятствовали естественному развитию общества и гармоничному расцвету личности. Представляя таким образом элементы преемственной связи между советским либерализмом и обыденными явлениями позднесоветского общества, мы не стремимся осудить это наследие как излишнее идеологическое бремя, перенесенное из прошлого, как это делают сторонники тезиса о перевернутых понятиях, а, наоборот, подчеркиваем соответствие между идеями советской либеральной интеллигенции и нравственными вопросами своего времени, которые, в свою очередь, во многом обусловили ожидания сторонников демократии.

Описание условий взлета либеральных идей в советской публичной сфере позволяет нам более подробно охарактеризовать советский либерализм эпохи перестройки. Если отбросить постулат о сходстве с каноническими определениями западного либерализма, остается вопрос: в чем состоит либеральность так называемой либеральной интеллигенции? Правильно ли называть ее так, ведь большинство этих интеллектуалов отказались от социализма достаточно поздно, примерно в 1990 году, и предпочитали называть себя «демократами»[26]? Тем не менее мы решили использовать слово «либерал» по отношению к этим интеллектуалам, потому что оно соответствует некоторым их основным идеям и дает возможность заняться сравнительным анализом. Но мы определяем его значение индуктивным способом, начиная с особого опыта размышлений и действий советских интеллектуалов. Таким образом, мы утверждаем в главе 2, что позднесоветский либерализм в основном подпитывается наследием гуманистического социализма, который сочетает идеалы Просвещения – рациональное управление обществом, прямолинейный и телеологический прогресс, универсализм ценностей – с романтическими устремлениями: полным и гармоничным раскрытием личности, естественным развитием общества. Это приводит нас к выводу о том, что главной особенностью советского либерализма, в отличие от доминирующих течений западного либерализма того же периода, является его осознанный морализм. Это стремление сделать людей лучше может показаться устаревшим, учитывая современную склонность к релятивизму, но его не следует рассматривать как коммунистический атавизм, который в корне не подходит для сегодняшнего мира.

Мы предлагаем рассматривать этот осознанный морализм скорее как стремление дать ответ на хорошо известный вопрос политической философии, особенно в ее республиканской традиции, которая заключается в необходимости основывать свободу на хорошей морали – вопрос, к которому мы вернемся в заключении. Интересно, что этот моральный проект не был исключительно советским, а широко распространялся по всему Восточному блоку, в частности в Чехословакии, ГДР и Польше. Хотя эта книга не претендует на всеобъемлющее сравнение политических и интеллектуальных событий в разных странах в тот период, она последовательно проводит параллели в надежде внести свой вклад в преодоление разрыва между двумя академическими областями, которые часто исследуют изолированно друг от друга, – изучением перестройки в СССР и изучением революций 1989 года в Восточной Европе.

В главе 3 мы реконструируем противоречивые ожидания советской либеральной интеллигенции в отношении эмансипированной публичной сферы, разрывавшейся между стремлением к полному и искреннему выражению личной совести (что предполагало признание интеллектуального и идеологического плюрализма) и продвижением всеобъемлющей концепции «общечеловеческих ценностей» как единственной основы морального оздоровления общества (что предполагало очищение публичного дискурса в соответствии с критерием абсолютной истины, тем самым подрывая стремление к плюрализму). Эта напряженность между плюрализмом мнений и моральным монизмом придает политическому дискурсу советских либералов двусмысленный характер: освободительный в своем неприятии любой идеологической ортодоксии и монополии на истину и в то же время бескомпромиссный в своей склонности отвергать как ложь принципы, отстаиваемые их коммунистическими и националистическими оппонентами, которые к тому же без колебаний делают то же самое. В 1987 и 1988 годах, когда в медиапространстве, ставшем более свободным из‑за ослабления цензуры, разгорелись яростные дебаты, лишь немногие советские либеральные интеллектуалы ощутили напряжение между выражением совести и торжеством правды. Они считали, что демократизация требует консолидации власти реформаторов для преодоления сопротивления «противников перестройки» и проведения политических и экономических реформ, которые должны создать нравственные условия для установления демократии.

Вторая часть книги посвящена дилеммам, с которыми сталкиваются либеральные интеллектуалы начиная с 1989 года, по мере того как дебаты в средствах массовой информации уступают место открытой политической борьбе. Вопреки ожиданиям многих, ослабление цензуры привело не к консолидации общества вокруг общих ценностей, а к растущей поляризации мнений и интересов. В главе 4 показано, что либеральные интеллектуалы, участвовавшие в политической жизни, разделились в вопросе о том, как они должны относиться к реформаторской власти, которая отказывалась прислушиваться к их советам, когда появляется возможность возглавить широкое народное движение. Вопрос о власти (кто и как управляет), который долгое время игнорировался в пользу личных и общечеловеческих требований, считавшихся более важными, отныне становится главным, вызывая самую разную реакцию. Все более радикальная нравственная оппозиция либеральных интеллектуалов коммунистической системе не ведет автоматически к их политической оппозиции советской власти, как это часто предполагается; напротив, значительная часть либеральной интеллигенции систематически сопротивляется идее формирования политической оппозиции и безоговорочно поддерживает реформаторов, чтобы защитить их от разъедающего воздействия конфликтов ценностей и интересов. Мы выдвигаем тезис, противоречащий репутации политического экстремизма, который в России обычно ассоциируется с либеральными интеллектуалами перестройки, поскольку оказывается, что большинство из них постоянно стремились к консолидации исполнительной власти, чтобы предотвратить любые революционные вспышки. Таким образом, парадоксально, сами того не желая, они помешали институционализации конфликта в демократических рамках.

Глава 5 посвящена наиболее экстремальной реакции на социальную поляризацию в этом контексте – отказу некоторых либеральных интеллектуалов от их общего морализма в пользу авторитарного и технократического перехода к демократии и рыночной экономике. Однако анализ дебатов 1989 года по поводу предложения доверить демократизацию реформирующему «железному кулаку» показывает, насколько разнообразными были взгляды советской либеральной интеллигенции на вопрос о власти и ее отношении к морали. Относительный консенсус, достигнутый в этой среде по вопросу о конечной цели реформ, скрывает глубокие разногласия, касающиеся способов их реализации.

Уже в 1990 году мы видим, как внутри демократического движения происходит столкновение различных политических стратегий, когда многие либеральные интеллектуалы окончательно отказываются от социализма и переходят на сторону более последовательного реформатора Бориса Ельцина. Изучение этих дебатов в главе 6 проливает новый свет на источники авторитаризма в современной России: многие ведущие деятели либеральной интеллигенции, обеспокоенные растущим хаосом политической жизни, активно поддерживали всемогущество президентской власти, чтобы уберечь рождающуюся демократию от реванша антилиберальных сил и морального разложения народа. Так, мы продолжаем и уточняем аргументы тех, кто видит основы власти Владимира Путина в концентрации власти и в социальной изоляции новой политической элиты с конца перестройки[27].

Это понимание источников авторитаризма не означает, однако, однозначного осуждения. Ответственность советской либеральной интеллигенции за укрепление авторитарной власти не оправдывает, на наш взгляд, пренебрежительного забвения, которому были преданы ее идеалы. Действительно, глубокое разочарование 1990‑х годов не только дискредитировало триумфализм первых научных толкований, как мы видели ранее. Во имя прагматизма и реализма, которые в современной России стали своеобразными догмами, многие постсоветские российские либеральные интеллектуалы сами склонны считать стремления, связанные с реформой социализма, признаками детской наивности. Моральные и политические дилеммы перестройки теряются во многих ретроспективных описаниях, представляющих собой повествование, герои которого постепенно преодолевают свои прежние иллюзии[28]. В некотором смысле символическая революция перестройки является жертвой собственного успеха: она не дает возможность понять условия, которые ее породили[29]. Вот почему важно напомнить, каковы были ее первоначальные нравственные устремления. Аналогичным образом, поддержка большинством либеральных интеллектуалов укрепления власти Ельцина не должна заслонять другие, хотя и малочисленные, но тем не менее весомые предложения о создании независимой демократической оппозиции, которая бдительно следила бы за действиями реформаторов. Поэтому мы считаем важным упомянуть об этих забытых вариантах, добавив некоторые нюансы к очень распространенным сегодня лапидарным суждениям о либеральной интеллигенции эпохи перестройки, чтобы напомнить, что ее морализм не всегда выливался в поддержку авторитарной технократии, но мог послужить вдохновением для демократии, основанной на общих ценностях.

Использованные материалы

Либеральный интеллектуал Дмитрий Фурман писал в 1995 году, что антикоммунистическая революция в России не опиралась «ни на крупных идеологов-мыслителей, ни на развернутую и продуманную идеологию или философию»[30]. Выбор материалов для нашей работы определяется этим двойным ограничением. С одной стороны, мы изучаем политическую мысль либеральной интеллигенции в трудах ряда авторов, которые, хотя и были очень известны в годы перестройки, сегодня, скорее всего, совершенно незнакомы тем, кто не жил в это время в России. Подобный способ отбора, помимо того что позволяет расширить изучение истории политической мысли, не ограничиваясь только «громкими именами», обусловлен свойственным перестройке обстоятельством, а именно отсутствием устоявшегося корпуса канонических авторов. Если исследователь, работающий над идеями Французской революции, не может обойти вниманием Кондорсе, Робеспьера и Сен-Жюста, если имена Ленина и Троцкого спонтанно приходят на ум тому, кто работает над Октябрьской революцией 1917 года, то кто же великие умы либеральной интеллигенции перестройки? Проблема, конечно, не в отсутствии блестящих мыслителей, а в том, что ни один из них не выделяется достаточно явно, чтобы можно было отбросить остальных[31]. Можно было бы говорить обо всех сразу, но при таком подходе есть риск распылиться настолько, что потеряешь из виду связь дискурса с событиями, а это создает ложное впечатление единомыслия в то время[32]. Именно поэтому мы решили сосредоточиться на небольшой группе авторов, которые были особенно активны в прессе и политической жизни того периода благодаря своим частым выступлениям в СМИ. Это историки Юрий Афанасьев и Леонид Баткин, литературные критики Юрий Буртин и Юрий Карякин, журналист Лен Карпинский и физик Андрей Сахаров. Этих интеллектуалов связывает общий опыт: вклад в знаменитый сборник «Иного не дано», опубликованный в 1988 году, а также основание и деятельность «Московской трибуны», самого престижного политического клуба в столице[33]. Очевидно, что сами по себе они не составляют всю либеральную интеллигенцию эпохи перестройки, но являются яркими представителями ее основного течения, олицетворяемого московскими интеллектуалами так называемого поколения шестидесятников (весьма политизированного в контексте десталинизации 1960‑х годов). К тому же эти шесть интеллектуалов не являются исключительным объектом изучения в данной книге; они просто находятся в фокусе нашего внимания, что позволяет рассмотреть основные направления дебатов советской либеральной интеллигенции, приверженной демократизации в период с 1987 по 1993 год. Прослеживая динамику этих дебатов, наше исследование дает возможность высказаться и другим представителям этой интеллигенции, а также интеллектуалам-националистам и консервативным коммунистам. Опираясь на группу основателей «Московской трибуны», мы воссоздаем широкую мозаику авторов, связанных с разными идеологиями и поколениями.

Политическая мысль, что лежит в основе данной книги, не является доктриной, тщательно разработанной профессиональными философами. Охваченные активизмом, очень немногие интеллектуалы имели время или желание систематически изложить свои идеи в виде монографии. Их идеи носят полемический характер, столь характерный для интеллектуальной сферы времен перестройки. Речь идет о публицистике, литературном жанре, типичном для интеллигенции (не претендовавшей на то, чтобы играть роль специализированного эксперта), который был рассчитан на образованную публику и отсылал охотнее к литературе (Пушкину, Гоголю, Достоевскому, Чехову), чем к научной или философской терминологии. Публицистика появлялась в газетах в виде колонок, редакционных статей или заметок, а также в ежемесячных толстых интеллектуальных журналах, где соседствовала с художественной литературой и литературными эссе, следуя традиции, установившейся с XIX века. Наш корпус источников содержит около 200 документов того периода. Большинство из них – публицистические статьи, с которыми мы ознакомились в специализированных библиотеках России, Франции и США. Чтобы не попасть в ловушку анахронизма, мы основываем наши выводы в основном на указанных источниках того периода, а не на ретроспективных свидетельствах, которые мы также собрали в интервью с представителями интеллигенции и их родственниками. Эти интервью помогли нам сориентироваться в дебатах того времени – вклад, который не отражен в справочном аппарате, но который, как мы надеемся, ощутим в нашей реконструкции исторической ткани интеллектуальной и политической жизни перестройки.

Глава 1

Нравственный вызов перестройки

Сегодня наиважнейшая задача – поднимать человека духовно, уважая его внутренний мир.

Михаил Горбачев, 1987 год[34]

Мораль – одна из самых распространенных тем в политическом дискурсе ранней перестройки. От руководителей до диссидентов, от коммунистов до националистов и либералов – все говорят о сильном чувстве нравственного упадка в советском обществе, для которого характерны распространение лицемерия и цинизма, а также моральная дезориентация молодежи. Относительно стабильная экономическая ситуация не препятствовала ощущению «деградации», «развращения» и «разложения». Это ощущение порождает, в свою очередь, бесчисленные призывы к «обновлению», «очищению», «оздоровлению» нравов. В этом контексте перестройка была широко воспринята в обществе как спасительная попытка исправить моральное разложение, которое считалось все более невыносимым. «Так жить нельзя!» – это был настоящий крик души того времени[35].

Ощущение упадка

Конечно, далеко не все одинаково ощущали нравственный упадок. На самом деле это ощущение связано с такими полярными предложениями, что сегодня возникает соблазн рассматривать его просто как риторический эффект, лишенный какого-либо существенного содержания, скрывающий «реальные» экономические и политические проблемы. Но это было бы серьезным просчетом и упущением из виду одной из главных характеристик культурного контекста, в котором возникла перестройка. Ни разу с момента образования СССР тема нравственности не занимала такого важного места в советской общественной жизни, как в эпоху Горбачева, в том числе в официальных партийных документах[36]. Поэтому, несмотря на порой туманный характер нравственного дискурса того времени, к нему следует относиться серьезно, чтобы определить вызовы, на которые стремились ответить интеллектуалы, занимавшиеся политикой в то время. К ним относится и либеральная интеллигенция, чей отказ от марксизма-ленинизма не означает, что она порвала со всеми идеями и убеждениями, распространенными в СССР. В середине 1980‑х годов, то есть к тому моменту, когда либеральные интеллектуалы стали выступать в публичном поле, как и их консервативные коммунистические и националистические коллеги, они не могли игнорировать ощущение морального упадка советского общества и сопутствующее ему стремление к очищению.

Изучение нравственного аспекта перестройки позволяет нам дать качественную оценку решающему изменению, которое сопровождало появление либеральных идей в советской общественной сфере в более широком контексте истории современной политической мысли. Мы интерпретируем это изменение как кульминацию политического романтизма. Во избежание недоразумений проясним с самого начала, что мы не воспринимаем понятие «романтизм» в его тривиальном политическом смысле, который означает идеалистическое, поверхностное и пассивное умонастроение[37]. Мы не намерены просто повторять это общее место из распространенного дискурса постсоветских российских элит, который заключается в дискредитации «романтизма» перестройки, чтобы лучше подчеркнуть «прагматизм» и «профессионализм», якобы необходимые для «серьезной» политики[38]. Мы же рассматриваем политический романтизм не как умонастроение, а как идеологическую традицию, то есть как относительно последовательный набор постулатов, концепций и идеалов, которые можно наблюдать в дискурсе. Как считают философ Майкл Лёви и социолог Роберт Сэйр[39], романтизм – это течение мысли, возникшее в XIX веке, выражающее протест против разлагающего влияния модерности – против духа инструментального расчета, отдаления развитых обществ от мира природы, квантификации бытия, разрушения социальных связей, господства бюрократов – и взывающее к утраченному и идеализированному прошлому. Этот меланхолический протест основывается на двух основных позитивных ценностях. Первая ценность – выражение богатства личности. В этой связи необходимо подчеркнуть, что романтизм – это явление Нового времени, которое является результатом распада традиционных сообществ и возвышения индивидуума как такового. Вторая великая ценность романтизма – это интеграция личности в социальное и универсальное целое. В противовес фрагментации обществ Нового времени романтики стремятся вновь обрести первозданную гармонию между людьми, а также с природой. Из этого вытекает типично романтическая критика современных им политических режимов как механических, искусственных, безжизненных и бездушных систем.

Если романтизм родился как реакция на пагубное влияние рационалистической веры в прогресс эпохи Просвещения, то его отличает не только консервативный характер. Действительно, превратности политической и интеллектуальной истории породили формы примирения романтических устремлений с модернизмом эпохи Просвещения. Как отмечает философ Чарльз Тейлор[40], марксизм можно считать самой влиятельной из этих попыток синтеза, поскольку он объединяет понятие рационального научного прогресса с идеалом человечества, примирившегося в конце концов с самим собой и с природой, освободившегося от отчуждения, которое присуще капиталистической модерности. Эта двойственность лежит также в основе концепции морали, продиктованной официальной советской доктриной марксизма-ленинизма на заре перестройки – доктриной, которую нам необходимо изучить, чтобы понять, против чего была направлена нравственная критика либеральных интеллектуалов и их националистических соперников.

Нравственная доктрина марксизма‑ленинизма

На первый взгляд марксизм-ленинизм как материалистическая идеология чужд всяким моральным соображениям. Существует предрассудок, особенно широко распространенный среди советской либеральной интеллигенции[41], что марксизм-ленинизм содержит строго инструментальную концепцию морали, суть которой ограничивается безусловным требованием служить государству и делу революции, отрицая тем самым личностный фактор, который придает особую ценность нравственному поступку. Таким образом, советская идеология представляется духовной пустыней, где мораль выжила бы только в нескольких оазисах диссидентской мысли. Это мнение нуждается в уточнении в свете многочисленных усилий, предпринимавшихся на протяжении десятилетий, чтобы интегрировать нравственность в доктринальные рамки марксизма-ленинизма. Данное явление совершенно не носит маргинальный характер: в конце 1960‑х годов один американский философ подсчитал, что в СССР объем научной литературы о морали намного превышал то, что было написано на эту тему на Западе[42]. В это же время развитие личности стало одной из любимых тем исследований советских общественных наук[43], а в советских массовых биографиях «пламенных революционеров» она была возведена в ранг важнейшего критерия при определении модели поведения[44]. На самом деле мы видим, что «идеологически правильная» концепция морали в постсталинском СССР гораздо сложнее, чем прагматичное поведение, которое часто изображалось в карикатурном виде. Этот нюанс важно отметить не для того, чтобы реабилитировать образ марксизма-ленинизма, но чтобы понять, как советская идеология была способна питать семена своей собственной критики.

Для того чтобы определить официальную концепцию морали на заре перестройки, мы опираемся на два авторитетных источника того времени: это последняя версия Большой советской энциклопедии, многочисленные тома которой выходили с 1969 по 1978 год, и последняя доперестроечная версия «Учебника по научному коммунизму», опубликованная Политиздатом в 1983 году. В Энциклопедии дается официальное определение морали, в то время как Учебник объясняет роль, которую она играет в том, что тогда называлось «развитым социализмом». Согласно Энциклопедии, мораль, нравственность – это «один из основных способов нормативной регуляции действий человека в обществе»[45]. В отличие от закона и обычаев, она не основана на институциях или привычках, а формируется в процессе сознательного усвоения норм, которыми человек руководствуется в своем поведении. Короче говоря, мораль приходит к человеку извне. Это отражает технократический характер марксистско-ленинской доктрины: мораль мыслится в ней прежде всего как продукт производства Партии-государства. В соответствии с тезисами исторического материализма мораль формируется прежде всего под воздействием «объективных факторов», то есть благодаря трансформации производственных отношений, которая сопровождает построение коммунизма. Эти объективные факторы, однако, не считаются достаточными. Несмотря на «благоприятные условия», созданные социализмом для «полного удовлетворения материальных и моральных потребностей человека», официальная доктрина признает необходимость «постоянно повышать идейно-нравственный и культурный уровень людей», чтобы не давать «рецидивов мещанской, мелкобуржуазной психологии»[46]. Именно здесь реализуется воспитательная миссия партии, которая, не ограничиваясь школьной средой, стремится привить всем гражданам «марксистско-ленинское мировоззрение» и «основополагающие принципы и нормы коммунистической морали», изложенные в Моральном кодексе строителя коммунизма, который прилагался к программе партии[47]. В целом мораль рассматривается как «сознательность» и «сознание», то есть как когнитивная способность усваивать предписанные нормы. Более того, эта когнитивная способность поддается количественной оценке: научный коммунизм измеряет нравственность общества в соответствии с его «уровнем сознательности», который может как повышаться, так и понижаться.

«Учебник по научному коммунизму» настаивает на динамическом характере усвоения морали: «Выработка коммунистической морали не односторонний процесс, где человек лишь пассивный объект воспитания. Успех коммунистического воспитания личности зависит не только от объективных факторов и идеологической работы, но и от самой личности, от ее стремления к самосовершенствованию»[48]. Это означает, что учение партии не должно оставаться мертвой буквой; оно должно применяться на практике: «Однако знания сами по себе еще не составляют мировоззрения. Необходимо, чтобы они переходили в глубокие, внутренние убеждения человека, выражались в его практическом, деятельном отношении к окружающему миру»[49]. Понятие «активность» обычно связывается с духом инициативы, который советские люди должны проявлять, чтобы реализовать на практике принципы социалистической морали. Этот акцент на практическом выражении глубоких убеждений сопровождается типично романтическим призывом к самореализации: «Коммунизм – это строй, где полностью раскрываются способности и таланты, лучшие нравственные качества свободного человека»[50]. Таким образом, партия ставит перед собой цель обеспечить «целенаправленное формирование всесторонне развитых людей, гармонически сочетающих высокую идейность, трудолюбие, организованность, духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство»[51]. Это романтическое стремление отражено в многочисленных публикациях, предназначенных для широкой публики. Например, серия «Личность, мораль и воспитание», которая насчитывает более 30 книг, опубликованных Политиздатом с 1979 года, чья явная миссия заключалась в том, чтобы руководить развитием «социалистической личности», то есть «духовно богатой, душевно щедрой, творческой, обладающей активной жизненной позицией личности, способной принимать самостоятельные нравственные решения в сложных жизненных ситуациях и нести ответственность за совершенные поступки»[52]. Марксизм-ленинизм в целом выступает как за усвоение предписанных норм, так и за претворение в жизнь глубоко укоренившихся убеждений. В принципе эти моральные задачи не должны являться источником напряженности: контроль и выражение своих убеждений – две грани одного и того же видения морали как когнитивной способности усваивать и соблюдать нормы, предписанные и внедренные Партией-государством. Это сложное определение, сформулированное в официальных документах в начале 1980‑х годов, отражает, в свою очередь, различные устремления, лежащие в основе проекта советской модерности.

Обещания советской модерности

Философ Клод Лефор писал, что логика тоталитарной власти основана на двух, казалось бы, противоречащих друг другу принципах: с одной стороны, общество мыслится как организм, «как огромное тело, органы и конечности которого функционируют как единое целое»[53]; с другой стороны, общество представляется как искусственный результат сознательной работы Партии-государства в соответствии с положениями научной доктрины. Двойственность, отмеченная Лефором, объясняется особой связью советского режима с модерностью: коммунизм представлен как технократическая утопия, радикализирующая рационалистические идеалы Просвещения, но имеющая также целью создание гармоничного сообщества, свободного от социального разделения и отчуждения, вызванного капиталистической модерностью. Эта двойственность проявляется в официальной советской политике в отношении морали, которая использует современные инструменты контроля, образования, количественной оценки и рационализации с целью продвижения типично романтического идеала самореализации в естественно гармоничном сообществе. Однако в течение всей истории советского режима средства, использовавшиеся им для выполнения своих нравственных обещаний, сильно изменились, поскольку акцент сместился с дисциплины и внешнего контроля в сторону мобилизации и самовыражения. Рассмотрим эту эволюцию в историческом плане.

Проект советской модерности тесно связан с культурой русской интеллигенции. Провал восстания декабристов нанес серьезный удар по рационалистическим концепциям, унаследованным от Французской революции, в тот момент, когда интеллигенция возникла как социальная группа (в середине XIX века). Молодые русские интеллигенты, которые обратили свой взор на Германию, в частности, из‑за запрета на проживание во Франции, с жадностью впитывали идеи таких романтиков, как Шиллер, Шеллинг, Шлегель и Гердер, которые воспевали культ героя, чья личность реализовалась через творческое выражение всеобщего голоса природы. Эти идеи разделяли не только западники, например Виссарион Белинский, который упрекал царское самодержавие в сдерживании развития личности, но и их славянофильские оппоненты, которые считали, что этому развитию препятствовало искусственное навязывание западного образа жизни. В спорах, где сталкивались два противоположных лагеря, выяснилось, что идеалом обоих являлась самореализация личности, а это подразумевало типично романтическую форму «качественного индивидуализма», который оценивал личность по ее способности к самовыражению, а не по присущим ей свойствам[54]. Начиная с 1860‑х годов эти романтические устремления популяризировались аграрным социалистическим движением народников и такими писателями, как Лев Толстой, которые осуждали черты, связанные с буржуазным «мещанством», а именно расчетливость, оппортунизм, конформизм, любовь к банальности и обыденности.

К концу XIX века романтические устремления несколько ослабевают в среде левой интеллигенции в связи с распространением в Европе научности и позитивизма. Большевики, в частности, представляли себе коммунистическое общество как машину, точнее, как огромный механизированный завод. В этом они следуют доминирующей тенденции в марксизме со времен Второго Интернационала, которая делает из этой доктрины науку о рациональной организации общества. Немецкий социал-демократ Карл Каутский, один из ведущих деятелей «научного социализма», пишет: «В социалистическом обществе, которое является в конечном итоге всего лишь гигантским промышленным предприятием, производство и планирование должны быть спланированы и организованы точно так же, как и на крупном современном промышленном предприятии»[55]. Эта перспектива, конечно, далека от романтического идеала гармоничного сообщества, основанного на человеческих ценностях, отстраненных модерностью. В 1897 году Ленин написал агрессивный памфлет в духе Каутского, в котором он нападает на «экономический романтизм» народников и их идею внедрения современных технологий при сохранении традиционного естественного сообщества[56]. После Октябрьской революции строительство Советского государства приобрело технократический и прометеевский характер: огромная модернизационная утопия, которая, используя средства науки и промышленного прогресса, стремится создать новое общество и нового человека. Конечно, в основе этой идеи лежат моральные импульсы: критика пороков буржуазного мира и, наоборот, продвижение аскетической этики профессиональных революционеров. Но что касается морали советского общества, то большевики остаются верны научному социализму: мораль относится к надстройке и поэтому определяется производственными отношениями. Идея общечеловеческой морали, которая имела бы ценность сама по себе, осуждается как буржуазная выдумка, маскирующая реальность классового господства. В 1920 году Ленин дал определение коммунистической морали с прикладной точки зрения: для коммуниста мораль – это то, что служит делу коммунизма[57]. И наоборот: именно строительство коммунизма должно создать материальные условия для нравственного совершенствования. Таким образом, в этот период моральные отклонения приписываются в основном факторам окружающей среды, таким как классовая принадлежность и пережитки капитализма.

По словам историка Дэвида Хоффманна[58], этот доктринальный отказ от всякой формальной морали не помешал советским лидерам проявлять пристальный интерес к эволюции нравов, как это делало и большинство западных государств в период между двумя войнами. В 1920‑х и 1930‑х годах партия проводила широкие кампании по привитию гигиенических навыков, вежливости, дисциплины на работе и хороших манер, которые считались необходимыми для функционирования современного общества. В СССР эта задача была тем более актуальной, что в условиях полномасштабной индустриализации довольно большая часть населения мигрировала из сельской местности в города; это привело к тому, что городская культура оказалась под давлением сельских традиций, считавшихся архаичными. По сравнению с капиталистическими странами содержание советской «просветительской» программы отличается акцентом на коллективизме: именно через преданность общему делу человек должен освободиться от индивидуального эгоизма и научиться вести себя цивилизованно. Другая особенность этой программы заключается в том, что мораль в ней почти не упоминается. Исправление нравов проводится во имя культурности[59]. Несколько иная ситуация сложилась внутри партии, которая претендует на роль моральной элиты, как провозглашает фраза Ленина, написанная на обложке каждого членского билета: «Партия – это ум, честь и совесть нашей эпохи». Однако если в 1920 году руководство партии создает контрольные комиссии для борьбы с посягательствами на пролетарскую мораль среди своих членов, то оно отказывается от выработки формального кодекса поведения, несмотря на неоднократные просьбы членов партии. Емельян Ярославский, председатель Центральной контрольной комиссии, предпочитает ссылаться на «наш неписаный кодекс коммунистической морали»[60]. Отказ от формализации последней связан, вероятно, с заботой о сохранении монополии лидеров партии на легитимное толкование коммунистической морали, чтобы не подвергать режим моральной критике, основанной на принципах, которые она исповедует.

Историк Йохен Хелльбек[61] показал, что в начале 1930‑х годов в СССР наметился важный сдвиг в сторону романтической чувствительности, когда личная совесть воспринималась как движущая сила социально-политического развития, а не просто как объект воспитания. Другими словами, технократическое побуждение прививать коммунистическую мораль извне сопровождается все более сильным требованием воспитывать эту мораль изнутри. В советском обществе, считавшемся отныне «развитым», окружающая среда больше не может рассматриваться как единственный источник морали, которая должна быть также результатом личной инициативы. В то время официальная пропаганда воспевала подвиги героических личностей, которые выделяются из толпы своей инициативой и силой воли. В качестве примера можно привести стахановское движение, прославляющее работников, которые в своей работе намного превышали установленные нормы. Эта романтическая чувствительность отчасти является результатом избирательного возвращения к мышлению русской интеллигенции XIX века, что объясняется восхищением, с которым многие советские интеллектуалы относились к Белинскому, а также и прежде всего официальным культом классиков русской литературы, навязанным сталинской системой образования. В то время как последние представители старой интеллигенции стали жертвами репрессий, многие из их идеалов были подхвачены режимом и привиты массам в беспрецедентных масштабах, что заложило культурные основы поколения шестидесятников, которые выросли при Сталине, испытали политизацию в период десталинизации и впоследствии определяли политическую жизнь перестройки, обращая против сталинизма идеалы, привитые сталинской системой образования. Именно при Сталине была создана доктринальная база марксизма-ленинизма, частью которой была концепция морали как самореализации через усвоение норм, которая появилась еще в 1954 году во втором издании Большой советской энциклопедии[62]. Однако «сталинский неоромантизм» все еще отмечен несколькими существенными аспектами большевистского технократического проекта, начиная с непоколебимой веры в науку и прогресс. Более того, толкование и распространение норм остаются прерогативой Партии-государства.

Новизна эпохи Хрущева относительно морали как объекта политики заключается не столько в существенном изменении доктрины, сколько в формализации нравственных норм с целью распространения практики самореализации путем интериоризации. В 1956 году знаменитый «секретный доклад» Хрущева на XX съезде партии официально ознаменовал начало политики десталинизации. В нем новый генеральный секретарь высмеял склонность Сталина видеть врагов в каждом, кто не думал так, как он. В то же время Хрущев высоко оценил способность Ленина признавать ошибки честных коммунистов, полагая, что некоторые из них можно исправить, не прибегая к репрессиям. В мае 1959 года Хрущев заявил: «Мы верим в то, что нет людей неисправимых» – и уточнил: «включая политических оппонентов и преступников»[63]. Это было началом новой политической стратегии, основанной на значительном сокращении объема репрессий (включая ретроактивную амнистию для тысяч узников ГУЛАГа) и на широком распространении нравственного контроля. Новая программа партии, принятая в 1961 году, с большой помпой провозгласила нравственную миссию Партии-государства на заключительном этапе строительства коммунизма, крайний срок которого был намечен на 1980 год. На заре конца истории, написано в этой программе, применение принуждения должно уступить место регулирующей силе морали: «В процессе перехода к коммунизму все более возрастает роль нравственных начал в жизни общества, расширяется сфера действия морального фактора и соответственно уменьшается значение административного регулирования взаимоотношений между людьми»[64]. Для того чтобы направить общество по этому пути, в новую программу был включен документ, не имевший прецедента в СССР: Моральный кодекс строителя коммунизма, своего рода маленький катехизис, включающий двенадцать добродетелей, которыми, как ожидается, будет обладать каждый человек. Само по себе содержание этого документа не является принципиально новым. Его авторы повторяют ленинскую идею о том, что мораль должна прежде всего служить делу коммунизма: статья 1 Морального кодекса – «преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине». Другие статьи касаются типично советских ценностей, таких как коллективизм (статья 5), или традиционных ценностей, которые уже были представлены в кампаниях за дисциплину и гражданственность, таких как «добросовестный труд на благо общества» (статья 2), «взаимное уважение» (статья 6), «честность» (статья 7) и «взаимное уважение в семье» (статья 8)[65]. Настоящая новизна Морального кодекса заключается в самом факте его формализации, что позволяет использовать его наибольшему количеству людей. В отличие от «неписаного кодекса коммунистической морали», который действовал при Сталине и монополией на легитимное толкование которого обладали должным образом уполномоченные органы, Моральный кодекс 1961 года нацелен на установление морального контроля общества над самим собой.

В своем выступлении на съезде партии, где была принята новая программа, Хрущев сказал: «Необходимо повысить внимание и требовательность со стороны общественности к поведению людей <…> Надо активнее использовать моральный вес и авторитет общественности для борьбы с нарушителями норм и правил социалистического общежития»[66]. Прежде всего партия стремится «собрать под свои знамена» представителей общественного мнения, которые печатаются в профсоюзных и комсомольских газетах и журналах, а также в изданиях творческих союзов и связанных с ними организаций. Партия призвала также на помощь общественные науки. Перед философами была поставлена задача разрабатывать и отстаивать Моральный кодекс, в то время как совершенствование методов нравственного исправления было поручено социологам, психологам и педагогам. Партия-государство ставит перед собой еще более амбициозную задачу: мобилизовать все население на практическое соблюдение норм коммунистической морали в повседневной жизни. Социолог Олег Хархордин показал, что в послесталинскую эпоху была широко распространена практика контроля, основанная на наблюдении людей друг за другом, чтобы побудить советских граждан к самосовершенствованию на каждом этапе жизни[67]. Таким образом, мораль, призванная постепенно заменить государственное принуждение, приобрела гораздо более широкую сферу применения, чем правила хорошей жизни для членов партии или культурность, которая, как ожидалось, будет присуща всему населению, считавшемуся в корне архаичным. Мораль стала поистине универсальной нормой, которую все советские граждане должны были соблюдать во всех аспектах своей жизни.

Отстранение Хрущева от власти в 1964 году притормозило реализацию этой амбициозной программы нравственного перевоспитания общества. Моральный кодекс был сохранен, но его роль – ослаблена, чтобы уступить место девизу «доверие к кадрам», который был направлен на защиту бюрократической иерархии от любой критики. Советская пресса, подвергнутая более строгой цензуре, стала теперь ограничиваться ритуальным восхвалением высокой морали советского образа жизни. Во многих исследованиях, посвященных этому периоду, отмечается, что упрощение идеологического дискурса с конца 1960‑х годов и далее приводит к разочарованию и к акценту на частной жизни, едва прикрытому тонкой оболочкой конформизма по отношению к социалистическим принципам. Это, несомненно, относится к новому поколению, которое повзрослело в 1970‑х годах, но было бы неточным тем не менее делать вывод о том, что моральные обещания советской модерности были отвергнуты, носили ли они модернизационный или романтический характер. Напротив, коррупция и цинизм, ставшие эндемичными в брежневскую эпоху, переживались многими советскими людьми как болезненное предательство фундаментальных принципов общества. Это чувство морального упадка, о котором мы уже упоминали, было причиной принятия в 1980‑х годах мер по исправлению нравов, которые достигли своего апогея в перестройку.

Перестройка и морализаторские кампании

Первые меры по преодолению ощущения морального упадка были введены Юрием Андроповым, преемником Брежнева и наставником Горбачева. Новый генеральный секретарь партии, вступивший в должность в 1982 году, был пуританским коммунистом, в значительной степени лишенным романтических чувств, но испытывающим глубокое отвращение к коррупции. Хорошо осведомленный о ее масштабах как бывший председатель КГБ, он взялся за чистку бюрократии от коррумпированных элементов и за повышение производительности труда, падение которой в то время объяснялось алкоголизмом и прогулами. Для этого Андропов пытается не мобилизовать общество, как это делал Хрущев, а дисциплинировать его. Проводятся полицейские рейды по ресторанам, общественным баням и кинотеатрам, чтобы «выловить» тех, кто бездельничает в рабочее время.

После преждевременной смерти Андропова и еще более короткого пребывания на посту его преемника, Константина Черненко, факел борьбы с моральной коррупцией был подхвачен Горбачевым и Егором Лигачевым, также бывшим протеже Андропова, который был тогда правой рукой Горбачева. Кампании по исправлению нравов, проведенные в первые два года перестройки (1985–1986), вписываются в официальную советскую доктрину, которая ставит моральное обновление в зависимость от усвоения норм, установленных партией. Доктрина, согласно которой, как мы видели, призывы к самореализации и к проявлению личной инициативы идут рука об руку с пропагандистскими мерами и усилением контроля.

Самой известной из мер, подготовленных тандемом Горбачев – Лигачев, является антиалкогольная кампания, начатая в мае 1985 года и направленная на повышение производительности труда. Введенные ограничения – повышение до 21 года легального возраста употребления алкоголя и резкое сокращение производства алкоголя – сопровождались широкой мобилизационной кампанией, призывающей население проявить инициативу, чтобы возродить нормы коммунистической морали. В том же году Горбачев празднует 50-летие стахановского движения, которое стало одной из самых ярких иллюстраций сталинского неоромантизма, подчеркивая его преемственную связь с «социалистическим соревнованием» и «моральными стимулами»[68].

Еще одна ключевая мера была принята в 1985 году и выразилась в логике самореализации через интериоризацию. Речь идет о гласности, целью которой является «прозрачность» в общественной сфере. Частично ослабив гнет цензуры, партия отныне призывает СМИ публично изобличать отклонения от социалистических норм. Как часто отмечалось, гласность – это не свобода слова. Ослабление цензуры остается частичным, и ее применение зависит в конечном счете от доброй воли руководителей партии. Но с точки зрения Горбачева и его соратников, гласность – это нечто гораздо большее, чем свобода слова, чем абстрактное и формальное индивидуальное право. Гласность является мощным средством социальных преобразований путем разоблачения нарушений социалистических норм. По примеру Хрущева и в отличие от Андропова, Горбачев стремится мобилизовать общественное мнение для осуществления морального контроля за обществом. Он заявляет:

Гласность – действенная форма всенародного контроля за деятельностью всех без исключения органов управления, мощный рычаг исправления недостатков. В связи с этим пришел в движение нравственный потенциал общества. Разум и совесть в гармоничном порыве начали отвоевывать позиции у разъедавших душу пассивности и равнодушия. Конечно, мало только знать и говорить правду, главное – поступать, действовать на основе такого знания и понимания[69].

Основываясь на «знании и понимании», принесенными гласностью, Горбачев ввел жесткие репрессивные меры против тех, кто считался коррупционером, начиная со спекулянтов, которые обогащались на черном рынке, и кончая бюрократами, злоупотребляющими своей властью. Цель – «ликвидация зон, закрытых для критики, и „оазисов“ с двойной моралью и беззаконием»[70], еще оставшихся в здоровом в целом советском обществе, пагубные последствия которых особенно ощущала на себе молодежь. Что касается спекулянтов, то в мае 1986 года Горбачев начал кампанию по борьбе с нелегальными доходами. А для борьбы с бюрократами он в том же году провел масштабную чистку, крупнейшую в истории страны со времен Сталина[71], под эвфемистическим названием «кадровая политика».

В соответствии с официальной марксистско-ленинской идеологией, которая воспринимает мораль в первую очередь как объект контроля и воспитания, кампании по исправлению нравов, проводившиеся в начале перестройки, были направлены на мобилизацию населения для изобличения моральных проблем общества, которые затем должны были быть исправлены благодаря укреплению партийного контроля. Такая интерпретация причин и путей выхода из морального упадка была характерна не только для руководителей партии. Примерно такого же мнения придерживались и социологи. Например, Андрей Здравомыслов, известный исследователь и один из основателей советской социологии, объяснял в 1988 году, что причиной «негативных явлений» советского общества, таких как бездушие, формализм, бюрократизм, безответственное отношение к работе, алкоголизм, преступность и коррупция, было ослабление «нравственных норм, регулирующих поведение человека»[72]. Если для «наиболее сознательных членов общества» эти нормы становятся принципами «личного поведения», то лицемерные меньшинства соблюдают их «чисто внешне», а на самом деле преследуют свои «личные, подчас материальные интересы»[73]. Социолог отвергает как упрощенную распространенную ранее идею о том, что такое отношение проистекает из «пережитков буржуазного прошлого» и поэтому должно исчезнуть с приходом социалистического общества. Напротив, повышение уровня жизни способствовало бы распространению «мелкобуржуазного» менталитета «мелкого собственника», «тенденций торгашества и вещизма»[74]. В социалистическом обществе, объясняет он, такое отношение коренится в любви к деньгам, которую он связывает с черным рынком, и в наслаждении властью, характерном для бюрократов. Эти коррумпированные меньшинства порождают, в свою очередь, скептицизм и цинизм в умах молодых людей, теряющих веру в принципы и идеи социализма, которые должны регулировать их поведение, и впадающих в алкоголизм, проституцию и наркоманию. Таким образом, перестройка представлена как моральное обновление социализма путем публичного разоблачения – благодаря гласности – двуличия коррумпированных меньшинств, к которым партия применяет дисциплинарные меры.

Это мнение находит широкий отклик в обществе, о чем свидетельствует судьба магазинов «Березка» в то время[75]. Созданные в конце 1950‑х годов для финансирования усилий по индустриализации, эти магазины позволяли покупать за иностранную валюту востребованные товары, особенно западного производства. Ставшие все более популярными в последующие десятилетия в связи с ростом уровня жизни и постоянного дефицита потребительских товаров, эти магазины не упоминались в советских СМИ вплоть до эпохи гласности, поскольку их существование противоречило принципам равенства, которые исповедовал режим. Когда цензура была, наконец, ослаблена, общественное мнение, рассматривавшее эти магазины как место удовлетворения эгоистических интересов привилегированного меньшинства, немедленно их заклеймило. Давление населения заставило Советское государство закрыть эту сеть магазинов в 1988 году и тем самым лишиться большой прибыли, которую они приносили. Общественное возмущение магазинами «Березка» иллюстрирует устойчивость нравственных идеалов в советском обществе в эпоху перестройки и помогает оспорить тезис о том, что поддержка реформ объясняется в первую очередь привлекательностью потребительского образа жизни капиталистических стран. Если богатство Запада имеет некоторое очарование, то расчетливый эгоизм и социальная фрагментация по-прежнему вызывают, по крайней мере у поколения шестидесятников, отвращение, навеянное романтическими идеалами советской модерности. Эти чувства разделяют и коммунистические реформаторы, такие как Горбачев, но также, и в еще более яростной форме, националистически настроенные интеллектуалы, которые считают западное влияние одним из главных источников морального разложения.

Националистическая критика

В то время как партия стремится привить нормы коммунистической морали, многие интеллектуалы выдвигают на первый план концепцию морали, которую они считают менее искусственной: эта мораль зиждется на совести и гарантируется сохранением традиционных ценностей. В отличие от социалистической морали, она не основана на интериоризации социальных норм, а появляется из глубины души как неотъемлемый атрибут человеческого духа. С этой точки зрения моральная ошибка объясняется не отсутствием контроля или недостатком воспитания, а решением каждого отдельного человека поступать по совести или нет. Этот выбор часто представляется как выбор между истиной и ложью. Поступать по совести – это говорить правду, раскрывая свою душу; говорить правду – значит повиноваться своей совести. По этой причине, а также в отличие от когнитивной сознательности, совесть не поддается количественному измерению. Невозможно «поднять ее уровень», можно лишь в каждый определенный момент говорить или не говорить правду, прислушиваясь к голосу совести. Начиная с 1950‑х годов эту концепцию морали защищали советские интеллектуалы, которые были возмущены катастрофическими последствиями коммунистической насильственной модернизации. Их критика моральной деградации часто принимала националистическую окраску, проявляющуюся в ностальгии по образу жизни и ценностям русского крестьянства, положенного Сталиным на алтарь индустриализации. Из-за этой ностальгии по сельскому миру таких писателей и эссеистов стали называть писателями-деревенщиками[76].

До перестройки самым известным призывом к пробуждению совести был манифест Александра Солженицына «Жить не по лжи», опубликованный в самиздате на следующий день после его ареста КГБ в 1974 году[77]. В нем Солженицын изобличает «расчеловечивание» своих сограждан, которые, осуждая в частном порядке советский режим, готовы пойти на любой компромисс ради небольшого комфорта и безопасности. Для Солженицына величайшей ошибкой является думать, что политика и мораль определяются исключительно окружающей средой и социальными условиями, как утверждают те, кто оправдывает свое бездействие бессилием. Каждый человек имеет в себе силы противостоять злу: «А мы можем – все! – но сами себе лжем, чтобы себя успокоить. Никакие не „они“ во всем виноваты – мы сами, только мы!» Выход, который он предлагает, заключается в сохранении «духовной независимости», гарантом которой Солженицын считает отказ от участия во «лжи». Он призывает своих сограждан воздерживаться от произнесения малейших фраз, искажающих правду, даже если это означает исключение из общества: «Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!» По Солженицыну, каждый человек обладает природной способностью отличать ложь от правды. Вот почему каждый сам выбирает свой лагерь.

В отличие от Солженицына большинство националистических интеллектуалов не говорили о совести в перспективе подрыва коммунистической системы. В прессе, которая легально печаталась в СССР, их моральная критика скорее консервативна: она выражала сдержанную ностальгию по утраченным ценностям крестьянства и была направлена на сохранение этого наследия. Поскольку они не ставили под сомнение установленный порядок, Партия побуждала националистических интеллектуалов к участию в общественной жизни перестройки. Их влияние было особенно серьезным в 1985 и 1986 годах, до того как либеральная интеллигенция заняла доминирующее положение, которое она сохранит до начала 1990‑х годов. Однако националистические интеллектуалы не образуют однородный блок и не имеют единого мнения по поводу перестройки.

Консервативные националисты и либеральные националисты

С середины 1960‑х годов писатели-деревенщики разделились на два лагеря, которые мы, следуя терминологии политолога Ицхака Брудного, называем «консервативными националистами» и «либеральными националистами»[78]. Первые более критичны по отношению к модерности. Они осуждают не только жестокость коллективизации, но также городскую жизнь и эмансипированных женщин, либеральных интеллектуалов, евреев и масонов, которых они обвиняют в том, что те пренебрегают традиционными крестьянскими ценностями. В 1970‑х годах консервативные писатели-националисты активно поддерживались партией, которая обеспечивала их произведениям очень большие тиражи и присуждала престижные премии. Хотя их мировоззрение не соответствовало марксистско-ленинской доктрине, преимуществом консервативных националистов было то, что они укрепляли патриотическую легитимность, которую партия пыталась приписать себе. Она была основана на сохранении традиционного неприятия разлагающего влияния упадочного Запада[79]. Сохраняя приобретенную в 1970‑х годах популярность, консервативные националисты все еще имели большой вес в начале перестройки. Писатели Виктор Астафьев, Александр Астраханцев, Василий Белов, Юрий Бондарев, Петр Проскурин, Валентин Распутин и Владимир Солоухин выдвигают на первый план свои излюбленные темы: моральное разложение советского общества и защита окружающей среды от излишней технологичности.

В свою очередь, либеральные националисты не являются принципиальными врагами модерности и Запада, но сожалеют о деградации природной среды и традиционных ценностей. Некоторые из них – писатели-деревенщики, такие как Федор Абрамов, Сергей Залыгин и Борис Можаев, или журналисты, которые разделяли озабоченность бедственным положением деревни, такие как Василий Селюнин и Юрий Черниченко. Однако самый известный либеральный националист – выходец из другой среды. Это академик Дмитрий Лихачев, специалист по русской средневековой литературе. Зарекомендовавший себя как один из самых уважаемых и высоконравственных деятелей эпохи перестройки, он пользуется явной поддержкой Горбачева. По мнению Лихачева, Россия должна сохранить свою культуру для того, чтобы лучше вписаться в «хор» европейских стран. Однако он не был сторонником универсалистского и модернизационного подхода к будущему России, которого придерживались либеральные интеллектуалы (о нем речь пойдет ниже), потому что видел в нем нотки презрения к русскому народу[80].

Лихачев придает большое значение нравственности, которую он рассматривает как привилегированное средство достижения естественной гармонии человека со своими собратьями и c природой. Для него нравственность является основой культуры, которую он понимает в широком смысле как духовное и эстетическое богатство народа. Другими словами, это «великая культура» в противовес потребительской и поверхностной массовой культуре капиталистических стран, которую он называет «антикультурой»[81]. В отличие от материалистической нравственной доктрины марксизма-ленинизма, которая видит в морали прежде всего отражение производственных отношений, Лихачев считает, что «мораль свойственна человеческой природе. Ее нормы незыблемы и вечны»[82]. Мораль и культура образуют духовную вселенную, которая делает возможными гармоничные отношения между людьми, а также отношения с природой. Лихачев сравнивает эту духовную вселенную с экосистемой[83] и предлагает называть ее термином «гомосфера», включающим в себя универсальную и природную совокупность, в которую вписывается творческая духовность человека[84]. Гласность и демократия, за которые выступал Горбачев, являются в его глазах условиями для осуществления этого типично романтического идеала. Демократия для Лихачева – это не просто институциональное устройство или формальная процедура; это «норма жизни, естественное и постоянное состояние общества, его дыхание»[85].

Чтобы бороться с моральной деградацией общества и способствовать созданию духовной атмосферы, свойственной демократии, Лихачев выступает прежде всего за пробуждение совести. Это главный аргумент статьи, опубликованной им в 1987 году под названием «Тревоги совести»[86], которая широко обсуждалась в то время. В ней академик описывает совесть, которая «всегда исходит из глубины души», как основное направление нравственного «очищения». Совесть, утверждает он, никогда не бывает ложной, и именно поэтому она может помочь советским людям преодолеть их «нравственный дальтонизм», который разучил их «различать цвета, точнее, отличать черное от белого»[87]. «Тревоги совести, – утверждает он, – подсказывают, учат, помогают не нарушать этических норм, сохранять достоинство – достоинство нравственно живущего человека»[88]. В свете совести нечестные поступки не имеют оправдания: кража есть кража, ложь есть ложь. Повторяя манифест Солженицына, но не цитируя его, Лихачев осуждает повсеместное распространение лжи и призывает сограждан поступать нравственно независимо от обстоятельств: «Что человеку важно? Как прожить жизнь? Прежде всего – не совершить никаких поступков, которые бы роняли его достоинство. Можно не очень много сделать в жизни, но если ты не делаешь ничего, даже мелкого, против своей совести, то уже этим самым ты приносишь колоссальную пользу»[89]. Конечно, признает он, следование своей совести может привести к тяжелым последствиям в морально деградировавшем обществе, но он утверждает, что «человек должен уметь жертвовать собой»[90]. В целом нравственная программа Лихачева состоит в очищении общества путем пробуждения совести каждого человека, содержащей моральные нормы. Программа, суть которой может быть сведена к очень популярному в то время лозунгу: «Начни с себя!»[91]

Националистическая интеллигенция и перестройка

Ставя во главу угла совесть, большинство националистических интеллектуалов были склонны возлагать ответственность за «негативные явления» советского общества на субъективные нравственные ошибки, не подвергая сомнению социальную и политическую систему, в которую они встроены. Реформаторам партии эта критика представлялась конструктивной, поскольку она расшатывала положение консервативных аппаратчиков, сопротивляющихся реформам. В 1985 и 1986 годах кампании по мобилизации нескольких националистически настроенных интеллектуалов на защиту окружающей среды и архитектурного наследия получили мощную поддержку властей. Самая важная из этих кампаний, которая объединила консервативных и либеральных националистов, была начата в 1985 году в националистическом журнале «Наш современник». Она была направлена против проекта по повороту сибирских рек для орошения сельскохозяйственных районов Средней Азии. Хотя изначально проект был инициирован маловлиятельным министерством, приказ о его отмене в августе 1986 года исходил от высших чинов партии, что послужило четким сигналом: руководители страны поддерживают мобилизованных писателей. За победой последовало назначение писателя Сергея Залыгина на должность главного редактора журнала «Новый мир» и присуждение престижной премии писателю Валентину Распутину. Еще одной боевой лошадкой националистической интеллигенции были защита и продвижение культуры. При непосредственном покровительстве Горбачева и его супруги в ноябре 1987 года был создан Советский фонд культуры, а его руководство было поручено Дмитрию Лихачеву. Как заявил директор Фонда в июле 1987 года, миссия последнего не ограничивается охраной культурного наследия и включает также моральное оздоровление страны:

Цель Фонда нам представляется как борьба за оздоровление нравственности и повышение роли духовности в делах и помыслах народа, в его запросах и интересах. Это возвышение тех ценностей внутреннего мира человека, которым в последнее время уделялось недостаточное внимание, т. е. понятиям добра, справедливости, порядочности, чести, деятельной любви к природе, гордости за Отечество. Духовность – вот стержень работы, на который должны опираться все идеи и планы Фонда. Дела в Фонде надо повести так, чтобы привлечь к ним как можно больше людей, чтобы это приобщение стало для тысяч и миллионов школой гражданственности[92].

По мнению Лихачева, Фонд культуры перехватил в определенном смысле факел нравственного воспитания из рук партии. Но вместо того, чтобы пытаться привить гражданам моральные нормы, заложенные в политической доктрине, нравственное воспитание направлено на то, чтобы пробудить вечные и естественные нормы, которые дремлют в каждом человеке, не прибегая к усилению контроля. Однако для многих консервативных националистов во главе с Бондаревым и Распутиным исправление нравов, напротив, требует усиления бдительности по отношению к девиантному поведению. С их точки зрения, недостаточно пропагандировать традиционные ценности, их необходимо также защищать от развращающего иностранного влияния. Используя впечатляющий образ, Бондарев сравнивает положение СССР на фоне западной культуры в 1987 году с положением Красной армии в июле 1941 года, когда страна, казалось, была на грани краха под натиском варварских сил, и предупреждает, что «если это наступление не будет остановлено, не наступит Сталинград, то национальные ценности, ставшие гордостью народа, будут опрокинуты в пропасть»[93].

Расхождение между консервативными и либеральными националистами по поводу отношений с Западом создавало растущее напряжение, которое привело к тому, что с конца 1986 года их политические пути разошлись. Первые сблизились с радикальными славянофилами[94] и заняли более критическую позицию по отношению к перестройке, в то время как вторые прекратили сотрудничество с «Нашим современником» и отказались от участия в собраниях Союза писателей России, где главенствовали консервативные националисты. Либеральные националисты приблизились к либеральной интеллигенции, которая зарождалась в то время как наиболее влиятельная ветвь интеллигенции. Либеральные интеллектуалы предлагают свое собственное понимание причин морального упадка и способов его преодоления, в соответствии с новым синтезом модернистских и романтических идеалов, заложенных в советской модерности.

Глава 2

Либеральный морализм перестройки

Другая сторона эпохи <…> – нравственная деградация общества. <…> Развращающая ложь, умолчание и лицемерие должны уйти навсегда и бесповоротно из нашей жизни. Только внутренне свободный человек может быть инициативным, как это необходимо обществу.

Андрей Сахаров, 1988 год[95]

Медийная популярность советской либеральной интеллигенции в общественной жизни эпохи перестройки стала возможной благодаря поддержке влиятельных фигур из ближайшего окружения Горбачева[96]. С 1986 года эти реформаторы начали назначать либералов на должность руководителей важных СМИ. Несколько раз они даже высказывались против решений цензора, что позволило публиковать эссе, проникнутые новыми идеями, и литературные произведения, которые долгое время были под запретом. Начиная с 1987 года либеральная пресса – как художественная, так и публицистическая – вызывает огромный интерес у советской общественности. С 1985 по 1989 год тираж еженедельника «Огонек» вырос с 1 500 000 до 3 350 000 экземпляров, а тираж ежемесячных журналов «Знамя» и «Новый мир» – с 1 750 000 до 1 980 000 и с 425 000 до 1 573 003 экземпляров соответственно. Столь впечатляющий рост тиражей не может даже удовлетворить спрос читателей, готовых стоять в очередях у газетных киосков, чтобы заполучить последний номер этих периодических изданий. Очень быстро либеральные интеллектуалы оказались в числе самых популярных политических мыслителей в стране[97]. В последующие годы они задавали тон в основных дебатах в советской общественной жизни, которые касались борьбы со сталинским наследием и возвращения к «мировой цивилизации» (то есть к западным стандартам): демократизации, введению рынка и т. д.

Наследники гуманистического социализма

Мораль занимает важное место в политическом дискурсе либеральной интеллигенции. Как и многим интеллектуалам, выступавшим на публике в это время, им не претила роль моралистов, они стремились убедить своих современников в необходимости жить, не поступаясь принципами, и называли нравственное исправление условием и одновременно конечной целью политических и экономических реформ. Однако они не выступали ни за мобилизацию коммунистической морали, ни за возвращение к русским традициям. Они отстаивали скорее «общечеловеческие ценности», которые ассоциируются у них с либеральными идеями, такими как парламентская демократия, права человека, конституционализм, правовое государство и т. д. Они отвергают марксистско-ленинскую доктрину, но не сам социализм. На самом деле большинство советских либералов причисляли себя к сторонникам социализма по крайней мере до 1990 года[98]. Учитывая самоцензуру, к которой они часто прибегали, трудно бывает иногда оценить степень их приверженности социализму, но многие из идеалов и аргументов, на которые они ссылаются, напрямую связаны с гуманистическим социализмом, за который они выступали в 1950‑х и 1960‑х годах, в период десталинизации: модернистская вера в прогресс человечества благодаря разуму и науке, а также романтический идеал гармоничной самореализации человека и естественного развития общества. Эта точка зрения не была чисто советской: социологи Гил Эяль, Иван Селеньи и Элеонора Р. Таунсли отмечали, что идеология, культивируемая в то время восточноевропейскими диссидентами, стремилась к обществу, которое «примиряло бы фундаментальные антиномии модерности», сочетая рациональность с обещанием преодолеть расколдовывание мира[99]. Более того, как и их восточноевропейские коллеги, советские либералы критиковали сталинизм, используя те же самые термины, к которым когда-то прибегал сталинизм, обвиняя западное капиталистическое общество и ссылаясь, например, на отчуждение индивида в руках искусственной бюрократической системы или на структурное обобщение лицемерия и цинизма.

Идея «общечеловеческих ценностей» как таковая не нова. Принцип универсальности моральных норм был заявлен уже в марксизме-ленинизме. Большая советская энциклопедия утверждает, что «социалистическая и коммунистическая нравственность концентрируют в себе в наиболее полном выражении и все нормы общечеловеческой морали»[100]. Однако советские либералы придерживались точки зрения, которую марксизм-ленинизм отвергал как абстрактный и буржуазный гуманизм, поскольку она предполагала существование неких «общечеловеческих ценностей», общих для всего человечества независимо от производственных отношений, в которых они заложены. В соответствии с этим абстрактным универсализмом бинарное противостояние между коммунизмом и капитализмом во время холодной войны теряет свое значение в глазах советских либералов, уступив место всемирному сближению вокруг общих ценностей, таких как честность, искренность, социальная справедливость, а также определенных форм социальной организации, а именно парламентской демократии и рыночной экономики. Эта защита «общечеловеческих ценностей» порождает особый вариант ощущения морального упадка, который – как часто бывало в то время – также содержит важный романтический аспект. В данном случае речь идет об освобождении общества от искусственного ига сталинской системы управления с целью возвращения в русло естественного прогресса.

Тоска по прогрессу

Конечно, либеральные интеллектуалы – модернисты. Они считают, что перестройка должна вывести СССР на путь прогресса, ликвидировав отставание от «цивилизованного мира», то есть от западных стран. Так, историк Юрий Афанасьев призывает прекратить «демонизацию капитализма» и использовать его потенциал, физик Андрей Сахаров говорит о «конвергенции» социализма и капитализма в будущем путем адаптации первого ко второму, а историк Леонид Баткин хочет, чтобы советское общество «стало Европой»[101]. Каждый из них хочет продолжить модернизацию, которую не смогла довести до конца советская модель и чей путь, по их мнению, проложили разум и наука. Переход к демократии и рынку, по их мнению, отвечает объективным требованиям современного, рационального и эффективного общества. В то же время эти интеллектуалы выказывают сильную романтическую меланхолию по поводу естественного развития общества, которое было прервано в СССР искусственным и бездушным социальным экспериментированием. Яркой иллюстрацией этого является постоянное использование ими природных метафор. Например, Юрий Афанасьев сравнивает потерю исторического сознания советского общества с экологической катастрофой:

С этой точки зрения можно и должно констатировать, что для значительной части советского общества историческая, социально-психологическая экология на сегодня существенно деформирована, и по этому поводу надо бить тревогу столь же сильно, как и в случае с поворотом северных рек. С той, однако, разницей, что здесь реки уже едва ли не повернуты и, следовательно, на этом поприще во многом требуются не только профилактика, предостережение, но уже и восстановление жизненной среды[102].

Леонид Баткин также отстаивает видение прогресса, противопоставляющее искусственное строительство естественному росту. В августе 1989 года он завершил следующими словами статью, направленную против монополии Коммунистической партии: «Теперь не будем жить по „предначертаниям“, а просто – жить: работать, думать, сталкиваться в парламенте, бороться на выборах. Будет общество не строиться, а расти и созревать, как растет лес и созревает плод по отчасти таинственным законам»[103].

С этой точки зрения прогресс разума и триумф научной истины направлены не на создание нового мира, а на возвращение к естественному ходу исторического развития общества, следуя присущим ему моральным установкам, примером которых, как кажется либералам, являются западные страны. Как показывает обширное исследование общественного дискурса перестройки, проведенное историком Тимуром Атнашевым, они далеко не единственные, кто мыслит подобным образом[104]. Почти все интеллектуалы, независимо от их идеологической ориентации, разделяли в то время телеологический постулат о благотворном характере исторического процесса. Большинство участников дебатов по поводу истории страны, которые бушевали в то время, пытались определить тот роковой исторический момент, начиная с которого общество якобы отклонилось от своего естественного пути развития. Либералы, националисты и, конечно, консервативные коммунисты расходятся во мнениях относительно этого момента – во времена сталинского террора, отмены новой экономической политики (НЭП), Октябрьской революции или даже раньше, – но сходятся во мнении, что общество не может добиться прогресса, если сначала не вернется в то состояние, в котором находилось накануне развилки. С этой точки зрения прогресс направлен не на отрыв человека от природы, как в рационалистической и механистической логике эпохи Просвещения, которой придерживается марксизм-ленинизм, а на романтическое примирение с ходом «естественно-исторического развития», как выражались в то время[105]. Правда, в отличие от консервативных националистов либеральные интеллектуалы не впадают в меланхолию по поводу прошлого, застывшего на своих традициях. Они хотят вернуться на путь прогресса, рассматривая его как естественный процесс, ведущий к гармоничной и цивилизованной жизни, основанной на общечеловеческих ценностях, которая была прервана искусственным проектом. В среде либеральных интеллектуалов эта связь между верой в прогресс и романтическим идеалом естественного развития понимается по-разному, в зависимости от конкретного интеллектуального багажа. В качестве примера мы кратко представим литературоведов Юрия Буртина и Юрия Карякина, журналиста Лена Карпинского и писателя Алеся Адамовича.

Реификация социалистических идеалов

У Буртина и Карпинского меланхолия по поводу естественного прогресса на пути к гармоничному обществу была вызвана народнической идеей[106], которая разделяет революционный и эгалитарный этос марксизма-ленинизма, но переносит свой идеал социальной гармонии на естественное начало, которое якобы предшествовало вмешательству государства: это было общество, основанное на горизонтальном сотрудничестве независимых собственников и самоуправляемых кооперативов. Характерной особенностью народнического подхода является противопоставление самостоятельной деятельности народа искусственному господству бюрократии. В постсталинском СССР эта концепция получила известное воплощение в «теории номенклатуры», разработанной югославским политическим деятелем Милованом Джиласом и советским историком Михаилом Восленским, которая утверждает, что социалистические общества управляются новым эксплуататорским классом, а именно номенклатурой Партии-государства. Эта теория обвиняет социалистическое общество в том, в чем сторонники социализма обычно обвиняют капитализм: классовое разделение, эксплуатация, отчуждение и господство бюрократии. Возможно, именно это и делает эту теорию столь привлекательной для социалистов-гуманистов, разочаровавшихся в марксизме-ленинизме, но заинтересовавшихся осуждением «мелкобуржуазных» пороков, вездесущих в современном им обществе, презирать которые их научило сталинское воспитание, подпитанное классиками русской литературы.

Юрий Буртин, по его собственному признанию, в молодости был ярым сталинистом[107]. Внук образованного крестьянина, выросший в деревне, он живо интересовался трагической судьбой русского крестьянства. Эта увлеченность выражается в его литературных вкусах и взглядах, публичное выражение которых привело к тому, что в университете к Буртину были применены дисциплинарные меры, а репутация испортилась настолько, что его шансы на вступление в партию свелись к нулю. После ряда разочарований, которые подорвали его веру в марксизм-ленинизм, Буртин окончательно отверг социализм в начале 1960‑х годов под влиянием Солженицына, чью бескомпромиссную критику советской власти он подхватывает. Однако Буртин не разделял осуждение Солженицыным западной цивилизации. Перенося на западный капитализм идеалы народников, Буртин видит в нем воплощение идеала естественной общины без классового расслоения, в то время как социализм представляется ему режимом абсолютно беззаконного господства привилегированного меньшинства, как это утверждает «теория номенклатуры», которая ходила в то время в самиздате. Романтический характер буртинского бунта против искусственности советской системы ясно прослеживается в основной теоретической статье, над которой он втайне работал с 1975 года и которая в конечном итоге была опубликована в 1989 году[108]. В ней Буртин осуждает главную, по его мнению, ошибку Маркса: он полагает, что Маркс не увидел, что в капитализме содержатся универсальные элементы, а именно рынок и демократия, которые позволяют ему развиваться естественным образом. Социалистическая революция, по мнению Буртина, «не столько устранила то, что устарело <…> а скорее резала по живому, разрушала и вытаптывала все, что было живого и жизнеспособного в исторической перспективе. Это было насильственное прерывание естественной и исторической эволюции капиталистического общества, устранившее всю социальную структуру, которая развивалась в нем»[109]. Буртин настаивает на искусственном характере этого действия, порвавшего с естественными динамическими силами капиталистического общества. В отличие от буржуазной революции, которая, по его словам, «произвела на свет» целостное существо – капитализм «с головкой, ручками, ножками и всем остальным, что ему нужно для жизни», социалистическая революция явилась «актом создания общественного строя, которого до тех пор вовсе не существовало в природе»[110]. Перестройка, по его мнению, должна вернуться к общечеловеческим ценностям, то есть к демократии и рынку, которые соответствуют естественному развитию общества и были отвергнуты коммунистической системой.

Журналист Лен Карпинский считает, как и Буртин, что советское общество характеризуется классовым разделением на народ и привилегированное меньшинство, которое основывает свое господство на силе бюрократического государства. Карпинский критикует власть номенклатуры, руководствуясь собственным опытом, поскольку сам был выходцем из элитарной среды. Его отец, Вячеслав Карпинский, был одним из первых большевиков и личным секретарем Ленина во время ссылки в Швейцарию. Лен Карпинский, названный в честь Ленина, воспитывался в знаменитом Доме на набережной, грандиозном московском здании, в котором проживала советская элита. Готовясь к работе на самых высоких постах в партии, он сделал блестящую карьеру в комсомоле в студенческие годы, но преследование его еврейского друга и знакомство с трудной жизнью в деревне, куда он был направлен в качестве пропагандиста, заставили его впервые усомниться в марксизме-ленинизме. Он становится сторонником гуманистического социализма в кругах московской интеллигенции, где часто встречается с Карякиным и Буртиным. Но в отличие от Буртина, Карпинский остался верен социализму, который, под воздействием народнических идеалов, он представлял себе как общество свободных собственников, где демократическим путем установлено самоуправление, а производство регулируется путем горизонтальных связей в соответствии с законами рынка. Для Карпинского рынок – это «универсальное достижение человеческой цивилизации», которое было «открыто» задолго до капитализма, и поэтому он считает вполне естественным, что лучше всего рынок может функционировать при социализме[111]. В отличие от капитализма, который, по его мнению, характеризуется концентрацией собственности в руках немногих граждан, Карпинский рассматривает социализм как тип социальной формации, который позволяет каждому человеку «развернуть свои силы и возможности, испытать себя во всех духовных измерениях». Для него романтический идеал самореализации не требует вмешательства государства, поскольку соответствует естественному состоянию общества. Социализм, по его словам, «тождествен вполне человечной, нормальной жизни; жизни с другими, но не за счет других»[112], Карпинский, как и Буртин, считает, что в целом романтические идеалы самореализации и социальная органичность могут быть достигнуты не с помощью Партии-государства, как утверждает марксистско-ленинская доктрина, а вопреки ему. Прогресс общества для них – это, прежде всего, возрождение общечеловеческих ценностей, гарантирующих естественное развитие общества, начиная с демократии и рынка, которые были отвергнуты коммунистической системой.

К тому же у Юрия Карякина и Алеся Адамовича меланхолия по поводу естественного прогресса является результатом усвоения понятия нравственной чистоты, пропагандируемой Коммунистической партией, которую они интерпретировали как личную совесть, которая приобретает всемирное значение в контексте борьбы за мир и ядерное разоружение. В 1960‑е годы Карякина, воспитанного на социалистическом идеале моральной непримиримости и на отказе идти на компромисс по принципиальным вопросам, все больше беспокоила безнравственность советского руководства[113]. Он отказался от марксизма-ленинизма – но еще не от социализма, – а его духовными учителями стали Достоевский и Солженицын, научившие его судить о мире в соответствии с критерием личной совести, основанной на абсолютном требовании честности, правды и искренности. Однако он считает, что совесть основана не на традиционных ценностях, а на идее единого человечества, сплоченного угрозой ядерного уничтожения. В начале 1980‑х годов Карякин вместе со своим другом, писателем Алесем Адамовичем, начал принимать участие в движении за мир и ядерное разоружение[114]. В статье, опубликованной в самом начале перестройки[115], Карякин утверждал, что возможность ядерной войны ставит человечество в такую ситуацию, когда совершенно необходимо преодолевать свои разногласия и строить политику на основе морали. По его мнению, ядерная угроза подтверждает смертельную опасность любого нарушения «объективных нравственных норм», которые, как он считает, так же абсолютно объективны, как законы физики. Карякин находится, похоже, под сильным влиянием трудов Лихачева, которого он с одобрением цитирует, описывая нравственную сферу как экосистему, которая должна быть восстановлена для собирания «всех жизненных, жизнетворческих сил для борьбы со смертью». Так же как Адамович в это время[116], он с возмущением осуждает «бункерную психологию», которая заставляла многих людей беспокоиться о личном выживании, вместо того чтобы пытаться спасти человечество в целом. При этом Карякин и Адамович осуждают эгоистический индивидуализм с такой же силой, как и в годы своей сталинской молодости, но теперь они утверждают, что нравственность зависит от личной совести, которая является не носителем какой-либо доктрины или идей партии, а неотъемлемым атрибутом человечества, а угроза ядерного уничтожения придает актуальность такой позиции. Поэтому прогресс человечества требует, по их мнению, восстановления общечеловеческих ценностей, которые гарантируют функционирование моральной экосистемы.

Краткое описание этих четырех авторов дает лишь ориентиры для исследования истоков романтической чувствительности либеральной интеллигенции эпохи перестройки. Тем не менее эти элементы интеллектуальных биографий позволяют нам наблюдать общую тенденцию к реификации идеалов, изначально ассоциировавшихся с социализмом. Мы позаимствовали концепцию реификации (naturalisation) у историка Шейлы Фицпатрик[117], которая использует ее для обозначения процесса, уже почти завершившегося, по ее мнению, к середине 1960‑х годов. Благодаря этому процессу советский человек больше не рассматривается как неопределенный идеал, который еще следует воплотить в жизнь; теперь он предстает как данность, с которой нужно считаться[118]. По мере того как прометеевский пафос формирования нового человека исчезает, черты советского общества все чаще представляются как универсальные свойства, истинность которых выходит за рамки исторического контекста классовой борьбы. Так мы увидели, что начиная с 1950‑х годов коммунистическая мораль упоминается в официальных документах как лучшее воплощение общечеловеческой морали. Эта точка зрения нашла большой отклик среди советских интеллектуалов, которые благосклонно относились к десталинизации, настаивали на универсальном значении социализма и впоследствии оказались в авангарде либеральной интеллигенции, приверженной перестройке. Их растущее разочарование в социализме, особенно после подавления в 1968 году Пражской весны с ее обещанием «социализма с человеческим лицом», а также встречи с глубоко романтическими интеллектуалами-националистами, такими как Солженицын и Лихачев, привели их к углублению реификации своих идеалов, отныне связанных не с универсальным характером проекта построения коммунизма, а с либеральными идеями парламентской демократии и рыночной экономики, которые, как им казалось, лучше воплощали естественное развитие общества. Даже когда моральные обещания советской модерности исчерпали себя, идеалы самореализации и интеграции в общество, развивающееся естественным путем, сохранились, но их романтическое восприятие обострилось настолько, что стало вызывать меланхолию: эти ценности были, кажется, утрачены на пути строительства коммунизма. Эта меланхолия, в свою очередь, побуждает к типичному романтическому протесту против искусственной системы, отвергающей эти ценности.

Чувство системы

Согласно марксистско-ленинской доктрине моральный упадок позднесоветского общества объясняется, как мы видели, прежде всего эпизодическими нарушениями со стороны коррумпированных личностей. С этой точки зрения нравственная критика является, по сути, реформаторской, поскольку основывается на активизации фундаментальных ценностей общества, в данном случае норм коммунистической морали. В отличие от такого подхода, концепция морали либеральной интеллигенции, основанная на тоске по общечеловеческим ценностям, осуждает советское общество с абсолютно внешней для него точки зрения: человечество, цивилизация, природа, жизнь. Эта моральная критика в основе своей революционна, поскольку направлена на демонтаж системы, которая создает условия для совершения индивидуальных нравственных проступков. В лексиконе того времени этот подход к социальной реальности назывался «системным» (сегодня мы бы сказали «структурным»), и в этом смысле либеральные интеллектуалы считали его более глубоким и последовательным, чем реформистские подходы, изобличающие «негативные явления» в советском обществе.

Статьи Юрия Буртина имеют большую ценность для понимания системного подхода либеральной интеллигенции, потому что представляют собой размышления о роли социальной критики и ее возможностях. Для большинства интеллектуалов, вовлеченных в дебаты в СМИ, подобный вопрос носит очевидный и, следовательно, имплицитный характер: их яростная критика редко бывает рефлексивной. Буртин же стремится разъяснить собственные размышления, поскольку считает очень важным передать наследие своего поколения, политизированного в контексте хрущевской десталинизации, молодому поколению, которое знало только брежневский застой. «Но что знает об этом времени – о наших 60‑х годах – основная масса современных читателей, те, кому сегодня 30–35, а тем более 20? Рискнем утверждать, что почти что ничего»[119]. Чтобы исправить ситуацию, он с 1987 года начинает публиковать серию статей[120], в которых не только выстраивает системную критику советской действительности, как многие его коллеги и друзья, но и объясняет, как это следует делать. При этом Буртин не претендует на то, чтобы предложить новый метод, а просто хочет показать молодым советским людям, что́ означает настоящая критика для поколения, к которому он принадлежит.

С самого начала Буртин признает, что советская пресса не испытывает недостатка в критиках. Напротив, многие газеты и журналы с готовностью обличают всевозможные социальные проблемы, будь то поведение местных партийных руководителей, алкоголизм некоторых рабочих или плачевное состояние окружающей среды. Однако, говорит Буртин, большинство этих критических высказываний носят частичный характер, потому что рассматривают отдельные проблемы, не замечая тайные связи, которые существуют между ними. Настоящая критика должна быть «системной», то есть должна выявить структурную причину зла, которая лежит за всеми отдельными и частными проблемами. Буртин называет такое отношение «чувством системы» и приводит в качестве примера Николая Добролюбова, родоначальника жанра, известного в XIX веке как «реальная критика»[121]:

Решительное преимущество Добролюбова заключалось, если сказать одним словом, в системности его понимания окружающей действительности <…>. Там, где другие находили лишь массу больших и малых частностей и случайностей, случайно же соседствующих или сцепленных между собою, конгломерат отдельных, разрозненных явлений, процессов, социальных групп и сил, он видел нечто внутренне однородное, подчиняющееся общим закономерностям. Иначе говоря, видел систему <…>. Именно благодаря этому «чувству системы» едва ли не каждая по видимости локальная литературная тема воспринимается Добролюбовым как характерное и знаменательное проявление общественного целого и тем самым как бы «достраивается» до этого целого, осмысляется в своем полном социально-нравственном значении[122].

В этом отрывке Буртин говорит именно о литературной критике, но упоминание «чувства системы» очень хорошо согласуется с тем, как он и его либеральные коллеги критикуют советское общество. «Системный» характер их подхода особенно очевиден в их размышлениях о Сталине и его наследии. Стремясь выйти за рамки хрущевской критики культа личности, они настаивают на осуждении не только одного Сталина, но и созданной им системы – сталинизма. И снова Буртин высвечивает эпистемологические и этические особенности такого применения системной критики. В статье 1989 года[123] он утверждает, что подобная критика необходима для того, чтобы вынести окончательное и объективное суждение. После XX съезда и до сегодняшнего дня, напоминает он, размышления о Сталине касались в основном его личности. Это породило бесконечные споры между теми, кто, подобно Анатолию Рыбакову[124], изображает Сталина подлым и коварным человеком, и теми, кто, как Константин Симонов[125], представляет Сталина мудрым и проницательным стратегом. Буртин осуждает слабость этих психологизирующих аргументов: «Как совместить эти две правды между собою, как привести их к какому-то общему знаменателю? В рамках „личностного“ подхода задача, по-видимому, не имеет решения»[126]. «Чувство системы» позволяет преодолеть эту двойственность образа Сталина благодаря урокам, которые можно ретроспективно извлечь из робких реформ Хрущева и Брежнева, показавших, что «суть не в лицах и даже не в тех конкретных формах, которые может принимать выкованная Сталиным система бюрократической диктатуры, – суть в самой этой системе»[127]. Знание этой губительной и единственной причины, по мнению Буртина, привносит в критику Сталина объективность, которой ей не хватало. «Однако нынче уже стал возможным совершенно другой взгляд на предмет затянувшегося спора – оценка исторической роли Сталина на основе такого решающего и вполне объективного критерия, как характер созданной под его руководством системы общественных отношений. <…> И вот если с такой точки зрения мы посмотрим на Сталина, то при самой полной объективности не останется места никакой двойственности в оценках»[128]. Для Буртина и многих других критика Сталина является не просто историческим вопросом. «Чувство системы» направляет протесты, вызванные различными социальными проблемами, против советских институтов, которые в их глазах все еще представляют собой сталинскую систему. Лен Карпинский считает это самоочевидным: «беглого взгляда», говорит он, достаточно, чтобы увидеть, что все препятствия на пути перестройки имеют «один ветвящийся корень, который воплощен в сталинизме»[129].

Системный подход либеральных интеллектуалов отдаляет их от формы реформизма, особенно распространенной среди националистических интеллектуалов, а именно от идеи о том, что моральная деградация общества проистекает из индивидуальной трусости тех, кто отказывается следовать своей совести. Если либеральные интеллектуалы сходятся во мнении со своими националистическими «коллегами» по поводу первостепенной важности следования совести – понятие, которое они широко используют, – то они считают, что ее искреннее выражение проявляется в активизации не российских традиций, а универсальных ценностей, общих для всего человечества. Более того, они утверждают, что индивидуальная трусость не является основным объяснением морального упадка, а сама обусловлена искусственной и деспотичной системой. Вот почему, по их мнению, тезис о том, что нужно прежде всего «начинать с себя», не совсем верен.

Так, в статье 1987 года Буртин пытается исправить картину морального разложения, нарисованную в недавнем романе националиста Валентина Распутина «Пожар». В этой книге пожар, который опустошает сибирскую деревню, подпитывается безразличием, эгоизмом и продажностью жителей, которые забыли о древних традициях взаимопомощи. Эта книга – крик отчаяния по поводу упадка русской деревни, испорченной современными индивидуалистическими ценностями. По этой причине роман был дружно одобрен литературоведами и советским руководством за критику советской действительности. Буртин, однако, считал, что причитания Распутина и его комментаторов по поводу морального падения не раскрывают суть вещей.

Самая распространенная среди критиков мысль о том, что «спрашивать приходится только с себя» и что «мы слишком много перекладываем на плечи общества, забывая о персональной ответственности», носит, думается, весьма односторонний характер. Что «с себя» – это, конечно, правильно, иначе любой разговор о современных проблемах лишается нравственно-обязывающего смысла. Однако почему же только с себя <…> когда речь идет о «народе», о глубоких сдвигах в нравственном облике больших человеческих масс? <…> Писатель [Распутин], и не он один, похоже, представляет себе дело так, что требования личности к себе и ее же требования к обществу как будто оспаривают друг у друга одну и ту же площадь, чем больше места занимают одни, тем меньше остается другим[130].

По мнению Буртина, различие между личной моралью и моралью общества – это иллюзия. Во-первых, потому, что каждый человек является не только тем, кем хочет быть, но и суммой социальных отношений. Во-вторых, и это самое главное, потому, что нравственное качество совести измеряется среди прочего интересом, проявляемым к благу общества. В отличие от «стоической» позиции Солженицына и Лихачева, которые выступают за добродетельную жизнь даже в оковах, Буртин выражает сомнения в способности к самосовершенствованию того, кто приспосабливается к любой социальной ситуации. Короче говоря, пробуждение совести является необходимым, но недостаточным, так как не влияет на губительную систему, которая поощряет индивидуальный компромисс. Моральная критика должна быть расширена от субъективных недостатков до структурных причин. Леонид Баткин высказывается в том же духе:

что там ни говори, главная проблема – не «инерция внутри нас», не то, что перестройку «каждый должен начинать с себя». В этих клише заключены, конечно, верные психологические наблюдения, но мы не такие дурачки, чтобы подменить политику психологией и надеяться самовоспитанием выиграть борьбу с мощной бюрократической машиной[131].

Для Буртина и Баткина, как и для большинства либеральных интеллектуалов, приверженных демократизации, восстановление нравственности требует прежде всего разрушения структурного источника отдельных нарушений. Эта идея об искусственной системе, искажающей сознание своих субъектов, выражена в концепции «административной системы управления», которая стала чрезвычайно популярной в то время.

Критика административно-командной системы

Концепция «административно-командной системы»[132] была создана весной 1987 года экономистом Гавриилом Поповым. Она сразу же получила общественное признание и быстро стала самым распространенным определением – и, следовательно, толкованием искусственной системы, которую перестройка была призвана разрушить. Для проведения анализа современной советской административной системы Попов использует образ типичного сталинского руководителя, описанного Александром Беком в его романе «Новое назначение»[133]. Эта система, утверждает Попов, является источником морального упадка общества:

Многим кажется, что стоит вернуться к методам руководства сталинского типа, и разом удастся покончить и с недисциплинированностью на производстве, и со срывами планов, и с погоней за легкой наживой, с корыстолюбием, с наркоманией <…> Но некоторые люди [в том числе и сам Попов. – Прим. ред.] считают, что истинные корни всех этих явлений лежали именно в Административной Системе, они росли и пускали все новые побеги именно в те годы, когда Система процветала и укреплялась[134].

Эта система, утверждает Попов, основана на централизации решений и их слепом исполнении чиновниками низшего звена, которые низведены до ранга покорных и циничных исполнителей. При этом экономист отвергает критику бюрократа, развращенного наслаждением власти, что, как мы видели, типично для официальной нравственной доктрины марксизма-ленинизма. Для Попова бюрократ – это жертва системы, винтиком которой он является. Требование слепого повиновения вызывает у его исполнителей «разлад мысли и дела, чувств и их проявлений»[135]. Иначе говоря, речь идет о системной двойственности.

Западные наблюдатели советского общества неоднократно подчеркивали этот феномен раздвоения мысли, речи и жеста, чтобы отметить способность его граждан адаптироваться к самым серьезным социальным и политическим требованиям и противостоять им[136]. Это героическое видение двойственности основано более или менее имплицитно на концепции личности, широко распространенной в западных социальных науках и особенно в политологии, которая утверждает, что цельность индивида предшествует его отношениям с обществом и с властью, с которыми он поддерживает отношения, основанные на сопротивлении или подчинении. Уинстон, герой романа Джорджа Оруэлла «1984», является парадигматической фигурой этой способности сохранять цельность своей личности, используя рациональные стратегии сопротивления тоталитарному господству. Но в отличие от Уинстона, чья трагическая судьба выдает пессимизм Оруэлла на фоне апогея сталинского режима, советские люди одержали, похоже, победу в защите индивидуальной целостности своей личности. Действительно, перестройка часто рассматривается как момент, когда индивидуализм советских людей, долгое время скрывавшийся под личиной конформистского коллективизма и ритуальных проявлений лояльности, проявился в полной мере[137]. В свою очередь, гипотеза о таком скрытом индивидуализме объясняет легкость, с которой советские люди приняли и разделили основные принципы западного индивидуализма, в частности идею о неотъемлемом достоинстве личности[138].

Однако смысл моральной критики, которой Попов подвергает системную двойственность, не в этом. Он далек от восхваления адаптационных способностей бюрократов, которые могли бы сохранить свою совесть в условиях сильнейшего давления, и осуждает пагубное воздействие этой двойственности на развитие их личности и, следовательно, на общество в целом. Позаимствовав научные термины у биолога Павлова, экономист описывает шок, вызванный двойственностью, как когнитивную дисфункцию коры головного мозга, которая причиняет сильные страдания тем, кто ее испытывает (в данном случае это первое поколение советских руководителей Системы, которые были искренними коммунистами). Попов признает, что руководители Системы следующего поколения настолько свыклись с двуличием, что их не мучают угрызения совести. Но в глазах Попова отсутствие психологических страданий не делает их цинизм более легитимным, потому что он представляет угрозу обществу. В данном вопросе экономист разделяет широко распространенное в то время опасение по поводу моральной интоксикации коррумпированных меньшинств. Таким образом, по мнению Попова, структурный цинизм бюрократов вреден, потому что деморализует общество в целом, принося такие бедствия, как «замедление темпов экономического развития и научно-технического прогресса, многочисленные нравственные потери, нигилизм среди молодежи»[139].

Критика административно-командной системы не подтверждает распространенность скрытого индивидуализма в СССР; она обвиняет советский режим в отчуждении личности, которое социалисты всегда изобличали как структурный продукт капитализма. Однако Попов не отказался от социализма (пока, по крайней мере), но упрекает его в том, что тот не выполнил свои моральные обещания. В знаменитой статье 1987 года Попов осторожно указывает на то, что двуличие руководителей системы «противоречит самой социалистической идее, в центре которой – человек, его духовный мир и нравственный облик»[140].

Вывод, который следует из этой радикальной критики, подразумевает крутой поворот в стратегии реформ перестройки: Попов призывает не к усилению дисциплины и принятию новых принудительных мер (касающихся, например, употребления алкоголя), а к демонтажу административной системы и переходу «на экономические и демократические методы и формы»[141]. При этом он опирается на дихотомию, распространенную среди советских экономистов-реформаторов с 1960‑х годов, между неэффективностью «административных механизмов», используемых бюрократией, и эффективностью «экономических механизмов», присущих отношениям обмена, которыми являются материальные и нравственные мотивации. Но в отличие от экономистов 1960‑х и 1970‑х годов, которые стремились рационализировать систему планирования на основе кибернетики и математической экономики, Попов, отвергающий механическую искусственность бюрократического государства, пытается представить научную объективность как возвращение к законам природы. Он описывает административную систему как «идеально точную машину», которая превращает людей в «маленькие винтики в огромном государственном механизме», что противоречит «правде жизни»[142].

Либеральная интеллигенция сразу же высоко оценила концепцию «административно-командной системы» и приняла ее как наиболее распространенную характеристику сталинизма, преодоление которого стало бы непременным условием установления демократии и рынка. Некоторые авторы, такие как Буртин и Афанасьев, открыто и с одобрением цитируют Попова[143], но большинство используют понятие, не указывая его автора[144], что говорит о его очевидном характере. В 1991 году один журналист заметил: «Словосочетание „административная система“ стало столь устойчивым и привычным для нас, что, употребляя его, мы и не вспоминаем об авторстве Г. Х. Попова, „создателя“ этого термина»[145]. Исключительная популярность этой концепции объясняется тем, что она отражает и укрепляет широко распространенное среди либеральной интеллигенции мнение о том, что советское общество страдает – особенно в нравственной сфере – от излишнего государственного контроля, а не от его недостатка или неадекватного характера. Таким образом, конечная цель перестройки заключается не столько в построении лучшей системы, сколько в демонтаже существующей, для того чтобы вернуть общество, основанное на общечеловеческих ценностях, таких как демократия и рынок, в русло «естественно-исторического» развития.

Специфика советского либерализма

Три концепции морали, которые мы представили в этой и предыдущей главах, иллюстрируют различные значения политического дискурса о морали в эпоху перестройки. Можно заметить, что для некоторых этот дискурс носил реформаторский характер, для других – консервативный, а для кого-то еще – революционный. С точки зрения марксистско-ленинской концепции морали, которой придерживались руководители партии в течение первых двух лет перестройки, нравственная критика является, по сути, реформаторской. Речь идет об ускорении развития общества путем активации его фундаментальных норм, воплощенных в коммунистической морали. Усвоение этих норм рассматривается как необходимое условие для самореализации. Таким образом, меры по нравственному оздоровлению – просвещение, контроль и активация – направлены на лучшее усвоение этих норм. Консервативная концепция морали также присутствует в политическом дискурсе перестройки. Она направлена на восстановление или сохранение традиционных российских ценностей, отчужденных модернизацией СССР. Таким образом, националистические интеллектуалы выражают свою глубокую романтическую тоску по идеализированному прошлому России, в котором человек якобы был духовно интегрирован в общество. Помимо призыва к духовному пробуждению – «Начать с себя!» – у националистов есть разные политические предложения: консервативные националисты требуют уничтожения западного влияния путем усиления партийного контроля, в то время как либеральные националисты делают акцент на продвижении и сохранении национальной культуры. Наконец, существует также концепция морали, которую можно назвать революционной, поскольку она направлена на демонтаж коммунистической системы в том виде, в котором она существует, во имя общечеловеческих ценностей, которые до 1990 года ассоциировались с социализмом. Либеральные интеллектуалы, продвигающие эту концепцию морали, твердо верят в прогресс и модернизацию, модель которых они видят в западных капиталистических странах. В то же время они испытывают романтический трепет с налетом меланхолии по отношению к «нормальному» обществу, чье «естественно-историческое» развитие было прервано искусственным проектом социальной инженерии. С этой точки зрения их защита демократии и рынка основана на протестах против извращений – цинизма, эгоизма, карьеризма, – спровоцированных механической системой, которая, по их мнению, является препятствием для полной самореализации.

Начиная с 1987 года революционная моральная критика либеральных интеллектуалов стала преобладать в общественном дискурсе в ущерб реформистской и консервативной точкам зрения. Главным следствием этого изменения в общественном мнении явилось то, что мощное и неясное ощущение морального кризиса было обращено против коммунистической системы. Это явление укрепляет образ политики как чего-то направленного не на создание новых структур и разработку новой идеологии, а на демонтаж старых структур и на отказ от всякой идеологии, чтобы дать возможность выразить естественные моральные принципы человека и общества. Этот освободительный проект заставляет некоторых аналитиков российской политики говорить, как мы уже упоминали во вступлении, о том, что демократическая мобилизация, проведенная либеральной интеллигенцией, была по существу негативной в том смысле, что кроме свержения сложившейся системы она не предложила серьезной концепции будущего. В свете вышесказанного эту интерпретацию следует уточнить. Негативный характер либерального проекта объясняется тем, что его основные цели носят нравственный характер и формулируются в типично романтической манере в противовес институциональным и идеологическим конструкциям, которые считаются искусственными. Более того, эти стремления не поддаются доктринальной формализации, поскольку предполагается, что они просто выражают требования «нормальной жизни». Однако, строго говоря, они не являются негативными в том смысле, что якобы лишены какого-либо существенного содержания. Напротив, они несут в себе некоторые из самых мощных современных устремлений, одновременно рационалистических и романтических, десятилетиями оживлявших советскую культуру.

Изучение моральной концепции высвечивает особенность советского либерализма того времени в более широком контексте политической мысли XX века и призывает уточнить интерпретацию, согласно которой идеи советских либералов были якобы результатом разрыва с «советской идеологией», за которым последовало более или менее окончательное обращение к западному либерализму. Действительно, как признает историк Игорь Тимофеев, чей анализ тем не менее следует этой триумфалистской интерпретации, существует «определенное нелиберальное качество в мышлении [советских либералов], потому что они считают, что человек и общество должны стремиться к определенной цели, толкователями которой они считают самих себя»[146]. Аналогичным образом историк идей Анджей Валицкий, заявивший, что идеал свободы, который движет Горбачевым, – понятие «либерального здравого смысла», утверждает, что это понятие не до конца осознано советскими интеллектуалами, ведь им все еще свойственен «моральный фундаментализм», вынуждающий путать индивидуальную свободу с общественным моральным порядком, способным предоставить каждому бесчисленные возможности для самореализации[147]. Эта особая черта соответствует тому, что современная англосаксонская политическая философия называет политическим перфекционизмом: идея о том, что государство должно проводить реформы, чтобы создать условия для нравственного развития граждан[148]. Тенденция отвергать перфекционизм и отстаивать нейтральность государства по отношению к любому содержательному определению блага[149] доминирует среди западных либеральных теоретиков с 1970‑х годов; вот почему Тимофеев и Валицкий говорят о том, что речь идет о нелиберальной идее. В данном вопросе советские либералы отличаются от своих западных коллег в одном важном аспекте: они перфекционисты, что подразумевает трепетное отношение к вопросу морали, необходимой для функционирования различных институтов.

Как мы уже видели, эта особенность советского либерализма была обусловлена в основном реификацией моральных обещаний гуманистического социализма. Однако было бы упрощением видеть в этом интеллектуальном наследии атавистическое мышление, которое якобы препятствовало развитию истинного либерализма в России. При рассмотрении этого вопроса в более широкой исторической перспективе становится очевидным, что подобный перфекционизм был распространен среди либеральных мыслителей в XIX и начале XX века, но во второй половине прошлого столетия история его оказывается более сложной и разделенной. В то время как он оставался влиятельным среди российских и восточноевропейских интеллектуалов, на Западе его влияние снизилось, и в рамках либеральной политической теории ему остается верным лишь меньшинство[150]. Поэтому если бы мы рассматривали моральный проект советских либеральных интеллектуалов как наивную или незрелую форму западного либерализма, то нас можно было бы справедливо обвинить в презентизме и западоцентризме. Мы предлагаем рассматривать его скорее как особую ветвь либеральной традиции, сформировавшуюся как реакция на усилившееся ощущение морального упадка в советском обществе, который ассоциировался с распространением лицемерия, цинизма, расчетливости и т. д. Вот почему особенность советского либерализма – и, несомненно, одна из причин его успеха – заключается в том, что он соединил модель западных либеральных обществ с устремлениями времени, отмеченного апогеем политического романтизма в СССР.

Иное толкование заключается в том, чтобы рассматривать использование либеральными интеллектуалами идей и верований времени как риторический прием в духе дискурсивной мимикрии, сознательно выбранной для того, чтобы подорвать режим изнутри, как это утверждалось по поводу диссидентов, возродивших социалистический легализм[151]. Это стратегическое измерение нельзя исключать, но его недостаточно для объяснения беспрецедентного масштаба самоотверженности либеральных интеллектуалов и мощного социального резонанса их моральной критики. Кстати говоря, многие из них призна́ются позже в своем горьком разочаровании в состоянии нравственности в капиталистической России в 1990‑е годы, отмеченной расцветом неприкрытого цинизма, что само по себе свидетельствует об искренности их предыдущих надежд на моральное восстановление. В любом случае независимо от того, основана ли эта критика на расчетах или на убеждениях, результат тот же: по мере углубления горбачевских реформ либеральная интеллигенция получает возможность популяризировать либеральные идеи, связывая их с моральными обещаниями советской модерности.

Глава 3

Мнения и истина

Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в битву за добро, за истину, за справедливость.

Григорий Померанц, 1990 год[152]

В начале 1987 года Горбачев инициировал серьезный политический сдвиг, вдохновленный идеями либеральной интеллигенции. Причин для такого поворота было много, в том числе и стремление к сближению с США для заключения соглашений по разоружению. Кроме того, на основе опыта первых двух лет перестройки было заключено, что партийно-государственная система не способна повысить уровень производительности труда путем ужесточения контроля, поскольку принуждение часто оказывается неэффективным и даже контрпродуктивным, как показала антиалкогольная кампания, а также потому, что сопротивление реформам во многом исходит из рядов самой Партии-государства.

Демократизация и консолидация общества

Признав этот провал, Горбачев мог бы пойти на попятную и попытаться найти компромисс с бюрократическим аппаратом, как это делали до него Хрущев и Брежнев[153]. Но убеждения Горбачева и его окружения побудили его идти вперед и углублять реформы, придав им революционную направленность. С этого момента сам Горбачев стал называть перестройку революцией, подобной той, что произошла в 1917 году. Он разработал новую программу, которую представил как возвращение к Ленину, но при этом проникся идеями либеральной интеллигенции: представительная демократия, рынок, правовое государство, разделение властей, гарантия прав личности и т. д. Конечно, приписывать либеральной интеллигенции непосредственное авторство новой горбачевской политики было бы переоценкой ее авторитета. В то время у большинства из них не было политических рычагов, которые позволили бы оказывать давление на власть. Вместо этого влияние либеральной интеллигенции осуществлялось опосредованно, через общественное мнение, через распространение новых концепций, которые могли быть взяты на вооружение командой реформаторов партии. Политолог Арчи Браун, который настаивает на исключительной роли Горбачева в руководстве реформами, признает, что «многие реформаторские концепции встречались сначала в трудах ученых-специалистов и только потом в выступлениях партийных лидеров»[154]. Так, например, в горбачевском дискурсе произошло качественное расширение понятия «общечеловеческие ценности», которое первоначально обозначало то, что объединяло человечество перед лицом глобальных угроз, таких как ядерная война, а затем постепенно включало экономические и политические принципы, воплощенные в западных странах, такие как экономическая конкуренция, частная собственность и представительная демократия[155]. Аналогичным образом в декларациях Горбачева трансформировался смысл понятия «перестройка»: из программы ускорения развития советского общества путем усиления контроля и мобилизации норм коммунистической морали оно превратилось в обязательство повсеместно демонтировать «административно-командную систему» путем демократизации и введения «экономических механизмов», то есть определенной формы рынка. Эта новая программа, впервые изложенная на пленуме ЦК в январе 1987 года, была подтверждена на пленуме в июне того же года, а затем полностью изложена в книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», подготовленной летом того же года[156]. Окончательно новая политическая стратегия оформилась в решениях XIX партконференции в июне 1988 года, которая предусматривала демократизацию политической системы.

Целью демократизации, как и гласности, для Горбачева было преодоление сопротивления реформам со стороны консервативных элементов партии путем мобилизации общественного мнения и активности граждан для формирования единого фронта в поддержку перестройки. Интеллигенция с самого начала была призвана сыграть ведущую роль в этой масштабной мобилизации. Горбачев регулярно приглашал ведущих представителей интеллигенции – писателей, ученых, редакторов журналов – на заседания ЦК партии, где предлагал им встать на сторону перестройки и включиться в гласность для обличения проблем режима. Однако вскоре стало ясно, что гласность дает непредвиденный эффект – диверсификацию и поляризацию мнений. Коммунисты и консервативные националисты, первоначально с энтузиазмом воспринявшие реформы 1985 и 1986 годов, стали все более враждебно относиться к горбачевским реформам, когда те взяли курс на сближение с Западом. С 1987 года в среде интеллигенции возникли различные лагеря, которые вступили в противостояние через средства массовой информации, возрождая в новой форме старое противостояние западников и славянофилов XIX века: первые выступали за реформы по западным образцам, вторые отстаивали идею исторического пути, характерного для России. Особенно ярко этот раскол проявился в Союзе писателей СССР, который должен был олицетворять совесть художественной интеллигенции, но стал бастионом коммунистического и националистического консерватизма, что привело к оттоку либеральных членов. Гласность, не создав единого фронта в поддержку перестройки, привела к публичному выражению ранее полускрытых ценностных конфликтов.

Горбачев был очень обеспокоен этой поляризацией. На регулярных встречах с представителями интеллигенции Генеральный секретарь партии настаивал на необходимости консолидации общества. В своей книге «Перестройка» Горбачев признает наличие конфликтов, но преуменьшает их масштабы: «Среди литераторов на почве гласности действительно проявились групповые пристрастия, нетерпимость. Был момент, когда страсти среди писателей накалились». Выступая за плюрализм мнений, он тем не менее настаивает на недопустимости раскола: «Мы довели до них точку зрения ЦК: было бы очень печально, если вместо консолидации творческой, художественной интеллигенции разгорится перебранка и ее участники начнут использовать гласность, открытость, демократизм для сведения счетов»[157]. Однако проповеди ЦК уже не имели прежнего эффекта, поскольку гласность позволила высказывать критические мнения. В последующие годы конфликт ценностей должен был стать еще более острым.

Для либеральной интеллигенции горбачевский поворот в 1987 году стал долгожданным шансом завершить десталинизацию, начатую Хрущевым около тридцати лет назад, но прерванную Брежневым. Травма той первой неудачной попытки тяжело отразилась на сознании либеральной интеллигенции, которая, соответственно, стремилась гарантировать «необратимость» перестройки. Ухватившись за протянутую руку Горбачева, многие из них взяли на себя обязательство безоговорочно поддержать его, чтобы помочь устранить все препятствия на пути перестройки, которые принято называть «механизмами торможения». Эта первоначальная стратегия поддержки реформатора нашла свое отражение в часто повторяемых заявлениях о том, что «нет альтернативы Горбачеву» и «иного не дано», как это провозглашено в названии знаменитого сборника либерально-реформаторских текстов, изданного Юрием Афанасьевым летом 1988 года[158]. За стратегию безоговорочной поддержки ангажированные интеллектуалы получили эпитет «прорабы перестройки», который поначалу носил уничижительный характер, но затем вошел в обиход.

Для небольшого числа высокопоставленных интеллектуалов, таких как социолог Татьяна Заславская, экономист Олег Богомолов и экономист Леонид Абалкин, приверженность перестройке выражалась в консультативной роли в команде Горбачева. Но для всех тех, кто не имел привилегий быть услышанным высшим партийным руководством, приверженность перестройке происходила в средствах массовой информации, в борьбе за умы и сердца миллионов советских людей. Борьба за общественное мнение считалась решающей, поскольку, как утверждал в 1988 году журналист Лен Карпинский, самые важные «силы торможения» перестройки находятся именно в нравственной сфере[159]. Для Карпинского и многих его коллег важнейшей задачей был не демонтаж сталинских институтов административно-командной системы, а борьба с унаследованными от сталинизма взглядами, идеями и убеждениями: эгоизмом, цинизмом, догматизмом, предпочтением сильной власти, недоверием к личной инициативе. Короче говоря, задача состояла в том, чтобы с помощью критики и убеждения создать моральные условия для согласия и успеха реформ. В общем речь идет не о чем ином, как о «настоящей культурно-психологической революции в обществе, которая бы затронула корневые структуры самосознания миллионов людей и помогла им в полной мере приобрести способность к суждению»[160].

Политический плюрализм и моральный монизм

Эта цивилизаторская миссия, сильно пропитанная духом Просвещения с его верой в совершенствование человека и убедительную силу рационального слова, в условиях гласности испытывала внутреннее осложнение. С одной стороны, идеал полного и искреннего выражения личной совести предполагал признание в публичной сфере плюрализма обоснованных мнений. Для большинства либеральных интеллектуалов этот идеал выражается в категорическом отказе от цензуры и партийной монополии на истину в пользу переоценки личных убеждений как легитимного объекта публичных дискуссий. С другой стороны, эти интеллектуалы склонны были считать, что в основе перестройки должен лежать единый, непротиворечивый набор так называемых общечеловеческих ценностей, которые сами по себе позволят обществу развиваться естественным путем. Выражаясь в терминах современной политической философии, можно сказать, что их перфекционистский проект основан на моральном монизме. Монизм не в том смысле, что для них существует только одно высшее благо, а в том, что различные ценности, отстаиваемые советскими либералами, образуют, по их мнению, целостное и непротиворечивое видение мира, которое должно быть единственной основой политических принципов в ущерб конкурирующим представлениям о мире. Безусловно, многие ценности, отстаиваемые советскими либералами, являются психическими установками, такими как честность и искренность, которые могут быть предметом консенсуса между гражданами с противоположными политическими взглядами. Но другие ценности, которые они отстаивают, предполагают содержательное определение нравственной жизни и социально-политического порядка, который делает ее возможной: например, искреннее выражение личной совести и первичная принадлежность к человечеству, реализуемые в представительной демократии и рыночной экономике. Но эти ценности весьма спорны в советском обществе, где вступают в конфликт с такими ценностями, как патриотизм, классовая принадлежность, партийность и доктринальное соответствие марксизму-ленинизму. Короче говоря, в этом обществе «общечеловеческие ценности» далеко не универсальны; по сути, они являются лишь одним из наборов ценностей, которые вступают в конфликт на общественной арене. При этом советские либералы склонны считать эти «общечеловеческие ценности» единственно верными принципами жизни общества, призванными вытеснить те, которые отстаивают их коммунистические и консервативно-националистические оппоненты. Эти оппоненты, в свою очередь, отвечают взаимностью, считая, что перестройка должна опираться исключительно на коммунистическую мораль или отечественные традиции. Отсюда – неустранимая конфликтность советской общественной жизни с того момента, когда допускается высказывание критических суждений, противоречащих официальной доктрине. И именно поэтому, вопреки надеждам Горбачева, демократизация и либерализация общества привели не к консолидации, а к его фрагментации по линиям разлома, долгое время скрывавшимся цензурой.

Если моральный монизм был относительно распространенной чертой политической мысли этого периода, то в политической мысли либеральных интеллектуалов он был более проблематичен, поскольку вступал в прямое противоречие с их идеалом полного выражения совести. Это противоречие проявлялось в неоднозначном отношении к мнению оппонентов, разрывавшихся между признанием плюрализма мнений и непримиримостью морального монизма. В обществе, привыкшем к ритуальному выражению единодушия, где различия в убеждениях принято оставлять для частных бесед, публичное столкновение ценностей вызывает беспокойство, и не только у Горбачева. Действительно, многие интеллектуалы задаются вопросом: не погубит ли раскол общества перестройку, ведь она должна опираться на широкую народную поддержку? В таком случае насколько конструктивны яростные дискуссии, которыми наполняется общественная жизнь? В связи с этим возникает вопрос о степени легитимного плюрализма в гласности: идет ли речь только о противостоянии множества мнений в общих допустимых рамках общечеловеческих ценностей, которыми руководствуется перестройка с 1987 года, или о множестве ценностей, то есть подвергая сомнению новые принципы перестройки? Являются ли мнения, идущие вразрез с идеями советских либералов, по выражению Карпинского, легитимными «вариантами перестройки» или опасными «вариантами без перестройки»[161]?

В 1987 и 1988 годах эти опасения ощущались лишь смутно, поскольку речи об открытой политической борьбе еще не шло, а гласность, как правило, сводилась к тому, чтобы «говорить правду» и бороться с ложью, что, казалось бы, дает очевидный критерий для различения легитимных и нелегитимных высказываний. Однако это предположение основано на наложении двух аспектов просветительской миссии гласности: эпистемологической борьбы с догмами при восстановлении фактической истины с помощью научного метода и нравственной борьбы с эгоизмом и цинизмом путем восстановления моральной истины через искреннее выражение личной совести. Для многих либеральных интеллектуалов две формы истины идут рука об руку или представляют собой две грани одной и той же Правды. Поэтому им кажется естественным отвергать мнения своих оппонентов не только как ошибку в суждениях, которую можно исправить, но и как заведомую ложь, с которой нельзя мириться.

Эпистемологическая цель гласности – замена догматических представлений истинным знанием, основанным на научном изучении общества. Это подразумевает не только исправление знаний о прошлом, избавление от всех мистификаций и упущений официальной истории, но и предложение точного анализа современного советского общества и необходимых реформ. Это стремление нередко порождало иллюзию объективности, о чем спустя несколько лет свидетельствовал Александр Яковлев, правая рука Горбачева в годы перестройки: «Создалась иллюзия, что нужно собрать как можно более полную и достоверную информацию, проанализировать ее строго научно и [затем] действовать соответствующим образом – тогда все пойдет в нужном направлении, будет найдена честная и разумная политика. Это иллюзия, которую я тоже разделял»[162]. В силу этой иллюзии казалось, что о человеческих делах можно говорить так же объективно, как говорит наука о природе, если избавиться от мифов, стереотипов и других «идеологических» искажений[163].

В среде либеральной интеллигенции это позитивистское видение проявилось прежде всего в единодушном доверии к «объективным законам экономики», сформулированным некоторыми советскими экономистами, писавшими в то время в средствах массовой информации. Наиболее известным из них был, безусловно, Николай Шмелев, чья статья «Авансы и долги», опубликованная в 1987 году, имела огромный резонанс[164]. В этой статье Шмелев представляет рынок как объективный и естественный способ регулирования экономики. К «объективным законам» экономической жизни, утверждает Шмелев, относятся «складывавшиеся веками и отвечающие природе человека стимулы к труду»[165]. По его мнению, их действие столь же объективно, как и действие законов физики:

Кто будет вдалбливать всем нашим хозяйственным кадрам сверху донизу, что время административных методов управления экономической жизнью проходит, что экономика имеет свои законы, нарушать которые так же непозволительно и страшно, как законы ядерного реактора в Чернобыле, что современный руководитель должен знать эти законы и строить свои деловые решения в соответствии с ними, а не вопреки им?[166]

Как видно из этого отрывка, Шмелев полностью разделяет рассмотренное в предыдущей главе романтическое чувство либеральной интеллигенции, согласно которому развитие общества подчиняется органическим законам, извращенным искусственной системой. Шмелев ассоциирует «объективные законы рынка» с «нормой», «здоровьем» и «здравым смыслом», противопоставляя их искусственности любой идеологии экономического устройства. Он осуждает «волюнтаристскую, подчас просто придуманную в кабинетах систему управления экономикой», когда цены «конструируются в кабинетах, опять умозрительно в отрыве от жизни»[167]. Показательным признаком этого акцента на органической спонтанности является то, что термин «жизнь» встречается 26 раз в 17-страничной статье «Авансы и долги».

Ореол объективности, которым окружена экономика в глазах советских либералов, несомненно, объясняет, почему они так охотно принимают идею о том, что рынок соответствует законам жизни, превращая весьма полемичное понятие в научную истину. Например, историк Леонид Баткин, открыто признавая свою некомпетентность в области экономики, без колебаний утверждает: «Предприимчивость и рыночная система возникнут на естественном фундаменте человеческой природы и современного технико-экономического уровня, а не вопреки им, как казарменный социализм. Создать новую экономику тяжко, но все же легче, чем думают многие, потому что требуется не столько „создавать“ ее, сколько разрешить»[168]. Таким образом, он высказал настолько очевидную для того времени мысль, что она нашла горячих сторонников даже среди тех, кто называл себя ленинскими социалистами. Так, журналист Лен Карпинский уверял: «Противопоставлять рынок социализму – значит нигилистически противопоставлять социализм всей истории, коренным формам совместности и общения людей»[169].

Конечно, идея естественности рынка и иллюзия объективности экономических законов не являются специфически советскими явлениями. Но если на Западе эти идеи приобрели определенный авторитет (там они еще вызывают серьезные споры[170]), то в период перестройки они были быстро и единодушно восприняты советскими экономистами[171] и либеральной интеллигенцией, хотя в советском обществе в целом эти идеи остаются весьма спорными. Это явление иллюстрирует своеобразную склонность либеральной интеллигенции считать те или иные политические и экономические положения абсолютными истинами, как только они кажутся установленными на основе прямого соответствия – без посредничества доктрины – реалиям жизни. В терминах Шмелева научная истинность рынка основана на «здравом смысле» и «жизни», а не на «концепциях». Объективный характер этой научной истины подтверждается и другой формой истины, естественно возникающей в человеческом сознании и по своей обоснованности превосходящей любые социальные и политические доктрины, – моральной истиной, диктуемой личной совестью.

Как бы ни была важна фактическая истина о советском прошлом и настоящем, ее недостаточно для того, чтобы увести общество от сталинизма, как того хотелось бы либеральной интеллигенции. Она должна быть дополнена нравственностью, о чем прямо говорит Карпинский:

Но если вся эта [сталинская] мифология благодаря гласности будет выбита из-под ног, выметена из душ человеческих, то к чему им «прислоняться», что в состоянии держать души? Ответ ясен: правда и еще нечто, именуемое нравственным законом внутри нас, или совестью – негласным судом над каждой личностью ее предков, современников и потомков. Такой суд уже идет в гигантских масштабах всей страны[172].

Поразительно, что Карпинский выражает уверенность в том, что нравственные критерии, порождаемые личной совестью, могут направлять суждения каждого человека в соответствии как со справедливостью, так и с наукой. Разве голос совести не может опровергнуть выводы научных исследований? И как узнать, что голос совести соответствует моральной истине, а не только личному мнению? Для Карпинского эти вопросы не возникают, поскольку истина личной совести самоочевидна и неоспорима, что соответствует убеждению, которое, как он полагает, разделяют его читатели. В этом он не ошибается, поскольку в основе его аргументации лежит общее место, популяризации которого, как мы указывали в первой главе, немало способствовал академик Дмитрий Лихачев, а именно: источником истины является личная совесть. В известной статье 1987 года Лихачев писал: «Совесть всегда исходит из глубины души, и совестью в той или иной мере человек очищается. Совесть „грызет“. Совесть не бывает ложной»[173]. Многие представители либеральной интеллигенции разделяют такое видение совести как источника истины, способного избавить советское общество от морального разложения и тем самым проложить путь к здоровой и демократической жизни. С этой точки зрения императив следования своей совести предполагал реабилитацию личного мнения, которое ранее дискредитировалось в советском общественном дискурсе как «субъективизм». Отсюда яростные призывы либеральной интеллигенции к плюрализму мнений и диалогу, против монополии на истину. Однако эта реабилитация мнений не направлена на восхваление разнообразия личных взглядов на истину, а продиктована стремлением, выраженным Карпинским в цитированном выше отрывке: увидеть, как совесть направляет разные мнения к единственной общей истине, как только душа освобождается от догм благодаря фактической истине. Таким образом, нравственная истина рассматривается как необходимое дополнение истины фактической. Эта презумпция дополнительности, в свою очередь, часто приводит к путанице между двумя формами истины, которые нередко обозначаются одним и тем же словом – правда – и передаются одним и тем же действием – говорить правду[174].

Деспотичная истина

Здесь уместно упомянуть мысли Ханны Арендт о роли истины в политике[175]. Фактическая истина, по ее мнению, является первичным условием существования политической сферы, поскольку никакая дискуссия невозможна без исходной предпосылки о существовании постоянного фактического мира, о котором можно вести истинный дискурс и который является отправной точкой для человеческого действия. «В понятийном отношении, – пишет она, – истиной можно назвать то, чего мы не можем изменить; в метафорическом отношении истина – это земля, на которой мы стоим, и небо, распростершееся над нами»[176]. Поэтому Арендт глубоко обеспокоена угрозой полного исчезновения фактической истины, которую, по ее мнению, представляет собой современная политика «организованной лжи». Тоталитарные режимы, в частности, распространяют ложь настолько эффективно, что стирают категориальное различие между истинным и ложным. Таким образом, организованная ложь «вырывает землю у нас из-под ног и не дает никакой опоры взамен»[177]. В этой безвыходной ситуации тот, кто продолжает говорить правду, на самом деле делает политический поступок.

Действительно, говорить правду было политическим оружием советских диссидентов перед лицом системной лжи режима. С принятием гласности и ослаблением цензуры в СССР появилась возможность публично говорить истину по все большему числу вопросов. Но чтобы эта истина стала основой для преобразовательных действий, ей еще предстояло преодолеть цинизм, порожденный десятилетиями лжи. Для Сахарова, как и для многих других сторонников реформ, демократические перемены неизбежно требуют восстановления доверия к правдивости общественного мнения: «Нужна нравственная и материальная мотивация перестройки, заинтересованность каждого в ее успехе!.. Народ должен поверить, что ему говорят правду, а для этого нужно одно – говорить только правду и всю правду и всегда подтверждать слова делами»[178]. Дискурс истины либеральной интеллигенции в этом контексте отчасти является попыткой восстановить различие между истинным и ложным и тем самым создать условия для политической жизни.

Несмотря на важность сохранения фактической истины, по мнению Арендт, истина и политика редко идут рука об руку. При прямом переносе истины в политическую сферу она оказывается аполитичной и даже потенциально антиполитичной[179]. Это связано с тем, что истина, в отличие от мнения, не ставит своей целью убеждение и не побуждает к дискуссии. В той мере, в какой она черпает источник своей обоснованности вне политической сферы, она является «чем-то взятым со стороны… столь же независимым от желаний и чаяний граждан, как воля худшего из тиранов»[180]. Истина в этом смысле содержит «нечто принудительное», что превращается в «прискорбные тиранические наклонности, нередко бросающиеся в глаза у профессиональных рассказчиков истины»[181].

В эпоху перестройки нередко дискурс истины приобретал деспотический характер. Писатель Даниил Гранин, одобрявший порыв жить по правде, в 1987 году в дискуссиях в советской прессе все-таки заметил, что «одержимые бесами фанатики правды» могут быть жестокими «в своем требовании абсолютной правды»[182]. Возведение научной истины и моральной истины в ранг абсолютного критерия публичного дискурса, хотя и продиктовано стремлением восстановить фундаментальное различие между истиной и ложью, зачастую приводит к бескомпромиссным суждениям о сложной социальной реальности и к тому, что позиции оппонентов с самого начала дисквалифицируются как ложь, недостойная участия в публичной дискуссии. Конечно, либеральная интеллигенция поощряет споры и дискуссии, но только до определенного момента. Интеллектуалы были готовы сравнивать мнения о том, как лучше провести перестройку, но при этом были склонны считать принципиально неприемлемыми позиции, отличающиеся от их собственных в ценностном или, как тогда говорили, «принципиальном» плане. Коммунистические и националистические аргументы, в частности, энергично осуждались не только потому, что были ошибочными (несогласие является отличительной чертой любой дискуссии), но и потому, что противоречили требованию истины и как таковые не заслуживали выражения в публичной сфере. Поэтому распространение плюрализма мнений сопровождалось стремлением очистить общественное сознание, руководствуясь фактической истиной и нравственным законом, продиктованным личной совестью. Особенно ярко это стремление проявилось в дискуссиях о сталинизме – весьма актуальной в то время теме, поскольку, по словам Афанасьева, «говорим о прошлом, но решается будущее социализма»[183].

Не могу поступаться принципами: дело Нины Андреевой

Либеральный поворот перестройки, начатой Горбачевым в 1987 году, встретил сильное сопротивление в некоторых интеллектуальных кругах, бюрократическом аппарате и среди населения, где раздавались голоса, осуждавшие излишнюю, по мнению многих, критику прошлого. Наиболее известной публичной защитой консервативных коммунистических принципов стало опубликованное в марте 1988 года в газете «Советская Россия» письмо ленинградского профессора химии Нины Андреевой, имя которой до этих событий было неизвестно широкой общественности. Благодаря поддержке членов Политбюро, настроенных против новой стратегии горбачевской перестройки, письмо было немедленно подхвачено многими местными газетами по всей стране и произвело эффект разорвавшейся бомбы. Советский народ по опыту знал, что подобные письма являются предвестниками радикальных политических перемен. Те, кто пережил свержение Хрущева в 1964 году, ожидали, что и Горбачева вскоре постигнет та же участь.

По сути, письмо Андреевой – защита коммунистических принципов брежневской эпохи от ценностей, формирующихся в условиях гласности. Письмо, озаглавленное «Не могу поступаться принципами»[184], выражает озабоченность консервативного коммуниста непрерывным разоблачением советского общества в прессе, которое посеет в сознании молодежи «идейную путаницу» и «нигилистические настроения». Особенно резко Андреева отзывается о тех, кого она называет «леволиберальными интеллигентскими социалистами» или «неолибералами»[185], претендующими на выражение «чистого от классовых наслоений гуманизма» и отвергающими пролетарский коллективизм во имя «самоценности личности». Претендуя на «полноту исторической правды», они «подменяют социально-политический критерий развития общества схоластикой этических категорий»[186]. Фактически они фальсифицируют историю социализма: «Они внушают нам, что в прошлом страны реальны лишь одни ошибки и преступления, замалчивая при этом величайшие достижения прошлого и настоящего». В заключение Андреева отмечает: «Под эгидой нравственного и духовного „очищения“ [либералы] размывают грани и критерии научной идеологии, манипулируя гласностью, насаждают внесоциалистический плюрализм, что объективно тормозит перестройку в общественном сознании».

После более чем трехнедельного тяжелого молчания, когда почти никто не решался ответить Нине Андреевой, опасаясь репрессий, которые считались неминуемыми, в газете «Правда» появилось официальное опровержение[187]. В нем Александр Яковлев – правая рука Горбачева, близкий к либеральной интеллигенции – и другие авторы четко обозначили границы гласности, то есть порог между «настоящей дискуссией» и непродуктивным стремлением «повернуть демократизацию и гласность <…> против перестройки». Несмотря на то что Андреева декларирует поддержку перестройки – название ее письма взято из речи Горбачева, – в опубликованном в «Правде» опровержении утверждалось, что профессор химии переходит допустимые границы общественной дискуссии, поскольку в ее позиции «обнаруживается полная несовместимость, противоположность позиций статьи и основных направлений перестройки». И ее позиции неприемлемы, раз они отклоняются от пути, продиктованного жизнью и необходимого для перестройки, а также основанного на «ленинских принципах» демократии, социальной справедливости, финансового хозрасчета и уважения чести, жизни и достоинства личности. Что касается толкования прошлого, статья критиковала Андрееву за попытку «отделить социализм от нравственности» и за то, что она не способствует текущим усилиям по «восстановлению в правах Правды». Наконец, Яковлев критиковал Андрееву за создание «искусственного противопоставления друг другу нескольких категорий советских людей», причем «именно в тот момент, когда единство созидательных усилий – при всех оттенках мнений – необходимо как никогда». Обличив Андрееву, Яковлев и его соавторы затем воспользовались возможностью подтвердить основные принципы перестройки и поздравить тех представителей интеллигенции, которые их поддерживают: «Наша интеллигенция немало сделала для подготовки общественного сознания к пониманию необходимости глубоких, кардинальных перемен. Она сама активно включилась в перестройку. Берет на вооружение лучшие традиции, созданные ее предшественниками, апеллирует к совести, нравственности, порядочности, отстаивает гуманистические принципы и социалистические нормы жизни». Аргументация, представленная в статье «Правды», сводилась к следующему: границы «конструктивной» дискуссии в контексте гласности диктуются господствующей линией партии, и отход Андреевой от нее был осужден. Историк Тимур Атнашев характеризует это решительное неприятие позиции Андреевой как неожиданное возрождение традиционных советских правил, регулирующих общественный дискурс, теперь уже во имя гласности: «В разгар перестройки торжество свободы слова проявилось через внезапное усиление норм партийного единства и иерархии, которые на этот раз были направлены против тех, кто защищал „завоевания социализма“»[188]. Заняв такую позицию, Горбачев дал понять, что любые принципы, противоречащие официальному пониманию перестройки, не только ошибочны, но и недостойны публичного обсуждения.

После этих событий профессор химии понесла заслуженное наказание: она и ее муж потеряли работу в институте, где преподавали. Во многом это типичная реакция партии, претендующей на просвещение общества для его же блага. Более тревожной представляется реакция на позицию Андреевой со стороны представителей либеральной интеллигенции, которые, убедившись в своей безопасности после публикации ответа Яковлева, защищая новый порядок, также стали заявлять, что попытка поставить под сомнение ценности перестройки выходит за допустимые рамки гласности.

Словно в игре зеркал, либералы воспринимали критику своих ценностей так же, как и консервативная коммунистка Андреева, то есть как недопустимые посягательства на единственно верные «принципы». Это сходство взглядов, несмотря на идеологическое противостояние, отчетливо прослеживается в известной статье литературоведа Юрия Карякина[189]. Вдохновленный «делом Андреевой», Карякин выдвигал аргумент против всех, кто хочет помешать публикации критических работ под тем предлогом, что они очерняют действительность. В качестве архетипа он берет сталинского аппаратчика Андрея Жданова, который в свое время был ответственен за преследование нескольких великих деятелей культуры, в том числе писателя Михаила Зощенко и поэта Анны Ахматовой. Аргументация Карякина заключается в том, что он обращает обвинение в очернительстве против тех, кто его исповедует. Именно сталинисты, утверждает он, очерняют социализм и культуру, а их жертвы выражают истину, которая по определению не может быть очернением: «Очернительство – это ложь. Правда не может быть очернительством. Правда может быть только очищением»[190]. Для Карякина отказ от позиции Андреевой и Жданова не вписывается в спор мнений, а означает бинарную борьбу между сталинизмом, основанным на страхе перед «народом своим», «правдой» и «совестью», и принципами, продиктованными совестью и воплощенными перестройкой. «Но ведь вне таких высоких, чистых, благородных координат, вне координат нового мышления – нам вообще не выжить. А низкие, злобные, завистливые и мстительные координаты ждановщины-сталинщины – сегодня уже буквально самоубийственны»[191]. Трудно представить, какая дискуссия возможна в условиях гласности при такой бинарной альтернативе.

Среди либералов распространено мнение, что принципы Андреевой не заслуживают названия принципов, что подразумевало бы, что они основаны на убеждениях, выраженных совестью, – а они являются всего лишь догмами. Такого мнения открыто придерживается Юрий Буртин[192]. А догмы не заслуживают включения в дискуссию о гласности, поскольку ставят под сомнение перестройку, как заявил в 1988 году Лен Карпинский:

Любая точка зрения как таковая, разумеется, могла быть высказана. Одна из задач гласности как раз и состоит в поляризация общественного мнения, необходимой для выработки правильных, взвешенных решений. Многообразие взглядов и предложений – как раз реальное завоевание нашего обновляющегося общества. <…> Дело в другом: статья в «Советской России» [статья Андреевой], претенциозная и нетерпимая по духу и языку, отразила позицию догматического мышления в целом и, таким образом, приобрела обобщенно-программный характер, послужила своего рода платформой для объединения консервативно настроенных лиц <…> Вопрос о том, быть или не быть перестройке, теперь уже не предмет для дискуссий – народ сказал быть! И альтернативы ей нет, поворот вспять невозможен. Вот на это-то и было совершено покушение. «Письмо» Нины Андреевой не просто критиковало перестройку, оно ставило под сомнение новый облик социализма, к которому мы стремимся, и призывало повернуть назад к сталинизму[193].

Восприятие этого нового облика социализма, основанного на представительной демократии и рынке, было в то время далеко не единодушным. Следует отметить, что в то время, когда Карпинский писал эти строки, еще не было проведено выборов, которые позволили бы с такой уверенностью утверждать, что перестройка пользуется безоговорочной поддержкой народа.

Что не белое, то черное: отказ от полуправды

В статье, опубликованной в сборнике «Иного не дано» летом 1988 года, через несколько месяцев после описываемых нами событий, Юрий Афанасьев также осудил письмо Андреевой, которое он назвал «настоящим политическим манифестом против перестройки, основанным одновременно на фальсификации и на догматизации истории»[194]. У противников перестройки, добавляет он, есть и другое, более «отточенное» оружие – практика полуправды. В предыдущем году Дмитрий Лихачев писал по этому поводу: «Разучились говорить правду – полную правду, а полуправда есть худший вид лжи: в полуправде ложь подделывается под правду, прикрывается щитом частичной правды»[195]. Мысль о том, что полуправда – худшая форма лжи, быстро стала общим местом в дискурсе либеральной интеллигенции. Согласно этой логике, ложь становится тем более предосудительной, чем ближе она к истине, поскольку все больше напоминает ее, не соответствуя ей в действительности. Этот вывод вытекает из презумпции, что политика, как и мораль, представляет собой позитивную и целостную сущность, о которой можно говорить с абсолютной точностью, о чем внятно заявляет литературовед Игорь Виноградов в своей статье в сборнике «Иного не дано»: «Нет, правда о реальности так же неделима и целостна, как и сама реальность. „Порционная“ или „поэтапная“ правда о ней – это в лучшем случае всего лишь полуправда, четвертая или десятая часть правды – то есть правда, соединенная с какой-то дополняющей ее ложью. А правда, приправленная ложью, – это все, простите, что угодно, но только не правда»[196]. Как и нравственная правда, истина об общественных вопросах не может быть количественно выражена в определенной пропорции истинного и ложного. Либо она цельная, а значит, истинная, либо частичная, а значит, ложная. По словам Лихачева, выражение истины состоит в том, чтобы «отличать черное от белого»[197]. В политической сфере, однако, установить однозначную истину часто бывает трудно, а то и невозможно. Отрицание многими советскими либералами любой «полуправды» свидетельствует об их категорическом отказе идти на компромисс с собственным представлением об истине, каким бы спорным оно ни было.

В цитированной нами ранее статье Афанасьев осуждает два вида полуправды. Первый – умолчание. Афанасьев приводит пример ряда последних публикаций, в которых дается более точная картина прошлого, но при этом замалчиваются некоторые важные факты, что в итоге создает лживую картину. Это касается работ о таких исторических фигурах, как Троцкий, Зиновьев, Каменев, роль которых в революции и Гражданской войне признавалась, но о достижениях которых ничего не говорилось, а сами они по-прежнему изображались врагами народа. Второй тип полуправды, по мнению Афанасьева, заключается в «попытке создать в общественном сознании советских людей эдакий образ-гибрид, политический симбиоз» путем балансирования между позитивными и негативными аспектами. Это характерно для интерпретаций сталинской эпохи: «с одной стороны, массовые репрессии и преступления, с другой – каждодневная радость и рекорды»[198]. По мнению Афанасьева, подобная гибридность неизбежно стерильна:

Арифметическое сложение из «с одной стороны – с другой стороны», конечно, никогда не будет способствовать синтетическому постижению прошлого. Здесь необходимо гораздо больше. Преодолеть прошлое – значит понять его, сделать своим, пропустить через себя, вступить в диалог на равных со всеми, со всеми без исключения, с «хорошими» и с «плохими» нашими предками. А это значит: свершить нечто вроде коллективного морального очищения. И мы, конечно же, не сможем продвинуться вперед, если вместо ползучих, постепенно и как бы свершаемых тайно, на брежневский манер, попыток реабилитировать Сталина, а вместе с тем реанимировать и сталинизм, будем сейчас, как некоторые это пытаются сделать, возлагать всю ответственность за наше общенародное горе только на одного Сталина[199].

Для Афанасьева «взвешенные» суждения о сталинской эпохе не имеют иной цели, кроме как принести Сталина в жертву ради спасения сталинизма. Следует отметить, что приведенные в этом отрывке причины осуждения такого подхода иллюстрируют презумпцию взаимодополняемости научной истины и нравственной истины. Сначала Афанасьев осуждает этот подход по эпистемологическим причинам, то есть из‑за невозможности синтеза позитивных и негативных аспектов в единое целое. Но как можно усвоить неоднозначные, подчас противоречивые факты? Для Афанасьева постижение единственно верной истины обеспечивается голосом личной совести. Он не говорит, как это достигается, но его ссылка на «моральное очищение» позволяет предположить, что синтез основан не на примирении противоположных фактов и суждений, а на искоренении элементов, загрязняющих понимание прошлого.

Подобная критика полуправды была распространена среди либеральной интеллигенции того времени, особенно когда речь шла о роли Сталина – весьма чувствительной теме, по которой советское население часто высказывало амбивалентные суждения[200]. По мнению Юрия Буртина, гибридный образ Сталина является результатом длительных усилий по реабилитации его морального облика, начавшихся еще при Брежневе. Вместо того чтобы стремиться полностью перечеркнуть достижения десталинизации, эта реабилитация заключалась в «сочетании полуправды и умолчания: полуправды – в том, что касалось роли Сталина в Отечественной войне… И умалчивания обо всем остальном»[201]. В отличие от Афанасьева, Буртин различает умолчания и полуправду, которую он связывает исключительно с созданием гибридного образа. Для него полуправда проявляется в поиске «баланса» между позитивными и негативными моментами. Он любит посмеяться над тем, к чему приводит такой взвешенный подход:

То приделанным к роману, пьесе, рассказу счастливым концом (или хотя бы намеком на его возможность), то расчетливо устроенным «балансом» тени и света, то словечками типа «иногда», «кое-где» и т. п. – хотя бы речь заведомо шла о явлениях массовых, повсеместных, то поисками авторитетной цитаты, чтобы на всякий случай прикрыться ею, то какими-нибудь другими проявлениями опасливой оглядки на идеологический стереотип, какими-либо иными уступками внутреннему редактору, полуправде, неправде[202].

В документальном фильме, представленном в следующем году, Буртин назвал «нравственным императивом момента» необходимость перестать говорить полуправду и выражать свое мнение искренне и честно[203]. Для него это означает выход за рамки частичной критики, чтобы осудить всю систему в целом в соответствии с истинным и объективным суждением[204].

В ходе дискуссий о гласности либералы часто подвергались критике со стороны своих оппонентов за односторонние суждения о прошлом и настоящем. Нина Андреева в своем знаменитом письме протестовала против «одноцветной окраски» противоречивых событий прошлого в прессе[205]. При этом Андреева не является сторонницей более «взвешенного» подхода. Она тоже считает, что необходимо вынести «объективную и однозначную оценку». Она поясняет:

Разумеется, однозначную не в смысле одностороннюю, обеляющую или эклектически суммирующую противоречивые явления, что позволяет с оговорочками творить любой субъективизм, «прощать или не прощать», «выбрасывать или оставлять» в истории. Однозначную – значит прежде всего конкретно-историческую, внеконъюнктурную оценку, в которой проявится – по историческому результату! – диалектика соответствия деятельности личности основным законам развития общества… Если следовать марксистско-ленинской методологии исторического исследования, то прежде всего, по словам М. С. Горбачева, надо ярко показать, как жили, как трудились, во что верили миллионы людей, как соединялись победы и неудачи, открытия и ошибки, светлое и трагическое, революционный энтузиазм масс и нарушения социалистической законности, а подчас и преступления[206].

Хотя коммунистка Андреева разделяла с такими либералами, как Афанасьев и Буртин, стремление к абсолютной истине, заставляющее ее отвергать «эклектические» суждения, она понимала эту истину совершенно иначе: для Андреевой истина должна быть основана на марксистско-ленинском методе, а для либералов – на объективном наблюдении жизни и на личной совести. То, что стоит на кону между «принципами» каждой из сторон, – это прежде всего конфликт ценностей, но он не осознается как таковой: каждая из сторон абсолютно убеждена, что сообщает истину, а ее оппонент, который по своей совести должен эту истину знать, ее отрицает по заблуждению или явной лжи. Поэтому для каждой из сторон целью дискурса истины является не переубеждение или учет противоположной позиции для приближения к истине, а категорическое отрицание противоположных мнений для очищения общественного сознания. Все признают важность дискуссии, но отказываются включать в нее тех, кто в любом случае говорит не то, что думает. Отсюда постоянное подозрение в лицемерии оппонента.

Сборник «Иного не дано» под редакцией Юрия Афанасьева был подготовлен в рекордно короткие сроки – за четыре месяца в начале 1988 года – и опубликован как раз к XIX партконференции. В рецензии на сборник[207] один из критиков отметил разнообразие текстов: 34 автора затрагивали самые разные темы. Однако рецензент отмечает, что у этого разнообразия есть предел: все авторы принадлежат к одному политическому лагерю. Объективности ради, спрашивает он, не стоило ли включить в сборник Нину Андрееву или автора из консервативно-националистического журнала «Молодая гвардия»? Тем не менее критик приходит к выводу, что выбор полемического сборника для выражения четкой и недвусмысленной политической позиции вполне правомерен. При этом причины, которыми Афанасьев в предисловии к сборнику обосновывает выбор текстов, весьма показательны для его представления о публичной дискуссии:

Мы приглашали к участию в дискуссии – так уж получилось по понятным обстоятельствам – тех, кто действительно относится к политике перестройки как к великому историческому шансу, которым мы все обязаны воспользоваться. За пределами книги остались, во-первых, противники перестройки. Мы хотели бы их пригласить к участию в сборнике, но заранее были уверены, что они не откликнутся, не захотят откровенно изложить свои взгляды. Во-вторых, в книге не отражены мнения довольно многочисленных интеллигентов, кто смотрит на перестройку как на отрадную, но неизбежно недолгую оттепель, за которой опять придут холода. Итак, в книге не представлены негативные по отношение к перестройке мнения, как откровенно ретроградные, так и столь же скептические[208].

Априорно из дискуссии исключаются две категории позиций: лицемеры и скептики. Ко второй категории относятся те, кто, сохраняя верность наследию советского диссидентства, с глубоким недоверием относится к любой политике, проводимой партией, какими бы благородными ни были ее принципы. Пример такой скептической позиции появился весной 1987 года в еженедельнике «Московские новости» в виде открытого письма, подписанного десятью диссидентами-эмигрантами, в том числе Александром Зиновьевым и Владимиром Буковским, которые просили Горбачева привести конкретные доказательства выполнения своих обещаний. Редакция газеты – одного из флагманов либеральной интеллигенции – опубликовала ответ, в котором эти скептики изображались как совершенно оторванные от советской действительности[209]. Однако в советской общественной жизни эти скептики были гораздо менее влиятельны, чем все те, кого Афанасьев объединил в первую категорию – «противников перестройки». Это и коммунисты, такие как Нина Андреева, и консервативные националисты, такие как Юрий Бондарев, Валентин Распутин и Василий Белов, о которых говорилось в первой главе, с которыми либеральные интеллектуалы регулярно скрещивали мечи в советских СМИ. В контексте этих острых дискуссий показательно, что Афанасьев отвергает позиции своих основных оппонентов не только потому, что с ними не согласен, но и потому, что предполагает, что в любом случае они в основном лицемеры. Подобная позиция была характерна для того времени. Если националисты и коммунисты часто считали, что либералы просто выполняют приказы ЦРУ или являются участниками жидомасонского заговора, то либералы склонны были видеть в своих оппонентах пешки, которыми манипулирует номенклатура для сохранения своих эгоистических привилегий. В обоих случаях в основе полемики лежит моральный принцип, который фокусируется не на идеях оппонентов, а на тайных силах, которые они будто бы представляют. Такая позиция не способствует, мягко говоря, дискуссиям и компромиссам, необходимым для демократии.

Надежды на самоцензуру

В целом либеральные интеллектуалы уклонялись от ответа на вопрос о том, каким именно способом можно добиться очищения общественного сознания – как отменить или хотя бы маргинализировать ложь в публичной сфере. Ясно одно: в силу своего благоговения перед выражением личной совести они с самого начала исключали возможность обращения к государственной цензуре. Похоже, что эта надежда на нравственное очищение во многом зиждилась на моральном авторитете правды, осуществляя ту форму власти, которую социолог Гил Эяль, опираясь на понятие Мишеля Фуко, определяет, имея в виду чехословацких интеллектуалов, как «пастырскую власть»[210]: нравственный пример, правдивая речь и разоблачение лжи пристыдили бы лицемеров и со временем побудили бы их к самоцензуре. Такова, по крайней мере, надежда Дмитрия Лихачева:

Сейчас [общественное сознание] изменилось и дает возможность выдвинуться хорошим людям, значит, и дурные люди вынуждены прятаться, маскироваться, скрывать свое озлобление, свои дурные качества, неблаговидные поступки. Им приходится притворяться хорошими, доброжелательными, воспитанными и т. д. Пусть притворяются: со временем их сменят подлинно хорошие, потому что – я верю в это – за переменой общественного сознания наступит перелом и в характерах людей. Будет больше по-настоящему добрых и честных людей. В здоровом, открытом обществе при наших сегодняшних требованиях гласности, общественного обсуждения уже вряд ли кто пойдет на обман общественности, на принятие каких-то своих волевых решений, на анонимки или доносы. Это будет уже труднее [211].

В том же ключе Юрий Карякин выражал надежду, что его полемические статьи могут способствовать широкому движению самоцензуры со стороны всех тех, кто замышляет «гадости» по отношению к ближнему своему[212]. Карпинский также считает, что цензура – дело не государства, а нравственного сознания каждого человека, которое ясно диктует границы допустимого в публичных высказываниях:

Гласность не подлежит административному ограничению, кроме случаев, оговоренных законом, но тем важнее в ней роль нравственных регуляторов. В конечном счете именно нравственный императив обладает внутри свободы верховной властью. Стало быть, в сфере гласности каждый из нас должен действовать по известному правилу закройщика: «Семь раз отмерь, один раз отрежь»[213].

Следует отметить, что эта идея не встречает единодушия в среде либеральной интеллигенции. Позиция Леонида Баткина, насколько нам известно, является исключением. Подчеркивая потенциальную опасность оценки легитимности публичного дискурса по критерию истинности, он заключает: «Нет уж, пусть каждый будет волен врать – и каждый волен указать на вранье»[214].

Надеющихся на очищение общественного сознания путем распространения истины и борьбы с ложью постигло горькое разочарование в последующие годы, когда открывшаяся политическая сцена еще нагляднее продемонстрировала разнообразие точек зрения. Таким образом, непримиримость либералов к плюрализму мнений в дебатах о гласности предвосхитила их неоднозначное отношение к политическому плюрализму.

Глава 4

Неохотно в оппозицию (1989)

Любая из наших болей и бед, с каждой неделей нарастающих, упирается, как теперь охотно признают, в «вопрос о власти». То есть в то, как на деле определяется отбор управляющих на всех уровнях, кто и, следовательно, какие будет принимать решения. Вот это и есть не то чтобы главная, а единственная, можно сказать, проблема.

Леонид Баткин, август 1989 года[215]

Политический плюрализм основан на институционализации конфликта. Однако легитимность политического конфликта отнюдь не очевидна в условиях однопартийного режима, каким является СССР, привыкший к ритуальным декларациям о единодушии с момента запрета фракций в начале 1920‑х годов. В этом контексте нелегко принять тот факт, что ослабление цензуры ведет не к выражению раскрепощенной воли народа, а к противостоянию конкурирующих видений реформ. В чем же тогда смысл зачастую ожесточенных конфликтов, раздирающих общество в тот момент, когда, казалось бы, для движения вперед прежде всего необходимо единство?

Переход в оппозицию

Как правило, для советских либералов политический конфликт был не столько противостоянием групп с несовпадающими интересами или предметом институциональной процедуры посредничества, сколько бинарной моральной борьбой между теми, кто отстаивал «общечеловеческие ценности», с одной стороны, и теми, кто эгоистично защищал свои привилегии или был слишком морально испорчен, чтобы освободиться от сталинских догм, с другой. В контексте дебатов о гласности 1987–1989 годов, рассмотренных в предыдущей главе, мы увидели, что бинарная борьба приняла форму дихотомического противопоставления так называемых «защитников» и «противников» перестройки. На практике это означало, что все, кто, подобно Нине Андреевой, высказывал принципиальные разногласия по поводу направления перестройки, исключались из публичной дискуссии под предлогом того, что они засоряют ее своей ложью. Согласно этому бинарному видению, все, кто не поддерживал Горбачева и его программу, были против перестройки. Поэтому политическая стратегия либералов сводилась к поддержке Горбачева и защите его от любой серьезной критики, а также к попыткам повлиять на него, предлагая советы или критикуя отдельные элементы его программы. Эта стратегия была обусловлена, разумеется, и существовавшей в то время советской политической системой, характеризующейся монополией Коммунистической партии на власть. Какие бы разногласия ни возникали у советских либералов с лидером реформаторов, он представлялся большинству из них единственной политической силой, способной провести желаемые реформы. Именно это положение изменилось в 1989 году, когда Горбачев невольно ввел де-факто политический плюрализм, разрешив конкурентные выборы в новый парламент[216]. Тот факт, что впервые за несколько десятилетий избранные депутаты могли отстаивать программы, отличные от партийных, разрушил бинарную оппозицию между «защитниками» и «противниками» перестройки. Появилась возможность предусмотреть несколько вариантов перестройки, из которых горбачевский не обязательно считался лучшим. В этом отношении 1989 год стал переломным годом перестройки. Не только потому, что в Восточной Европе рухнули коммунистические режимы, серьезно подорвав надежды на социалистическое реформирование, но и потому, что он ознаменовал собой появление в СССР радикального реформистского крыла, нарушившего монополию Горбачева на перестройку. В результате вопрос о власти стал центральным в дискуссии: речь шла уже не просто о том, кто за или против перестройки, а о том, кто и как должен ее возглавить.

Советские либералы сыграли ведущую роль в появлении этого радикально-реформистского крыла и вызванной им плюрализации политической сцены. Разумеется, интеллектуалы не были одиноки в этой борьбе. Они в значительной степени опирались на неформальные организации, возникшие после 1987 года и выполнявшие большую часть мобилизационной работы, а также на шахтеров, развернувших мощное забастовочное движение в угледобывающих регионах. Но именно элитная либеральная интеллигенция в Москве оказалась во главе радикалов. Через такие организации, как Межрегиональная депутатская группа, эта интеллигенция формировала новую политическую программу и новую стратегию в отношении реформируемой власти. Авторы, о которых идет речь в этой книге, – основатели клуба «Московской трибуны» – были одними из ключевых участников этого политического движения.

Таким образом, 1989 год стал годом, когда значительная часть либеральной интеллигенции перешла в оппозицию, обогнав Горбачева «слева», как это представлялось в то время. Согласно политическому спектру эпохи перестройки, левые были представлены реформистами, а правые – консерваторами, что привело к любопытному эффекту по западным стандартам – сторонники свободного рынка оказались слева, а коммунисты – справа. Но что означает «оппозиция» для либеральной интеллигенции? Это понятие настолько приелось, что мы порой забываем задаться вопросом о его значении. Обычно считается, что переход к оппозиции есть «радикализация», то есть он отражает переход от частичной или нюансированной критики к более фундаментальному и последовательному обличению, а значит, и более упорному. С этой точки зрения получается, что советская либеральная интеллигенция просто воспользовалась новыми политическими возможностями, открывшимися в СССР в результате выборов 1989 года, чтобы более четко выразить свое неприятие коммунистической системы и, соответственно, дистанцироваться от Горбачева. Однако эта идея о все более радикальном выражении уже оппозиционной мысли нуждается в оговорке, поскольку вносит определенную путаницу в понимание природы и масштабов оппозиции. Полезно задаться вопросом: по отношению к кому и к чему направлена оппозиция?

С такой точки зрения политическая эволюция либеральной интеллигенции в 1989 году представляется весьма парадоксальной: несмотря на все более решительное неприятие коммунистической системы и ее идеологии, большинство советских либералов отказалось от формирования оппозиции Горбачеву и проводило стратегию поддержки, направленную на укрепление его власти в борьбе с «консервативными» силами. Таким образом, непримиримость либералов к позициям националистов и консервативных коммунистов ярко контрастирует с их зачастую отчаянным поиском сотрудничества с реформируемым советским правительством, что заставляет их идти на очередные компромиссы. Одним словом, моральное неприятие коммунистической системы не обязательно вело к неприятию советской власти. Хотя в 1989 году идея дистанцирования от Горбачева все же получила распространение, мы увидим в этой главе, что это был не слишком активный и устойчивый процесс, который постоянно наталкивался на противоположное стремление к консолидации прогрессивных сил для поддержки реформаторов в перспективе бинарной моральной борьбы с «противниками» реформ. Бурные события 1989 года побудили и заставили радикальных депутатов из либеральной интеллигенции принять оппозиционную по отношению к советской власти стратегию, которую они, по сути, опасались принимать.

Мы рассматриваем этот парадоксальный феномен на основе проходивших в 1989 году дебатов московской либеральной интеллигенции о своей политической стратегии по отношению к советской власти, используя в качестве ориентира интеллектуальную и политическую карьеру Андрея Сахарова. Решение остановиться на знаменитом физике нам показалось очевидным. Во-первых, Сахаров был бесспорным лидером либеральной интеллигенции в тот переломный год и главным архитектором ее перехода в оппозицию. Во-вторых, тот факт, что такой стойкий диссидент, как он, которого невозможно было подозревать в тайных симпатиях к коммунистической системе, до последнего момента сопротивлялся идее создания оппозиции Горбачеву, показывает, что такое отношение не может быть объяснено просто мягкостью духа или корыстными компромиссами с властью. В отказе от возможности оппозиции со стороны либеральной интеллигенции прослеживается постоянный и своеобразный мотив, который сам по себе весьма показателен в плане презумпций, на которых базируется ее политическое мышление, а именно: моральная перспектива, в которой демонтаж искусственной системы и выражение личной совести ставятся гораздо выше вопроса об институционализации демократической власти. Внимательное изучение хода событий показывает реактивный, нерешительный и шаткий характер перехода к оппозиции, в результате которого Сахаров и многие депутаты-либералы постепенно перешли от первоначальной стратегии поддержки консолидации реформаторской власти к стратегии противостояния этой власти. Мы увидим, что постепенная радикализация была результатом все более радикального выражения оппозиции коммунистической системе, но при этом она свидетельствует о постоянном сопротивлении советских либералов идее оппозиции советской власти, несмотря на упорный отказ этой власти действительно сотрудничать с союзниками и несмотря на растущее недовольство населения, которое, к большому удивлению либералов, оказалось очень политически активным.

Сахаров и вопрос о власти

Как только в декабре 1986 года ему разрешили вернуться в Москву после семи лет домашнего ареста в закрытом городе Горьком, Андрей Сахаров всей душой окунулся в политическое брожение перестройки. При этом он продолжал бороться за два главных дела, которые занимали его на протяжении многих лет. Первое – защита прав человека. В годы перестройки он особенно активно отстаивал права политзаключенных, крымских татар и армян Нагорного Карабаха. Он также выступал за реформу Уголовного кодекса, чтобы положить конец произвольным манипуляциям с законом. Второй вопрос, который его волнует, имеет глобальный характер: борьба за выживание человечества, основанная на приверженности экологическому делу, ядерному разоружению и, в более широком смысле, новой международной политике, основанной на доверии и сотрудничестве. Все эти требования содержатся в его первой политической статье периода перестройки[217], опубликованной в 1988 году в сборнике «Иного не дано» под редакцией Юрия Афанасьева. Статья Сахарова, который не был поэтом или философом, как многие другие участники сборника, отличалась краткостью, ясностью и впечатляющим количеством конкретных требований. Однако, в отличие от фундаментальных вопросов защиты прав человека и выживания человечества, Сахаров очень мало говорит о власти. Когда речь заходит об организации политической системы, Сахаров говорит о том, что он сторонник демократии, не уточняя при этом деталей. Чтобы понять его видение этого вопроса, мы рассмотрим два центральных для его политической мысли понятия: «открытое общество» и «плюрализм». Сахаров использовал эти два понятия задолго до перестройки. Еще в 1980 году он называл своим «идеалом» «открытое и плюралистическое общество»[218]. Однако анализ смысла, который он вкладывал в эти понятия, показывает, что вопрос о власти занимает в этом идеале второстепенное место по сравнению с приоритетными вопросами, которыми для него были защита прав человека и судьба человечества.

Понятие «открытое общество», используемое Сахаровым, не следует путать с классическим определением, данным философом Карлом Поппером[219]. В обоих случаях, конечно, открытое общество представляется как противоположность советскому обществу, считавшемуся тоталитарным и закрытым, но смысл открытости не одинаков. Для Поппера открытое общество подразумевает демократические процедуры выбора лидеров. Представление Сахарова о нем куда более скромно, его сущность – свободное перемещение идей и людей. Сахаров, который не упоминает Поппера в своих работах, вероятно, воспринял концепцию «открытого общества» от концепции «открытого мира», которую он позаимствовал у таких мыслителей, как Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Нильс Бор[220] и Рене Кассен[221]. Именно эти мыслители, писал он в 1975 году, «призывали к защите прав человека во всем мире, к национальному альтруизму, к осуществлению „открытого мира“»[222]. Последняя концепция, как отмечает Сахаров, была объяснена Нильсом Бором, который «подчеркивал, что ничто не должно препятствовать обмену информацией и свободному передвижению людей». Для Сахарова эта параллель между «открытым миром» и «открытым обществом» вполне естественна, поскольку он считает, что состояние мира тесно связано с состоянием каждого общества. Однако такая «открытость» мало что говорит об организации власти. В своей статье 1988 года он добавляет к определению открытого общества еще один элемент, а именно определенную форму социального контроля над властью:

Перестройка должна способствовать «открытости общества» как одному из основных условий нравственного и экономического здоровья страны, международного доверия и безопасности. Понятие открытости включает в себя контроль общественности за принятием ключевых решений (повторение ошибки вторжения в Афганистан должно быть невозможным), свободу убеждений, свободу получения и распространения информации, свободу выбора страны проживания и места проживания внутри страны[223].

Однако эта идея социального контроля остается туманной. Во-первых, Сахаров не уточняет политических деталей. Во-вторых, он предполагает, что этот общественный контроль будет распространяться только на «ключевые решения». Означает ли это, что в открытом обществе граждане будут участвовать в принятии политических решений только по вопросам войны и мира или при нарушении личных свобод? Но как должны приниматься обычные политические решения? В этом вопросе взгляды Сахарова со времен диссидентства отличались элитарностью, которую его биограф Джей Бергман называет «фундаментальным аспектом его политического мышления»[224]. Хотя Сахаров всегда выступал за процесс демократизации, под которой он понимал участие народа в общественной жизни, он долгое время оставался сдержанным в отношении демократии как конечной цели. В своих очерках 1960–1970‑х годов он предупреждал об опасности введения этой системы в СССР, где народ может поддаться на уловки «демагогов» и тем самым склонить общество к анархии или новой тирании[225]. И даже когда он прямо защищает демократию, как, например, в дискуссии с Солженицыным в 1973 году, то приводит в пример реформы царя Александра II в XIX веке, то есть прогрессивные реформы, навязанные авторитарным путем[226]. Сахаров был убежден, что политические решения должны приниматься на основе разума. Поэтому ему казалось необходимым, чтобы власть получала консультации от экспертов. Идея повышения роли экспертов в управлении государством неоднократно встречается в его политических работах, в том числе в предвыборной программе 1989 года[227]. Что касается «контроля общественности», то он связан с выборами, но прежде всего с гласностью, которую Сахаров справедливо определяет как меру, содействующую «контролю общественности за законностью, справедливостью и целесообразностью всех принимаемых решений»[228]. Одним словом, открытое общество, которое отстаивает Сахаров, не обязательно подразумевает демократию, но более или менее институционализированную форму социального контроля и прежде всего свободное перемещение идей и людей.

Понятие «плюрализм», на котором постоянно настаивает Сахаров, также следует отличать от того смысла, который обычно придается ему в западной политической теории. Например, такой либеральный теоретик, как Исайя Берлин, считает, что свобода личности обеспечивается плюрализмом, то есть выражением многообразия интересов, убеждений и образов жизни[229]. Сахаров использует это понятие иначе, прежде всего для атаки на претензии марксизма-ленинизма определять единственно верную социально-экономическую модель, что соответствовало, по его мнению, «идеологическому монизму»[230]. Он отстаивает бинарное видение мировой политики, в которой две основные социально-экономические модели времен холодной войны могли бы мирно сосуществовать с перспективой постепенного, но непреодолимого сближения, которое он наряду с другими с 1950‑х годов называет конвергенцией[231]. Такой плюрализм, отстаиваемый Сахаровым, не имеет ничего общего с институциональным признанием разнообразия конкретных интересов и мировоззрений: его версия плюрализма не ограничивается дуализмом социализма и капитализма, но предполагает в качестве конечной цели этого дуального плюрализма преодоление им самого себя через конвергенцию в соответствии с более фундаментальным монизмом – общечеловеческими ценностями, которые должны иметь приоритет над всеми конкретными ценностями или интересами. Сахаров ясно выразил это в опубликованной в январе 1989 года статье под метким названием «Плюрализм – это конвергенция»:

Конвергенция тесно связана с экономическим, культурным, политическим и идеологическим плюрализмом. Если мы признаем, что такой плюрализм необходим и возможен, мы тем самым признаем необходимость и возможность конвергенции. Конвергенция подразумевает отказ от догматизма капиталистической и социалистической идеологии в политико-экономической и политической областях ради выживания человечества. В этом смысле идея конвергенции примыкает к основам нового политического мышления, принципом которого является безусловный приоритет целей выживания человечества над всеми государственными, национальными, классовыми, идеологическими, ведомственными, групповыми и личными интересами[232].

В свете этой апологии высших интересов человечества осуждение Сахаровым «идеологического монизма» марксизма-ленинизма приобретает новую окраску. По его мнению, недостатком официальной советской доктрины был не имперский универсализм, а, наоборот, ее узкий провинциализм, игнорирующий достижения капитализма. Поэтому решение, предлагаемое Сахаровым, заключается не в признании неустранимого плюрализма, а в замене его еще более высоким универсализмом, основанным не на «идеологическом», а значит, доктринальном фундаменте, а на общечеловеческих ценностях. В этом Сахаров разделяет убеждение, свойственное, как мы видели ранее, многим советским либералам: существуют общезначимые принципы, к которым может прийти любой искренний и здравомыслящий человек, руководствуясь разумом и совестью. Одним словом, плюрализм, который отстаивает Сахаров, основан на моральном монизме и реализуется в нем.

Что конкретно означает предполагаемая глобальная конвергенция социализма и капитализма для вопроса о власти? В приведенном выше отрывке мы увидели, что Сахаров отделяет политический аспект плюрализма от его экономического, культурного и идеологического аспектов. При этом Сахаров явно не придавал всем аспектам плюрализма одинакового значения. До начала избирательной кампании 1989 года в его работах наибольшее внимание уделялось именно экономическому аспекту, даже если это означало полное затмение других аспектов. В статье, опубликованной в предыдущем году, Сахаров говорил о движении общества «в сторону плюрализма» в сугубо экономических терминах. Точно так же его предвыборная программа начинается с призыва к системе «плюралистической с рыночными регуляторами и конкуренцией»[233], но требование политического плюрализма отсутствует. Как объяснить это молчание, если учесть, что Сахаров уже высказывался за введение многопартийной системы в прошлом[234] и что он подтвердил свою приверженность этой системе совсем недавно, в интервью в конце 1988 года[235]? Ответ, несомненно, кроется в тактических соображениях. С момента возвращения из ссылки и до начала избирательной кампании 1989 года Сахаров предпочитал не выступать с призывами к политическому плюрализму, поскольку не хотел бросать вызов власти Горбачева. В своих воспоминаниях, написанных летом 1989 года, он подчеркивает неизменность своей позиции в этом вопросе с начала перестройки:

Я считал (и продолжаю считать), что нет альтернативы Горбачеву на посту руководителя страны в этот ответственный период ее истории. Именно Горбачев был инициатором многих решений, которые за 4 года совершенно изменили всю обстановку в стране и в психологии людей… При этом я совершенно не идеализирую личность М. С. Горбачева, не считаю, что он делает все необходимое. Я считаю очень опасным сосредоточение в руках одного человека ничем не ограниченной власти. Но все это не отменяет того факта, что Горбачеву нет альтернативы[236].

Может показаться удивительным, что Сахаров решил не подвергать сомнению власть Горбачева, хотя признает, что имеет с ним разногласия, и предвидит опасности, связанные с централизацией власти. В этом отрывке Сахаров дважды заявляет, что нет другого человека, кроме Горбачева, который мог бы возглавить страну. Возможно, есть иная причина, по которой он не стал тогда призывать к политическому плюрализму: вопрос о власти просто не казался ему приоритетным по сравнению с теми вопросами, которые были действительно близки его сердцу, а именно: защита прав человека и выживание человечества. Основным следствием радикализации Сахарова в 1989 году стало изменение взглядов на относительную приоритетность вопроса о власти, поскольку события заставили его признать невозможность достижения главных целей без реформирования политической системы. С лета 1989 года с этим вопросом были напрямую связаны главные направления деятельности Сахарова, которые еще несколько месяцев назад отсутствовали в его предвыборной программе: отмена монополии Коммунистической партии и принятие новой Конституции.

Программа реформ Горбачева

Если Сахаров в своих требованиях начала 1989 года предпочел оставить вопрос о власти на втором плане, то сам Горбачев полностью сосредоточился на нем. В январе 1987 года на пленуме ЦК партии Горбачев сделал демократизацию одним из главных лозунгов перестройки. Отказавшись от принципа укрепления дисциплины, которым руководствовались реформы предыдущих лет, он пообещал преобразовать общество, опираясь на участие масс и демонтаж «административно-командной системы». На пленуме Горбачев пообещал ввести конкурентные выборы, то есть с участием более одного кандидата, на все властные посты. После некоторой задержки эта новая стратегия была оформлена через полтора года, в июне 1988 года, на XIX партконференции, которая с большим размахом приняла программу реформ советской политической системы. Программа включала в себя ряд новых предложений, таких как введение понятия «правовое государство» и реорганизация отношений между «национальностями», предоставлявшая республикам большую автономию. Что касается организации центральной власти, то эта реформа предусматривала совершенствование Советов, которые должны были стать инструментом народовластия[237]. В речи на открытии XIX конференции Горбачев заявил, что «кардинальная реформа политической системы» призвана, в частности, «сделать все, чтобы миллионы и миллионы трудящихся были включены в управление страной», а также «открыть максимальный простор процессам саморегулирования и самоуправления общества, создать условия для полного развития инициативы граждан, представительных органов власти, партийных и общественных организаций, трудовых коллективов»[238]. Помимо местных Советов, политическая реформа предусматривала создание гигантского общесоюзного Совета, насчитывающего не менее 2250 депутатов, – Съезда народных депутатов СССР[239], назначенного «новым представительным верховным органом государственной власти» и ответственного за решение «самых важных конституционных, политических и социально-экономических вопросов жизни страны»[240]. Самое главное – выборы на Съезд были конкурентными. Эти выборы были назначены на март 1989 года, а в мае того же года Съезд должен был собраться на свою первую сессию.

Горбачев, разумеется, не готовился покончить с монополией КПСС на власть и тем более не собирался отказываться от своей собственной позиции архитектора перестройки. Скорее создание нового выборного законодательного органа было призвано ввести новый принцип легитимности – народовластие, который, таким образом, конкурировал с принципом партийности, чтобы дать реформаторам возможность маневрировать в отношении консерваторов в КПСС. Выборы должны были привести к всенародному плебисциту в пользу перестройки и тем самым «консолидировать» общество вокруг реформатора и его программы. На практике это означало, что выборы депутатов Съезда СССР были направлены на ослабление или кооптацию ярких общественных деятелей в пользу центриста-реформатора. Кроме того, они были направлены на усиление его личной власти путем создания новой должности главы государства – Председателя Верховного Совета. Последний наделялся широкими полномочиями: назначение исполнительной власти – Совета Министров СССР – и руководство ею, а также руководство законодательной властью в период между сессиями Съезда. Такое положение во главе Советского государства должно было позволить Горбачеву несколько дистанцироваться от Коммунистической партии, лидером которой он оставался, но где его решения по-прежнему зависели от коллегиальных органов – Политбюро и ЦК. Реформа не предусматривала прямых выборов нового главы государства путем всенародного голосования, что превратило бы СССР в плебисцитарную демократию в веберовском понимании этого термина. Вместо этого Председатель Верховного Совета избирался косвенным образом, голосованием депутатов Съезда СССР, из которых только две трети избирались непосредственно населением, а оставшаяся треть – корпоративным голосованием[241]. Эта сложная процедура была призвана в том числе обеспечить лояльность Съезда и, следовательно, избрание Горбачева. Одним словом, горбачевская демократизация выдвигала принцип народной легитимности без отказа от принципа лояльности к партии, чтобы выборы действительно привели к консолидации общества вокруг программы реформаторов.

Предложенная Горбачевым политическая реформа привнесла в советский политический ландшафт ряд принципиально новых элементов, в частности выборы с участием нескольких кандидатов, которые впервые дали гражданам возможность выразить свое недовольство у избирательной урны. Горбачев предполагал, что это протестное голосование будет направлено против привилегий номенклатуры и, следовательно, в пользу программы реформ. Однако он не предполагал, что народ может использовать конкурентные выборы для выражения протеста против его собственной неспособности выполнить обещания перестройки. Именно это и произойдет в результате выборов на Съезд, которые приведут не к консолидации общества, а к публичному выражению его раскола.

«Московская трибуна»: оппозиция с консультативной ролью

Политические реформы, принятые на XIX партконференции, были встречены в СССР с большим энтузиазмом. Популярность Горбачева, подорванная в последние месяцы неудачей первых экономических реформ, пережила мощный – и последний – взлет. Андрей Сахаров также поддержал Горбачева, хотя и с некоторыми оговорками. По инициативе своего друга, историка Юрия Афанасьева, он подписал коллективное письмо с осуждением недемократических методов отбора делегатов на партийную конференцию. Аналогичная озабоченность привела историка Леонида Баткина к предложению создать дискуссионный политический клуб, объединяющий ведущих представителей либеральной интеллигенции Москвы. Через Афанасьева Баткин предложил Сахарову принять участие в создании клуба. Тот согласился, и именно он придумал название – «Московская трибуна» (далее МТ)[242]. В состав учредителей вошли Леонид Баткин, Юрий Афанасьев, Андрей Сахаров, публицисты Лен Карпинский и Юрий Карякин, писатель Алесь Адамович, публицист Юрий Буртин, историк Михаил Гефтер, физики Аркадий Мигдал и Роальд Сагдеев. За исключением двух физиков, чьи имена были предложены Сахаровым, все основатели МТ внесли свой вклад в сборник «Иного не дано», вышедший несколькими месяцами ранее. Вплоть до конца перестройки MT утвердилась как самый престижный политический клуб либеральной интеллигенции. Здесь мы рассмотрим политическую стратегию, принятую членами этого клуба по отношению к советской власти, которая является хорошим индикатором общего отношения к ней советской либеральной элиты. До выборов 1989 года эта стратегия сводилась, по сути, к поддержке и просвещению своими советами реформистской власти.

В своих мемуарах, написанных с разницей более чем в двадцать лет, и Сахаров, и Баткин объясняют создание МТ стремлением создать «зачаток» оппозиции. В 1989 году Сахаров писал: «Главным аргументом необходимости организации такого клуба как одного из зачатков легальной оппозиции была оценка существовавшего в то время политического положения в стране как очень противоречивого»[243]. В 2013 году Баткин использовал аналогичную формулу. Идея создания МТ, по его словам, была навеяна следующей мыслью: «Не настало ли время… создать независимый и влиятельный дискуссионный гражданский клуб в качестве первого зачатка политической оппозиции?»[244] Хотя в 1989–1990 годах МТ действительно стала интеллектуальным инкубатором радикально-реформистской оппозиции, ее первоначальное призвание вовсе не было оппозиционным.

Для того чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить позицию, занятую МТ при ее зарождении, с уже существовавшими в то время моделями политических клубов в СССР. Они стали появляться с осени 1986 года, особенно в Москве, в рамках так называемого «неформального движения». Наиболее значимым из них на момент зарождения МТ был клуб «Перестройка». Основанный в марте 1987 года, он имел форму своеобразного мозгового центра экономистов и юристов поддерживающих реформаторов во власти[245]. Помимо научных дискуссий, организуемых на базе двух престижных научных институтов – Центрального экономико-математического института и Института экономики мировой социалистической системы, – клуб «Перестройка» регулярно выпускает информационный бюллетень для распространения своих идей и активно пытается влиять на власть имущих. Так, например, им была подготовлена политическая программа для делегатов XIX конференции КПСС, название которой – «Общественный наказ» – многое говорит о той посреднической роли между народом и властью, на которую претендует клуб. Однако подобная политическая стратегия, основанная на сотрудничестве с властью посредством советов с ней, не встретила единодушного одобрения. Напротив, члены неформального семинара «Демократия и гуманизм» под руководством диссидентки Валерии Новодворской в мае 1988 года устроили скандал, создав самопровозглашенную «оппозиционную партию» под названием Демократический союз, хотя никакой институциональной структуры для политической конкуренции, тем более на партийной основе, тогда не существовало. В глазах многих участников неформального движения члены Демократического союза были «радикалами», взявшими на вооружение упрощенные и непродуктивные методы диссидентства. В отличие от демонстраций, организуемых другими неформалами, демонстрации Демократического союза были жестко подавлены милицией. В отличие от них, МТ официально заявляла, что действует на основе «политического реализма», который Баткин определял как способность добиваться перемен, серьезно учитывая все ограничения, существующие в данной ситуации[246]. Не последнюю роль среди этих ограничений играла задача, типичная для оппозиции в коммунистических странах: «утвердить свой авторитет как лояльной, не восставшей группы, работающей над улучшением существующего политического тела [в обществе, где] публичная оппозиция нарушает один из важнейших обычаев политической культуры»[247]. Принимая во внимание эту ситуацию, МТ разрабатывала свои первоначальные стратегии с большой осторожностью.

Между оппозиционной моделью, олицетворяемой Демократическим союзом, и «мозговым центром» типа клуба «Перестройка» основатели МТ явно выбрали последний. В учредительной декларации МТ, подготовленной Баткиным и принятой на первом заседании, клуб заявлял, что находится на расстоянии от власти, что позволяет ему выносить «независимые, трезвые и критические» суждения, но намерен установить с ней «взаимоуважительный и разумный диалог»[248], чтобы представлять ей свои рекомендации:

В стране возрождается свободное общественное мнение. Мы создаем «Московскую трибуну» прежде всего для того, чтобы всемерно способствовать этому процессу и, со своей стороны, полноценно выражать самосознание интеллигенции. Выношенное духовное и политическое сознание мы считаем не просто инструментом, а желательным культурно-историческим результатом начавшихся наконец социальных перемен… Непосредственная цель таких обсуждений – в полноте раскрытия и сопоставления разных подходов, а также в выработке общих оценок, прогнозов и особенно положительных экономических, политических, культурных рекомендаций[249].

На самом деле МТ позаботилась о том, чтобы донести результаты своих дискуссий до властей и общественности. Первое заседание клуба, состоявшееся 12 октября 1988 года, ознаменовалось принятием трех открытых писем, адресованных высшим должностным лицам государства, в одном из которых содержался призыв к освобождению политзаключенных, во втором – к изменению закона о контроле за демонстрациями, в третьем – к урегулированию нагорно-карабахского кризиса. Следующее заседание, состоявшееся месяц спустя, было посвящено планируемым изменениям в Конституции и избирательном законодательстве в рамках политической реформы, принятой на XIX партконференции. Выводы этой дискуссии стали предметом «Открытого обращения клуба „Московская трибуна“», направленного в Президиум Верховного Совета СССР и в СМИ[250].

Как в контексте этого осторожного отношения к власти можно понимать единодушие Сахарова и Баткина, ретроспективно объясняющих создание МТ стремлением создать «зачаток оппозиции»? Следует ли видеть в этом тонкую попытку подорвать реформаторскую власть под видом якобы конструктивных предложений? Каковы бы ни были глубинные мотивы участников, действия МТ свидетельствуют о том, что ее главной задачей в то время было просвещение реформистского правительства, а не вызов ему, что подтверждается разочарованным свидетельством Якова Бергера, постоянного участника МТ, в интервью, данном много лет спустя:

Мы надеялись… Мы надеялись, что этот московский дискуссионный клуб интеллигенции даст материал для принятия решений. Но потом поняли, что им до лампочки все, что мы тут говорим, это интеллигентская болтовня, не больше. И те ли власти, эти ли власти – они руководствовались какими-то совершенно иными соображениями, нежели логикой и аргументацией тех интеллигентов, которые предлагали свои знания, свои взгляды и т. д. Не получилось этого. А поначалу была такая идея, да. Мы их приглашали, каждый раз приглашали, но сколько-нибудь людей высокого ранга [sic!] к нам, насколько я помню, не приходили и не слушали. Они были увлечены другими занятиями. Нет, никакого диалога с властью не получилось[251].

В этом отношении для МТ характерна позиция, которую в целом занимала либеральная интеллигенция по отношению к правительству реформаторов до избирательной кампании весны 1989 года. Эти интеллектуалы критически относились к политике Горбачева, но тем не менее поддерживали его, поскольку считали, что только он способен преодолеть сопротивление бюрократического аппарата и провести реформы, которые, как они надеялись, приведут к демократии и рыночной экономике.

Этот тонкий баланс между критикой и лояльностью был во многом неоднозначным и размытым, но его не следует отбрасывать постфактум как противоречие, свидетельствующее о патологическом двоемыслии[252]. В поздних коммунистических режимах до 1989 года, как правило, большинство тех, кто осуждал коммунизм, считали разумным пытаться изменить систему изнутри, в то время как незаконные формы давления на режим считались неразумными и опасными[253]. Так было и для Польши и Венгрии, где неформальные группы могли действовать несколько свободнее, чем в СССР до начала перестройки. «Политический реализм» Баткина в этом смысле перекликался с «новым эволюционизмом» Адама Михника и «радикальным реформизмом» Яноша Киша, что означало открытое признание и работу в рамках сложившихся реалий, включая руководящую роль партии[254]. В документах МТ эта сбалансированная стратегия называлась «конструктивной оппозицией»[255], что предвосхищает распространенное в постсоветской России выражение для обозначения оппозиции, которая является относительно автономной, но лояльной Кремлю.

И именно в контексте этой поддержки Горбачева они выражали свое несогласие с некоторыми аспектами его политической программы, которые, по их мнению, были контрпродуктивны. В упомянутом ранее коллективном письме, в котором рассматривалось заседание МТ 12 ноября 1988 года, посвященное конституционной реформе, члены клуба осудили будущий Съезд народных депутатов как «парадный, неработающий орган», собирающийся лишь несколько дней в году с единственной целью – оформить решения руководства партии путем голосования[256]. Вместо этого они предлагают ввести прямые, конкурентные выборы депутатов Верховного Совета и его председателя. Вдобавок они считают, что эта реформа должна быть прежде всего одобрена народом путем проведения конституционного референдума. Однако эти критические замечания были представлены как поправки к программе Горбачева, а не как альтернативная программа организации власти, как заметил один американский политолог во время круглого стола, организованного в том же месяце с участием Сахарова и ряда других либеральных интеллектуалов:

Какие новые отношения между государством и обществом вы, радикальные перестройщики <…> хотите создать? Каков ваш идеал, какова ваша модель, каковы ее институты и механизмы? Я не нахожу удовлетворительного обсуждения этого вопроса ни в советской прессе, ни за этим столом. Разговоры о сокращении полномочий государственных министерств, об увеличении полномочий Советов, о выборах и правовых реформах – все это затрагивает вопрос, но не решает его напрямую[257].

Для координаторов МТ вообще, как и лично для Сахарова, вопрос о власти пока не является центральным вопросом демократизации.

Избирательная кампания и первая сессия Съезда

Политическая стратегия либеральной интеллигенции, в частности ее московской элиты, представленной в МТ, в течение 1989 года претерпела серьезные изменения. От стратегии поддержки и просвещения своими советами реформистского советского правительства некоторые наиболее известные советские либералы перешли к стратегии противостояния советской власти, что предполагало создание независимой организации с четкой программой и мобилизацией населения. Андрей Сахаров, несомненно, был главной фигурой в этой радикализации, связанной с резким акцентированием внимания на вопросе власти: из побочного аспекта реформ он переместился в центр политических проблем, поскольку воспринимался как ключевое условие для решения всех остальных вопросов. Переход в оппозицию оказался реактивным, нерешительным и шатким процессом, вызванным отказом советского правительства от сотрудничества и растущим недовольством населения. Однако для многих либералов переход в оппозицию означал опасное разделение прогрессивных сил, что ставило под угрозу проведение реформ.

Ряд представителей либеральной интеллигенции МТ выдвинули свои кандидатуры для выборов на Съезд СССР в надежде на участие в разработке и принятии реформ. Большинство из них были избраны[258]. Таким образом, они вступили в политическую борьбу, которая по окончании избирательной кампании и на первой сессии Съезда привела к радикализации их позиций по отношению к Горбачеву. Особенно это касалось Сахарова. Когда началась избирательная кампания, диссидент представил главную цель своей программы в типично горбачевских терминах: «углубление и расширение перестройки»[259]. В его программе, как мы уже говорили, понятия «плюрализм» и «открытость общества» не предполагали каких-либо серьезных преобразований в организации политической системы. О многопартийной системе не было и речи. Через полгода вся страна в прямом телеэфире наблюдала за противостоянием Горбачева и Сахарова на Съезде, когда физик выступил с громким «Декретом о власти», призывающим, в частности, к отмене монополии КПСС и передаче всей законодательной власти Советам как необходимым условиям подлинной перестройки. Всего за полгода значительная часть либеральной интеллигенции во главе с Сахаровым и другими московскими депутатами смирилась с мыслью, что Горбачев не обладает монополией на перестройку. Бинарная логика политической сцены дала трещину. Перефразируя один из самых популярных лозунгов прошлых лет, Буртин писал летом 1989 года: «Говорят: перестройке нет альтернативы. Это верно. Но перестройке „по Горбачеву“ (а она уже достаточно определилась в своих очертаниях и границах) альтернатива есть. И даже не одна»[260]. Такая быстрая радикализация стала прямым следствием политической борьбы, развернувшейся весной 1989 года, а точнее, двух решающих явлений: провала стратегии поддержки реформистского правительства и потрясающей мобилизации населения.

Наиболее очевидной причиной перехода в оппозицию в 1989 году стала неспособность либеральной интеллигенции повлиять на реформируемое правительство только своим просветительским и нравственным авторитетом. Как и Яков Бергер, которого мы уже цитировали по этому поводу, Сахаров выразил свое разочарование Горбачевым, который, как ему казалось, чаще опирался на консервативные силы партии. Летом 1989 года, оценивая изменения в своих чувствах после XIX партконференции, он писал:

В течение последнего года у меня усиливалось чувство беспокойства в отношении общей линии внутренней политики Горбачева… В политической области меня волнует явное стремление Горбачева получить бесконтрольную личную власть. Меня волнует постоянная ориентация Горбачева не на прогрессивные, перестроечные силы, а на «послушные» и управляемые, пусть даже и реакционные[261].

На самом деле Горбачев все чаще проявлял раздражение по поводу «советов», которые ему давали со всех сторон политического спектра. На встрече в январе 1989 года с представителями интеллигенции, куда впервые был приглашен Сахаров, Горбачев заявил: «Сейчас, когда на нас взвалилась громада больших новых дел, как никогда, нужна консолидация наших сил, максимальное их сосредоточение на решении проблем перестройки, я бы сказал еще раз – на созидательной работе»[262]. Переходя от слов к делу, 8 апреля 1989 года он принял указ, направленный на обеспечение стабильности общественного строя, который, в частности, предусматривал, что «оскорбление или дискредитация государственных органов и общественных организаций», в том числе компартии, наказывается лишением свободы на срок до трех лет или штрафом в размере до двух тысяч рублей. Этот указ вызвал волну возмущения. 3 мая 1989 года на встрече новых депутатов от Московской области[263] с представителями партии в присутствии Горбачева Сахаров потребовал отменить указ от 8 апреля, заявив, что недопустимо осуждать мирное выражение убеждений. Когда Горбачев пояснил, что демократия должна уметь себя защищать, Сахаров спросил: «Даже нарушая демократию?», что, по воспоминаниям физика, очень не понравилось генсеку[264].

Разочарование Сахарова в Горбачеве еще более усилилось на первой сессии Съезда. Съезд был представлен Горбачевым как форум для осуществления народовластия. Дебаты транслировались по телевидению в прямом эфире, что вызвало небывалый интерес к парламентской деятельности. Когда Сахаров вошел в расположенный внутри Кремля огромный зал, где проходило заседание Съезда, его главной целью было предложить проект повестки дня, который он готовил в течение предыдущих месяцев вместе с группой депутатов от Московской области, включая реформистского аппаратчика Бориса Ельцина и экономистов Гавриила Попова[265] и Николая Шмелева[266]. Однако вскоре стало ясно, что режим работы этого органа не позволяет обсуждать никакие проекты, кроме тех, которые были предложены руководством КПСС. Горбачев с трибуны руководил дискуссией по своему усмотрению, не обращая внимания на протокол. Съезд без обсуждения принял предложенную Горбачевым повестку дня и приступил к выборам в Верховный Совет по единому списку, составленному партией, причем Генеральный секретарь был единственным кандидатом на пост Председателя Верховного Совета. Предложение Сахарова включить в повестку дня обсуждение «Декрета о власти» было проигнорировано. Большинство присутствующих депутатов систематически одобряли решения Горбачева и презрительно относились к критике, высказанной депутатами московской делегации. Возмущенный депутат Юрий Афанасьев на следующий день произнес фразу, ставшую крылатой: он заявил депутатам с галерки, что они составляют «агрессивно-послушное большинство». Не имея ни законодательных полномочий, ни возможности для реальной дискуссии, Съезд разочаровал всех тех, кто, как в среде либеральной интеллигенции, так и среди населения, считал его форумом для конструктивного сотрудничества с властью. Месяц спустя Сахаров писал:

Съезд полностью разрушил для всех людей в нашей стране все иллюзии, которыми нас и весь мир убаюкивали и усыпляли… Психологические и политические последствия этого огромны и будут сказываться длительное время. Съезд отрезал все дороги назад. Теперь всем ясно, что есть только путь вперед или гибель[267].

Это разочарование предполагает изменение политической стратегии: «Съезд переключил мотор перемен на более высокую скорость, – продолжает Сахаров. – Только радикализация перестройки может преодолеть кризис без катастрофического откатывания назад»[268].

Помимо разочарования в правительстве-реформаторе, на переход Сахарова и части либеральной интеллигенции в оппозицию вдохновила широкая народная мобилизация, произошедшая в ходе избирательной кампании весной 1989 года. Готовность народа поддержать реформы и демократию произвела сильное впечатление на советских либералов, которые зачастую не слишком высоко ценили рядового советского человека. Летом 1989 года Сахаров с поразительной откровенностью вспоминал:

Завязалась, впервые за долгие годы в нашей стране, острая политическая предвыборная борьба. И тут выявилось то, на что даже мы, ведшие в предшествующую эпоху одинокую и внешне безнадежную борьбу с очень ограниченными целями, не решались, не смели надеяться. Многократно обманутый, живущий в условиях всеобщего лицемерия и развращающей коррупции, беззакония, блата и прозябания народ оказался живым[269].

Готовность людей участвовать в политике стала приятной неожиданностью для Сахарова, который не раз признавался в своей обескураженности апатией и цинизмом советского населения. Еще в прошлом году он выражал сомнения в моральной способности народа осуществить перестройку. Однако в ходе избирательной кампании 1989 года, когда одна демонстрация сменяла другую, он был настроен гораздо более оптимистично: «…подъем общества возможен только на нравственной основе. В нашем народе произошли тяжкие изменения в результате террора, в результате многих лет жизни в обстановке обмана и лицемерия. Но я верю, что в народе всегда сохраняются нравственные силы»[270].

Однако этот вывод далеко не единодушен. Многие представители либеральной интеллигенции еще скептически относятся к способности народа рационально вмешиваться в политику. Эта озабоченность высказывалась еще до назначения выборов. Так, на заседании МТ по конституционной реформе 12 ноября 1988 года предложение Баткина о введении прямых и всеобщих выборов главы государства было встречено с большим подозрением социологами Владимиром Шубкиным и Леонидом Гордоном, которые предупредили своих коллег о реальном состоянии народа, который, как им кажется, не созрел для демократии. Гордон отмечал, что население страдает от алкоголизма, а Шубкин осуждал его невежество в вопросах политики:

И вдруг в этих условиях мы уже убеждены, что нам нужны только всеобщие прямые выборы, и наш добрый народ немедленно проголосует за того, за кого нам хочется. У меня в этом сомнения очень большие. Мне кажется, что, если собрать не интеллигентную элиту Москвы, которая уже 20 лет читает самиздаты <…> а взять основную массу народа, которая была занята добыванием хлеба насущного и до которой самиздат не доходил, обнаружится, что он [народ] сейчас находится в состоянии очень растревоженном, он не знает, что делать, куда идти… Поэтому я думаю, что говорить о том, что наш народ <…> вполне в этом отношении созрел, по-моему, социологически преждевременно[271].

Это ощущение изолированности интеллигенции лежит в основе удивления Сахарова разнообразием социального происхождения участников политических мобилизаций весны 1989 года:

Это были, в значительной части, знакомые по типажу лица – те, что так же простаивают очереди на выставку Шагала или на кинофестиваль, честные и умные, все понимающие, в большинстве своем стесненные материально пролетарии умственного труда. Но были там, без сомнения, и новые действующие лица исторической сцены… Это люди, выведенные из сна пассивности надеждами перестройки, рабочие и служащие, самая широкая масса интеллигенции[272].

Обнаружение народной поддержки за пределами привычных кругов интеллигенции, а также отказ советских властей прислушаться к их советам побудили членов МТ в ходе избирательной кампании перейти к типичным для «радикальных» неформалов способам политического действия – демонстрациям и политическим митингам. МТ впервые организовала демонстрацию перед зданием делегации Республики Грузия в знак протеста против жесточайшего подавления Советской армией мирной демонстрации в Тбилиси 9 апреля 1989 года. Но несмотря на их известность, эти интеллектуалы не были лидерами толпы. Мероприятие собрало всего несколько сотен человек и было быстро разогнано милицией. Комментируя это событие, один из лидеров неформального движения саркастически заметил: «Решение членов „Московской трибуны“ устроить демонстрацию свидетельствовало об их полном возмущении действиями властей – члены этой почтенной организации предпочитали собираться в уютном зале Дома ученых. Впрочем, и сейчас улицы оставались для них чужим и неуютным местом»[273].

Совершенно иными по масштабу были митинги в поддержку московских независимых депутатов, организованные на стадионе «Лужники» накануне открытия Съезда. Организация этих митингов стала результатом сотрудничества МТ с несколькими неформальными организациями, в том числе с Московским народным фронтом. Первая из таких акций, состоявшаяся 21 мая 1989 года, собрала более 150 тыс. человек. По наблюдениям журналиста, присутствовавшего на мероприятии[274], наибольшей популярностью у собравшихся пользовались Тельман Гдлян[275] и Борис Ельцин, два аппаратчика, создавшие себе репутацию критиков коррупции и привилегий номенклатуры, а также либеральные интеллектуалы Андрей Сахаров и Юрий Карякин. Ситуация была, мягко говоря, поразительной: менее чем через год после создания МТ, призванной консультировать власть, интеллектуалы Сахаров, Баткин, Афанасьев и Карякин оказались у микрофона совершенно другой трибуны; они обращались к толпе на огромном политическом митинге в компании более «радикальных», чем они сами, политических игроков, открыто призывающих к отмене монополии КПСС на власть.

Радикализация либеральной интеллигенции, которая, как мы видели, была спровоцирована кажущейся незаинтересованностью режима в ее советах и открывшейся политизацией народа, получила дополнительный стимул благодаря революционным событиям за рубежом. После неожиданного триумфа «Солидарности» на выборах в Польше 4 июня советские либералы могли смотреть на открытое противостояние режиму как на нечто иное, чем политическое самоубийство. В опубликованной в то время статье Баткин прямо призвал к «польскому раскладу» в создании оппозиции, которая могла бы вступить в диалог с властью при поддержке мощного массового движения[276].

Растущая решительность советских либералов наиболее ярко проявилась в последний день работы Съезда, 9 июня 1989 года, в противостоянии Горбачева и Сахарова, за которым наблюдали миллионы советских телезрителей. Получив слово под занавес Съезда, Сахаров начал страстно читать «Декрет о власти», который ему не удалось включить в повестку дня. Атмосфера быстро накалилась. Горбачев, которому надоело продолжительное выступление и которого, несомненно, раздражало его содержание, неоднократно прерывал Сахарова, прося сесть на место. Депутаты вели себя все более шумно. Потеряв терпение, Горбачев отключил микрофоны, так что голос Сахарова перестал быть слышен депутатам на галерке, которые с насмешкой наблюдали за стариком, что-то кричавшим с трибуны. Но телевизионные микрофоны продолжали работать, и речь Сахарова дошла до ушей телезрителей и произвела огромное впечатление на советское общество.

Вынесенный на Съезд «Декрет о власти» Сахарова – призыв к более масштабной реформе политической системы, чем та, которую затеял Горбачев. Его революционное заявление емко выражалось лозунгом «Вся власть Советам» и словом «декрет», которые напрямую отсылали к программе большевиков времен Октябрьской революции. В соответствии с принципом народовластия «Декрет о власти» предусматривал установление в СССР парламентского режима. Во-первых, Декрет требовал отменить 6‑ю статью Конституции СССР, закреплявшую «руководящую роль» партии, и тем самым положить конец ее монополии на политическую жизнь и перейти к многопартийной системе. Далее в «Декрете» содержится требование передать все законодательные полномочия Съезду, а также наделить его исключительным правом назначать на все важные исполнительные должности. В «Декрете» также содержится призыв «в будущем <…> предусмотреть» вопрос о прямых и конкурентных выборах Председателя и заместителя Председателя Верховного Совета, а также внести изменения в избирательное законодательство с целью отмены корпоративистского голосования общественных организаций[277].

Важность «Декрета о власти», очевидно, заключается не в его законодательной эффективности. В тех условиях, в которых он был издан, он мог быть только проигнорирован Съездом. Более того, как признает Сахаров в своих воспоминаниях, предложения, содержащиеся в «Декрете», не отличались особой оригинальностью. Идея сделать Съезд главным законодательным органом и возложить на него ответственность за проведение реформ, а также идея избрания Президента прямым конкурентным голосованием и внесения изменений в избирательное законодательство были выдвинуты МТ примерно за полгода до этого. Что касается отмены монополии КПСС, которую, как утверждает Сахаров, он добавил в свою речь накануне Съезда, ни с кем не обсуждая, то, как мы видели, это было одним из требований некоторых неформалов на собрании, в котором он участвовал несколькими днями ранее на стадионе «Лужники». Значительный же эффект «Декрета о власти», по мнению Сахарова, заключался в его «психологическом и политическом смысле», что позволило завершить Съезд «более радикально, более конструктивно и в более вселяющем надежду духе»[278]. Прочтение «Декрета о власти», по сути, публично ставило под сомнение сложившийся с 1987 года альянс между реформаторской властью и либеральной интеллигенцией Москвы, которая впервые собиралась встать во главе самостоятельной политической силы.

Этот стратегический сдвиг подразумевает переоценку вопроса о власти, который долгое время игнорировался либеральной интеллигенцией в пользу более насущных проблем, таких как обеспечение гарантий самовыражения личности и реформирование экономической системы. Впервые вопрос о том, кто и как должен проводить реформы, стал казаться не менее важным, чем вопрос об их направлении и темпах. Эволюция политического мышления Сахарова в период с лета 1988 года по лето 1989 года наглядно иллюстрирует новый приоритет вопроса о власти. Как мы видели, ранее этот вопрос затрагивался в его работах лишь эпизодически, в контексте предложений о действительно важных для него проблемах, которыми были защита прав человека и выживание человечества. Выдвинутые Сахаровым концепции демократии, открытого общества и плюрализма были в принципе совместимы с самыми разными политическими моделями, в том числе и с горбачевской программой. Однако в контексте предвыборной кампании его взгляды на это изменились, так что на съезде Сахаров столкнулся с Горбачевым именно по вопросу о власти. Показательным признаком нового внимания Сахарова к этому вопросу является то, как он старался оправдать свой интерес к нему; он как будто чувствовал, что должен извиниться за то, что пренебрег действительно важными проблемами:

Съезд не может сразу накормить страну. Не может сразу разрешить национальные проблемы. Не может сразу ликвидировать бюджетный дефицит. Не может сразу вернуть нам чистый воздух, воду и леса. Но создание политических гарантий решения этих проблем – это то, что он обязан сделать. Именно этого от нас ждет страна! Вся власть Советам![279]

Поднять вопрос о власти – значит поставить под сомнение то, что до сих пор считалось само собой разумеющимся: перестройку должен возглавлять ее инициатор – Горбачев, и поддержка реформ обязательно подразумевает поддержку его политики. Плюрализм мнений обычно сводился к бинарной оппозиции между защитниками и противниками перестройки. Дихотомия часто представлялась в нравственных терминах как конфликт между теми, кто искренне выражает свою совесть, и теми, кто, прикрываясь «ложными принципами», эгоистично защищает свои привилегии. Такое бинарное видение означало, что лагерь защитников перестройки не абсолютно единодушен, но различные мнения в пользу перестройки могут быть согласованы в рамках искреннего и конструктивного диалога. В этом отношении Съезд оказался большим разочарованием для многих советских либералов, чьи предложения были проигнорированы большинством депутатов, принявших без обсуждения подготовленные партией предложения. На этом фоне противостояние Сахарова и Горбачева в последний день работы Съезда обозначило новый расклад на советской политической сцене, характеризующийся де-факто плюрализмом между группами, отстаивающими разные взгляды на перестройку. Несколько месяцев спустя редакция либеральной газеты «Московские новости» уже в тоне очевидного изложила условия дебатов между либеральной и националистической интеллигенцией: «Общепризнано: перестройке нет альтернативы, но варианты движения, конечно, имеются. Каковы они?»[280] Принятие того, что существует плюрализм точек зрения на реформы, как дают понять редакторы газеты, остается ограниченным, поскольку предполагает их допустимость только в – плохо очерченных – рамках перестройки, что позволяет с самого начала исключить мнения, высказываемые националистами и консервативными коммунистами. Как и во времена дебатов с Ниной Андреевой, признание плюрализма мнений основывается на предварительном утверждении морального монизма: дискуссия возможна, но компромисс с принципами недопустим. Каким бы ограниченным ни было утверждение о существовании множественности «перестроечных вариантов», впервые прозвучавшее летом 1989 года, оно означало изменение трактовки советскими либералами политической жизни, когда открытый конфликт постепенно воспринимался как нормальное явление, а не как симптом распада общества и знак провала перестройки. Однако это новое видение политики встретило сильное сопротивление не только со стороны консервативных партийных деятелей, кричавших о расколе и фракционности, как мы увидим далее, но и со стороны самих радикальных депутатов. Несмотря на все свои разногласия с советским правительством, эти депутаты стремились прежде всего преодолеть конфликт и поддержать реформаторов, которых все еще надеялись просветить своими советами. Категорическое неприятие советскими либералами создававшихся в это время националистических и консервативных коммунистических организаций, а также боязнь нестабильности, вызванной народной мобилизацией, побуждали многих из них стремиться к укреплению реформаторской власти. Именно поэтому они решительно отказывались называть свои разногласия с Горбачевым оппозицией, что означало бы крушение надежд на сотрудничество в пользу открытой конфронтации. Это сопротивление понятию «оппозиция» лежало в основе обсуждения политической стратегии первой парламентской фракции, организованной летом 1989 года вокруг радикальных депутатов Съезда СССР, – Межрегиональной депутатской группы.

Межрегиональная депутатская группа

Распад перестроечного консенсуса на первой сессии Съезда привел к появлению в последующие месяцы парламентской фракции, призванной продвигать конкурирующую реформистскую программу. Инициатива ее создания исходила от депутата Гавриила Попова, который 27 мая 1989 года удивил Съезд призывом сформировать «межрегиональную независимую депутатскую группу»[281]. Так родилась Межрегиональная депутатская группа (далее МДГ), объединившая около 400 депутатов вокруг известных фигур московской делегации: Бориса Ельцина, Гавриила Попова, Юрия Афанасьева и Андрея Сахарова[282]. В бурные месяцы лета и осени 1989 года МДГ быстро стала знаменосцем «радикальных» реформистских сил в СССР, но уже в начале 1990 года основатели покинули ее. Несмотря на короткий период активного существования, МДГ сыграла решающую роль в советской политической жизни, в частности разработав политическую платформу, конкурировавшую с партийной и горбачевской. Не только большинство содержавшихся в этой платформе предложений, начиная с отмены 6‑й статьи Конституции, были приняты реформаторским правительством в 1989 или 1990 году, но и сам факт ее существования означал, что партия утратила монополию на выбор направления реформ и возможность их инициировать.

По этим причинам МДГ принято считать первой легальной оппозицией в СССР. Этот вывод верен, если принять во внимание политическую позицию, занятую рядом некоторых ее лидеров поздней осенью 1989 года, и то наследие, которое она завещала демократическому движению, сформировавшемуся в следующем году. Однако это не должно заслонять того факта, что лидеры МДГ пришли к формированию оппозиции не сразу и в конечном счете неохотно, после очевидного провала стратегии сотрудничества с реформаторским правительством и его поддержки. Их постоянное нежелание использовать понятие «оппозиция» несмотря на то, что прецеденты существовали в это же время в Восточной Европе и в меньших масштабах в СССР, явно свидетельствует о том, что для них приоритет – консолидация общества и недопущение открытого конфликта между сторонниками реформ. Сахаров в очередной раз стал главным действующим лицом радикализации, которая привела к тому, что в середине осени МДГ приняла программу, конкурирующую с программой партии, и всерьез задумалась о создании демократической оппозиции.

Изначально МДГ была призвана стать парламентской фракцией, которая должна была озвучить идеи демократических депутатов, которых на Съезде численно превосходили депутаты, лояльные Коммунистической партии. В условиях отсутствия многопартийной системы горбачевская программа демократизации предполагала консолидацию всей страны вокруг программы перестройки путем плебисцита на Съезде. Однако, как заявил депутат Гавриил Попов, в первый же день работы сессии, 25 мая 1989 года, географический принцип организации Съезда привел к цензуре позиций меньшинства в каждой из региональных делегаций. Поэтому депутаты с более радикальными идеями должны были объединяться на «межрегиональной» основе – принцип, давший название МДГ. На Съезде Попов старательно избегал представлять такую группу как оппозицию или даже фракцию. Напротив, он представил свою инициативу как разумный способ канализировать народное недовольство и тем самым избежать появления оппозиции, сформулировав ее таким образом, чтобы вызвать беспокойство:

[Для депутатов демократической ориентации] было два варианта действий. Первый вариант действий – попытаться с самого начала выполнять роль какой-то оппозиции, а второй вариант – включиться в конструктивную работу Съезда. Мы выбрали второй вариант. Мы понимали, что страна находится в слишком тяжелом положении, чтобы позволить себе играть в какие-то оппозиции, противостояния, блокирования и т. д., и т. д. Надо соединить все созидательные силы, имеющиеся в стране, при всех разногласиях разных подходов вокруг главных задач нашей перестройки… Но все-таки нам становится все время очевидно, что аппарат явно пытается взять реванш, явно пытается оказать прямое воздействие на ход Съезда… Мы можем потерпеть. Мы десятки лет терпели, когда с нами не считались. Мы можем обойтись ролью оппозиции. Меня волнует только одно: сколько времени будет терпеть наш народ?[283]

Угроза создания независимой депутатской группы выглядит как бравада, призванная напугать власть, чтобы она прислушалась к советам либеральной интеллигенции. Нет уверенности даже в том, что Попов вообще всерьез задумывался о создании такой группы. Как и Ельцин, он даже не соизволил явиться на встречу, организованную на следующий день неформальными активистами для конкретизации плана создания группы. Из известных деятелей московской группы депутатов только Сахаров с самого начала проявил реальный интерес и присутствовал на встрече до самого конца.

Однако на Съезде «агрессивно-послушное большинство» депутатов очень серьезно реагировало на заявление о создании независимой парламентской фракции. Эта инициатива не только полностью противоречит идее «консолидации» общества вокруг власти, но и сам термин «фракция» имеет крайне негативный оттенок для людей, воспитанных в традициях Коммунистической партии, где фракции запрещены с 1921 года. Фракция обычно ассоциируется с «расколом», раздроблением совокупности, которая должна быть единой. Горбачев отклонил предложение Попова, поскольку оно привело бы к расколу Съезда, к появлению фракций, и заявил: «Я бы считал свою миссию никчемной, если бы мы сейчас такой Съезд, первый Съезд, созванный в результате такой избирательной кампании, разорвали на куски и лишили возможности плодотворно работать во имя того, чтобы двигать перестройку и двигать всю страну, решая накопившиеся проблемы»[284]. С этим мнением согласились несколько депутатов. Один из них возмутился: «То, что вы сегодня предложили Съезду создать фракцию, – это безумие. Опомнитесь, что вы собираетесь делать! Надо накормить народ, надо оздоровить экономику! Вы же пока вносите разброд в работу Съезда и отвлекаете его от насущных проблем»[285]. Другой предвидел социальные последствия этого шага: «В ряде выступлений я усматриваю попытки просто расколоть Съезд. А сие означает на практике – расколоть наше общество»[286].

На самом деле все было наоборот: именно раскол общества привел к созданию МДГ, а вместе с ним и к распаду реформистского лагеря. Угроза Попова, вероятно, осталась бы неуслышанной, если бы события последующих недель неожиданно не усилили необходимость создания МДГ. Во-первых, уже упоминавшаяся конфронтация Сахарова с генсеком в последний день работы Съезда разрушила остававшиеся иллюзии о единодушной поддержке Горбачева либеральной интеллигенцией. Затем, что еще более важно, начавшаяся в июле 1989 года волна забастовок на угольных шахтах, особенно в Кузбассе, показала, что требования Сахарова нашли поддержку не только в кругах интеллигенции, но и среди населения вдали от Москвы. Забастовка шахтеров, первоначально касавшаяся условий их труда, вскоре приняла политический характер. Выступая по национальному телевидению, шахтер и депутат Владимир Лушников поддержал главное требование Сахарова в его «Декрете о власти» – отмену 6‑й статьи Конституции. Политическая мобилизация шахтеров вызвала настоящий шок в стране диктатуры пролетариата, тем более что движение «Солидарность» после нескольких волн политических забастовок только что заставило польскую компартию отказаться от монополии на власть. Демократические депутаты из Москвы пригласили Адама Михника, одного из ведущих деятелей польского профсоюза, поделиться своим политическим опытом на подготовительной встрече по созданию МДГ, но, похоже, они не были полностью готовы последовать польскому примеру. Михник был поражен, что российские демократы, зная о забастовках шахтеров, еще не вышли на встречу с ними[287].

Стихийные народные мобилизации были неоднозначно восприняты либеральной интеллигенцией. Она была рада тому, что ее предложения нашли поддержку у населения, не принадлежащего к привычным кругам интеллигенции, но в то же время была обеспокоена иррациональным и беспорядочным характером массового участия в политике. Привыкшие к десятилетиям относительной социальной пассивности, интеллектуалы были глубоко возмущены хаотическим характером новой политической жизни, прерываемой демонстрациями, собраниями и забастовками. Год спустя литературовед Мариэтта Чудакова так описывала шок 1989 года: «Лица, голоса, выкрики, экспансивные речи – невидимая и неслышимая многими прежде российская реальность рождала впечатление смуты, приводила в смятение»[288]. Общим местом либерального дискурса того времени стало цитирование знаменитой пушкинской фразы о «русском бунте, бессмысленном и беспощадном», предупреждение о неизбежности сползания к повальному насилию и гражданской войне.

Опасения по поводу стихийной мобилизации населения ощущались и депутатами, собравшимися на заседание по созданию МДГ 29 и 30 июля 1989 года. Попов и Афанасьев, чьи выступления задали тон дебатам, не преминули подчеркнуть «конструктивный» характер созданной группы в противовес хаотичным и иррациональным народным силам, которые, по их мнению, угрожали общественному строю и проведению реформ. По мнению Попова, провал Съезда и забастовка шахтеров окончательно разрушили бинарную оппозицию между сторонниками и противниками перестройки. Однако, спешит добавить он, ситуация не соответствует выбору между «революционно-демократической» версией перестройки и версией, выдвинутой аппаратом, поскольку последняя была окончательно отброшена последними событиями. Вопрос, заключает он, в том, какой будет «революционно-демократическая» перестройка – законной или беспорядочной. Цитируя фразу Пушкина о бессмысленном и беспощадном русском бунте, он противопоставляет ей МДГ как разумного партнера по реформированию власти в нынешние смутные времена. Афанасьев в самом радикальном выступлении встречи также предостерег от «бессмысленного и ужасного бунта» и от разрушительных сил, действующих в политическом вакууме, вызванном нерешительностью реформаторской власти: «На самом деле у нас не политический кризис. Мы, возможно, до него еще не доросли. У нас – политический вакуум. Его заполнит либо разрушающая стихия – а она не будет ждать, – либо что-то организованное, независимое и созидательное»[289]. Афанасьев считает, что МДГ должна играть «созидательную» роль, а точнее, интеллектуально дополнять политику реформируемой власти, тем самым подхватывая разочаровавшую его амбициозность МТ:

Межрегиональная группа – это не только объединение экстерриториальных депутатов… она еще и попытка создать – нет, не параллельный Верховный Совет, а нужный для Верховного Совета и для Съезда народных депутатов более определенный и совершенно необходимый, дополнительный интеллектуальный, концептуальный задел, которого у нас пока что, к сожалению, нет[290].

Статус оппозиции был категорически отвергнут. Что касается политических предложений группы, то они мало чем отличались от горбачевских: демократизация и введение рынка во имя возвращения к цивилизации и торжества «общечеловеческих ценностей». Год спустя политолог Игорь Клямкин писал о ситуации лета 1989 года:

вопрос о содержании и целях проводимых в Советском Союзе реформ большинству либерально-демократически настроенных интеллектуалов казался (в теоретическом плане) довольно простым… Если же рыночные отношения и демократия входят в нашу жизнь медленно, то это, мол, результат нерешительности инициаторов перестройки, а не следствие каких-то сложных проблем, требующих углубленного теоретического исследования. При этом оппозиционно ориентированные слои общества… исходили в то время из того, что разногласия между ними и группой Горбачева одних только темпов реформ преобразований и касаются. Такое представление жило довольно долго[291].

Выступления Афанасьева в период его участия в МДГ подтверждают это наблюдение. Он неоднократно упоминает, что его разногласия с реформируемой властью не о принципах, а о темпах: он диагностирует «несоответствие темпа», «отставание… политики от происходящих событий», «аритмию реформ», «политическую аритмию». Власть, утверждает он, тянет время, проводя политику сохранения статус-кво, и по этой причине отстает от темпов распада системы[292]. Аналогично видит ситуацию и Сахаров: он говорит о «ножницах» между «стремительно растущим общественным сознанием и топчущейся на месте политической, экономической, социальной и национальной реальностью»[293]. Горбачева он критикует за «пассивность в реальных изменениях», нежелание реализовать свою программу, что он также характеризует как «разрыв между словами и делами».

И снова пример Восточной Европы сыграл решающую роль в формировании у советских либералов чувства безотлагательности. Многие были убеждены, что, раньше став лидером в перестройке, Советский Союз теперь отстал от своих западных соседей и ему срочно нужно наверстывать упущенное. В Польше к концу лета Тадеуш Мазовецкий из «Солидарности» стал премьер-министром и начал серию реформ, направленных на переход к либеральной демократии и рыночной экономике. В Венгрии реформистское крыло партии во главе с Имре Пожгаи не стало дожидаться появления мощного демократического движения, прежде чем преобразовывать коммунистическую партию. Это позволило им контролировать дискуссии за круглым столом, проведенные летом 1989 года с оппозиционными силами. В октябре Венгерская социалистическая рабочая партия изменила свое название, отказалась от коммунизма и приняла пакет реформ, обеспечивающих политический плюрализм и экономическую либерализацию.

Огромный интерес, проявленный советскими демократами к польской и венгерской революциям, объясняется тем, что эти революции воплотили в жизнь обещания, которые казались достижимыми в СССР. Они достигли быстрой и существенной демократизации, находясь в ситуации, аналогичной той, в которой оказались российские демократы: Коммунистическая партия во главе с реформатором. Советские либералы считали, что если Горбачев перестанет колебаться, то и на родине социализма можно добиться таких же результатов. Один советский либеральный депутат, побывав в Польше по приглашению «Солидарности» и ознакомившийся с процессом реформ, заявил, что «Польша сегодня – это мы завтра»[294].

«Зависть к революции», направленная на Восточную Европу, была относительно новым чувством для советских либералов[295]. Это явление возникло в более широком контексте разворота эффекта «перелива» (spillover) между СССР и Восточной Европой, вызванного значительными событиями в Польше и Венгрии[296]. До 1989 года влияние шло в основном в одном направлении: в то время как Горбачев стремился экспортировать перестройку в социалистический блок, ведущие демократические деятели России искали модели политических реформ в прошлом собственной страны. Это проявилось, например, в знаменитом сборнике текстов 1988 года «Иного не дано», где упоминания о Восточной Европе практически отсутствовали, заслоненные многочисленными ссылками на предыдущие советские реформаторские эксперименты: при Ленине, во время НЭПа, а также при Хрущеве. В лучшем случае Польша и Венгрия рассматривались как образцовые ученики перестройки[297].

Таким образом, революции 1989 года стали для советских либералов большой, хотя и приятной неожиданностью. Они были воспеты как замечательные демократические прорывы, подтверждающие правильность пути, открытого перестройкой. Как правило, события в Польше и Венгрии интерпретировались в тех же моральных терминах, что и реформы в СССР, – как бинарная борьба между защитниками реакционного монолитного мышления и реформаторами, выступающими за новое плюралистическое мышление. Такой точки зрения придерживалась, например, Марина Павлова-Сильванская, историк и специальный корреспондент еженедельника «Литературная газета» в Польше.

Стремясь опровергнуть предубеждения основных советских СМИ якобы об экстремизме «Солидарности», она подчеркнула умеренность ее интеллектуальных лидеров, которые искали национального согласия путем компромисса с коммунистической партией. Павлова-Сильванская противопоставила политическую культуру «нового мышления», которую разделяли участники круглого стола, «прежней политической культуре», присущей как консервативному крылу партии, так и «фундаменталистскому крылу» «Солидарности», которое, по ее мнению, ведет «опасную популистскую игру на иллюзиях измотанных кризисом людей»[298]. По ее словам, прогрессивный характер «Солидарности» заключался именно в отказе от оппозиции по отношению к коммунистической партии, в стремлении сохранить социальное согласие перед угрозой насильственного разрушения, исходящей от различных экстремистских сил. На протяжении всего лета она защищала «Солидарность» и призывала Горбачева признать ее победу на выборах, представляя польскую оппозицию как «последнюю дамбу» против потенциальной насильственной радикализации масс[299].

Эта завуалированная угроза перекликалась с видением многими советскими либералами своей роли как единственных разумных партнеров Коммунистической партии перед лицом надвигающегося «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». Разрываясь между желанием опереться на народную мобилизацию и страхом перед социальными беспорядками, члены МДГ по-прежнему не были уверены в том, стоит ли им воспользоваться растущим недовольством населения Горбачевым и как именно. Как следствие, члены МДГ были склонны огульно превозносить примеры Польши и Венгрии, несмотря на разные роли, которые играла народная мобилизация в каждой из революций[300]. На конференции демократических движений 16 сентября Афанасьев заявил: «Польша и Венгрия как флагманы, инициаторы более радикальных перемен тоже нуждаются в нашей поддержке, и мы нуждаемся в их поддержке»[301]. Двенадцать дней спустя в интервью французской газете Le Monde Сахаров заявляет: «То, что происходит в Польше и Венгрии, – так же, как и в прибалтийских республиках, – очень положительно и является прекрасным примером для нас»[302].

Несмотря на критические высказывания по поводу отставания советских реформ от Восточной Европы, Сахаров неизменно заявлял, что «перестройка является объективной необходимостью», и поддерживал Горбачева как «единственную реальную кандидатуру»[303]. Сахаров не считал себя в оппозиции к Горбачеву, но твердость его позиции в отношении политических реформ тем не менее сделала его одной из самых радикальных фигур среди членов МДГ. На учредительном собрании в конце июля только половина присутствующих депутатов поддержала его предложение об отмене 6‑й статьи Конституции. Из пяти сопредседателей МДГ, избранных на заседании, Сахаров также получил наименьшее количество голосов – 69, тогда как за Ельцина было отдано 144 голоса, а за Афанасьева – 143[304]. После продолжительных дебатов заседание завершилось принятием ряда «тезисов к программе», которые члены МДГ хотели бы включить в повестку дня следующей сессии Съезда в декабре. В их число вошли предложения, подготовленные московской делегацией весной. Отмена 6‑й статьи – а значит, и многопартийной системы – в их число не входит.

Однако надежды членов МДГ на сотрудничество с реформируемым правительством, как и в случае с МТ, не оправдались. Советское руководство вновь отказалось сотрудничать с автономной политической группой, даже если она преследовала те же цели и не претендовала на власть. Неудивительно, что наиболее враждебная реакция последовала со стороны верхушки КПСС, которая крайне негативно восприняла вызов своей монополии на перестроечные ориентиры. ЦК и Политбюро резко осудили МДГ, а газета «Правда» провела кампанию против самых популярных ее лидеров – Ельцина и Афанасьева. Если враждебность консервативного крыла партии была вполне ожидаема, то гораздо более разочаровывающей для МДГ оказалась реакция реформистского крыла, с которым она хотела заключить союз. Горбачев, опираясь на информацию КГБ о якобы имевшем место экстремизме МДГ, запретил своему наиболее либеральному коллеге Александру Яковлеву посещать заседания группы. Присланный вместо него Евгений Примаков заявил МДГ, что деятельность депутатов может быть полезна только в рамках комитетов Съезда, и обвинил ее в том, что она выдвигает «несуразные требования» и создает «замкнутую группу», противостоящую Верховному Совету[305].

Осенью 1989 года произошло еще одно тревожное для либеральной интеллигенции событие. Консервативные националистические и коммунистические группы, в свою очередь, объединились в политическую силу – Объединенный фронт трудящихся – и противопоставили Горбачеву радикальную критику с другой стороны политического спектра. Депутаты МДГ, опасавшиеся, что их оппоненты прибегнут к массовой мобилизации, отчаявшиеся из‑за отказа реформаторских властей принять их требования и разочарованные неумелыми реформами правительства, провели второе общее собрание парламентской фракции 23–24 сентября 1989 года. Они заняли более четкую позицию, в том числе потребовали отмены 6‑й статьи Конституции. И вновь Афанасьев выступил с наиболее радикальной речью, призвав группу считать себя оппозицией. Для обоснования этой позиции он использовал аргумент, характерный для моральной перспективы либеральной интеллигенции, – императив искреннего выражения моральной истины, продиктованный совестью:

Ну, а как быть, если кроме этого голоса ты слышишь и свою совесть, исходящий из глубины души упрек в том, что ты второй раз (сначала при Брежневе, теперь при Горбачеве) можешь стать соучастником и соответчиком угробления нарождающейся демократии?.. Сказать или не сказать в этом случае, искренне и во весь голос, не только самому себе, но и им, в чем наши и их беды, промахи и ошибки? Сомнения нет: сказать![306]

В силу имплицитного морального монизма, о котором мы говорили в третьей главе, императив выражения своей совести рассматривается не как источник неустранимого расхождения мнений, а как способ их сближения. Афанасьев настаивает на том, что оппозиция, продиктованная совестью, принципиально «конструктивна». Радикально настроенная МДГ не просто поддерживает реформатора, а при определенных условиях объединится с ним как «союзник». Афанасьев настаивает на том, что эта оппозиция призвана консолидировать политические силы и общество, но в многостороннем порядке, с учетом предложений, отличных от предложений власти, а не на основе одностороннего консенсуса, навязанного Политбюро. Для преодоления раскола общества, который он назвал «поляризацией», «духовной и политической распрей», Афанасьев призвал провести внеочередное заседание Съезда для обсуждения «объединяющих» идей, предлагаемых МДГ. При этом он даже призывает «ко всеобщему перемирию, национальному мораторию на забастовки, всякого рода конфликты, столкновения и раздоры». Одним словом, оппозиция МДГ ему показалась «конструктивной», поскольку она консолидирует общество, а не мобилизует его.

Даже в таком «конструктивном» виде идея превращения МДГ в оппозицию была далеко не единодушно принята ее членами. На том же заседании в сентябре 1989 года депутат Юрий Болдырев заметил: «Существуют два разных видения тактики МДГ на Съезде: жесткое противостояние или поиск способов оказывать влияние на принимаемые решения»[307]. Однако, по его мнению, неудачи в работе с правительством связаны именно с излишне оппозиционной позицией МДГ: «Резкими заявлениями мы отбрасываем колеблющихся в лагерь консерваторов. Разговор с властью вести не удается, но это реакция на зачастую непродуманное, чрезмерное давление». Такое же разделение на умеренных и радикалов проявилось и в дебатах в МТ. Важно отметить, что эти обозначения, использовавшиеся в рабочих документах клуба и журналистами, освещавшими его заседания, не отражали соответствующих позиций членов клуба по отношению к коммунистической системе. На самом деле все члены клуба примыкали к лагерю сторонников демократии, западничества и рыночной экономики. В то время как некоторые члены стремились к реформированию социализма и восхищались скандинавской социал-демократией, другие выступали за явный сдвиг в сторону капитализма. Однако в то время это различие не считалось политически значимым. Умеренно-радикальный раскол в МТ шел по поводу более насущной проблемы: должны ли советские либералы выступать в качестве оппозиции или нет.

На заседании клуба 18 ноября 1989 года депутат Виктор Шейнис, член МДГ, заявил, что самая серьезная угроза демократизации заключается не в излишней пассивности Горбачева, а в появлении движений «правого популизма», в первую очередь Объединенного фронта трудящихся. Чтобы реформируемое правительство не предпочло опереться на них, он призвал депутатов-демократов отказаться от излишней критики в пользу конструктивных предложений, чтобы «линия раскола прошла правее Горбачева»[308]. С этим не согласны Яков Бергер и Леонид Баткин, которые отвечают Шейнису, что Горбачев и аппарат явно не в состоянии сами принимать необходимые решения, поэтому необходимо организовать достаточно мощное демократическое движение, чтобы заставить его действовать. Философ Владимир Библер даже предложил МТ возглавить эту демократическую оппозицию, поскольку МДГ, судя по всему, на эту роль не способна.

Сахаров принадлежал к наиболее радикальному лагерю МДГ. На встрече с уральскими рабочими в сентябре он уже выразил надежду, что давление рабочего класса, в частности забастовки, заставит реформистское правительство «более энергично и более реально проводить политику перестройки»[309]. Но поскольку Сахаров еще рассчитывал на Горбачева в проведении этих реформ, он все же отказывался видеть себя в оппозиции: «Межрегиональная группа депутатов – это не оппозиция перестройке, это не фракция, хотя бояться этого слова не следует. Это группа активных сторонников перестройки, которая, как мы знаем, пользуется большой поддержкой в стране»[310]. Сахаров по-прежнему считает, что лучшая стратегия – поддержка и совет тем, кто находится у власти. Самым близким его сердцу проектом в то время была разработка новой Конституции, которую он хотел представить на рассмотрение Конституционной комиссии Верховного Совета. Сахаров был рад, что Горбачев назначил его в эту комиссию, и очень серьезно относился к своей работе. Он надеялся представить проект новой Конституции на следующей сессии Съезда.

Оппозиция как последняя воля

Однако события октября и ноября 1989 года поколебали уверенность Сахарова в возможности сотрудничества с реформаторской властью. В условиях приближения второй сессии Съезда СССР, которая должна была начаться в декабре 1989 года, стало ясно, что работа Конституционной комиссии ни к чему не приведет. На первом заседании, которое состоялось только в конце ноября, Сахаров был единственным, кто внес предложение. Прежде всего, Верховный Совет не включил в повестку дня Съезда предложения МДГ, начиная с отмены 6‑й статьи и принятия ряда законов, считавшихся решающими для экономической реформы, таких как передача земли в собственность крестьян и легализация частной собственности на предприятия.

Надвигающийся тупик на Съезде СССР, где радикально настроенные депутаты все еще оставались в меньшинстве, был тем более безысходным для членов МДГ, что в последние недели СССР явно отстал от общего движения реформ, последовавших за революциями, сместившими осенью коммунистическое правление в ГДР, Чехословакии и Румынии. «Бархатная революция» в Чехословакии произвела сильнейшее впечатление на советских либералов благодаря моральному характеру мобилизации и аналогичным стратегиям, ранее применявшимся чехословацкими диссидентами. До осени 1989 года они были склонны считать себя «аполитичными» или даже «антиполитичными».

Однако 17 ноября жестокое подавление студенческой демонстрации спровоцировало переход к более спорным действиям. Пражские студенты, за которыми последовали актеры, объявили бессрочную забастовку. Поначалу застигнутые врасплох, диссиденты через два дня перехватили инициативу, создав «Гражданский форум» в Праге и «Общественность против насилия» в Братиславе для координации народной мобилизации и выдвижения требований. Подобно событиям в ГДР несколькими неделями ранее, массовая мобилизация развернулась в Чехословакии в течение всего ноября и в декабре, привлекая все больше людей. 27 ноября двухчасовая всеобщая забастовка привела к целому ряду отставок в руководстве Коммунистической партии, а месяцем позже – к избранию Вацлава Гавела новым президентом Чехословакии[311].

В советской либеральной прессе эти события были встречены так же тепло, как польская и венгерская революции в начале того же года. Однако новизна методов, использованных в противостоянии с властью, оставалась в тени того, что по-прежнему воспринималось как экзистенциальная борьба между сторонниками перемен и агентами реакции. Отличительным политическим феноменом революций осени 1989 года, поразившим многих демократических наблюдателей в России, стал мирный и дисциплинированный характер масштабных демонстраций в Чехословакии. Это контрастировало с общими опасениями по поводу дестабилизирующего потенциала «фундаменталистского крыла» «Солидарности». В продемократическом еженедельнике «Московские новости» советский журналист восхищался порядком, царившим в Праге:

Каждый день на Вацлавской площади – митинги. Многотысячные, организованные. Нет разбитых витрин, перевернутых урн, покореженных автомобилей, тем более жертв. Футбольные болельщики ведут себя более агрессивно. А тут – большая политика, большие страсти. Но страсти, так сказать, цивилизованные[312].

Через неделю после этого Олег Богомолов, руководитель Института экономики мировой социалистической системы и один из консультантов Горбачева, выразил сходное мнение, отметив, что в последние недели народы Восточной Европы «обгоняли» Советский Союз: он подчеркнул, что «высокая дисциплина массовых движений, их сознательность и организованность и мирный, неконфронтационный характер дают реформам в странах этого региона, пожалуй, больше шансов на успех, чем советской перестройке»[313].

Именно так рассуждала «радикальная» фракция МДГ. Сахаров, возмущенный тем, что ему казалось консервативным поворотом перестройки, предложил организовать 11 декабря двухчасовую общенациональную политическую забастовку, подобно той, что произошла в Чехословакии двумя неделями ранее. Призыв к забастовке, поддержанный пятью видными деятелями МДГ, включая Гавриила Попова, Юрия Афанасьева и публициста Юрия Черниченко, передавался по «Радио Свобода»[314] и «Голосу Америки» несколько раз в день начиная с 3 декабря.

Однако перспектива открытой оппозиции, основанной на широкой мобилизации населения, вызвала шквал критики со всех сторон политического спектра, включая либеральную прессу. Давление было настолько сильным, что через несколько дней Черниченко отозвал свою подпись. Евгений Амбарцумов, давний сторонник реформированного коммунизма и член МТ, горячо приветствовавший революции 1989 года в Восточной Европе, написал в «Литературной газете» о настоятельной необходимости поддержать Горбачева, вопреки чрезмерным предложениям некоторых «левых радикалов». По его мнению, «необоснованные и ненужные выпады» последних против лидера перестройки, «попытки оспорить это лидерство» подрывают авторитет всех партий и дезориентируют народ в момент, когда люди и так настроены весьма радикально. «Призыв к любой забастовке, – предупредил он, – был бы уж совсем неосмотрительным». Задача «прогрессивной интеллигенции, – заключил он, – приостановить популистский откат и вновь сомкнуть эту волну с лидером перестройки»[315].

Даже члены МДГ, с которыми не было проведено никаких консультаций до объявления забастовки, подвергли Сахарова резкой критике на следующем заседании группы, состоявшемся 9–10 декабря. Они обвинили его в том, что он поступил безответственно, не предвидя пагубных последствий забастовки для страны. Из сотен присутствовавших депутатов только 30 поставили свои подписи под первоначальным обращением[316]. Сама забастовка, состоявшаяся 11 декабря, принесла неоднозначные результаты, но все же была значительной, учитывая импровизированный характер инициативы[317]. В это же время Сахаров выступил в Физическом институте с речью, в которой осудил торможение реформ и призвал защищать перестройку от тех, кто ее затеял. Выразив надежду на мирное и поступательное развитие реформ, он прямо заявил, что «аппарат должен понять, что он должен идти в русле перестройки, иначе он просто будет заменен другим». Забастовка, продолжал он, была не только средством давления на власть, но и психологическим фактором «колоссального значения», поскольку позволила рабочим почувствовать себя хозяевами своей судьбы и понять, что они имеют право голоса в политической истории страны[318]. Сахаров продолжил эту мысль в своей речи на заседании МДГ 14 декабря, за несколько часов до смерти. Он обратился к депутату Виталию Гольданскому, который выдвинул обычный аргумент сторонников стратегии поддержки реформаторов, а именно что такие оппозиционные действия, как призыв к забастовке, являются «подарком» для противников реформ, пытающихся переиграть Горбачева и маргинализировать МДГ. Сахаров ответил: «Единственным подарком правым силам будет наша критическая пассивность. Ничего другого им не нужно, как это»[319]. Произнося, сам того не осознавая, свое политическое завещание, Сахаров окончательно порвал с давним нежеланием считать себя оппозиционером:

Я хочу дать формулу оппозиции. Что такое оппозиция? Мы не можем принимать на себя всю ответственность за то, что делает сейчас руководство. Оно ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет разрушаться, интенсивно разрушаться. Все планы перевода на интенсивную, рыночную экономику окажутся несбыточными, и разочарование в стране уже нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути – это радикализация перестройки[320].

В своем последнем выступлении Сахаров выдвинул важный аргумент против стратегии укрепления власти реформаторов: радикалы не могут просто выражать свое несогласие с реформатором, поддерживая его политически, поскольку в этом случае они берут на себя ответственность за меры, которые не одобряли, и тем самым компрометируют свое дело в глазах населения. Он также отмечал, что реформаторская власть неизбежно склоняется к давлению номенклатуры, если не подвергается противоположному народному давлению. Для Сахарова политический конфликт рассматривался уже не как источник раскола и нестабильности, а как единственная гарантия мирных перемен. Именно поэтому он выбрал путь оппозиции. Его целью была не насильственная революция – этот вариант он категорически отвергал во имя «эволюционного хода развития», – а переговоры с реформируемой властью на основе нового баланса политических сил, как это только что сделала польская либеральная интеллигенция, объединившись с независимыми профсоюзами в коалицию «Солидарность».

Вечером того же дня Сахаров скончался от сердечной недостаточности в своей квартире. После смерти он был единодушно воспет либеральной интеллигенцией как образец совести и нравственности, но его политическое завещание вызвало меньший энтузиазм. Политическая забастовка была вскоре забыта. Под угрозой изгнания со Съезда СССР подписавшие обращение согласились отказаться от забастовки, чтобы сохранить статус депутатов. После этого МДГ раскололась по вопросу о создании оппозиции и распалась. Ее лидеры потеряли интерес к Съезду, отдав предпочтение двум новым политическим стратегиям: завоеванию власти во властных органах Российской республики и созданию демократической фракции в КПРФ[321].

Хотя стратегия «по-польски», которую Сахаров отстаивал в конце жизни, не была реализована, его радикализация и радикализация МДГ оставили неизгладимый след на политической сцене. Теперь стало вполне легитимным предлагать варианты перестройки, отличные от горбачевского, причем в своем собственном лагере это не будет расцениваться как «провокация», которая играет на руку противникам перестройки. Эта идея привела к созданию в начале 1990 года недолговечного движения «Гражданское действие», инициированного Афанасьевым, несмотря на противоположные взгляды нескольких демократов. Движение, вдохновленное эстонским Народным фронтом, ставило своей целью организацию круглого стола с участием ориентированных на реформы представителей Коммунистической партии, отражая события в Восточной Европе[322]. Когда 24 и 25 февраля в советских городах развернулись масштабные демонстрации в поддержку демократизации, лидеры движения «Гражданское действие», наряду со своими коллегами из Демократической платформы партии, предупреждали, что могут начаться массовые беспорядки – по аналогии с событиями в ГДР, Чехословакии и Румынии, – если власти не согласятся на переговоры за круглым столом.

Одним словом, политический плюрализм был воспринят как реальность. Настолько, что, когда весной 1990 года Горбачев формализовал этот плюрализм, отменив 6‑ю статью Конституции СССР, это серьезное конституционное изменение в итоге не вызвало особых эмоций. Для многих политических игроков существование плюрализма уже не было проблемой: вопрос заключался в том, что с ним делать.

Оппозиция системе и оппозиция власти

Несмотря на глубокий политический кризис, сотрясавший страну, и падение популярности Горбачева, большинство либеральной интеллигенции долгое время сопротивлялось идее перехода в оппозицию к советской власти. Согласно их моральному взгляду на политику, политический конфликт вокруг организации власти не должен заслонять приоритетную борьбу между честными сторонниками «общечеловеческих ценностей» и лицемерными или догматичными защитниками «административно-командной системы». Раскол в реформистском лагере принято было трактовать как фактор разлада или как «подарок» противникам перестройки. Хотя в течение 1989 года ряд либеральных депутатов постепенно перешел в оппозицию к Горбачеву, этот процесс был весьма парадоксальным: в равной степени и спровоцированный событиями, и вызванный неприятием коммунистической системы, он был реактивным и нерешительным. Кроме того, он был крайне неустойчивым. Как мы увидим в главе 6, в 1990 и 1991 годах споры о роли оппозиции вновь разделили демократическое движение (на этот раз по вопросу о ее отношениях с новым лидером-реформатором Ельциным), и вновь большинство либеральной интеллигенции предпочло безоговорочно поддержать консолидацию реформаторской власти, даже если это означало скомпрометировать себя в глазах населения, приняв ответственность за авторитарные меры.

Если учесть упорное сопротивление идее создания оппозиции реформаторскому правительству, то как понимать многочисленные высказывания либеральных интеллектуалов, которые в ретроспективе говорят, что их политическая активность с самого начала была продиктована стремлением создать оппозицию? Как мы уже говорили, именно так Сахаров и Баткин говорят о создании МТ летом 1988 года. То же самое утверждает Попов о создании МДГ летом 1989 года:

Итогом съезда стало быстрорастущее осознание всеми демократически настроенными депутатами, уже не только московскими, что необходимо создать оппозиционную группу… Межрегиональная группа выработала стратегию и тактику своей борьбы. Мы исходили из того, что аппарат еще долго будет у власти. И нам надо учиться бороться, оставаясь в меньшинстве: запросы, поправки, разоблачения и т. д. Словам, создать нормальную оппозицию, хотя тогда даже само это слово всех пугало[323].

При этом МТ и МДГ не только не представляли себя как группы, противостоящие Горбачеву, но и не действовали в этом качестве. За исключением эпизода с политической забастовкой в декабре 1989 года, который был осужден большинством членов МДГ, эти две организации выбрали стратегию поддержки и консультирования советской власти, даже когда появилась возможность использовать недовольство населения для установления баланса сил и требования разделения власти, как это происходило в то же время в ряде коммунистических стран Восточной Европы. Ретроспективные рассказы Сахарова, Баткина и Попова в этом контексте позволяют предположить, что за их примирительной стратегией могли скрываться тайные оппозиционные намерения. Иными словами, МТ и МДГ будто были подпольными попытками подорвать советский режим. Именно об этом говорит политолог Майкл Урбан в своей книге о возрождении политики в России: МДГ – это фактически «объединение, олицетворяющее апогей демократического движения в СССР, замаскированное под законодательную фракцию»[324]. Для него оппозиционность была основным призванием МДГ, что бы ни говорили в то время ее члены. По его мнению, это призвание перекликается с политическими установками советских либералов в целом: «Концепции оппозиции занимали центральное место в либеральном мировоззрении: сначала оппозиция застою, бюрократам и консерваторам, затем, когда перестройка разочаровала, оппозиция всему, что связано с коммунистической системой, включая перестройку и ее главного пропагандиста»[325].

Парадоксальность перехода советских либералов в оппозицию, описанная в данной главе, заставляет нас уточнить эту трактовку, проведя различие между объектом и характером оппозиции в эпоху перестройки. С одной стороны, существовала оппозиция коммунистической системе. Если под этим понимать неприятие официальной советской идеологии, тоталитарной политики и правления бюрократизированной номенклатуры, короче говоря, «административно-командной системы», то либеральная интеллигенция действительно находилась в оппозиции еще до 1989 года, а возможно, и задолго до начала перестройки. Но тогда можно сказать, что и сам Горбачев был принципиально оппозиционным. Его политическая программа в 1989 году заключалась в сокращении власти партии, отказе от догматического марксизма-ленинизма и демонтаже «административно-командной системы» в пользу концепции социализма, в значительной степени вдохновленной западной социал-демократией. С другой стороны, существует оппозиция советской власти, предполагающая перераспределение власти и, следовательно, ставящая под сомнение статус Горбачева как единственного архитектора перестройки. Однако, вопреки распространенному мнению, оппозиция коммунистической системе не обязательно вела к оппозиции советской власти. Напротив, большинство либеральных интеллектуалов, не говоря уже о самом Горбачеве, отдавали приоритет консолидации реформистской власти как наилучшему способу достижения реформ, необходимых для прекращения существования коммунистической системы. Это объясняет, например, почему Баткин и Сахаров описывают МТ как зачаток оппозиции – точнее, оппозиции коммунистической системе, – хотя все ее действия направлены на поддержку и консультирование советской власти. В свете этого концептуального различия возникновение политического плюрализма в 1989 году представляется не естественным следствием освобожденного выражения инакомыслия, а непреднамеренным результатом провала проектов поддержки и консультирования реформируемого правительства, к которому стремилось большинство советских либералов несмотря на их оппозицию коммунистической системе.

Различие между этими двумя типами оппозиции может показаться нелогичным: неужели мы можем рассчитывать на то, что советская власть самостоятельно демонтирует коммунистическую систему? Однако никакого логического противоречия здесь нет: опора на широкие полномочия просвещенного реформатора для радикального преобразования подконтрольной ему системы – вполне логичная и вполне обычная политическая стратегия. До выборов 1989 года это была, безусловно, единственно возможная реформаторская стратегия в условиях монополии Коммунистической партии на власть. Но фактический плюрализм, возникший в 1989 году, коренным образом изменил ситуацию. Теперь вопрос о власти ставился открыто: кто и как должен осуществлять перестройку? Для радикальных депутатов осенью 1989 года появилась реальная возможность использовать растущую непопулярность Горбачева и пример протестных движений в Восточной Европе для противостояния советскому правительству с целью разделения власти. Однако радикальные депутаты не пошли по пути конфронтации и в целом предпочли придерживаться старой стратегии поддержки и консультирования советской власти. Этот выбор весьма показателен для их представления о легитимном политическом конфликте: с одной стороны, они были абсолютно непримиримы к националистам и консервативным коммунистам, с которыми тем не менее разделяли критику горбачевской перестройки; с другой стороны, они отчаянно стремились сотрудничать с советской властью и избегать открытого конфликта с ней. Если в борьбе с ложью и догмами конфронтация может казаться неизбежной и необходимой, то в решении таких вопросов, как власть, она вряд ли будет конструктивна. Поэтому с точки зрения морали либеральной интеллигенции вопрос о власти является менее приоритетным, чем борьба за торжество истины над ложью, за демонтаж искусственной системы, лишающей человека возможности в полной мере проявлять личную совесть. Это не означает, что демократия в их глазах не важна, но демократия достигается прежде всего через раскрепощение личности, а не воплощается в формальных процедурах. Вспомогательный характер проблемы конструирования политических институтов объясняет привлекательность в последующие годы теорий авторитарного перехода, обещавших ускорение реформ ценой некоторых временных отступлений от демократических принципов осуществления власти. Этому вопросу посвящены следующие главы.

Глава 5

Модернизация и железная рука

Вот, казалось бы, чрезвычайно привлекательна позиция Сахарова.

Но ведь это лишь некий нравственный ориентир общества, его идеал.

Мы же говорим о путях перехода.

Игорь Клямкин, август 1989 года[326]

В ноябре 1988 года Андрей Сахаров принял участие в круглом столе, организованном совместно американским научным журналом Soviet Economy и советским еженедельником «Огонек». Приглашенный прокомментировать политическую ситуацию того времени, он выделил три «политические альтернативы» перестройки:

Первый – сталинизм, второй – просвещенная монархия, если хотите, и третий – демократия, идущая снизу. Я считаю, что единственный реальный путь осуществления перестройки – это третий путь. Второй путь, очень популярный среди советской интеллигенции и наших друзей на Западе, сводится к лозунгу «Не мешайте Горбачеву»… Надо просто понять, что перестройка сейчас переживает очень сложный, переломный период, когда необходимо сделать выбор между вторым и третьим вариантами[327].

События 1989 года доказали его правоту. Волны народной мобилизации были встречены либеральной интеллигенцией резко противоположно. Если Сахаров приветствовал их как средство демократического давления на Горбачева, то другие были обеспокоены и предлагали поддержать генсека, чтобы укрепить его власть и помочь ему в проведении реформ. Некоторые идут еще дальше и предлагают ограничить политические свободы, чтобы стабилизировать ситуацию и навязать реформы. Они, конечно, не выступают за «просвещенную монархию», как выразился Сахаров, но защищают «демократического диктатора». Наиболее известными сторонниками этой стратегии являются Андраник Мигранян и Игорь Клямкин, два видных либеральных интеллектуала. Они произвели фурор, когда в совместном интервью, опубликованном в августе 1989 года в массовом еженедельнике «Литературная газета», заявили, что перестройку следует поручить «железной руке»[328]. Следует признать, что позиции двух авторов в отношении политической ситуации не совсем совпадали. В частности, они по-разному оценивали роль нового Съезда СССР и появившихся в нем депутатов-радикалов. По мнению Клямкина, эти депутаты должны оказать давление на Горбачева, чтобы дать ему больше возможностей для маневра по отношению к консерваторам и тем самым укрепить свою власть. По мнению Миграняна, народные депутаты должны сами отказаться от власти в пользу Горбачева. Но оба автора сходятся в главном: переход к демократии должен возглавить авторитарный реформатор, как учит нас мировой опыт. Более того, вопреки распространенному в то время мнению, Мигранян и Клямкин настаивали на том, что уроки, извлеченные из революций 1989 года, не применимы непосредственно к СССР. Они утверждали, что Советский Союз еще не вышел за пределы предварительной стадии становления гражданского общества в авторитарном контексте, которую Польша и Венгрия прошли за тридцать лет. Признавая вместе с другими демократами, что революции в этих странах указали общее направление положительных реформ, они тем не менее были убеждены, что черпать из них вдохновение для решения вопроса о власти в СССР может быть опасно, поскольку это может привести к потрясениям и разочарованиям.

Журналист, проводивший интервью, знает, что это взрывоопасный тезис. Его заключительными словами были: «В том, что оппоненты найдутся, нисколько не сомневаюсь»[329]. Действительно, статья вызвала оживленную дискуссию в среде либеральной интеллигенции, сначала на страницах «Литературной газеты»[330], а затем и за ее пределами[331].

Идея использования авторитарной власти для проведения масштабных реформ, безусловно, не оригинальна. С незапамятных времен те, кто заботился прежде всего о сохранении общественного порядка, предупреждали о нестабильности, которая возникает в результате участия народа в политике. В России, где государство часто рассматривалось как инструмент модернизации якобы отсталого общества, идея «железной руки» имела множество форм и идеологических окрасок. В эпоху перестройки идея просвещенного деспота не утратила своей актуальности, о чем свидетельствует успех антидемократических произведений Хосе Ортеги-и-Гассета и популярность современных деятелей, прославившихся своим «железным кулаком», таких как Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер.

Менее распространенной, с другой стороны, является идея о том, что авторитарная власть – наилучший способ создания демократии. Эта идея требует проведения непротиворечивого различия между порядком легитимности целей – демократических – и средств – авторитарных. Однако концепция перестройки, выдвинутая Горбачевым с января 1987 года и по-прежнему широко поддерживаемая либеральной интеллигенцией в 1989 году, основана именно на гармонии средств и целей. Эта реформа должна быть «системной» в том смысле, что все ее аспекты – политический, экономический и моральный – должны питать друг друга и поэтому проводиться согласованно, в отличие, например, от реформы, проводимой в то же время китайским правительством. Разумеется, в вопросе о том, как должны реализовываться демократические принципы, есть много места для дискуссий. В предыдущей главе мы видели, что «Декрет о власти», провозглашенный летом 1989 года Сахаровым, отличался от тогдашней горбачевской трактовки принципа народного суверенитета: Сахаров трактовал его как осуществление власти представителями народа, а Горбачев – как плебисцит в пользу прогрессивной программы просвещенного реформатора. Эта дискуссия между «радикалами» и теми, кто придает первостепенное значение укреплению реформаторской власти, не ставит, однако, под сомнение сам принцип демократии как средства и цели реформ. Именно на этот консенсус покушаются Мигранян и Клямкин, предлагая авторитарный переход к демократии.

В теоретическом отношении предложения Миграняна и Клямкина представляют собой атаку на одну из наиболее распространенных в среде либеральной интеллигенции идей – о взаимозависимости политики и морали. В первых главах мы увидели, что перестройка была, по сути, перфекционистским проектом, направленным на создание условий для гармоничной реализации личности и торжества истины над ложью. Для многих советских либералов этот проект воспринимается как движение вперед к цивилизации. Для Миграняна и Клямкина, напротив, модернизация общества предполагала отрыв политики от великих нравственных идеалов. В противовес морализму того времени они предложили метод анализа политики, названный ими «объективным» и «реалистическим», направленный на определение «моделей» и «законов», управляющих трансформацией и функционированием политических систем. Таким образом, они помогли заложить основы постсоветской политологии. Однако мы увидим, что Клямкин и Мигранян отделяют политику от морали по совершенно разным причинам. Клямкин, как и ряд других советских либералов, считал, что реформы должны освободить жизненные силы человека от угнетающей их искусственной структуры, но это освобождение, по его мнению, возможно только через развитие своекорыстия на рынке, а не через распространение нравственных идеалов и демократизацию. Мигранян, в свою очередь, практически полностью игнорирует моральный дискурс того времени и импортирует технократическую логику определенной западной политической науки. В обоих случаях это прямой вызов перфекционистскому проекту перестройки и демократизации. Несомненно, именно из‑за того, что он вступил в лобовое столкновение с моральными представлениями того времени, предложение о «железной руке» было столь категорично отвергнуто советскими либералами в 1989 году, несмотря на поддержку значительной частью из них принципа консолидации власти.

Клямкин: жизнь против идеалов

Игорь Моисеевич Клямкин был тихим, неприметным человеком, совершенно неизвестным советской общественности до начала перестройки. Благодаря нескольким замечательным статьям гласность вознесла его на вершину советской интеллектуальной лиги. Он родился в 1941 году и принадлежал к самой молодой обойме шестидесятников – интеллигенции, политизировавшейся в условиях десталинизации. С самого начала карьеры Клямкин посвятил себя публицистике. В 1968 году он заочно окончил факультет журналистики Московского университета и несколько лет работал в прессе, в частности редактором газеты «Молодой коммунист». В этот период он регулярно посещал собрания критически настроенных представителей реформистского социалистического направления, где познакомился с другими интеллектуалами, ставшими известными в годы перестройки, такими как Лен Карпинский, Отто Лацис, Александр Ципко, Григорий Водолазов, Юрий Буртин и Юрий Карякин. После подавления Пражской весны и ужесточения цензуры в СССР некоторые из них организовали самиздатскую газету «Солярис» для распространения своих теперь уже запрещенных идей. Однако вышел только один номер, так как небольшая сеть авторов была быстро ликвидирована КГБ. Этот эпизод привел к увольнению Клямкина с поста журналиста[332]. Отстраненный от общественной жизни, он погрузился в изучение русской общественно-политической мысли, пользуясь доступом, который давал ему статус научного сотрудника, к спецхранам Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, где хранились работы с грифом секретности. В ноябре 1987 года он изложил результаты своих размышлений в объемной статье, опубликованной в журнале «Новый мир» под названием «Какая улица ведет к храму?»[333]. Статья вызвала большой резонанс. Ее публикация, несомненно, стала одним из главных интеллектуальных событий перестройки. В ней Клямкин обсуждает идеи разных русских мыслителей на тему советского политического опыта, давая возможность высказаться авторам, долгое время находившимся под запретом в советской прессе, в том числе либерально-консервативному Михаилу Каткову[334] и эмигрантским авторам сборников «Вехи» и «Смена вех»[335]. Но наибольшую известность эта статья получила благодаря провокационному историческому аргументу, согласно которому сталинизм был неизбежен, поскольку соответствовал коллективистско-утопическому менталитету, сложившемуся в России после Гражданской войны. Этот тезис вызвал скандал в среде либеральной интеллигенции, поскольку прямо противоречил господствующей телеологической интерпретации, рассматривавшей сталинизм как несчастный случай на пути «нормального» развития социализма к более демократическим формам. Клямкина приглашали участвовать в многочисленных дискуссиях в прессе и в клубах либеральной интеллигенции, где он приобрел репутацию умелого полемиста. Вместе с другими членами редакции «Нового мира» он выступал с лекциями по всей стране[336]. Сохраняя связь с научно-исследовательским институтом[337], в годы перестройки он активно занимался публицистикой: написал еще одну большую статью, которая также появилась в «Новом мире» в 1989 году, а затем, с лета 1989 года, ряд более коротких статей, анализирующих политическую жизнь. В 1990 году вместе с Юрием Буртиным он был назначен соредактором еженедельной газеты «Демократическая Россия».

Начиная с большой статьи 1987 года об исторической неизбежности сталинизма и заканчивая политическими анализами 1990‑х годов и защитой «железной руки» в 1989 году, работы Клямкина отличаются постоянным стремлением провести различие между «идеалами» и «жизнью» вопреки распространенному в среде либеральной интеллигенции мнению, что «общечеловеческие ценности» являются естественным выражением личной совести, по крайней мере когда она не порабощена и не искажена искусственной системой. Для него это различие имеет эпистемологическое измерение, основанное на анализе реальности, направленном на выявление объективных законов, не зависящих от моральных суждений, а также политическое измерение, выражающееся в выдвижении авторитарной власти, ответственной за размежевание политической, экономической и духовной сфер.

Позитивизм и детерминизм

В своих первых перестроечных статьях Клямкин, похоже, с удовольствием брал на вооружение клише нравственной перспективы либеральной интеллигенции, чтобы их ниспровергнуть. Название его самой известной статьи – «Какая улица ведет к храму?» – отсылает к вызвавшему в то время ажиотаж фильму «Покаяние» – мистической притче о нравственной тяжести сталинского наследия. В финальной сцене фильма пожилая женщина тщетно ищет дорогу к храму и в унынии вопрошает: «К чему дорога, если она не приводит к храму?» Клямкин открывает статью этим вопросом, но именно для того, чтобы критиковать те размышления, которые он обычно вызывает в советской прессе. По его мнению, этот вопрос должен вести не к нормативному осмыслению природы единственно правильного пути, а к исследованию объективных причин, заставивших страну пойти по одному, а не по другому пути. Вопрос об «улице к храму», несмотря на его религиозный подтекст, является, по мнению автора, не моральной оценкой, а попыткой рационального осмысления. Таким образом, Клямкин выступает против бинарных суждений тех, кто рассматривает советскую историю как «непрекращающуюся борьбу истины и заблуждения, закона и его нарушителей»[338]. Если истина была уже известна и соответствовала логике истории, то, спрашивает он, как объяснить, что история так неудачно сложилась? Почему продолжают происходить ошибки и случайности? Клямкин осуждает «монологичное» мышление, присущее этой перспективе, и предлагает заменить его на «мышление-диалог», чувствительное к постоянному конфликту идей и плюрализму исторических путей. Такой подход заключается в том, чтобы «восстановить историю духовной культуры страны как остродраматический диалог разных традиций и направлений». Клямкин, однако, отвергает любой релятивизм. Его цель состоит не в том, чтобы поставить палачей и жертв на один уровень, а в том, чтобы основывать моральные суждения на ясном понимании явлений прошлого. Для него «серьезное отношение к своей истории» означает изучение ролей и интересов участвующих в ней социальных сил в свете «законов общественного развития». Его эпистемология истории и политики позитивистская и технократическая: Клямкин считает, что реальность подчиняется социальным законам и что для успеха перестройки необходимо знать эти законы: «У действительности, говоря по-ученому, есть закон ее развития, пробивающий себе дорогу независимо от ваших и моих почтений и предпочтений <…>. Утрата представления об общественном законе – это, быть может, самая большая наша духовная потеря, не вернув которую о новом мышлении и помыслить трудно». Он добавляет: «Любое „почему?“ упирается в объективные законы развития общества. Если мы их не знаем или знаем плохо, это будет нам мешать. Значит, помеху придется устранять. Значит, углубленное изучение законов реального социализма – это не побочная, не второстепенная, не умозрительная задача, уводящая от живого дела перестройки, а задача самой перестройки»[339]. Для Клямкина объективные социальные законы имеют не нормативное, а объяснительное значение. Именно это, по его мнению, отличает их от социальных законов, которым учили при советской власти по учебникам «научного коммунизма» и которые «не о том говорят, что есть и почему есть так, а не иначе, но о том, скорее, как должно быть».

В статье 1987 года об «улице к храму» он применил этот позитивистский метод к анализу сталинизма. В отличие от своих либеральных коллег и друзей, критиковавших Сталина за то, что он прервал движение социализма к демократии и рынку, Клямкин объяснил сталинизм с точки зрения конфигурации властных отношений между социальными группами и эволюции их соответствующих менталитетов. С этой точки зрения он рассматривал данное явление не как историческую аномалию, а как неизбежный результат преобладания в СССР в конце 1920‑х годов менталитета эгалитарности и единодушия, готового пойти на любые индивидуальные жертвы во имя коллективного блага. Формулируя этот заведомо провокационный вывод, он старается не оправдывать сталинизм:

победили тогда сильнейшие, и никто, кроме них, победить не мог, потому что другого «проекта застройки» нашей улицы, способного конкурировать с коллективизацией, в ту пору не было. Признать это вовсе не значит осудить тех, кто думал тогда иначе. Более того: позиция многих из них выглядит сегодня привлекательней, чем позиция победителей. Речь идет лишь о том, что соотношение исторических сил было в пользу вторых, а не первых. И больше ни о чем. Но даже с этим, зная последующую судьбу нашего крестьянства и сельского хозяйства, трудно примириться. Поэтому рука, послушная рассудку, выводит утвердительный ответ, а душа все мучается и мучается безответным вопросом: а может быть, все же могло быть иначе? Трезвый рассудок неумолим: нет, не могло. Но как хочется, чтобы он ошибся!

Различение «души», связанной с моральными оценками, и «трезвого рассудка», включающего объективные социальные законы, характерно для его подхода к политике, который Клямкин регулярно использовал в последующие годы при анализе расстановки сил на современной советской политической сцене.

В 1987 году Клямкин уже скептически относился к программе Горбачева по консолидации общества через демократизацию: «Перестройка не снимет все противоречия, а, наоборот, углубит их». Но он успокаивающе добавил: «Бояться этого нечего: противоречия, как известно, не тормозят, а ускоряют общественное развитие. Но чтобы противоречия не застали врасплох, надо быть к ним готовыми, а подготовиться нельзя, не разобравшись в законах, которым подчиняется наша с вами жизнь»[340]. Предсказание Клямкина об обострении противоречий оказалось верным: начиная с лета 1989 года советская политическая жизнь стала более фрагментированной, поскольку несколько новых сил оспаривали монополию Горбачева на развитие и направление перестройки. Оставив в стороне свои научные изыскания в области интеллектуальной и политической истории России, Клямкин написал серию политических аналитических статей по одной и той же схеме: выявление действующих сил, анализ их роли в сложившихся обстоятельствах, оценка их шансов на успех в зависимости от расстановки сил, а затем прогнозы и предложения по действиям. Первую из этих статей, опубликованную в июле 1989 года, можно считать образцом такого рода. Она озаглавлена «Что нас ждет впереди?»[341] и сопровождается программным подзаголовком «О том, как различные силы решали свои задачи на первом Съезде народных депутатов СССР». В ней Клямкин излагает «задачи» трех основных сил на политической сцене: «реформаторы» должны получить больше власти, чтобы проводить реформы в направлении демократии и рыночной экономики, не теряя при этом поддержки аппарата; «аппарат» должен стремиться разделить власть с обществом, сохраняя контроль над основными рычагами; «радикалы» должны оказать давление на реформатора, чтобы дать ему возможность маневра по отношению к аппарату. В итоге Клямкин выразил надежду, что Горбачев будет опираться на мобилизацию населения, в том числе вне парламента, чтобы укрепить свою власть и тем самым преодолеть сопротивление «консерваторов».

Клямкин настаивает: необходимо отличать аналитические аргументы от личных предпочтений. Однако сам он жалуется на то, что его читателям, по-видимому, трудно уловить это различие. В ответном слове, предоставленном ему «Литературной газетой» в декабре 1989 года в продолжение дискуссии о «железной руке», Клямкин сожалеет, что никто не придал значения тому, что он, в отличие от Миграняна, не призывает к установлению авторитарного режима, а лишь констатирует его неизбежность. В раздражении он сетует на то, что его современники не различают объективных наблюдений и оценочных суждений: «Не потому ли, что мы до сих пор находимся под сталинским идеологическим гипнозом, не подозревая, что закономерность бывает не только хорошей, но и плохой и что любить ее поэтому вовсе не обязательно?»[342]

Непонимание Клямкина современниками отчасти объясняется неоднозначностью его собственной позиции в отношении исторической необходимости. С одной стороны, как мы видели, Клямкин является сторонником «мышления-диалога» и стремится объяснить события путем учета множества факторов. По его мнению, аналитик должен не изучать прошлое в свете идеалов настоящего, выискивая яркие примеры, явные ошибки или упущенные возможности, а объяснять события с учетом сложных механизмов, определяющих их развитие. При этом Клямкин принимает малую форму детерминизма – каждое событие определяется причинами, которые нужно изучать, не вынося оценочных суждений, – что отдаляет его от сентиментальной истории советских учебников и приближает к веберианскому принципу аксиологического нейтралитета. С другой стороны, в анализах Клямкина часто проявляется более требовательный детерминизм, утверждающий, что события не могли развиваться иначе, неявно отвергая гипотезу о возможности действовать вопреки исторической необходимости. Эти две формы детерминизма сосуществуют в работах Клямкина, но при анализе конкретных событий он, как правило, отдает предпочтение «сильному» детерминизму. Так, обсуждая феномен сталинизма, он не только указывает на все факторы, определившие его появление, но и категорически заявляет, что сталинизм был неизбежен. Аналогичные рассуждения Клямкин применяет и к современной ситуации, которую рассматривает не как альтернативу между различными путями развития, а как исторически необходимую задачу модернизации. Для него признание того, что эта модернизация включает в себя другие исторические возможности, означало бы презумпцию исключительности российского пути, которую он, как и большинство либеральных интеллектуалов, отвергает. Если же принять идею о том, что Россия является частью всеобщей истории, то из этого, по его мнению, следует, что она подвержена тем же историческим потребностям, что и другие страны, в данном случае – переходу к демократии через авторитаризм[343]. Его публичные высказывания на эту тему хоть и не содержат оценочных суждений, тем не менее имеют ярко выраженное нормативное измерение, направленное на ограничение диапазона возможных путей. Именно за это критиковал его Юрий Буртин во время дискуссии между двумя содиректорами еженедельника «Демократическая Россия»: «В вашем рассуждении я улавливаю оттенок некоего исторического фатализма: есть то, что есть, и его же не прейдешь. Я бы все-таки различал те неизбежные установки и меры их активности»[344]. Одним словом, в эпистемологии Клямкина есть противоречие: настаивая на отрыве научного объяснения от морального суждения, он остается приверженцем жесткого детерминизма, в котором модернизация подчиняется исторической необходимости, не позволяющей мыслить альтернативы иначе, чем в терминах правил и исключений из правил. Стремясь видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть, Клямкин игнорирует то, какими они могли бы быть.

Самообман

В своем проекте Конституции 1989 года Андрей Сахаров обозначил реализацию «счастливой, полной смысла жизни» как одну из главных целей государства[345]. Клямкин, в свою очередь, считает, что перестройка не должна преследовать нравственные цели, поскольку она основана именно на разделении нравственной, политической и экономической сфер, искусственно соединенных в тоталитарном обществе. Этому аргументу посвящена его вторая крупная статья в «Новом мире», опубликованная в феврале 1989 года и озаглавленная «Почему трудно говорить правду». И снова Клямкин берет одну из тем морального дискурса того времени – в данном случае императив говорить правду – для того, чтобы ее ниспровергнуть. С самого начала он дает понять, что не собирается «пополнять ряды моралистов» и писать о том, что политика должна соответствовать «принципам добра и велениям совести»[346]. Он также не хочет подтверждать расхожее мнение о том, что вся политика строится на лжи. Его интересуют условия, которые позволили институционализировать ложь в СССР в таких катастрофических масштабах, причем сделать это действиями режима, претендовавшего на служение истине и отмену «буржуазной лжи»[347]. Ответ на эту загадку кроется в «болезни», истоки и последствия которой он прослеживает: самообман[348].

Для Клямкина самообман – это наивная вера в путь в «волшебное царство свободы, равенства и братства»[349]. Это готовность жертвовать текущими интересами во имя идеала, который должен быть реализован в будущем. Клямкин признает, что само по себе это вполне нормальное стремление человека, поскольку оно проистекает из неудовлетворенности жизнью и желания ее преобразовать. Многие народы в XX веке поддались зову этих высоких идеалов, но вскоре «отрезвели». Особенность СССР, по мнению Клямкина, заключается в том, что это стремление было полностью привержено реализации идеала – общества без денег и рынков, которое развивается только благодаря дисциплине и энтузиазму: «Никто до нас не пытался строить ее [жизнь], воодушевляя себя не заработками, не достатком, не обретаемой хозяйской самостоятельностью, а манящими огнями в конце туннеля, где всем будет хорошо и вольготно, но до которых нужно сначала добраться, а чтобы добраться, нужно пожертвовать всем и ничего не хотеть. Нигде до нас не было людей, которые могли в это поверить»[350]. В соответствии с аргументацией, выдвинутой в предыдущей статье, Клямкин объясняет эту особенность расстановкой сил между различными социальными группами в СССР в конце 1920‑х годов. Решающим фактором, по его мнению, стал коллективистский и утопический менталитет крестьянских масс, мигрировавших в города в условиях ускоренной индустриализации: «Сталин победил, потому что военно-коммунистическая идеология была доступнее и ближе миллионам новобранцев индустриализации, чем идеология рынка и товарно-денежных отношений»[351]. По мнению Клямкина, в основе сталинизма лежала институционализация культуры самообмана, возведенная в ранг государственной доктрины: «Самообман новобранцев заводов и строек был провозглашен идеологической нормой, высшим проявлением сознательности, его триумф был вписан в политические документы и учебники как триумф „социалистической культурной революции“»[352]. Сталинская партия, по словам Клямкина, играла роль «хозяйственной „церкви“, обладая монопольным правом на истолкование смысла нашего повседневного труда и всей жизни, выступала как бы послом будущего в настоящем, полпредом идеалов и целей», «посредником между базисом и надстройкой, между экономикой и сознанием человека, между его трудом и его душой, между действительностью и идеалом»[353].

Однако, по мнению Клямкина, возведение самых благородных идеалов в ранг государственной доктрины ведет к гибели нравственности, потому что последняя может проистекать только из совести и поступков человека в настоящем. Жертвование настоящим ради будущего открывает путь к всевозможным моральным компромиссам:

Ведь если все, что со мной сегодня происходит, лишено самостоятельного нравственного значения, если все это лишь средство достичь великой цели, то в настоящем становятся оправданными не только бытовые неудобства, но и предательства родных и друзей, и преступления, и всеобщий страх, и подозрительность (тоже всеобщая), считающая себя бдительностью, и ложь, и слезы детишек, виноватых лишь в том, что их родители чем-то кому-то не угодили[354].

Клямкин придавал морали гораздо более узкое значение, чем это было распространено в политическом дискурсе того времени. Вместо набора общих ценностей он рассматривает ее как имманентную и сугубо личную диспозицию индивидуальной совести. Перенесенная в политическую сферу, она превратилась бы в опасную утопию: «жизнь без настоящего», под которой он понимает жизнь, целиком посвященную стремлению к идеалу, превосходящему его, «жизнь в духовной пустыне. Это превращение идеала в абстракцию, в миф»[355].

Защита «настоящего» не означает отказа от всех идеалов ради исключительно прагматических целей, но она означает стремление к идеалу иного рода: «Современный идеал – это идеал индивидуального саморазвития»[356]. И движущей силой этого идеала, по Клямкину, является другая естественная склонность человека – корысть. Целью политической реформы с этой точки зрения является освобождение индивида от коллективистских и эгалитарных иллюзий. Комментируя первые реформы Хрущева, Клямкин писал: «Людям стали возвращать настоящее, приподняли значимость их личной жизни и индивидуальных интересов. Робко, осторожно, двигаясь как в потемках, легализовывали материальную заинтересованность»[357]. Для реализации этой инициативы он призвал перестройщиков отказаться от идеала равенства и «заменить безличное „надо“ личным „хочу“»[358]. Задача, которую он не колеблясь называет «духовной революцией»[359] против культуры самообмана.

Чуть более года спустя, летом 1990 года, на круглом столе «Перестройка и нравственность» Клямкин получил возможность уточнить свои представления о соотношении нравственности, политики и экономики. По его мнению, для восстановления нравственности необходимо отделить ее от других сфер человеческой деятельности. Только так можно исправить ошибку советского режима, сделавшего мораль мерилом всех вещей: «Парадоксальность нашего послереволюционного развития ни в чем, быть может, не проявилась так ярко, как в уничтожении нравственности посредством весьма своеобразного ее возвышения, выразившегося в подчинении ей всех других сфер и измерений человеческой жизни»[360]. Поэтому он категорически возражал против выдвигаемой многими либеральными интеллектуалами идеи о моральном превосходстве рыночной экономики над плановой. Такова была позиция, например, экономиста Николая Шмелева, который двумя годами ранее громко заявил: «Все, что экономически неэффективно, – безнравственно, и наоборот, что эффективно – то нравственно»[361]. Для Клямкина эта идея – типично тоталитарное стремление связать экономику и мораль:

Похоже, что «новое мышление» – это иной раз все то же тоталитарное сознание, поменявшее знак. Если раньше считалось, что нравственная экономика не может быть основана на товарно-денежных, рыночных отношениях, что нравственность – это нечто более высокое, чем деньги, то сейчас все чаще приходится слышать, что ничего более нравственного, чем деньги, человечество вообще не придумало. Перед нами тот же тоталитарный тип мышления, стремящийся отождествить вечное, абсолютное с преходящим и относительным, или, говоря конкретнее, опять, хотя и на новый лад, отождествить экономику с нравственностью[362].

Задача перестройки, по его мнению, состоит в «расчленении» тоталитарного сознания. Мораль должна оставаться в ведении индивидуальной совести и сферы искусства, которое занимается «вечным и абсолютным», кроме того, должен быть признан «преходящий и относительный» характер экономики и политики. Однако какими бы условными ни были эти сферы с аксиологической точки зрения, они, по мнению Клямкина, подчиняются социальным законам и поэтому должны быть организованы по очень точным моделям: рынок и, на переходном этапе, авторитарная власть. Политическая мысль Клямкина, как и его эпистемология, исходят из двойного движения, в котором политика и экономика должны были освободиться от возвышенных устремлений морали, но тут же подчиниться историческим императивам модернизации.

Роль демократической оппозиции при переходе к авторитарному режиму

Во второй главе мы видели, что для подавляющего большинства либеральных интеллектуалов рынок является нормальным и естественным способом регулирования экономики. В этом убежден и Клямкин, причем его взгляды на этот вопрос отличаются особой четкостью: вне рынка, утверждает он, «могут быть лишь голод и холод с сопутствующими им потрясениями и кровью»[363]. Когда речь идет о социально-экономической организации, выбор представляется очень простым: «К сожалению или, быть может, к счастью, выбор у современного человека не очень богат. Он может предпочесть или общество высокой организованности и экономической эффективности, которое называется капиталистическим, или общество бедности и неразберихи, которое до последнего времени называли социалистическим»[364]. По его мнению, переход к рыночной экономике не соответствует той же стадии общественного развития, что и переход к демократии: сначала должен быть навязан рынок, а потом уже демократия. Этот вывод Клямкин подкрепляет анализом современной политической ситуации в СССР, где он предвидит сильное сопротивление населения введению рынка:

Демократизация… вовсе не способствует реформам. Вот, допустим, реформатор выступает за введение рынка. Можно ли сделать это, опираясь на массы? Нет, конечно! 80 процентов населения его не примут. Рынок ведь означает расслоение, дифференциацию по уровню доходов. Надо очень много работать, чтобы хорошо жить[365].

Клямкин также ссылается на мировой опыт переходов к демократии, чтобы показать, что они во всех исторических прецедентах становились возможными благодаря предварительному созданию национального рынка вопреки сопротивлению населения. «Переход от дотоварной экономики к товарной, к рынку никогда и нигде, ни у одного народа не осуществлялся параллельно с демократизацией»[366]. Поэтому для освобождения экономической жизни от диктата государства, создания правовых регуляторов экономических отношений и обеспечения правовых гарантий индивидуальной собственности необходим просвещенный деспот. Он приводит пример Наполеона, который построил национальный рынок и силой ввел Гражданский кодекс.

Тем не менее Клямкин настаивал на сохранении некоторых аспектов демократии в условиях «железной руки». Во второй главе мы видели, что одним из важнейших идеалов для советских либералов является выражение личной совести. Клямкин не был исключением: «Что делать в таких условиях мне, человеку демократических убеждений? Слиться с таким режимом? Но я не хочу с ним сливаться. Я не хочу сливаться с любым диктатором, даже если он станет таковым во благо демократии. Я хочу иметь право отстаивать свое „демократическое мнение“»[367]. Эта озабоченность лежит в основе его разногласий с Миграняном по поводу роли демократической оппозиции. В отличие от Миграняна, который, как мы увидим, считал, что гражданское общество не должно составлять «легальную» или «серьезную» оппозицию в период авторитарного перехода, Клямкин полагал, что демократическое меньшинство, сформировавшееся на Съезде СССР летом 1989 года, должно без колебаний поставить себя в оппозицию Горбачеву и принять самостоятельную программу. Но вопреки пожеланиям Сахарова и некоторых его коллег по МДГ, Клямкин считал, что задачей этой демократической оппозиции является не ускорение перехода к полной демократии, а укрепление личной власти реформатора. По его мнению, эта стратегия диктовалась расстановкой действующих сил: пока демократическая оппозиция слишком слаба, чтобы претендовать на власть, ее польза – компенсировать давление на реформатора, оказываемое бюрократическим аппаратом, что открывало реформатору больше возможностей для маневра: «Только испытывая постоянное давление слева, только постоянно сталкиваясь с требованиями „невозможного“, может [реформатор] реально определить меру своих собственных возможностей»[368]. Историк Леонид Баткин в своей статье, откликаясь на предложение «железной руки», скептически заметил: «Так, в какой оппозиции собирается быть милейший Игорь Моисеевич, в нелегальной? Или в несерьезной? Известно ли ему, в каких пределах будут допущены его будущие мысли? И не суждено ли нам с ним, если победит очередная прогрессивная диктатура, завершать этот спор где-нибудь при встрече на пересылке?»[369] Но Клямкин видит проблему иначе. Для него главное – освободить жизнь, моральную и экономическую, от тоталитарного контроля. Через год он так резюмировал свою позицию в тогдашних дебатах:

В такой ситуации все объективно толкало его [реформатора] к тому, чтобы попробовать приобрести определенную независимость от существующего аппарата и одновременно начать формирование новых институтов власти. Иначе, чем через пробуждение и подключение общества, то есть иначе, чем через демократизацию, сделать это было невозможно. В этом – мое несогласие с теми, кто полагает, что перестройка пошла ошибочным путем и что можно было начинать формирование товарно-рыночного уклада по венгерскому или китайскому образцу. Но в этом же – и мое несогласие с очень многими либерально ориентированными интеллектуалами, которые не видят, что демократизация с самого начала являлась в первую очередь лишь той формой, посредством которой пробивает себе дорогу тенденция усиления личной власти реформатора, ее вычленения из старых аппаратных структур[370].

Говоря о либеральных интеллектуалах, выступающих за демократизацию ради нее самой, Клямкин, несомненно, имеет в виду Сахарова и его союзников по МДГ. Когда он говорит о тех, кто предпочитает китайскую или венгерскую модель авторитарных реформ, он, очевидно, имеет в виду Миграняна.

Мигранян и технократия по-западному

Андраник Мовсесович Мигранян – типичный постсоветский эксперт, опередивший свое время. Пока советская интеллигенция еще воспринималась как моральная элита, он вышел на публичную арену с претензией на обладание узкоспециализированными знаниями. В то время, когда политология еще не существовала как дисциплина[371], он заявил о себе как о политологе. В эпоху, пропитанную морализмом, он защищал бездушную технократию. Раньше других он занялся проблемами, заимствованными из западной социальной науки, такими как «государственное строительство» (state-building). В период перестройки его больше всего интересовало, как реформировать политическую систему в условиях перехода к демократии. Накануне первой сессии Съезда СССР в 1989 году он следующим образом изложил свою программу работы:

Мне представляется, что главная задача нашей политологии на данном этапе – анализ возможных сложностей, которые могут возникнуть при проведении реформы, и тех имманентных противоречий, уже заложенных в послереформенной политической системе, которые могут развиваться в нежелательную для целей перестройки сторону под влиянием объективных и субъективных факторов[372].

Как и Клямкин, Мигранян гордится своим «серьезным» подходом к перестройке. Но в отличие от Клямкина, который посвящает длинные статьи аргументации в пользу эпистемологического размежевания политики и морали, Мигранян анализирует различные политические механизмы так, как будто вопрос о ценностях вообще не стоит. Именно поэтому его называют «советским Макиавелли»[373]. Однако следует отметить, что этот «макиавеллистский» подход Мигранян разделяет с широким направлением западной политологии, которое основывает объективность на принципе аксиологической нейтральности. Более того, Мигранян открыто заявляет о своей принадлежности к этому направлению, обильно цитируя в статьях таких авторов, как Макс Вебер и Карл Поппер[374], а также ряд современных американских политологов, не переведенных на русский язык, которых он изучал в ходе своих исследований. В самом деле, Мигранян является исследователем, специализирующимся на США. Мигранян родился в 1949 году и политизировался не в период оттепели, как шестидесятники, а в политически депрессивном, но идеологически вялом контексте брежневского «реального социализма». Для таких людей, как он, с дипломом престижного Московского государственного института международных отношений и лояльностью, требуемой властью, открывались широкие возможности. Он получил разрешение на неоднократные поездки за границу и доступ к произведениям, находящимся в спецхранах библиотек. Это был формирующий опыт для начинающего политолога.

Против перфекционизма

В шести теоретических статьях, опубликованных им в годы перестройки, а также во многих выступлениях в печати Мигранян был скуп на высказывания о морали. Для него она просто не была приоритетным политическим вопросом. Поэтому довольно любопытно, что единственная монография, опубликованная им в то время, в 1990 году, называлась «Демократия и нравственность»[375]. Если спрашивать Миграняна об этом в ретроспективе, он отвечает, что хотел соответствовать требованиям издателя, специалиста по этике, и настроениям времени[376]. На самом деле книга лишь отчасти посвящена морали: первая ее половина основана на опубликованной тремя годами ранее статье об отношениях индивида с обществом и государством[377]. В ней Мигранян подверг критике идею возможной органической гармонии интересов индивида, общества и государства на основе общего блага. В своей монографии он продолжает эту аргументацию и предлагает широкий исторический обзор, чтобы показать, что перфекционистский проект совершенствования человека в гармоничном обществе означает банкротство демократии, равно как и морали. От Античности до Средневековья, поясняет он, философы были озабочены организацией общества, которое бы «культивировало исключительно добродетельных граждан, ставящих общие интересы своего города, государства выше личных»[378]. В качестве примера он приводит Римскую республику, где «процветал дух истинной гражданственности»[379]. Признавая благородство перфекционизма, Мигранян тем не менее осуждает его как источник деспотизма. Напротив, он превозносит как «колоссальное достижение человеческого гения» идею автономии личности перед лицом произвола общества и государства, которую он относит к «буржуазной политической философии» XVIII и XIX веков[380]. Согласно этой политической теории, которую он называет «либерально-демократической»[381], государство должно быть защитником неотъемлемых прав личности и гарантом условий для реализации ее эгоистических интересов, потенциальных возможностей, желаний и страстей. Эта гарантия основана на четком разделении государства и гражданского общества, отношения между которыми регулируются системой сдержек и противовесов. Эта система, отмечает Мигранян, призвана не преодолеть конфликт между индивидуальными и коллективными страстями, а придать ему легитимную и институциональную основу, чтобы гарантировать стабильность государства и благополучие его граждан. Основание американской республики в этом отношении представляется ему вдохновляющей моделью. С одобрением цитируя американского журналиста Джорджа Уилла[382] по поводу политической мысли Джона Мэдисона, он пишет: «Политическая проблема [при основании США] была рассмотрена исключительно в плане контроля над страстями, которые дала природа, а не воспитания того характера, в котором политическая система может нуждаться»[383]. Демократия с этой точки зрения основана не на принципе народного суверенитета, а на «легитимации (узаконивании) конфликта и [на] способности всех бороться за завоевание политической власти» – идея, которую он приписывает Попперу и, более щедро, «всем теоретикам демократии Нового времени»[384]. Главное преимущество такой политической системы, по его мнению, заключается в том, что она позволяет избежать тирании. С другой стороны, Мигранян признает, что эта система не уделяет должного внимания добродетели и дает волю индивидуальному эгоизму. Именно это и стремится исправить марксизм, который Мигранян рассматривает как возвращение к античному и средневековому видению органического единства индивида, общества и государства. Но на деле, предупреждает он, социалистические государства дают результаты, противоречащие их благородным устремлениям. Во-первых, отмена разделения властей во имя прямого волеизъявления народа Советами приводит к поглощению общества и индивида государством, а значит, к отрицанию демократии. В результате получается «казарма, где жизнь человека не реализация собственных потенций и способностей, а рабское подчинение предписаниям сверху»[385]. Во-вторых, регламентация человеческой деятельности предполагает отрицание индивидуальной ответственности, а значит, и выхолащивание морали. Не отрицая открыто марксизма (Мигранян старается щадить идеологическую чувствительность своих читателей), он призывает их бороться с эгоизмом методом, явно далеким от марксистского: «сохранение и расширение автономной не регламентированной обществом и государством сферы отдельной личности для того, чтобы каждый индивид имел возможность сделать добровольный выбор в соответствии со своими естественными способностями и склонностями»[386]. В конце книги он подтверждает общепринятый в тогдашнем дискурсе принцип взаимозависимости политики и морали, но тем более его ниспровергает: по его мнению, моральное здоровье общества обусловлено невмешательством государства в моральную сферу.

Как и Клямкин, Мигранян считает, что нравственность возможна только при наличии индивидуальной свободы, которая, по выражению либерала Бенжамена Констана (начало XIX века), основана на «мирном пользовании личной независимостью»[387]. Действия же государства определяются соображениями, характерными для политической сферы, которые, по мнению Миграняна, направлены прежде всего на обеспечение стабильности. Это заставляет его крайне скептически относиться к возможности немедленной демократизации политической системы.

Долгий путь к демократии

Идеальная политическая система, к которой призывал Мигранян, была вдохновлена американской моделью: сильная президентская власть, избираемая народом, сопровождаемая четким разделением властей[388]. Однако он был категорически против идеи «импорта» западной демократии в СССР. Эту позицию он четко обозначил в 1988 году в дискуссии с историком Леонидом Баткиным. Летом того же года Баткин опубликовал в интеллектуальном журнале «Век XX и мир» небольшую статью «Стать Европой»[389], в которой высказал решительно западническую позицию и призвал СССР догнать «современную цивилизацию». Баткин приводит пример Японии, которая тоже была «совершенно отсталой страной, закрытой страной», но которая «импортировала мировую историю и пересадила ее в японскую землю и <…> взрастила местную разновидность всемирности»[390]. Конечно, Мигранян полностью согласен с Баткиным в том, что существует только один исторический путь к модернизации, и он проложен Западом. В своих работах он неустанно твердил, что представленные им политические механизмы универсальны и что, хотя они и были разработаны «буржуазной философией», они применимы в СССР в той же мере, что и во всем мире. С другой стороны, он решительно выступал против идеи о том, что возвращение в «цивилизованный мир» может быть достигнуто путем прямого подражания западным политическим моделям. Через несколько месяцев после появления статьи Баткина Мигранян опубликовал в том же журнале статью «Легко ли стать Европой?», в которой выступил против «предрассудка, будто демократию можно экспортировать»[391]. В ней он выдвинул аргумент, который часто повторялся в его статьях того времени, а именно: ни одна страна никогда не переходила напрямую от традиционного, абсолютистского общества, которое он считал тоталитарным, к «ценностям и институтам демократии». Британии, Голландии и странам Северной Европы, по его мнению, «повезло», поскольку этот переход происходил «органично» в течение нескольких столетий[392]. Франция, напротив, представляется ему иллюстрацией пагубных последствий «сразу же перейти» к демократии. Ссылаясь на Токвиля, он осуждает «попытку добиться свободы немедленно, [что] есть вернейший путь к рабству»[393]. Он указывает на то, что в течение двухсот лет стране пришлось пройти через «неисчислимое количество революций, диктатур, охлократий, смен монархий республиками и наоборот», прежде чем в 1980 году к власти пришел блок социалистов и коммунистов, который должен был привести к созданию двухпартийной системы по американскому образцу[394].

В СССР, как и в других странах, по мнению Миграняна, переход к демократии сталкивается с двумя основными опасностями: сопротивлением бюрократии и социальной поляризацией. Первой из этих опасностей он посвятил большую статью, вышедшую в 1988 году в сборнике «Иного не дано» и озаглавленную «Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления»[395]. Этим «механизмом торможения», по его мнению, является «бесконтрольная, всесильная и всеохватывающая бюрократия»[396], противостоящая демократии. На первый взгляд, Мигранян выдвигает не слишком оригинальные тезисы. Некоторые его понятия уже стали привычными для либеральной публицистики того времени: дихотомия между ускорением и торможением, противостояние между бюрократией и демократией, обращение к классикам марксизма-ленинизма для защиты совсем не марксистской перспективы и т. д. Но, воспользовавшись этой условной лексикой, автор предлагает оригинальный анализ. По его мнению, установление бюрократического «тоталитаризма» стало результатом не захвата власти новым правящим классом – номенклатурой, ревниво охраняющей свои привилегии, а институциональной дисфункции политической системы: отсутствия разделения властей[397]. Провал советской демократии, по его мнению, является результатом попытки имитации модели Парижской коммуны через Советы, состоящие из непрофессиональных представителей, наделенных как исполнительной, так и законодательной властью. Не обладая политической и финансовой автономией, необходимой для осуществления противовеса, Советы с 1930‑х годов превратились в инструмент ритуального одобрения решений бюрократии. Мигранян рисует политический портрет Сталина, который, мягко говоря, удивителен для либерального интеллектуала той эпохи: вместо преступника, ответственного за извращение «общечеловеческих ценностей», он изображает его как харизматического лидера, который один способен в отсутствие демократических политических институтов сдержать всесилие бюрократии. По мнению Миграняна, тоталитарное господство бюрократии закрепилось после XX съезда партии из‑за отсутствия демократии и харизматического лидера. Так институционализировался «механизм торможения» политической системы, пагубные последствия которого ощущаются также в экономической и моральной сферах. Мигранян видит в этой системе источник морального разложения советского общества:

Негативные последствия сложившегося механизма торможения выходят за рамки самой политической системы и становятся деструктивными для всех сфер жизнедеятельности общества. Они деформируют хозяйственную систему и парализуют нормальное функционирование экономических механизмов, отравляют духовную сферу нашего общества. Бесконтрольная власть в руках функционеров приводит к упиванию властью, угодничеству, коррупции и казнокрадству, а это ведет к разложению морали и нравственности, отчуждению широких масс от политической системы и наносит непоправимый урон нашим социалистическим идеалам[398].

Поэтому, как и большинство других либеральных интеллектуалов, Мигранян призывает к свержению «административно-командной системы» для свободного автономного выражения личных ценностей и рыночных механизмов. Однако он настаивает на том, что это невозможно сделать демократическим путем.

Вторая опасность, которую Мигранян видит в переходе к демократии, – это «социальная поляризация», возникающая в результате слишком быстрой политической эмансипации народных масс, которые в отсутствие правовых механизмов разрешения конфликтов будут угрожать стабильности политической системы. В своих статьях Мигранян описывает массы как стихийные элементы – «бурный поток»[399], – которые высвобождаются хаотично, без учета «рациональных» и «серьезных» мер, требуемых обстоятельствами. Их прямое участие в политике, по его мнению, чревато катастрофическими последствиями:

Однако обращение прямо к народу в ситуации конфликта может быть губительным для судьбы перестройки. Опыт французской и российской революций показывает, что прерванная сверху революция массовым включением низов в этот процесс и радикальные действия по общественному переустройству, когда для этого не созрели необходимые предпосылки, кончаются морем крови самого народа и установлением еще более жесткого и тиранического режима, чем было до начала этих революционных действий снизу[400].

Мигранян был настолько обеспокоен последствиями социальной поляризации, что заявил, что предпочел бы консервативный захват власти и возврат к брежневскому застою. Это беспокойство о народе было подогрето зрелищем избирательной кампании и первой сессии Съезда СССР, которые, по его мнению, привели к появлению «популистских» и «необольшевистских» лидеров, таких как Ельцин[401]. По мнению Миграняна, Ельцин воспользовался народной смутой, чтобы вызвать неприятие номенклатуры и предложить «простые, быстрые и эффективные» решения: покончить с привилегиями, добиться равенства и социальной справедливости. Такие лидеры, считает Мигранян, «не смогут модернизировать систему, они могут ее только разрушить»[402]. По его мнению, подобные радикальные высказывания свидетельствуют о «недостаточной подготовленности социально-экономической и культурной жизни общества»[403], поскольку выражают радикальные позиции, которые не могут быть институционализированы в рамках политической системы. В ходе избирательной кампании, по его словам, выставляются кандидаты, «или выражающие интересы номенклатуры… или же лица, которые выступали с антиноменклатурных позиций, но при этом не имели за собой и не имеют пока что каких-либо более или менее серьезно оформленных интересов. Это может привести к дальнейшей поляризации сил»[404].

Интересно, что Мигранян так резко отзывается о Съезде СССР и новой волне политической жизни, возникшей в 1989 году, и в то же время подчеркивает важность автономной законодательной власти и свободного выражения противоречивых интересов. По сути, политическая модель, отстаиваемая Миграняном, не так уж сильно отличается от той, которую описал Сахаров в своем проекте Конституции. Последний также вдохновлялся американской политической системой и предлагал создать представительную демократию с четким разделением властей. Дело в том, что их разногласия касаются не цели политической реформы, а способов ее осуществления. В противовес быстрой демократизации, опирающейся на народ, Мигранян выступает за постепенную демократизацию, опирающуюся на партийно-государственный аппарат, демократизацию сверху, вдохновленную примерами Венгрии и Китая. Демократизация, неустанно утверждает он, должна происходить под руководством сильной, стабильной, централизованной реформирующей власти, озаренной общей концепцией реформ. Под руководством такого реформатора, которому он приписывает «просвещенный авторитаризм»[405] и которого называет «харизматическим лидером»[406] и даже «диктатором»[407]. Он приводит множество примеров – Испания, Греция, Португалия, Южная Корея, Бразилия, Аргентина, Филиппины и «возможно, скоро Чили»[408], – иллюстрирующих необходимость такой власти для достижения перехода к демократии путем преодоления бюрократического сопротивления и предотвращения риска социальной поляризации.

Авторитаризм как гарант гражданского общества

Поэтому, по мнению Миграняна, демократизация предполагает временный отход от демократии. На возражение журналиста, повторившего официальное кредо, что демократия является одновременно средством и целью перестройки, Мигранян ответил, что «весь путь мировой цивилизации» показывает, что эти два момента не синхронны: переход от тоталитаризма к демократии обязательно должен проходить через промежуточный авторитарный период. Журналист откровенно удивился: разве тоталитаризм и авторитаризм не являются синонимами? Вовсе нет, возражает Мигранян, поскольку авторитаризм допускает конфликтное выражение сил и интересов в обществе и государстве, что создает институты и ценности, необходимые для перехода к демократии[409]. К этому различию между тоталитаризмом и авторитаризмом Мигранян неоднократно возвращался в статьях того времени.

Переход от тоталитаризма к авторитаризму, поясняет Мигранян, гарантируется созданием институциональных барьеров на пути всевластия бюрократии. Первый из них – разделение властей. Мигранян предлагает создать постоянно действующие, политически и финансово независимые законодательные органы на всех уровнях власти. Эти органы должны формироваться путем прямых многомандатных выборов. Однако их назначение не выражение народного суверенитета. Мигранян видит в этих законодательных органах профессиональные, беспартийные сдержки и противовесы, дающие право голоса «известным всей стране людям, писателям, публицистам, журналистам, ученым… цвету нации или, по крайней мере, части наиболее достойных людей»[410]. Он имеет в виду модель европейских и американских парламентов XIX века, до появления массовых партий[411]. Поэтому он считает, что эти парламенты совместимы с сохранением однопартийной системы[412]. Принятие Конституции и создание Конституционного суда также входят в число институциональных барьеров, которые Мигранян предлагает установить[413]. Эти положения призваны предотвратить скатывание авторитарного правления к «деспотизму» и «произволу», характерным для режимов, в которых политика определяется не законами, а волей лидеров. Одним словом, важна не демократическая легитимность власти, а ее законность, то есть ее институциональная основа. Однако, по мнению Миграняна, она была бы неполной, если бы не опиралась на последний существенный барьер на пути власти бюрократии – институционализацию гражданского общества.

Мигранян является одновременно и самым известным защитником «железной руки», и одним из пионеров осмысления гражданского общества в СССР. Это само по себе ставит под сомнение распространенное представление о том, что гражданское общество и демократия обязательно идут рука об руку. Безусловно, правовая гарантия деятельности автономных организаций является необходимым условием функционирования парламентской демократии, что подчеркивали многие советские диссиденты начиная с 1970‑х годов, но это недостаточное условие, поскольку свобода от государственного давления не обязательно означает участие в принятии политических решений. Мигранян очень четко формулирует этот вопрос, внятно отличая «демократические ценности и принципы» от «либеральных ценностей и принципов», на которых базируется гражданское общество. Демократия ассоциируется у него с ценностью равенства и принципом широкого участия общества в осуществлении власти. С гражданским обществом он связывает ценности индивидуализма и неотчуждаемых прав и свобод личности, составляющих основу негативной свободы, то есть свободы личности от вмешательства государства и общества. На примере политической истории Запада он показывает, что эти два набора ценностей и принципов не всегда были связаны между собой. Великобритания, например, впервые построила «демократический политический механизм»[414] на аристократической основе, которая не допускала к политике широкие массы. В этом, по Миграняну, универсальный урок: первым шагом в создании демократии является гарантия «„свободы от“, однозначно утверждающая приоритет либеральных ценностей над ценностями демократии»[415]. По его мнению, это историческая необходимость:

Исходя из опыта многих стран, перешедших к демократической политической системе, можно, думается, вывести следующую закономерность. На начальном этапе своего становления демократический механизм очень хрупок и легко может быть разрушен при широком вовлечении масс, не обладающих достаточной общей, а особенно политической культурой, в активный политический процесс. Для обеспечения свободы и независимости отдельного индивида, вытекающей из доктрины либерализма, необходимо было создать особый механизм[416].

Помимо упомянутых выше разделения властей и конституционного контроля, рассматриваемый механизм включает в себя «институционализацию гражданского общества», то есть юридическую гарантию организации и автономного выражения индивидуальных и коллективных интересов. Как и многие его современники, Мигранян рассматривает распространение неформальных групп как признак становления гражданского общества. Их роль, по его мнению, заключается в том, чтобы выразить важные проблемы, с которыми сталкиваются отдельные категории граждан или общество в целом, и побудить власть к принятию соответствующих мер. Для этого он рассматривает акции гражданского неповиновения как эффективный способ давления на бюрократию, особенно если они широко освещаются в СМИ. Еще в 1988 году Мигранян предложил законодательно разрешать акты гражданского неповиновения, которые он определяет – со ссылкой на «подавляющее большинство политологов» – как «публичные, ненасильственные, сознательно подготовленные, но незаконные действия, которые обычно имеют целью вызывать какие-то изменения в законах или в действиях различных властей»[417]. В качестве примера он приводит протест, начавшийся в 1987 году в Ленинграде с целью защиты архитектурного наследия города и заставивший муниципальные власти объяснить свои планы по уничтожению гостиницы «Англетер». Однако Мигранян не разделяет стремления многих активистов неформального движения освободить свою деятельность от всех ограничений, в том числе и в политической сфере. Институционализация гражданского общества, утверждает Мигранян, неизбежно приводит к публичному выражению социальных конфликтов, которые в случае обострения представляют реальную угрозу стабильности политической системы. Поэтому, по его мнению, реформатору необходимо сохранять авторитарную власть «арбитра и корректировщика»[418], позволяющую ему контролировать постепенную передачу власти гражданскому обществу. В практическом плане авторитаризм реформатора предполагает серьезные ограничения политического участия:

Правда, политические права граждан и общественно-политических организаций сужены, серьезная легальная оппозиция запрещена, политическое поведение как отдельных граждан, так и политических организаций строго регламентировано. Однако в отличие от тоталитаризма, когда любое инакомыслие и всякая легальная оппозиция объявляются вне закона, авторитаризм разрешает и определяет пределы допустимого инакомыслия и легальной оппозиции[419].

Летом 1989 года, в разгар забастовки шахтеров, Мигранян предложил Съезду проголосовать за передачу всех полномочий Горбачеву, чтобы тот мог сформировать Комитет национального спасения и покончить со всеми другими институтами власти, включая сам Съезд и местные Советы[420].

Моральная свобода и патернализм

По мнению Миграняна, плюрализм интересов и идей, принятый в гражданском обществе, совместим с существованием абсолютной власти, поскольку плюрализация происходит с разной скоростью в разных сферах человеческой деятельности. Духовная сфера первой эмансипировалась от абсолютного контроля государства. В СССР этот процесс, начавшийся с десталинизации, уже практически завершен:

Мне кажется, что вышедший недавно сборник «Иного не дано» оповестил о вступлении нашей страны и политического режима в это бесцензурное, нерегламентированное развитие духовной сферы, когда каждый институт, каждое явление в нашем обществе может предстать перед критическим разумом исследователя, независимо от мнения и решений тех или иных могущественных сил государства[421].

Однако в экономической сфере плюрализация форм собственности только началась, и ее реализация непопулярна, что делает еще более необходимым установление сильной централизованной власти.

Ранее мы видели, что Мигранян понимает мораль как частную диспозицию, основанную на способности человека отвечать за свои поступки. Мы также видели, что именно во имя этого принципа индивидуальной автономии Мигранян осуждает претензии социалистических государств на привитие моральных качеств своим гражданам. В этом контексте может показаться удивительным, что он также утверждает, что авторитарный реформатор должен выполнять свои «патерналистские функции»[422], чтобы создать необходимые механизмы для приобретения народом «политической культуры». Мигранян не дает четкого определения этой политической культуры. Чаще всего он описывает ее через практику проявления умеренности и уважения к закону. Однако в других случаях он наделяет ее существенным моральным содержанием, набором общих ценностей, которые обеспечивали бы единство общества несмотря на разнообразие интересов. Таким образом, он оправдывает сохранение однопартийной системы тем, что в стране нет достаточной политической культуры, способной выразить четкий консенсус по поводу фундаментальных ценностей и целей общества, стоящих выше разнонаправленных личных интересов. Мигранян описывает задачу реформатора как воспитательную, ведущую общество к зрелости:

[После авторитарного перехода к демократии] закончится период инфантилизма нашего общества, когда за него думали и для него формулировали цели и задачи, наступит период зрелости, когда оно само станет достаточно компетентным и развитым, когда различные институты гражданского общества смогут эффективно сформулировать цели и задачи и сами их реализовывать на благо всего общества, через сложившиеся механизмы самоуправления[423].

Патернализм, который защищает Мигранян, не является перфекционизмом. Какое бы содержание он ни вкладывал в политическую культуру, Мигранян считает, что она не делает людей лучше, а просто необходима для функционирования политической системы. Короче говоря, ее ценность сугубо инструментальна по отношению к потребностям государства. При этом патернализм не препятствует принципу индивидуальной автономии в понимании Миграняна, то есть свободе личности против вмешательства государства в частную сферу. С этой точки зрения, считает Мигранян, индивид не становится менее автономным от того, что авторитарное государство запрещает ему участвовать в осуществлении власти и навязывает механизмы, считающиеся полезными для стабильности политической системы. Напротив, Мигранян считает, что исключение – как правило временное – большинства населения из политической сферы является лучшей гарантией сохранения индивидуальной свободы от тирании масс и тоталитаризма.

Демократия как производство, демократия как освобождение

Политическая реформа, предложенная Миграняном, – технократическая программа создания государством правовой основы демократии, а именно гражданского общества и разделения властей. Одним словом, это производственный процесс. Подобно ремесленнику, реформатор должен «воспроизводить в реальности» «механизмы» взаимоотношений между индивидом, обществом и государством таким образом, чтобы они соответствовали «форме» предметов, продиктованной ему специальными знаниями, в данном случае мировым опытом перехода к рынку и демократии. Авторитарное измерение присуще этой технократической перспективе: обладание специальными знаниями ремесленника подразумевает, что только просвещенная элита способна основать новый политический порядок и, более того, она должна применить определенное насилие над материалом, чтобы придать ему желаемую форму[424]. Клямкин же считает, что целью политической реформы является освобождение естественных склонностей индивидов – того, что он называет «жизнью» и «настоящим», – от тисков искусственных и абстрактных схем. Он представляет это освобождение как антитехнократическое начинание: «Нормальное же общество, к которому мы вознамерились двинуться, спроектировать и построить нельзя, как нельзя спроектировать и построить организм и душу каждого из нас»[425]. С этой точки зрения политикой должна руководить действительно «жизнь»: «И тут я хотел бы быть предельно определенным: пока мы будем танцевать не от жизни, а от слова, которому должна соответствовать жизнь <…> до тех пор не будет на нашей земле ни достатка, ни душевного здоровья, до тех пор руководить нами будут специалисты по идеологическому языкознанию»[426]. В этом Клямкин разделяет антиискусственную, антиидеологическую моральную перспективу, характерную для большинства советских либералов эпохи перестройки. Тем не менее Клямкин одобрил основные выводы технократической программы Миграняна: появление просвещенного деспота, ограничение политических свобод, насаждение институтов рыночной экономики и демократии. Эта программа, по признанию самого Клямкина, не соответствовала его «демократическим убеждениям», но тем не менее представлялась неизбежной с учетом исторического опыта перехода к демократии и современной расстановки сил в СССР. Этими рассуждениями Клямкин предвосхитил изменение отношения большинства либеральной интеллигенции к «железной руке» в последующие годы.

Летом 1989 года, когда появилось совместное интервью Клямкина и Миграняна, их позиция вызвала скандал. Сотни писем от возмущенных читателей пришли в редакцию «Литературной газеты»[427]. «Читаю – глазам своим не верю», – писал один из них. «Поначалу посчитал публикацию первоапрельской шуткой, мистификацией», – написал другой. Для многих идея «железной руки» была очевидным шагом назад. Один из читателей назвал Миграняна и Клямкина «динозаврами» и «птеродактилями», а другой обвинил их в возвращении к худшим временам советского прошлого: «Не хочу, чтобы в светлое будущее меня тащила „железная рука“. Мы уже это проходили и заплатили сполна. Ведь именно туда волокла нас „сверхжелезная рука“ Сталина». Журналист, составляющий подборку читательских писем, также отмечает, что критика «железной руки» часто отражает моральное негодование, не оставляющее места для дискуссии:

Человек, страстно защищающий демократию, и сам может не подозревать, что его сознание поражено вирусом авторитаризма. Пишу об этом потому, что в письмах, увы, слишком много брани в адрес авторов, посмевших высказать непривычную, непопулярную нынче точку зрения, слишком много подозрительности, готовности обвинить инакомыслящих во всех смертных грехах. Признаки эти вряд ли совместимы с подлинно демократическим сознанием.

Как это часто бывало в то время, противоположную позицию сразу же заподозрили в наличии корыстных мотивов. Многие читатели утверждали, что Мигранян и Клямкин «продажны» или являются марионетками в политической «кампании» по подготовке общества к установлению диктатуры. Для большинства читателей «Литературной газеты» и интеллектуалов, публикующих реплики, идея «железной руки» в корне противоречит перестройке.

Хотя для многих советских либералов «железная рука» казалась неприемлемой идеей, они не были принципиально против ряда аргументов, использованных Миграняном и Клямкиным для ее обоснования. Либеральную интеллигенцию, выступавшую за консолидацию демократических сил в поддержке реформатора, объединяло стремление к укреплению исполнительной власти и забота о последствиях прямого участия населения в политике. Настоящая звезда среди либеральных депутатов, Гавриил Попов, вскоре ставший председателем Московского городского совета, был одним из тех, кто весной 1990 года поддержал введение поста Президента СССР, специально созданного для Горбачева, что еще более расширило его личные полномочия на посту Председателя Верховного Совета. И это несмотря на то, что Горбачев вновь проходил не прямым голосованием, а косвенно – членами Съезда. Попов обосновал свою поддержку реформатора так: «Невозможно создать эффективную политическую систему без сильной и независимой исполнительной власти»[428]. Другие радикально настроенные депутаты осудили введение института президентства как шаг к авторитаризму. Афанасьев говорит: «Что он принес, кроме необычайной подвижки в сторону авторитарного господства для некоей олигархии, некоей анонимной хунты?»[429]

На этом фоне в журнале «Век XX и мир» была опубликована любопытная анонимная статья «Жестким курсом…»[430], представленная как «аналитическая записка», подготовленная «специалистами ленинградской Ассоциации социально-экономических наук». Эта ассоциация объединяла экономистов-неолибералов во главе с Анатолием Чубайсом, убежденных в необходимости ускоренного перехода к рыночной экономике (так называемой концепции «большого скачка»), направленного на достижение бюджетной сбалансированности и немедленный переход к частной собственности. Эту статью можно рассматривать как квинтэссенцию выражения технократического подхода к перестройке. Даже не пытаясь аргументированно обосновать свою позицию, авторы с самого начала заявляют, что их концепция экономической реформы представляется «рациональной и своевременной», а затем посвящают всю статью описанию политических мер, которые необходимо принять для обеспечения ее успеха. Реализация экономических реформ, по их мнению, будет встречена большинством населения враждебно из‑за резкого падения уровня жизни, роста неравенства доходов и появления массовой безработицы. Для сохранения контроля над страной и ходом реформ, по мнению авторов, правительство будет вынуждено пойти на авторитарные меры, такие как цензура в отношении критиков и принятие чрезвычайных антизабастовочных законов. По их мнению, учреждение поста президента СССР было хорошим шагом на пути к концентрации власти. Как и Мигранян, ленинградские экономисты считали, что гражданское общество, если оно не склонно к протесту, вполне совместимо с авторитарным режимом. Оно позволяет «сохранять политические отдушины – плюрализм и гласность во всем, что не касается политической реформы». Но в отличие от Клямкина и Миграняна, Чубайс и его коллеги советуют правительству не идти на открытый разрыв с демократической перестройкой, а установить «сложный политический и идеологический баланс», который заключался бы в видимости продолжения демократических реформ при практическом разрыве с их «программами и обещаниями».

Статья осталась незамеченной, когда была опубликована в малотиражном журнале в 1990 году. Через год программа Чубайса и его коллег стала основой официальной политики российского правительства. В результате закулисных сделок ленинградские экономисты в сотрудничестве с московскими неолиберальными экономистами во главе с Егором Гайдаром вошли в состав команды, которой Ельцин поручил разработать и провести экономическую реформу в России[431]. Гайдар был назначен премьер-министром российского правительства в ноябре 1991 года, а Чубайс – председателем Госкомимущества, а затем вице-премьером. Верный советам советников-экономистов, Ельцин использовал авторитарные меры для проведения непопулярных экономических реформ, но при этом старался продемонстрировать свою приверженность демократическим принципам перестройки. Укрепление личной власти, по его мнению, было единственным способом гарантировать победу демократии над националистическими и коммунистическими оппонентами. В таком «демократическом» обличье авторитарная политика российского правительства находила поддержку у большинства либеральной интеллигенции. Как и Клямкин несколькими годами ранее, они признавали, что эта политика не отвечает всем принципам, продиктованным их совестью, но тем не менее считали ее неизбежной. В следующей главе мы более подробно рассмотрим причины такого поворота к «железной руке».

Глава 6

Дилемма демократического движения (1990–1993)

– У меня и у моих единомышленников сейчас довольно сложное положение. Мы критикуем политику Ельцина, потому что не критиковать ее нельзя, но…

– Но критиковать ее – по крайней мере на съездах – тоже нельзя, поскольку это льет воду на мельницу национал-коммунистической оппозиции?

– Примерно так.

Юрий Афанасьев, интервью, 1993 год[432]

За несколько часов до смерти в декабре 1989 года Андрей Сахаров высказал пожелание, чтобы демократические силы страны объединились в широкое народное оппозиционное движение по примеру Польши и Чехословакии. Чуть менее чем через год такое движение в Советском Союзе действительно возникло. 20 и 21 октября 1990 года в Москве собрались 1273 делегата от местных демократических комитетов, представители 10 политических партий и 31 организации, а также делегаты от 70 регионов России, чтобы создать коалицию «Демократическая Россия» (далее ДР). Как и широкие общественные движения Восточной Европы, ДР не политическая партия, рассчитанная на парламентскую деятельность, а гибкая организация, нацеленная на максимально широкую мобилизацию. Лидеры ДР – те, кто входил в два ее руководящих совета, – в основном выходцы из московской либеральной интеллигенции. Некоторые из них, такие как Юрий Афанасьев и Гавриил Попов, уже с весны 1989 года активно занимались политикой и были членами МДГ. Для других, таких как Леонид Баткин и Юрий Буртин, избрание главой ДР стало первым шагом в политику. Однако социальный профиль лидеров ДР был не столь исключительным, как у МДГ или МТ. Как мы увидим далее, эти известные интеллектуалы теперь работали с новым поколением либеральных политиков, отличившихся своими организаторскими способностями в ходе избирательных кампаний 1989 и 1990 годов. Эти различные группы объединяла общая задача: противостояние коммунистической системе. Эта очевидная негативная задача явилась залогом успеха коалиции. Благодаря впечатляющим мобилизационным возможностям она быстро стала основным проводником «демократического движения», то есть всех политических сил, боровшихся под знаменем демократии против Коммунистической партии[433]. В 1990 и 1991 годах ДР организовала крупнейшие в истории России демонстрации. Эти мобилизации сыграли решающую роль в захвате власти известными депутатами-радикалами, начиная с Б. Н. Ельцина, который в марте 1990 года был избран главой российского правительства, а затем в июне 1991 года – Президентом России. Мобилизационная активность ДР позволила также избрать на высшие руководящие посты в Москве и Ленинграде Гавриила Попова и Анатолия Собчака. Кроме того, народная легитимность, которую поддержка ДР принесла этим новым лидерам, оказалась решающей в исходе борьбы, которую они вели против Горбачева и КПСС и которая завершилась поражением путча консерваторов в августе 1991 года и последующим распадом институтов советской власти.

Устав ДР гласил, что ее целью является координация демократических сил, противостоящих государственно-политической монополии КПСС, проведение совместных избирательных кампаний, координация парламентской деятельности и другие конкретные действия, способствующие созданию гражданского общества[434]. Однако единого мнения о том, какую стратегию следует выбрать для достижения этих целей, в нем не было. Как и в 1989 году в рамках МДГ, либеральная интеллигенция в ДР разделилась на «умеренных», выступавших за укрепление власти реформаторов, и «радикалов», выступавших за создание автономной политической силы, способной противостоять реформаторской власти. Первые полагали, что гражданское общество должно сотрудничать с реформаторами в борьбе против коммунистической системы и выступать за демократию, а для вторых демократия заключалась в автономии гражданского общества от любой власти, вне зависимости от того, является ли она реформаторской или нет. Итоги их дискуссии оказались решающими для судьбы демократии в России. Победа сторонников консолидации внутри ДР в 1992 году и поражение сторонников автономной демократической оппозиции привели к истощению плюрализма, возникшего в 1989 году и включавшего в себя множество версий перестройки. Результатом стало сужение политического дискурса до, казалось бы, экзистенциального столкновения двух несовместимых фракций: сторонников реформ и их противников. Год спустя эта поляризация была окончательно преодолена в результате укрепления при поддержке многих либеральных интеллектуалов суперпрезидентского режима, который окончательно маргинализировал демократическое движение и либеральную интеллигенцию, приверженную перестройке.

Два идеологических сдвига 1990 года

Либеральные интеллектуалы, присоединившиеся к коалиции ДР, пережили скоростную радикализацию в 1990 и 1991 годах, которая развивалась по той же схеме, что и в случае с МДГ осенью 1989 года. С одной стороны, интеллигенция все больше открыто выступала против коммунистической системы, совершив при этом два впечатляющих идеологических сдвига, подтвердивших ее разрыв с марксизмом-ленинизмом: принятие дискурса национального освобождения и отказ от социализма. С другой стороны, руководство ДР стояло перед все той же стратегической дилеммой между автономией и консолидацией при определении своих отношений с новым российским реформатором Ельциным. И, как и в 1989 году, большинство лидеров ДР предпочли стратегию поддержки «просвещенного реформатора», даже когда создание оппозиции стало мыслимым и осуществимым.

Андрей Сахаров, несомненно, был бы рад тому, что в 1990 году демократическое движение организовалось в форме ДР, а через несколько месяцев оказалось в оппозиции к Горбачеву. Однако он был бы очень удивлен двумя серьезными идеологическими сдвигами, произошедшими в это время в среде либеральной интеллигенции. Первым из них стало изменение отношения к концепциям, ранее отстаиваемым националистической оппозицией, таким как суверенитет России и национальное освобождение. Следует помнить, что либеральная интеллигенция открыто враждовала с националистической интеллигенцией по крайней мере с 1987 года, и эти два идеологических лагеря обильно осыпали друг друга ругательствами через газеты. Однако с начала 1990 года это идеологическое разграничение стало менее жестким, в основном по причинам, связанным с политической ситуацией того времени. Неспособность МДГ включить свои требования в повестку дня Съезда народных депутатов СССР осенью 1989 года заставила некоторых ее членов выбрать новую стратегию: они покинули советскую парламентскую арену и ушли на политическую сцену Российской республики, где надеялись установить лучший баланс сил с центральными советскими властями. Этих депутатов вдохновлял пример стран Балтии, получивших в июле 1989 года финансовую автономию, что открывало перспективу использования политических институтов республик в качестве реальных центров власти. Поэтому в марте 1990 года многие депутаты от МДГ приняли участие в выборах, целью которых было избрание депутатов всех уровней законодательной власти – местной, муниципальной, региональной и республиканской. Прибалтийские народные фронты по-прежнему служили примером, а российский политический дискурс активно воспроизводился по аналогии с прибалтийским, в котором борьба против советской центральной власти представлялась как борьба против империализма и за утверждение национального суверенитета. Переносу этого националистического дискурса в Россию способствовало и значительное участие в избирательной кампании 1990 года нового поколения либеральных политиков[435]. Это были молодые ученые и профессионалы, не разделявшие традиционного недоверия либералов-шестидесятников к русскому национальному вопросу. Несмотря на то что они не пользовались столь широкой известностью в СМИ, как известные либеральные интеллектуалы, встречавшиеся в МТ, новые активисты оказывались весьма эффективными в деле организации мобилизации населения. Они не только способствовали электоральным успехам ДР, но и придавали ей более патриотический колорит, о чем свидетельствовал сам выбор названия «Демократическая Россия». Следует, однако, подчеркнуть, что это идеологическое изменение ни в коей мере не означало сближения с политическими силами русского национализма. Несмотря на определенное тематическое сближение, ДР систематически выступала против русских националистических организаций, отстаивавших идею особого пути России и восстановления традиционных ценностей в противовес тлетворному влиянию Запада и национальных меньшинств. Депутаты ДР, отстаивавшие «национальный суверенитет» России, придавали этому понятию совершенно иной смысл, чем тот, который был выдвинут националистическими движениями ряда советских республик с весны 1989 года, – они не брали на вооружение проект национально-культурного утверждения. В России, где русские вряд ли могли претендовать на статус угнетенного меньшинства, активисты ДР использовали концепцию национального суверенитета прежде всего для обоснования децентрализации власти в республиках с целью проведения демократических и рыночных реформ, которые центральные советские власти не спешили начинать.

Вторым идеологическим сдвигом в демократическом движении 1990 года стал переход от реформистского социализма к антикоммунизму. И здесь члены ДР следовали примеру прибалтийских народных фронтов и восточноевропейских революций, которые продемонстрировали потенциал мобилизации, основанной на откровенном отказе от коммунистической системы и ее идеологии, а не на надежде на ее обновление. Таким образом, повестка дня реформированного коммунизма была серьезно поколеблена яркими победами антикоммунистических сил в Восточной Европе, в том числе в странах с традиционно левой интеллигенцией, таких как ГДР[436]. Другим обстоятельством, способствовавшим этому переходу к антикоммунизму, стал провал попыток многих депутатов МДГ, в том числе Ельцина и Афанасьева, работать с командой Горбачева в рамках реформированной по венгерскому примеру КПСС. С этой целью в январе 1990 года эти депутаты создали в КПСС Демократическую платформу, призванную преобразовать ее в демократическую парламентскую партию, спровоцировав раскол с более консервативными элементами. В начале июля 1990 года на XXVIII съезде партии Ельцин предложил переименовать КПСС в «Партию демократического социализма», разрешить фракции и провести реформы, за которые выступала Демократическая платформа. Эта инициатива оказалась неудачной: консервативным силам в партии удалось заблокировать предложение Ельцина, предотвратить раскол и добиться исключения из партии нескольких членов «Демократической платформы». В результате этих драматических событий еще более 50 членов Демократической платформы с негодованием покинули партию. Предвидя такой исход, Афанасьев уже в апреле вернул свой членский билет. Больше не надеясь на преобразование коммунистической системы изнутри, эти депутаты заняли решительно антикоммунистическую позицию. Польская модель с этого момента начала приобретать ту самоочевидную значимость, которой не было всего лишь годом ранее, когда она все еще упоминалась в одном ряду с моделью венгерской революции под руководством партии. На состоявшейся в Вене осенью 1990 года международной конференции социал-демократических организаций, где обсуждались восточноевропейские революции, Афанасьев утверждал: «Польша „Солидарности“ окончательно убедила многих, но опять-таки, к сожалению, не всех, что улучшить режимы, созданные по матрице Октября, невозможно, что единственный способ их преодоления – выход из коммунизма»[437].

Этот идеологический сдвиг не был таким внезапным и глубоким, как может показаться. Для либеральной интеллигенции, которая уже несколько лет была приверженцем перестройки, отказ от социализма в 1990 году стал кульминацией длительного процесса переосмысления этого понятия, постепенно отделявшего его социально-политическое содержание и придававшего ему универсалистские моральные рамки, которые в конечном счете уже не содержали в себе ничего особенно социалистического[438]. Эволюция политического дискурса Юрия Афанасьева характерна для этого процесса растворения понятия «социализм» через его универсализацию. Яростный критик официального марксизма-ленинизма с 1985 года, Афанасьев до 1989 года отстаивал концепцию социализма, которая, по его мнению, была верна «истинным» ленинским принципам, от которых СССР отошел в пользу сталинизма в период коллективизации. Эта позиция, напомним, не была в то время очень оригинальной. Фактически ее отстаивал сам Горбачев. Но Афанасьев пошел дальше. Осенью 1989 года (когда Афанасьев был одной из самых радикальных фигур в МДГ) его политическая программа содержала три пункта: переход к рынку, демонтаж империи и переход к демократии. В то время он утверждал, что эта программа все еще совместима с социализмом. Однако смысл, который он вкладывал в это понятие, лишал его социально-экономического содержания. Афанасьев утверждал, что рынок «не есть категория капиталистическая» и поэтому вполне совместим с социализмом. Само противопоставление капитализма и социализма, по его мнению, является предметом «идеологической распри», которая должна быть преодолена. Он также отмечал, что социализм, к которому он призывает, имеет мало общего с тем, что было построено в СССР, а гораздо больше – с общечеловеческими гуманистическими идеалами: «Социалистическая идея может и должна оставаться для нас путеводной. Но только не в русской, большевистской, плебейско-революционаристской ее сущности, а если мы на эту социалистическую идею посмотрим более широко: начиная с идей Иисуса Христа о братстве и справедливости, через ленинские предсмертные муки, когда он пытался найти выход из кризисного положения, и до самых новейших штудий современной социал-демократии»[439]. В этом калейдоскопе идеологических ссылок упоминание «позднего Ленина», видимо, не имеет такого веса, как социал-демократия, поскольку Афанасьев одновременно представлял шведскую и датскую модели как «Божий рай», к которому должен двигаться СССР, тогда как Ленин всегда резко отзывался о социал-демократии. С этой точки зрения отказ Афанасьева от Ленина и социализма весной 1990 года в связи с провалом Демократической платформы отнюдь не был серьезным переломом в его политическом мышлении. По сути, программа Афанасьева не изменилась: он по-прежнему отстаивал рынок, конец империализма и демократию. Но Ленину и социализму в ней уже не было места. Выйдя из КПСС, Афанасьев разорвал все идеологические узы, связывавшие его с ней: он обвинил Ленина в советской политике террора[440] и назвал социализм «бредовой идеей»[441]. Он по-прежнему заявлял о своей поддержке социал-демократической модели, но теперь настойчиво противопоставлял ее советскому социализму. Точнее, он утверждал, что его позиция «где-то между социал- и конституционными демократами, сторонников которых Ленин и его преемник безжалостно преследовали»[442]. Скандинавская модель стала для него образцом «социализма с человеческим лицом», в котором, по его словам, «трудно усмотреть черты Марксова коммунизма, но явственно проступают христианские, общегуманистические идеалы» и который, таким образом, соответствует «капитализму с социал-демократическим лицом», основанному на «либеральном индивидуализме»[443]. Через год Афанасьев связал свою социал-демократическую программу с «политическим и экономическим либерализмом»[444] и считал свои убеждения «вполне радикально-либеральными»[445].

Отказ от социализма и переход к либерализму в СССР некоторые аналитики называют «впечатляющей трансформацией», «когнитивной революцией»[446]. Это, несомненно, относилось к значительной части населения, которая не ставила под сомнение фундаментальные принципы социализма, а теперь с трудом воспринимала радикальную критику, появлявшуюся в советской прессе. С тех пор широко обсуждается вопрос о поразительном идеологическом сдвиге в среде позднекоммунистической интеллигенции, ознаменовавшемся окончательной дискредитацией марксизма-ленинизма и упадком реформистского коммунизма[447]. Однако этот идеологический сдвиг, как бы он ни был знаменателен, сам по себе не объясняет основные направления деятельности советских либералов в период перестройки. По сути, дебаты в этот период не были обусловлены идеологией в смысле противостояния четких социально-политических мировоззрений. Об отсутствии идеологической ясности можно сожалеть, поскольку это привело к многочисленным недоразумениям относительно реальных целей реформ. Однако крайне важно не навязывать искусственную идеологическую ясность изменчивому ландшафту идей, царившему в то время. Отказ от коммунизма и его символов не привел к существенному изменению политических взглядов многих советских либеральных интеллектуалов. В 1990, как и в 1989 году, они стремились «приобщиться к мировой цивилизации» и создать условия для реализации «общечеловеческих ценностей» путем перехода к демократии и рынку. Только этот проект теперь рассматривался как либеральный, а не социалистический. Быстрая смена идеологических ярлыков и большая изменчивость их смысла свидетельствуют о том, что в условиях перестройки они служили прежде всего для обозначения относительной удаленности их носителя от Коммунистической партии. Как таковые, они не могут считаться верными индикаторами политической мысли. Если посмотреть, что говорила либеральная интеллигенция по конкретному вопросу о власти, то становится ясно, что позиция ДР в 1990 и 1991 годах, несмотря на все идеологические потрясения, была фактически очень похожа на позицию МДГ в 1989 году. И, как и тогда, демократическое движение оставалось расколотым по вопросу о том, чему отдать приоритет – укреплению власти реформаторов или формированию автономной оппозиции.

Соотношение демократического движения и реформаторов в 1991 году

В течение 1989 года неоднократные провалы попыток сотрудничества с советскими властями и моральный вес Сахарова убедили часть либеральной интеллигенции в том, что лучший способ продвижения реформ – это давление на Горбачева путем создания автономной оппозиции с собственной программой и поддержкой широких народных масс, как это произошло в Польше. Однако внезапная смерть Сахарова умерила пыл оппозиции, и несколько депутатов-демократов, призывавших к политической забастовке в декабре 1989 года, вновь попытались консолидировать демократические силы вокруг реформатора весной 1990 года, на этот раз в рамках Демократической платформы внутри КПСС. Как мы уже отмечали, именно провал этой, уже десятой по счету попытки консолидации привел к созданию в октябре 1990 года коалиции ДР как явной оппозиции Коммунистической партии. Примечательно, что оппозиционная идентичность ДР изначально не была направлена против Горбачева, к которому ряд либеральных интеллектуалов все еще относились с глубоким уважением, смешанным с упорной надеждой на его союз с демократическим движением, несмотря на его склонность опираться на консервативные элементы партии, становившуюся все более очевидной[448]. Однако кровавая интервенция Советской армии в Вильнюс 11 января 1991 года разрушила эти надежды даже среди самых преданных горбачевцев, таких как Карпинский и Адамович. 20 января ДР организовала на Манежной площади в Москве демонстрацию протеста против событий в Литве, в которой приняли участие почти 200 тыс. человек. Теперь коалиция полностью поддержала Ельцина, который, в свою очередь, призвал Горбачева уйти в отставку. Эта оппозиционная стратегия положила начало «золотому веку» ДР, популярность которой выросла в десять раз[449]. 10 марта 1991 года коалиция установила рекорд России, организовав полумиллионную демонстрацию в Москве и нескольких других крупных городах страны с требованием отставки Горбачева и его правительства. В конце марта несколько сотен тысяч шахтеров Донбасса и Кузбасса объявили политическую забастовку с теми же требованиями, что позволяло представить возможность свержения власти путем всеобщей политической забастовки.

Оппозиция Горбачеву и компартии, которая в тот момент единодушно поддерживалась в ДР, скрывает конфликт по поводу стратегии коалиции в отношении нового «чемпиона» реформ Бориса Ельцина. Хотя Ельцин обязан своим политическим выживанием поддержке коалиции[450], его собственная стратегия основывалась на закулисных сделках, целью которых была мобилизация населения, даже если это означало бы подрыв работы ДР, которая перестала казаться ему полезной. Можно привести множество примеров, иллюстрирующих такое отношение. Наиболее ярким из них, несомненно, является подписание Ельциным и Горбачевым 23 апреля 1991 года так называемого Ново-Огаревского соглашения[451], направленного на стабилизацию Советского Союза с перспективой заключения договора о реформировании отношений между центральной властью и республиками. Подписание этого соглашения, произошедшее в тот момент, когда казалось, что народная мобилизация столь высока, что советская власть находится на грани свержения, вызвало шок в ДР. Текст соглашения не только был признан не соответствующим требованиям коалиции, но прежде всего разрушил ее усилия по мобилизации оппозиции Горбачеву. Протокол соглашения предусматривал мораторий на забастовки и характеризовал активистов как «подстрекателей к незаконным забастовкам». В качестве жеста доброй воли по отношению к новому партнеру Ельцин лично обратился к шахтерам с просьбой прекратить забастовку, тем самым положив конец любым перспективам политических преобразований путем народного давления «по-польски». В ДР началась дискуссия о пересмотре позиции коалиции по отношению к Ельцину: не лучше ли занять самостоятельную позицию, даже если это означает противостояние Горбачеву и Ельцину? Победил противоположный вариант, за укрепление власти реформаторов. Было решено, что ДР должна поддержать демократического реформатора, чтобы обеспечить ему победу над «консерваторами», особенно на выборах нового Президента России, намеченных на июнь. При поддержке ДР Ельцин набрал 57,31% голосов, значительно опередив своих соперников. После выборов группа лидеров ДР во главе с Юрием Афанасьевым, Леонидом Баткиным и Юрием Буртиным предложила занять самостоятельную позицию, которая позволила бы оказывать давление на Президента России с тем, чтобы он действовал демократично и проводил обещанные им реформы[452].

19 августа 1991 года группа высших советских руководителей, воспользовавшись отпуском Горбачева в Крыму, захватила власть и ввела чрезвычайное положение, чтобы «спасти» СССР от реформ, угрожавших его целостности. Позже выяснилось, что КГБ подготовил специальный список из 70 человек, подлежащих аресту, в том числе Ельцина и его главных советников, а также нескольких руководителей ДР, включая Афанасьева и Баткина. Нежелание армии выполнять приказ путчистов позволило Ельцину избежать ареста и вернуть себе инициативу. Опираясь на свою легитимность новоизбранного президента, он собрал вокруг себя видных деятелей армии, а также нескольких депутатов-демократов, которых поддержали десятки тысяч сторонников, в основном из образованной городской элиты, забаррикадировавшихся в здании парламента. Столкнувшись с такой решительной оппозицией, которую можно было смести только в кровавой бойне, попытка путча потерпела крах через три дня. Ельцин, коронованный как герой демократии, вышел победителем из этих событий в борьбе с дискредитировавшим себя Горбачевым, который выглядел в лучшем случае жертвой, а в худшем – пособником путчистов[453]. Ельцин воспользовался возможностью и добился роспуска Коммунистической партии. Вместе с ним рухнули все советские политические институты: Съезд СССР, Верховный Совет, Совет Министров. Вплоть до роспуска СССР в декабре Горбачев фактически был президентом без страны.

Для активистов ДР это была долгожданная победа. В эйфорической атмосфере, последовавшей за августовскими событиями, даже самые критичные по отношению к Ельцину либералы признали его своим героем. Год спустя Буртин свидетельствовал:

Вспоминаю августовские дни прошлого года, сначала мучительно тревожные, затем исполненные радостного подъема. Впервые в своей жизни мы испытали тогда чувство полного единения с высшими руководителями России. Мы не хотели вспоминать ничего из того, что прежде ставили им в упрек. Мы любовались, мы гордились ими. Это были наши боевые товарищи, это была – можно ли было сомневаться? – народная, демократическая, наша власть! Такой полнотой общественного доверия не располагало, наверное, ни одно правительство на Руси![454]

Однако медовый месяц оказался недолгим. Осенью 1991 года возобновились споры о новой политической роли ДР и ее взаимоотношениях с правительством Ельцина. Каково должно быть направление демократического движения после победы над его главным противником – Коммунистической партией СССР? Этот вопрос стал предметом ожесточенных дискуссий. Так, на своем II съезде в ноябре 1991 года ДР пережила первый раскол, когда несколько партий вышли из нее в знак протеста против поддержки коалицией распада СССР и отказа от преобразования в профессиональную политическую партию[455]. Большинство членов ДР считали, что должна продолжать действовать широкая коалиция, основанная на мобилизации населения, чтобы поддержать реформы, создать гражданское общество и противостоять «красно-коричневой» угрозе – так в то время называли альянс коммунистов и националистов в парламенте. Весь вопрос, однако, заключался в том, как этого добиться. Как и осенью 1989 года, либеральная интеллигенция разделилась на сторонников стратегии укрепления власти реформаторов – в новом контексте безоговорочной поддержки Ельцина – и сторонников стратегии независимого позиционирования, даже если это означало переход в оппозицию к реформаторам, чтобы заставить их выполнять свои обещания. Ставки были крайне высоки, проблема выходила за рамки тактических соображений, связанных с политической ситуацией: дебаты осени 1991 года выражали два видения политического конфликта в демократическом обществе. И, что характерно для того времени, в тогдашнем дискурсе эта проблема была сформулирована в моральных терминах. В самом известном эпизоде этих дебатов либералы критиковали друг друга за склонность к двум противоположным формам «блуда»: блуду борьбы и блуду слияния.

Два блуда

26 октября 1991 года литературовед Мариэтта Чудакова выступила в МТ с полемическим докладом, который через четыре дня занял целую полосу в многотиражной «Литературной газете» под заголовком «Блуд борьбы»[456]. В подзаголовке сразу же сформулирован главный аргумент: «Борьба демократов друг с другом разрушительна. Она подтачивает доверие народа». По сути, автор утверждает, что демократические силы должны сплотиться вокруг Ельцина и его правительства, чтобы помочь им преодолеть сопротивление консервативных сил и провести экономические реформы. Для этого демократы должны преодолеть свою дурную склонность к оппозиции – тот самый «блуд борьбы» – и воздержаться от публичной критики Ельцина, даже если они не одобряют его действий. Этот аргумент, поясняла Чудакова, был вызван возмущением, которое она испытала, прочитав статью Леонида Баткина, опубликованную несколькими днями ранее в «Литературной газете»[457], в которой он выдвинул гипотезу о молчаливой поддержке Горбачевым путчистов. Зачем же подвергать столь жесткой критике человека, заслуживающего восхищения за его «акт личной воли и личного мужества»[458], человека, решившего выступить против путчистов? Такая несправедливая критика великих людей и великих дел, по ее мнению, явно оказывается продолжением «методологии склоки», принятой интеллигенцией при Сталине и заключающейся в выражении только «отрицательной эмоции». Такое отношение к советскому режиму, по ее мнению, было вполне оправданным раньше, но «создавшаяся после августовских дней совсем новая ситуация требует изменения тональности». Теперь, когда к власти в России пришли демократические силы, интеллигенция должна отказаться от склонности к оппозиционности. В то время как «большевистские структуры» стремятся к консолидации с «силами националистическими», утверждала она, демократам следует «сплотиться вокруг президента России и для начала помочь ему произвести первые радикальные <…> и потому непопулярные экономические действия». Сохранить доверие народа к демократии – «личная ответственность» демократов, настаивала Чудакова, поскольку это «едва ли не самое важное достижение постсоветского шестилетия». В своем выступлении перед МТ она призвала политический клуб элиты либеральной интеллигенции Москвы возглавить объединение демократических сил в поддержку Ельцина.

По мнению Чудаковой, демократическим силам необходимо консолидироваться на общей основе, которую излишне преувеличенный критический дух заставляет упускать из виду: «Будто нечувствительны [мы] стали к важнейшим отличиям тоталитарной власти от власти демократической по сути (сколько бы ошибок она ни делала)»[459]. Поэтому Чудакова призывала демократов «объединиться на любой – пусть не на самой-самой лучшей! – платформе» хотя бы потому, что их объединяет драгоценное сродство:

Мы непростительно упускаем из рук, не используем редкостно удачную ситуацию: впервые за шесть последних лет (о «советском» времени и не говорим) налицо явное сродство российской власти с демократическими силами, благодаря которым она и укрепилась. Вспомните – ведь мы же, было время, и мечтать о том не мечтали! У лидеров этой власти, прошедших в подавляющем большинстве своем через горнило большевистской партии, – искреннее отвращение к ней и ее методам. Честность, да и личное мужество – тоже не последнее дело в нашей отдельно взятой стране!

Из этого отрывка ясно, что «сродство» демократов с российскими лидерами носило в основном моральный характер, основанный на личных качествах последних – честности и мужестве – и их противостоянии ненавистной коммунистической системе. Для Чудаковой эта близость означала, что российские лидеры воплощали в жизнь дело, отстаиваемое либеральной интеллигенцией, пусть даже и не в полной мере. Она писала: «Это – наши, наша власть, мы по одной с ней земле ступаем, с одного неба льется на нас холодный осенний дождь». Публицист Юрий Карякин, вставший на сторону Чудаковой в дискуссии в МТ, считал, что вопрос о власти уже решен: «Я утверждаю, что нет сейчас проблемы демократии и власти. Вы, демократы, и есть власть. [Обращаясь к Леониду Баткину:] Дорогой Леня, вы власть сейчас, и от вас зависит и Ельцин, и нынешняя власть, и нечего сваливать вину – будущую, настоящую, на кого бы то ни было»[460].

Безоговорочная поддержка либералами российского руководства не только мотивировалась близостью «по сути», но и обосновывалась стратегическими соображениями, а именно необходимостью сохранения единого фронта против «красно-коричневых». Сама эта стратегия основана на определенной трактовке политической борьбы, которая рассматривает ее не как институционализированное противостояние плюрализма интересов и мировоззрений, а как непримиримое столкновение демократических сил и тех, кто якобы стремится к реставрации тоталитаризма[461]. Как утверждал писатель Алесь Адамович, поддерживавший Чудакову в МТ, демократам нет смысла искать независимую позицию, когда демократия – «единственный шанс, который может спасти страну и нас!», подразумевая, что демократия заключается в политической победе демократических лидеров[462]. Учитывая абсолютную необходимость победы в этой борьбе за существование, Чудакова призывала демократическую прессу отказаться от роли критика власти: «Мечталось бы объявить сегодня мораторий на все посторонние эмоции – для пишущих и говорящих на темы нынешней и завтрашней России»[463]. Конечно, она признавала, что такое ограничение свободы слова не соответствует стандартам «западной журналистики», но считала, что оно все-таки оправданно, если учесть, насколько разная там ситуация: на Западе такая критика «почти нейтральна», а в России она опасна, так как может расстроить «замученный народ», который в этом случае потеряет доверие к демократическим силам. «Демократы, – заключает она, – не могут себе позволить встать в гордом отдалении от своего правительства, умывая руки. Россия может не понять».

На МТ выступление Чудаковой было встречено восторженными аплодисментами. Однако ее позиция была воспринята далеко не единодушно. Леонид Баткин и другие представители либеральной интеллигенции тут же выступили с резкой отповедью. Против критики «блуда борьбы» они осудили другой грех – конформизм и покорность перед властью. Китаист Яков Бергер заявляет: «Если говорить о блуде или о грехе, то грех есть и блуд есть. Блуд конформизма, блуд стремления к соитию с любой властью. Это грех – от очень старых времен, к сожалению, не кончается и сегодня»[464]. Либералы, выступавшие за автономию ДР, выдвигали тактические аргументы. Они повторяли то, что многие из них осуждали еще с весны 1991 года и подписания Ново-Огаревского соглашения, а именно: «демократические» лидеры России действуют недемократично. Депутат Юрий Болдырев сказал: «Как только наши оказались у власти, выяснилось, что по методу действия они оказались мало отличны от тех, кого свергли… Та или иная позиция, занимаемая политиками, к сожалению, очень часто связана с элементарным личным интересом». Поэтому представлялось необходимым оказывать понижающее давление на правительство, чтобы оно не поддавалось ни своим эгоистическим наклонностям, ни давлению номенклатуры[465]. Баткин говорит: «Мы будем поддерживать нынешних правителей, если они будут вести правильную политику. Но они не будут ее вести без мощной оппозиции. Без мощной опоры снизу ничего не получится, тем более что сама эта политика должна быть революцией снизу». Оппоненты Чудаковой также выдвигали принципиальные аргументы в пользу автономии ДР. Для Баткина безоговорочная поддержка власти была просто несовместима с призванием интеллигенции: «Простите, вот так интеллигенция устроена… она не может не быть умной, она не может не быть критичной, не может не рефлексировать». Для философа Владимира Библера автономия общества являлась условием возможности демократии: «Если демократия – это есть власть, то демократии нет. Потому что демократия – это и демократическая власть, и демократическая оппозиция, и демократическая пресса, и гражданское общество, по определению не совпадающее и не могущее совпасть с государством».

Аргументы, выдвигаемые участниками этой дискуссии, основаны на различных представлениях о политическом конфликте в демократическом обществе. Чудаковой и сторонникам укрепления реформаторской власти этот конфликт представлялся как бинарное противостояние «красно-коричневых» против тех, кто олицетворяет демократию, поскольку, несмотря на различия во взглядах и более или менее демократическую позицию, их объединяет общая суть, выраженная в определенных личностных качествах, таких как честность, мужество и категорическое неприятие коммунистической системы. В соответствии с рассмотренной в первых главах моральной перспективой либеральной интеллигенции, вопрос о власти представлялся им относительно второстепенным по сравнению с борьбой честных людей с лицемерами и догматиками. Леонид Баткин и сторонники автономии ДР одинаково бескомпромиссно относились и к коммунистической системе, и к своим националистическим и коммунистическим оппонентам, но они рассматривали политические конфликты и мобилизацию населения как необходимые условия институционализации демократии, а не как опасность для ее выживания. Для них демократия основана на автономии общества от власти, а не на власти тех, кто воплощает «суть демократии». Эти дебаты не были уникальными для советского контекста; они перекликаются с фундаментальной борьбой за природу демократии, как подчеркивает историк Джеймс Крапфл в своем анализе революции 1989 года в Чехословакии: борьбой «между деонтологическим императивом демократии и прагматической заботой об эффективном достижении результатов»[466].

В противовес предложению Чудаковой ряд лидеров ДР, в том числе Леонид Баткин, Юрий Буртин и Юрий Афанасьев, осенью 1991 года стремились превратить ДР в автономное демократическое движение и институционализировать механизмы народной мобилизации. В частности, Буртин предложил создать под эгидой ДР сеть гражданских комитетов для контроля за ходом реформ на местном уровне и особенно для того, чтобы приватизация не проводилась исключительно в интересах номенклатуры[467]. На II съезде ДР, проходившем в Москве 11–12 ноября 1991 года, сторонники стратегии автономизации получили большинство голосов по ряду вопросов. Однако другие лидеры ДР, принадлежавшие к новому поколению политических активистов, в частности Лев Пономарев, Илья Заславский, Владимир Боксер и Глеб Якунин, стремились развернуть коалицию к стратегии безоговорочной поддержки российского правительства. Им удалось отложить выборы Координационного совета ДР на два месяца – до января 1992 года. За это время они подхватили идею создания гражданских комитетов и при финансовой и материально-технической поддержке российского правительства реализовали ее в совершенно иной форме. В декабре 1991 года под эгидой ДР были созданы Общественные комитеты российских реформ, которые стали передаточным звеном команды Ельцина на местном уровне. В частности, в их задачу входило продвижение политики правительства и информирование о ходе реформ. Руководителем сети комитетов был избран Лев Пономарев, а координация деятельности сети с государством была возложена на высших лиц российского правительства. Когда 18–19 января 1992 года (после начала шоковой терапии правительством) наконец состоялось заседание Совета представителей ДР, сторонники стратегии автономизации гражданского общества потерпели неожиданное и сокрушительное поражение. Несмотря на то что за два месяца до этого их предложения получили большинство голосов, они были практически вытеснены с руководящих постов. Юрий Афанасьев был переизбран, но несколько известных либеральных деятелей, в том числе Леонид Баткин и Юрий Буртин, потеряли свои места в Координационном совете. На их место были избраны малоизвестные широкой публике политические организаторы. Пономарев был избран сопредседателем. Оказавшись в явном меньшинстве в коалиции, сторонники стратегии автономизации решили приостановить свое участие в ней и публично поставить под сомнение легитимность нового руководства, обвинив его в отсутствии моральных качеств, необходимых для ведения «серьезной политики», и тем самым скомпрометировав «не только слово, но саму идею демократии» в глазах населения[468]. Уход этих известных деятелей, а вслед за ними и членов социал-демократического блока коалиции привел ко второму за несколько месяцев расколу. Сторонники самостоятельности демократического движения попытались восстановить коалицию на новой основе, но безуспешно. На III съезде коалиции, состоявшемся в декабре 1992 года, их позиция была официально отвергнута, и они были исключены из ДР. Вместе с Владимиром Библером, Еленой Боннэр и Львом Тимофеевым Афанасьев, Баткин и Буртин уже образовали группу «Независимая гражданская инициатива», которая публиковала в газетах «заявления» о ходе политической жизни. Но к 1992 году голос этой группы, как и голос ее некогда знаменитых членов, стал невнятным. Программа автономии демократического движения, сохранявшая свое влияние еще осенью 1991 года в период дискуссии о двух формах «блуда», постепенно исчезла из публичного дискурса. ДР и большинство либеральных интеллектуалов, работавших в СМИ, начали кампанию безоговорочной поддержки Ельцина, способствуя тем самым воспроизводству на постсоветской политической сцене бинарного морального видения, унаследованного от эпохи перестройки, в котором два лагеря противостояли друг другу в непримиримой борьбе, каждый из которых был убежден, что является единственным носителем истины и честности перед лицом лживых или догматических оппонентов.

Победа «умеренных»

В июне 1990 года Анатолий Чубайс и другие либеральные экономисты из Ленинграда опубликовали в журнале «Век XX и мир» анонимную «аналитическую записку», в которой объясняли, что для проведения непопулярных неолиберальных реформ реформаторы вынуждены прибегать к авторитарным мерам[469]. Как уже говорилось в предыдущей главе, эти экономисты полностью игнорировали моралистическую парадигму, доминировавшую среди советских либералов; более того, они даже не потрудились аргументировать легитимность предлагаемых реформ. Как оказалось, они удивительно ясно представляли себе, какие трудности ожидают демократическое движение:

Наиболее болезненной проблемой для демократов и одной из главных линий раскола станет необходимость выражения своего отношения к неизбежным в ходе реформы антидемократическим мерам правительства (запреты на забастовки, контроль над информацией и пр.). В целом позиция демократов по отношению к реформе будет восприниматься в широких слоях как непоследовательная, что в полной мере используют их политические противники. Ослабление в ходе реформы силы и влияния демократических движений существенно подорвет ее социально-политическую базу со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Чтобы справиться с неизбежным ослаблением демократического движения, авторы статьи предложили «ускоренную институционализацию неолиберальной экономико-политической идеологии, политической основой которой станет часть нынешних демократических сил, наиболее твердо стоящая на позициях экономического реформирования». Такое «движение», по их мнению, будет иметь гораздо меньшее влияние на общественное мнение. Короче говоря, они предлагали избавиться от массового движения и создать более компактную и последовательную партию власти, более лояльную к правительству.

Следуя советам своих экономистов, российское правительство с 1991 года начало подрывать самостоятельность коалиции ДР, которая, хотя и была, безусловно, полезной, все же оказалась трудноуправляемой. Прежде всего, Ельцин отложил парламентские выборы. Ожидалось, что они должны состояться осенью 1991 года, как это произошло в ряде стран Восточной Европы после краха коммунистического режима. На первый взгляд, решение отложить выборы может показаться удивительным, поскольку, согласно опросам, проведенным ДР, коалиция получила бы большинство мест на Съезде народных депутатов России, что обеспечило бы Ельцину гораздо большую поддержку в парламенте, чем он имел на тот момент среди действующих депутатов. Однако успех ДР на парламентских выборах сделал бы ее ключевым партнером в лагере реформаторов, что означало бы определенную форму разделения власти. Ельцин и его советники предпочли оставить в парламенте слабых оппонентов (поскольку те не обладали достаточной легитимностью), с которыми они заключали эпизодические соглашения, вместо того чтобы разделить власть с сильным и независимым союзником. Такая стратегия маргинализации ДР позволила российскому правительству представить себя в СМИ и перед западными донорами в качестве единственного оплота против «красно-коричневой» угрозы, без каких-либо инакомыслящих голосов в своем собственном лагере, оспаривающих его подход к демократии.

Когда члены ДР отказались распустить свое движение, российское правительство попыталось подчинить его себе. В декабре 1991 года, как мы уже упоминали, были созданы Общественные комитеты российских реформ, призванные мобилизовать местные сети ДР на службу российскому правительству. В 1992 году ДР вместе с рядом более мелких объединений вошла в коалицию, созданную по инициативе правительства и возглавляемую премьер-министром Гайдаром. Программа действий этой организации, получившей название «Демократический выбор», заключалась в безоговорочной поддержке российского правительства. Однако такой исход не был неизбежен. Двумя годами ранее, летом 1990 года, молодое либеральное правительство Польши также пыталось подчинить местные комитеты демократического движения партии власти, но его усилия были пресечены группой интеллектуалов и профсоюзных активистов во главе с Лехом Валенсой, готовых отстаивать автономию массового движения от правительства. В России, напротив, сторонники стратегии автономизации ДР не смогли навязать себя, в том числе из‑за стремления многих либералов поддержать укрепление власти реформаторов. Эта поддержка становилась все более настойчивой по мере обострения борьбы между правительством и парламентом.

Такое развитие событий ставит под сомнение устоявшийся нарратив относительно завершения перестройки, который предвещает победу «радикалов» над более осторожными демократами. Первоначально эта точка зрения была сформулирована сторонниками Горбачева в либеральном лагере; они были возмущены тем, что их лидеру бросили вызов непокорные народные элементы под руководством ДР. Александр Ципко, один из первых открытых критиков марксизма и давний сторонник «Солидарности», является примером этого сдвига. Несмотря на создание ДР по польскому образцу в конце 1990 года, Ципко начал осуждать «радикалов с их раздраженной нетерпимостью и отсутствием конструктивных идей», которые выступали против Горбачева. По мнению Ципко, такое отношение проистекало из «интеллигентского эгоизма» и было прямо вдохновлено большевистскими методами, которые заключались в том, чтобы держаться не «с лучшим меньшинством», а «с неграмотной, возбужденной толпой». Предвосхищая заявление Чудаковой в следующем году, Ципко призвал ввести «мораторий на политическую борьбу», чтобы все демократы объединились в поддержку просвещенного лидера, невзирая на его недостатки. «Я предпочел бы так называемые „монархические замашки“ Горбачева, – заявил он, – террористическим замашкам одуревшей от вседозволенности толпы»[470].

Эта жесткая критика советских либералов из их собственных рядов стала еще более заметной в 1990‑е годы на фоне растущего разочарования от предполагаемого перехода к демократии[471]. В научной литературе эта полемическая позиция нашла более полное выражение в том, что я назвал во введении к этой книге тезисом о перевернутых понятиях – направлении в историографии перестройки, которое критикует чрезмерный радикализм демократов, опираясь на классический аргумент «Вех» о присущем русской интеллигенции радикализме и проводя параллели с большевистской практикой. Недавний пример такой точки зрения можно увидеть в работе историка Владислава Зубока, который в книге о распаде Советского Союза изображает либералов ДР как «рассудочные и холодные головы <…> [которые] ослеплены революционными эмоциями и переполнены ощущением своего исторического предназначения», как «все более радикальных оппозиционеров <…> которые разжигали политическую анархию» и «хотели любыми средствами уничтожить государство»[472].

Однако, как утверждается в главе 4, переход советских либералов в оппозицию к Горбачеву отнюдь не был естественным следствием укоренившегося революционного мышления. Напротив, это был реактивный, вялый и нерешительный процесс, постоянно оспариваемый значительной фракцией в их собственных рядах. Многие опасались хаоса, который мог бы возникнуть в результате противостояния реформаторам и мобилизации масс. Даже самые радикальные представители советских либералов, такие как Сахаров, настаивали на том, что автономное оппозиционное движение было необходимо именно для обеспечения мирных реформ и сохранения государственности. В данной главе я показал, что эта извечная дилемма вновь возникла в 1991 году в связи с позицией ДР по отношению к Ельцину. Результатом стала решительная победа «умеренных», которые возглавили ДР в последующие годы и отстаивали ее стратегию поддержки реформатора. Тем временем «радикалы», такие как Афанасьев и Баткин, оказались не у дел и ушли в академическую среду.

Чтобы избежать недоразумений, необходимо ответить на ключевой вопрос: не были ли советские либералы, безоговорочно поддержавшие Ельцина, такие как Чудакова или Карякин, сами по себе «радикалами», учитывая их категорическое неприятие всего советского наследия и отказ идти на компромисс со своими оппонентами? Вопрос здесь не в ретроспективном навешивании ярлыков. В главе 4 я предложил провести различие между оппозицией коммунистической системе и оппозицией советской власти. Дело в том, что общая растущая оппозиция коммунистической системе среди советских либералов не вылилась в единую оппозицию власти. Напротив, это привело к появлению как минимум двух разных взглядов на необходимость такой оппозиции[473]. Согласно рабочим документам МТ и современным наблюдателям, эти взгляды назывались «радикальными», когда выступали за автономную оппозицию, и «умеренными», когда призывали к безоговорочной поддержке реформатора. В контексте этой специфической дискуссии о стратегическом позиционировании и репертуаре действий советских либералов окончательная проправительственная позиция большинства в конце перестройки означала победу именно «умеренных». Эта победа означала отказ большинства советских либералов от оппозиционной политики, чтобы не мешать ходу реформ, – недооцененный шаг, имевший далекоидущие последствия[474].

Обоснование этого стратегического решения имело мало общего с формирующимися идеологиями в среде интеллигенции того времени. И «радикалы», и «умеренные» были ярыми противниками коммунизма, но лишь немногие из них одобряли неолиберальную идеологию, продвигаемую экономистами российского правительства, или теорию авторитарного перехода, которую отстаивали Андраник Мигранян и Игорь Клямкин. Вместо этого выбор в пользу «просвещенного реформатора» был обусловлен политическим видением, на которое оказали глубокое влияние идеалы, концепции и моральные постулаты, давно сформулированные либеральной интеллигенцией.

Социолог Гил Эяль в своем исследовании аналогичных событий в Чехословакии подчеркивает, что союз между либеральной интеллигенцией, руководствующейся моральными принципами, и неолиберальными экономистами, олицетворяемыми Вацлавом Гавелом и Вацлавом Клаусом, поначалу казался нелогичным. Ранее обе группы развивались в разной среде с заметно отличающимися ценностями[475]. Аналогичный социальный разрыв был заметен и в Советской России между советскими либералами, с одной стороны, и аппаратчиками вроде Ельцина (на которых смотрели с подозрением) и технократами вроде Егора Гайдара и Анатолия Чубайса (в основном неизвестными большинству), с другой. На самом деле Игорь Чубайс, философ и социолог, в эпоху перестройки был более широко известен среди коллег-интеллектуалов, чем его младший брат – экономист.

Как же получилось, что советские либералы решительно поддержали аппаратчиков, превратившихся в приверженцев капитализма, и их неолиберальных советников вместо, например, сторонников постепенного реформирования коммунизма, участвовавших в Съезде? В Чехословакии, например, союз между либералами-моралистами и правительством «шоковой терапии» материализовался, несмотря на вопиющие социологические и идеологические различия, потому что обе группы разделяли «избирательное сродство» в антиидеологическом видении демократии – как освобождение от искусственных схем и как сущность морали или прогресса, а не как набор практик[476]. В этой связи хочется отметить сохранение даже после краха Коммунистической партии и самого Советского государства определенного направления мысли, которое рассматривало переход к демократии и приобщение к рынку прежде всего как демонтаж искусственной коммунистической системы, препятствовавшей естественному развитию общества на основе общечеловеческих ценностей. Поскольку этот идеал должен был соответствовать научной и моральной истине, политический конфликт воспринимался как борьба между теми, кто честен, и теми, кто из корысти или из‑за слепоты стремится сохранить или восстановить коммунистическую систему. Считалось, что нравственная сущность демократии воплощается в лидере, определяя его как «демократа».

Точно так же многие либеральные интеллектуалы рассматривали диктатуру не как концентрацию власти в руках одного человека, а как власть противников демократии. Об этом осенью 1991 года заявила Мариэтта Чудакова, а в мае 1992 года – несколько представителей либеральной интеллигенции, приглашенных Юрием Буртиным на круглый стол[477], где собрались сторонники как консолидации, так и автономизации. На круглом столе публицист Василий Селюнин обвинил тех, кто покинул ДР, чтобы создать демократическую оппозицию, в «политическом дезертирстве», поскольку их уход расколол демократические силы. Он просит тех, кто были «старыми бойцами нашего движения, первыми и самыми известными трибунами» ДР, «спрятать свою гордость» и присоединиться к президенту и правительству. По мнению Селюнина, единственным возможным противовесом диктатуре является сильная исполнительная власть, опирающаяся на новую законодательную власть, которая подталкивала бы «не на торможение реформ, а на их ускорение»[478]. Для этого он поддержал инициативу проведения референдума о досрочных парламентских выборах. Одним словом, концентрация власти в руках демократов представлялась ему лучшим средством против диктатуры. Социолог Леонид Гордон придерживался аналогичного взгляда на вопрос о власти, критикуя тех, кто опасается «бонапартизма» российского президента, за беспокойство о «деталях вроде форм приватизации или организации исполнительной власти», тогда как на самом деле речь идет о борьбе между сторонниками и противниками восстановления государственного социализма[479]. Китаист Яков Бергер подвел итог бинарному характеру сложившейся ситуации: «Либо, заявляя себя оппозицией, мы добиваемся устранения – пусть легальным путем – существующей власти… и тем самым помогаем утверждению диктатуры красно-коричневых, либо все-таки, хотя и с необходимыми оговорками, выступаем за ее сохранение. Третьего, если быть до конца последовательным, не дано»[480].

В отличие от таких экономистов, как Гайдар и Чубайс, или таких политологов, как Мигранян и Клямкин, большинство либеральных интеллектуалов, поддерживавших Ельцина, не выступали за применение «железной руки» как таковой. Меры, которые они предпочитали, если и не были вполне законными и конституционными, являлись демократическими: мобилизация, референдумы, досрочные выборы и т. д. Однако бинарная моральная призма анализа политической жизни в сочетании с предчувствием хаоса, порождаемого политической оппозицией, заставила их безоговорочно поддержать Ельцина, несмотря на его очевидные демократические недостатки. Это было связано с тем, что только он в то время казался им способным воплотить «чрезвычайный реформизм», который, по их мнению, будет осуществляться от их имени, но без прямого институционального надзора[481]. Это ощущение срочности не было новым для советских либералов, которые со времен отмены хрущевской десталинизации были озабочены «необратимостью» реформ. Однако в 1992 году ощущение срочности охватило их еще более болезненно – как ни парадоксально, в тот самый момент, когда они стали свидетелями долгожданного триумфа над коммунизмом и вступления в эру смелых реформ.

Развязка: либеральная железная рука

Начало «шоковой терапии» в начале 1992 года привело к тому, что политическая сцена быстро поляризовалась вокруг столкновения между исполнительной и законодательной ветвями молодой российской демократии. Те же самые депутаты, которые осенью 1991 года проголосовали за предоставление Ельцину чрезвычайных полномочий для проведения экономических реформ, в 1992 и 1993 годах все чаще критиковали правительство и президента за катастрофические социальные последствия этих реформ. В марте 1993 года депутаты российского Съезда безуспешно пытались проголосовать за импичмент Ельцину. В этом протестном движении приняли участие несколько националистических и коммунистических групп, за что оно получило уничижительный эпитет «красно-коричневое», о котором говорилось выше. В Литве и Польше, где первые реформы также вызвали широкое социальное недовольство, либералы в 1992 и 1993 годах уступили власть коалиции бывших коммунистов, положив начало традиции смены демократических режимов, которая продолжалась и в последующие десятилетия. Однако в России рост оппозиции власти воспринимался либеральной интеллигенцией как экзистенциальная угроза, как борьба на смерть между сторонниками демократии и теми, кто желает реставрации тоталитаризма или перехода к фашизму. Такая демонизация парламентской оппозиции не отражала всей сложности взаимоотношений между действующими силами, поскольку многие лидеры оппозиции были бывшими союзниками Ельцина или бывшими активистами ДР, которые не соглашались с выбранным путем реформ, а не с проведением реформ как таковых[482].

Усиливающаяся поляризация российского постсоветского политического ландшафта в 1992 и 1993 годах укрепила убежденность многих либеральных интеллектуалов в том, что для сохранения нарождающейся демократии необходимо безоговорочно поддержать Ельцина, даже если это будет означать применение силовых мер. Конфликтный характер новообразованной российской демократической арены стал восприниматься как непереносимое проклятие, напоминающее тяжелую ситуацию «двоевластия», которая, как принято считать, предопределила судьбу недолговечного российского либерального режима после Февральской революции 75 годами ранее. Такое восприятие привело к убеждению, что президент должен быть наделен чрезвычайными полномочиями, чтобы предотвратить сползание общества к гражданской войне[483].

Однако, чтобы опровергнуть миф о ретроспективной неизбежности, крайне важно изучить, почему такое представление политики как экзистенциальной борьбы стало само собой разумеющимся в то время, рассмотрев альтернативные возможности. В данном случае поляризация, по крайней мере отчасти, стала результатом неудачной попытки преобразовать ДР в автономную организацию. Успешная трансформация привела бы к такому политическому плюрализму, при котором российское правительство столкнулось бы с критикой не только со стороны «противников» реформ, но и со стороны мощной прореформенной политической фракции в трехсторонней конфигурации. В этом смысле решение членов ДР присоединиться к Ельцину в 1992 году и подавить любую оппозицию его реформам стало самосбывающимся пророчеством. Отказав демократической коалиции в самостоятельной позиции, они невольно обеспечили постсоветской политической жизни бинарную логику, не оставив ей иного выбора, кроме как поддержать правительство реформаторов вопреки растущему недовольству[484].

Этот потенциальный сдвиг в сторону поддержки незаконных репрессивных мер был окончательно реализован, когда встал вопрос о последствиях референдума, проведенного в апреле 1993 года, на котором населению было предложено выразить степень доверия президенту и парламенту. Несмотря на неоднозначные результаты голосования, которые не достигли порога, необходимого для назначения досрочных выборов[485], группа либеральной интеллигенции, в том числе Мариэтта Чудакова, призвала Ельцина воспользоваться возможностью распустить парламент. Заручившись поддержкой западных правительств и международных финансовых институтов, президент 21 сентября 1993 года распустил Верховный Совет, что заставило часть депутатов забаррикадироваться в Белом доме, где располагался парламент. Через несколько дней, после череды запутанных событий и ожесточенных столкновений, в результате которых погибло более ста человек, конфликт между исполнительной и законодательной властью завершился сдачей Белого дома, который был обстрелян из танков. На следующий день 42 видных представителя либеральной интеллигенции, в том числе Мариэтта Чудакова, а также такие давние участники МТ, как Алесь Адамович, Василий Селюнин и Юрий Черниченко, написали письмо в поддержку Ельцина, в котором вопреки закону потребовали раз и навсегда покончить с «антинародной», по их мнению, оппозицией[486]. Эти представители интеллигенции призвали президента запретить все коммунистические и националистические партии, закрыть все «возбуждавшие ненависть» газеты и распустить все местные Советы, поддержавшие Верховный Совет. Мы приводим здесь длинный отрывок из этого знаменитого письма, поскольку он характерен для рассуждений, оправдывающих применение силы:

Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы «жалостливо» умоляли после августовского путча не «мстить», не «наказывать», не «запрещать», не «закрывать», не «заниматься поисками ведьм». Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму? И «ведьмы», а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грязно оскорбляя народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать… Что тут говорить? Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу… Мы не призываем ни к мести, ни к жестокости, хотя скорбь о новых невинных жертвах и гнев к хладнокровным их палачам переполняет наши (как, наверное, и ваши) сердца. Но… хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов. Мы должны на этот раз жестко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно, но не сделали[487].

В этом открытом письме отказ от ценностей «терпимости», «доброты» и «великодушия» не означает отказа от моральных принципов. Напротив, он оправдывается главенствующим императивом борьбы со злом, олицетворением которого, по мнению подписавших письмо, являются депутаты парламента, которых они называют «убийцами», «фашистами», «ведьмами» и «оборотнями». Через неделю в «Независимой газете» появилось второе письмо, на этот раз без подписи, но с утверждением, что оно исходит от некоего «собрания демократической общественности Москвы»[488]. В начале этого коллективного письма излагался принцип воплощения демократии в лице Ельцина: «Видя в Вас бесспорного лидера демократических преобразований, уполномоченного народом быть выразителем его воли и высших интересов». По мнению подписантов, такое олицетворение дает им право осуществлять власть над законом. Авторы настаивали на том, что запрет всех «партий, фронтов, объединений и созданных ими пропагандистских органов» должен осуществляться не судебными органами, которые «были и остаются на стороне противников реформ», а президентскими указами, вопреки конституционному порядку. Они также требовали наказать не только «организаторов» и «исполнителей преступного мятежа», но и его «идеологов». Стремление к цензуре так называемых аморальных позиций, давно подспудно присутствующее в либеральной интеллигенции, находит здесь явное выражение: «Памятуя уроки прошлого, мы считаем необходимым возбудить уголовные дела против теоретиков и идеологов коммуно-фашизма, тех, кто на протяжении последних лет взращивал идеи национал-патриотизма, насаждал их в сознании людей, используя для этого трибуны всевозможных съездов, страницы многочисленных национал-патриотических изданий». Конкретно это означает отправку в тюрьму авторов, с которыми либеральная интеллигенция ведет полемику с начала перестройки. Если вспомнить термины, которые мы использовали в главе 3, то в этом письме, по сути, содержится призыв к ограничению плюрализма мнений во имя очищения общественного сознания.

После октябрьских событий 1993 года президент Ельцин фактически сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Воспользовавшись ситуацией, он добился отмены действующей Конституции и роспуска Конституционного суда, но не стал подавлять националистические и коммунистические силы, как рекомендовали авторы двух цитировавшихся выше писем. Более того, Ельцин старался не претендовать на роль железной руки, предпочитая демонстрировать свою верность нравственным идеалам эпохи перестройки. Об этом свидетельствует телевизионная беседа между кинорежиссером Эльдаром Рязановым и Ельциным в ноябре 1993 года. Рязанов, вежливо критикуя президента за то, что тот не объяснил населению свои решения во время октябрьского кризиса, говорил о том, что важнейшим качеством в период абсолютной власти является «открытость», под которой он понимал регулярный, но односторонний контакт лидера с народом. Ельцин нахмурился на этот упрек и предложил ответ, который продемонстрировал его совершенное владение моральными нормами того времени:

А с точки зрения противовеса я здесь могу четко и твердо ответить, что противовесом сейчас является только собственная совесть. Вот противовес. Каждый день выступаешь по телевидению – и все равно можешь остаться внутренне противоречивым, внутренне даже не согласным с тем, что говоришь. А вот собственная совесть – от нее никуда не уйдешь, она будет все время за тобой идти, все время бить тебя по затылку… Поэтому вот собственная совесть, что я не позволю за это время принять какого-либо решения, настолько серьезного, что оно могло бы повлиять на судьбу России[489].

Здесь Ельцин апеллировал к идее, что в политике нужно руководствоваться личной совестью. Как мы видели во второй главе, эта идея является одной из главных движущих сил политического участия либеральной интеллигенции. Однако Ельцин сделал все логические выводы из отрыва этой нравственной проблемы от вопроса о власти: если совесть должна господствовать, то она не нуждается в политических сдержках и противовесах. Демократия – это демократическая совесть у власти. Наиболее очевидным следствием этой максимы являлось то, что у тех, кто не поддерживает Ельцина, не должно было быть совести – вследствие их эгоизма, догматизма или просто глупости.

Некоторые либеральные интеллектуалы резко протестовали против политики президента, которую они называли предательством демократических идеалов[490], но, похоже, большинство либеральной интеллигенции после событий октября 1993 года сохранило лояльность Ельцину хотя бы потому, что он представлял собой необходимое зло в борьбе с красно-коричневой угрозой. Действительно, проведенные в следующем году социологами Алексисом Береловичем и Мишелем Вивьеркой интервью с представителями демократической интеллигенции показали, что большинство из них поддерживали Ельцина, несмотря на то что осуждали его деспотическую позицию[491]. В то же время политолог Стивен Фиш опросил около сотни политиков, называвших себя демократами, и все они заявили, что в декабре 1993 года проголосовали за принятие Конституции, дающей президенту практически безраздельную власть[492].

Конституция была принята, несмотря на недостаточную явку для признания результатов референдума, и действует по сей день. Что касается парламентских выборов, которые проходили в то же время, то они завершились большим протестным голосованием в пользу националистической партии Владимира Жириновского. Для такого либерального интеллектуала, как Юрий Карякин, результаты голосования подтвердили все подозрения об иррациональности народа. Комментируя итоги выборов в прямом телеэфире, он произнес знаменитую фразу: «Россия, одумайся, ты одурела!» После парламентских выборов писатель Фазиль Искандер, приверженец демократии с начала перестройки, заявил:

Я бы даже сказал, что такому народу не нужен парламент, не нужны выборы. Такой народ и его избранники (ведь хорошо известно, что может избрать такой народ) не способны разрабатывать новые законы, делать их более гуманными, более цивилизованными, более разумными… Во сто крат полезнее и дешевле было бы созвать собрание «сливок» российского общества, его нравственной и интеллектуальной элиты, которые выбрали бы из своей среды людей, способных управлять страной в течение нескольких лет, ожидая прихода молодых[493].

В это же время в оппозиции к Ельцину сформировалась новая партия «Яблоко» с либерально-демократической программой. Приняв участие в парламентских выборах в декабре 1993 года, ее члены согласились с новыми правилами конституционной игры, которые обрекли «Яблоко», как и все другие партии, на позицию вечного критика, не оставив им иного выхода, кроме сотрудничества с правительством или политическую незначимость. Несмотря на первые относительные электоральные успехи благодаря поддержке либеральной интеллигенции, обедневшей в результате экономических реформ, эта партия не смогла разрушить символическое наследие ДР, то есть кажущийся очевидным факт, что Ельцин олицетворяет демократию и либерализм и что об этих понятиях следует судить по его политическим действиям[494].

На первый взгляд, победа Ельцина осенью 1993 года была победой и либеральных интеллектуалов: красно-коричневая угроза была надолго побеждена, власть «демократических» лидеров – закреплена новой Конституцией. Но последствия оказались горькими для тех, кто поддерживал Ельцина. Поставив себя на службу российскому руководству, многие советские либеральные интеллектуалы, в том числе несколько лидеров ДР и некоторые из самых известных представителей интеллигенции, помогли убедить население, что Ельцин и его правительство являются истинным воплощением демократических идеалов, если не демократами на практике. Таким образом, они создали институциональные и символические условия – концентрацию власти и ассоциацию своих идеалов с авторитарной и коррумпированной политикой – для собственной политической маргинализации и исчерпания своего политического проекта.

Либеральная интеллигенция с ужасом восприняла головокружительное падение с высот общественного обожания, которым была окружена в годы перестройки. Ненавидимая большинством населения, которое называло их «дерьмократами», и презираемая новой бизнес-элитой, которой не нужны были их нравственные идеалы, либеральная интеллигенция, возглавившая демократическое движение, была окончательно оттеснена на обочину постсоветской политической жизни, в основном в сферу правозащитной деятельности или в академические круги. В 1994 году мобилизация некоторых из них против войны в Чечне была практически проигнорирована как правительством, так и населением. Преобладание либеральной интеллигенции в публичной сфере закончилось.

В 1994 году лидеры ДР были вынуждены распустить коалицию, подорванную демобилизацией членов движения и оставленную российским правительством, которое полностью потеряло к ней интерес после неудовлетворительных результатов на выборах в декабре 1993 года. В последующие годы было предпринято несколько попыток создать новую организацию по типу ДР, но новый конституционный строй сделал эту задачу практически невыполнимой, поскольку чрезвычайно широкие полномочия, предоставленные президенту, защищали его от давления законодательной власти и снижали влияние мобилизации масс.

В новом конституционном порядке, основанном в декабре 1993 года, дилемма между консолидацией и автономной оппозицией отныне приобрела форму альтернативы между сотрудничеством и незначительностью. Таким образом, основное различие между российскими либеральными партиями 1990‑х годов заключалось в их отношениях с исполнительной властью: если «Яблоко» принципиально выбрало оппозиционный путь и значение партии во многом зависело от степени внимания к ней со стороны правительства, то либеральные партии власти (а именно «Выбор России», «Демократический выбор России», «Правое дело», «Союз правых сил») придерживались «умеренной» стратегии поддержки и сотрудничества с властью, что обеспечило их (недолгое) существование, несмотря на весьма низкую поддержку населения. Эта двойственность среди либеральных партий закончилась после того, как в 2000 году Кремль создал единую партию власти – «Единую Россию», призванную собрать сторонников власти по всему идеологическому спектру. После сокрушительного поражения на парламентских выборах 2003 года все либеральные партии были окончательно стерты с электоральной карты страны на федеральном уровне. С тех пор они так и не оправились.

Помимо маргинализации либеральной интеллигенции и активистов, концентрация власти в руках «просвещенного» реформатора имела более пагубные и долгосрочные последствия для зарождающейся российской демократии, существенно подорвав чувство политической эффективности граждан. Узаконив идею о необязательности демократических процедур, поскольку оппозиция представляет собой экзистенциальную угрозу реформам, советские либералы невольно дали понять населению, что ради его же блага оно должно быть лишено возможности отстаивать свои требования через такие спорные формы политического участия, как демонстрации, партийные организации и забастовки, которыми оно пользовалось в период поздней перестройки. Об этом свидетельствует сравнительное исследование, проведенное политологом Даниэль Люсье на примере постсоветской России и постдиктаторской Индонезии. Оно показывает, что граждане, которые не видят политической смены через выборы, теряют веру в свою способность влиять на политические результаты и, как следствие, предпочитают патриархальные формы участия, такие как написание жалоб и обращений к властям, оставляя элиту действовать без ограничений[495]. В этом смысле покорность россиян демократической эрозии в последующие годы не следует связывать с якобы атавистической апатией, унаследованной от советских времен, – это предположение было явным образом опровергнуто во время перестройки. Напротив, эта покорность тесно связана с ощущением политической неэффективности, которое возникло в первые годы нового режима. «Отдавая предпочтение результатам, а не процедуре, – пишет Люсье, – россияне позволили политическим элитам уничтожить потенциально демократические политические институты»[496]. При этом россияне послушно следовали примеру своей бывшей моральной элиты, позднесоветской интеллигенции.

Нравственная перспектива советских либералов обусловливала их стратегический выбор, но не предопределяла его как четкая и однозначная доктрина. Поэтому понимание дилемм, с которыми сталкивались советские либералы в отношениях с реформаторской властью, было бы неполным без изучения причин, побудивших некоторых из них тщетно поддерживать стратегию автономии демократического движения. Эти аргументы, кратко затронутые в данной главе, заслуживают гораздо большего внимания, поскольку они были в значительной степени забыты и, таким образом, представляют собой одно из утраченных интеллектуальных наследий политического возрождения эпохи перестройки. Этому посвящена следующая глава.

Глава 7

Забытые проекты демократической оппозиции

Демократы, станьте же, наконец, демократами!

Юрий Буртин, 1992 год[497]

В конце перестройки в коалиции ДР наблюдались различные тенденции. С одной стороны, проправительственные лидеры коалиции, такие как Глеб Якунин и Лев Пономарев, претендовали на прагматизм, оправдывая концентрацию власти в руках президента, которую они считали необходимой для победы над красно-коричневой угрозой. С этой точки зрения прагматизм должен был стать отличительной чертой профессионального и зрелого политического действия, свободного от наивных иллюзий идеалистов. С другой стороны, Юрий Буртин и другие влиятельные деятели ДР осуждали прагматизм и призывали к идеализму, утверждая, что политика – прежде всего вопрос принципов. Идеализм, по их мнению, означал подчинение практики политики высоким идеалам. Если следовать этому различию между прагматизмом и идеализмом, то поддержка значительной частью либеральной интеллигенции концентрации власти в руках «просвещенного» реформатора в 1991–1993 годах означала бы отход от их моральной перспективы эпохи перестройки. Эта точка зрения, с гордостью принятая в позднюю перестройку самозваными «серьезными экспертами» вроде Миграняна, стала общепринятой среди демократических лидеров в 1990‑е годы. Такие деятели, как мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и мэр Москвы Гавриил Попов, подчеркивали свой собственный «прагматизм», противопоставляя себя бывшим коллегам по демократическому движению, которые из верности устаревшим идеалам сохраняли скептическое отношение к формирующемуся режиму[498].

В научной литературе эта полемическая позиция нашла более развернутое выражение в том, что я назвал во введении к этой книге тезисом о негативности – направление в историографии перестройки, которое подчеркивает отсутствие у советских либералов конструктивной программы, объясняя, почему после 1991 года они были быстро отодвинуты на второй план и заменены технократами. Недавний пример такой точки зрения представляет политолог Владимир Гельман, утверждающий, что в 1990‑е годы в России, в отличие от ее восточноевропейских коллег, произошел «развод» между старыми демократами-моралистами и молодыми циничными либералами[499]. Гельман полагает, что если «демократы без либерализма» были интеллектуальными шестидесятниками, преследующими гуманистические идеалы, но в лучшем случае наивными, а в худшем – некомпетентными в решении реальных проблем, то «либералы без демократии [и] без иллюзий» были технократами-семидесятниками, которые видели конкретные пути преобразований, не строя «воздушные замки». По мнению Гельмана, этот поколенческий и интеллектуальный разрыв объясняет расхождение политических траекторий: прагматичные либералы поддержали Ельцина, а демократы-идеалисты дистанцировались от него и принципиально сопровождали неумолимый спад «Яблока» в политическую маргинальность.

Более того, различие между прагматизмом и идеализмом предполагает, что сторонники укрепления власти исключают моральные соображения из своих политических обязательств, в то время как сторонники автономии демократического движения отстаивают чисто моралистическую программу. Однако все обстоит сложнее. В предыдущей главе мы уже видели, что безоговорочная поддержка Ельцина Чудаковой, Карякиным, Лихачевым и многими другими основана именно на моральном видении политической жизни, на концепции демократической власти, воплощающей некую нравственную сущность. Их аргументы имели мало общего с технократическими теориями экономистов, возглавлявших поддерживаемое ими правительство. И наоборот, не все сторонники демократической оппозиции были идеалистами, готовыми пожертвовать политической эффективностью ради моральных принципов. Одни предлагали создать «нравственную оппозицию», другие рассматривали демократическую оппозицию Ельцину как сугубо прагматическую стратегию. В данной главе мы рассмотрим различные предложения, которые, надо сказать, были в значительной степени забыты. В 1992 году сторонники стратегии автономии демократического движения проиграли сторонникам Ельцина внутри ДР и впоследствии перестали играть значительную роль в политике. Среди наиболее известных из них Афанасьев и Баткин ушли из активной политики, в основном посвятив себя научной деятельности, а Буртин продолжал комментировать политику как журналист, так и не сумев создать новый вариант ДР на более автономной основе. Сегодня мало кто помнит диссидентское крыло ДР, стремившееся к созданию демократической оппозиции. Насколько нам известно, аргументы этих авторов не были предметом ретроспективного исследования ни в России, ни за рубежом. Поэтому нам представляется важным изложить ход их мысли, тем более что для наших целей она представляет двойной интерес. Во-первых, это позволяет опровергнуть широко распространенную сегодня в России идею о том, что поддержка «просвещенного» авторитаризма и компрометация демократического дела непосредственно проистекают из политического мышления либеральной интеллигенции. Однако эта политическая мысль не является монолитной, она включает в себя несколько противоречивых тенденций, среди которых преобладала не обязательно наиболее аргументированная и не обязательно наиболее популярная. Следует помнить, что Афанасьев, Баткин и Буртин, до того как в 1992 году при описанных выше обстоятельствах их отстранили от политической борьбы, были весьма влиятельными интеллектуалами в демократическом движении, являвшемся осенью 1991 года главной политической организацией страны и имевшем почти 7 млн сторонников и 300 тыс. активных членов. Поэтому то, что говорили эти интеллектуалы, было далеко не конфиденциальными и маргинальными идеями, представляющими лишь археологический интерес. Они предлагали реальные политические проекты, которые, несмотря на то что проиграли, могли бы вдохновить современную политическую мысль или, по крайней мере, научить людей, как не повторить некоторые ошибки советской либеральной интеллигенции в период перестройки. Во-вторых, изучая эти протестные идеи, мы можем в сравнении лучше понять относительную неопределенность пути, выбранного ДР и многими либеральными интеллектуалами после 1991 года, особенно в том, что касается роли морали в оправдании авторитаризма. Идеи Юрия Буртина и Леонида Баткина иллюстрируют разное видение демократической оппозиции в ее отношении к морали: Буртин возлагал надежды на создание моральной оппозиции и критиковал прагматизм российских лидеров, а Баткин заявлял о себе как о прагматике и предостерегал демократов от политики, подчиняющейся моральным императивам. Образцовый характер этого различия объясняет наше решение сосредоточиться на этих двух авторах, оставляя в стороне Афанасьева, который заимствует аргументы как Буртина, так и Баткина.

Буртин и нравственная оппозиция

Юрий Буртин был согласен с преобладавшим в среде либеральной интеллигенции мнением о конечных целях реформ – утверждении рынка и демократии. Расхождения возникали при определении конкретных действий, которые должны привести к этим целям: «Вопрос – в том, кем, как, в чьих непосредственных интересах и за чей счет оно будет совершенно. Вопрос: станем ли мы все хозяевами своих судеб или же только сменим хозяина – на некий никому не ведомый срок?»[500] К вопросу о власти, который ставили советские либералы начиная с 1989 года, – кто и, следовательно, какие будет принимать решения, – Буртин добавлял еще два: интересы, которым служат реформы, и способность народа распоряжаться своей судьбой. Эти вопросы были навеяны его видением советского общества, которое разделено на два класса с противоречивыми интересами: народ, который хочет жить в условиях свободы, и номенклатура, которая хочет доминировать над народом. Он анализировал советское общество в следующих терминах:

В отличие от современного капитализма, где тенденция к стиранию социальных различий заходит все дальше и дальше, «реальный социализм» до конца своих дней оставался ярко выраженным классовым обществом. Не в том смысле, что в нем, как учил нас товарищ Сталин, было два класса и одна прослойка. Куда более важный водораздел проходил совсем по другой линии, отделяя партийно-бюрократическую верхушку, «номенклатуру», «новый класс» (по М. Джиласу) от всего остального люда[501].

Как и многие другие либеральные интеллектуалы, ставшие политизированными в 1960‑е годы под влиянием тезисов о «новом [бюрократическом] классе» в социалистических обществах, Буртин считал, что номенклатура сознательно стремится замедлить реформы в сторону демократии и рынка, поскольку они подрывают ее власть и связанные с ней привилегии. Эта антибюрократическая точка зрения сопровождается особой чувствительностью к делу «народа» – сообразно тому, что чувствовали народники, рассматривавшиеся как исторический образец. Для Буртина перестройка была демократической лишь в той мере, в какой исходила из «революции снизу», то есть для народа и силами народа. По его мнению, демократия и рынок – это механизмы политической и экономической саморегуляции общества, поэтому они не могут быть введены сверху, тем более номенклатурой. Именно поэтому Буртин одним из первых выступил против горбачевского проекта демократической консолидации под руководством просвещенного реформатора, осудив в 1989 году «новую партийно-бюрократическую диктатуру партии с инициатором перестройки во главе»[502]. Для него консолидация демократических сил вокруг реформатора была невозможна, поскольку означала бы примирение непримиримого: «интересов народа» и «интересов коррумпированной и паразитической бюрократии»[503].

Однако дихотомия, которую проводил Буртин между народом и номенклатурой, не просто вопрос интересов. Когда речь идет об оценке политических акторов и олицетворяемых ими сил, «объективные» критерии их «социальной природы» тесно сливаются с «субъективными» критериями их моральных качеств. В этом вопросе Буртин разделяет с большинством либеральной интеллигенции представление о морали как об искреннем проявлении личной совести. В третьей главе мы увидели, что эта концепция мотивирует неприятие ценностей и аргументов оппонентов либералов как признаков лицемерия. Моральное неприятие Буртиным любого компромисса с «врагами демократии» направлено против того, кого он видел их лидером, – Горбачева. Если Горбачева не любит народ, писал он в январе 1991 года, то это прежде всего из‑за его «личных качеств», которые Буртин определял как «властолюбие, самодовольство, изворотливость, неискренность, отсутствие в его бесконечных речах живого интереса к людям, не раз продемонстрированная душевная черствость»[504]. Как и Сталина, и Гитлера, по его словам, Горбачева характеризовала «полная свобода от нравственных критериев в политике»[505].

Год спустя хор славословий в адрес Горбачева со стороны либеральной прессы, когда он окончательно ушел с поста Президента СССР, ничуть не поколебал Буртина, который продолжал осуждать его «в смысле свободы от нравственных правил, в смысле лицемерия, хитрости, обмана, безразличия к жизни и судьбам рядовых людей»[506]. Ельцин же, напротив, показался ему «гораздо более человек, чем Горбачев»[507]. Однако через несколько месяцев Буртин окончательно расстался с иллюзиями относительно политики Ельцина. Он стал утверждать, что то, что поначалу принял за «ошибки» российского президента, на самом деле оказалось последовательной политикой. Эта политика – продолжение «революции сверху» через переход «от партократии к плутократии»[508]. Одним словом, это предательство народа и приход к власти новой номенклатуры в союзе со старой: «Если [выразиться] одной фразой, то вот она: демократическая революция ушла в песок, плоды ее победы присвоила старая и новая номенклатура, а надежды народа вновь оказались обманутыми»[509].

Снова начать с себя

По мнению Буртина, недостаточно осуждать плутократическую природу новой власти в России. Нужно видеть, что она стала возможной благодаря более глубокому явлению с более масштабными последствиями – моральному банкротству самих демократов. Именно мы, говорит он своим читателям, в основном представителям либеральной интеллигенции, несем главную ответственность за компрометацию демократии в глазах народа: «Наша, и ничья больше, вина в том, что слово „демократы“ употребляется нынче либо в кавычках, либо с присовокуплением „так называемые“, либо просто в бранном смысле и переиначивается в „дерьмократов“»[510]. И в том, что коммунистам и националистам удается представить себя защитниками народа, тоже виноваты демократы[511]. В этом моральном банкротстве демократов Буртин видит признак их склонности к «прагматическому» восприятию политики в ущерб императивам совести:

мы усвоили, что в политике прежде всего нужно быть «реалистами», что «политика – это искусство возможного» (как часто наши «политологи» за последние годы с важным видом повторяли эту фразу!), искусство прагматики, компромисса, лавирования и балансирования, честность же, искренность, человечность – это нечто из области наивных, детских представлений, неприличных в серьезном политическом обиходе[512].

«Действительно демократическая политика», настаивает он, не может быть «ни безнравственной, ни „полунравственной“, ни безразличной к нравственности», поскольку «не целью, а качеством средств в решающей мере определяется результат любой политической деятельности»[513]. Именно поэтому, продолжает он, «только честная политика, основанная на твердых нравственных принципах, способна быть по-настоящему эффективной»[514]. Начиная с 1992 года Буртин неоднократно подчеркивал, что в политике «принципы» важнее «программ». По его мнению, демократы были слишком озабочены программными вопросами: должна ли демократия быть социал-демократической или либеральной, должна ли республика быть президентской или парламентской? Эти споры, по его мнению, заслоняли главное – принципы политического действия. Он уточнял, что не имел в виду ни «безличные» принципы, такие как разделение властей, ни принципы, которые отстаивали ортодоксальные коммунисты, такие как Нина Андреева, и которые на самом деле были не более чем «официальными догмами»[515]. Принципы, которые Буртин хотел бы возродить, – это прежде всего «этический самоконтроль» и способность «сказать решительное „нет“ политиканству, пустословию, корыстолюбию, карьеризму». Принципы, которые были бы характерны для людей «диссидентского склада» и, в частности, для Сахарова, «высокому примеру» которого он призывает следовать[516]. Как было показано в третьей главе, эти принципы, основанные на гармонии совести и действия, либеральная интеллигенция считала необходимыми атрибутами самореализации. Но в отличие от многих близких ему людей, Буртин считал, что соблюдение этих принципов необходимо и для осуществления власти. Еще более оригинально для того времени то, что источник этих принципов он видел в чувстве, явно навеянном ему народнической перспективой: долг перед народом. Это чувство должно было стать залогом нравственных принципов:

Русская интеллигенция, особенно со времен Чернышевского и Писарева, не жила без острого чувства ответственности перед народом, своей неоплатной «задолженности» людям, по слову Твардовского. И вот когда это чувство, составляющее ее духовную суть, питавшее дух народников и земцев, дух Чехова и Короленко, Твардовского и Сахарова, ослабло в нас, то мы как бы лишились иммунитета и остались беззащитными перед заразой безнравственности, бессердечия, тщеславия, поверхностности, пустозвонства, политиканства[517].

Буртин, по-видимому, полагал, что чувство долга перед народом обязательно вытекает из проявления личной совести, поскольку его главная рекомендация всем демократам – воспитание своего «внутреннего человека» таким образом, чтобы моральные правила стали «естественной нормой собственного жизненного поведения». Вместо того чтобы обвинять в бедах страны коммунистов, националистов или даже Ельцина, демократы должны были «начать с самих себя. С суда над собой. С личного примера бескорыстия, самоограничения, нестяжательства»[518]. И только при этом условии они смогли бы вернуть себе доверие народа. Именно поэтому, настаивал Буртин, демократическая оппозиция, появления которой он ожидал, должна была быть прежде всего «оппозицией нравственной», выдвигающей моральные принципы прежде любой политической программы[519].

Обратно к диссидентству

Как мы видели во второй главе, в 1987 году Буртин критиковал националистически настроенную интеллигенцию за упрощенный взгляд на реальность, когда она связывала упадок общества с личным моральным банкротством. Недостаточно, писал он тогда, просто «начать с себя» и воспитывать личную совесть, поскольку это не устраняет основную социальную причину, являющуюся условием всех индивидуальных моральных неудач, – причину, которую он называл в то время сталинизмом. После распада СССР Буртин продолжал атаковать сталинскую систему, которую теперь обозначил как «государственный социализм», сохранившийся в постсоветской России несмотря на все идеологические и институциональные изменения, демонстрируя удивительную способность к метаморфозам:

Система-змея, одним движением сбрасывающая с себя старую (в частности марксистско-ленинскую) кожу и недурно чувствующая себя в новой. Система-ящерица, ускользающая от преследователя, оставив у него в руках только свой хвост. Система-оборотень, умеющая как угодно менять свой внешний облик, сохраняя суть[520].

По мнению Буртина, первое поколение демократических политиков было морально «катастрофическим образом неподготовленным» к руководству страной именно потому, что они вышли из сталинской системы, «где человек был тотально несвободен, нравственность была как бы вне закона и пряталась по углам»[521]. В 1993 году Буртин дошел до того, что заявил, что это поколение уже слишком скомпрометировано и что работу по установлению демократии приходится «начинать как бы сначала, почти с нулевой отметки»[522]. Однако с учетом масштаба задачи методы действия, определенные Буртиным, выглядели довольно скромными. В 1989–1991 годах он призывал к тому, чтобы Горбачеву и КПСС помешала политическая оппозиция, опирающаяся на широкую народную мобилизацию и собственную программу. После 1991 года он предлагал вытеснить «плутократов» с помощью моральной оппозиции без четкой программы, основанной на публичном выражении личной совести.

Это предложение означало возврат к политической стратегии доперестроечного диссидентства, которое через нравственный пример и протестную речь обличало нарушения советской властью собственных норм и ценностей, не ставя их под сомнение. Собственно, в постсоветскую эпоху именно люди «диссидентского склада», как сказал бы Буртин[523], занимались стратегией «нравственной оппозиции» новой власти, особенно после первой чеченской войны. Многие западные наблюдатели увидели в этой активности перспективу для создания российского гражданского общества и демократии. Однако в отсутствие постоянных политических представителей, опирающихся на сильную народную легитимность, эта моральная и правовая оппозиция оказалась очень хрупкой перед нападками государства, когда оно в конце концов устало от нее. Наконец, следует отметить, что слабость такого рода оппозиции дает аргументы тем демократам, кто опасается бессилия обезоруженной совести и считает, что для более эффективной защиты демократии иногда необходимо поступиться своими принципами.

Баткин и прагматическая оппозиция

В мае 1992 года ушедшие в отставку лидеры ДР, сторонники стратегии демократической оппозиции, организовали в Российском государственном гуманитарном университете[524] круглый стол для обсуждения перспектив демократического движения с другими представителями либеральной интеллигенции. Леонид Баткин открыл дискуссию анализом политической ситуации, очень похожим на анализ Буртина:

Становится все более очевидным, что мы видим наяву знакомый сон. Ельцинское руководство и его политика повторяют с ужасающей, только во сне возможной точностью то, что происходило недавно в горбачевское время. Был партийный реформатор, в глазах страны и мира персонифицировавший идею движения вперед, к реформам, – Горбачев. Теперь во главе России другой реформатор – Ельцин… Раньше так называемые демократы возглашали: что же делать, господа, надо поддержать Горбачева, иначе – не дай Бог! Теперь же восклицают: давайте сплотимся вокруг Ельцина, иначе придут Стерлиговы, Бабурины, Астафьевы, Анпиловы, будет весьма скверно. А тем временем Б. Н. Ельцин маневрирует, как некогда Горбачев, и, продолжая твердить о нерушимой приверженности реформам, дрейфует вправо и вправо… Речь не о личности и субъективных намерениях Ельцина, речь о политике, номенклатурной «приватизации» за счет населения, об уступках ВПК и национал-патриотической окраски государственной политике, поссорившей Россию со всеми соседями, о реставраторской идеологии, расцветающей, что ни говори, «при Ельцине»[525].

Как и Буртин, Баткин считал, что Ельцин продолжает дело Горбачева. Как и Буртин, он осуждал повторяющуюся тенденцию демократов стремиться к укреплению реформаторской власти, а не к формированию автономной оппозиции. Но, в отличие от Буртина, он далек от мысли, что решение проблемы лежит в «нравственной оппозиции». Для Баткина такая оппозиция уже существует, и проблема как раз в том, что она только нравственная. Рассказывая о небольшой группе «Независимая гражданская инициатива», которую он создал вместе с коллегами и друзьями, он говорит: «Мы вынуждены, увы, переходить в оппозицию. Пока что „мы“ – всего лишь отдельные люди, почему и оппозиция носит скорее идейный и моральный характер»[526]. По его мнению, нравственный характер оппозиции – признак ее слабости, неспособности добиться того, чтобы ее услышали власть имущие. Критическая позиция Баткина в отношении роли морали в политике обусловлена его оригинальной концепцией политики, которая была одновременно «прагматической» и строго демократической – редкое для того времени сочетание.

Открытый вопрос о власти

Леонид Баткин разделял универсалистскую точку зрения большинства либеральной интеллигенции того времени, утверждавшей, что перестройка должна положить конец претензиям СССР и России на исключительное место в мире и в истории и повести страну по пути «мировой цивилизации». Отличительной особенностью баткинского видения этого вопроса является то, что он считал, что историческая необходимость такой модернизации не дает положительного ответа на вопрос о власти, а, напротив, ставит этот вопрос демократическим образом, так, что он остается открытым. Хотя эта идея демократической открытости и не стала предметом детального теоретического анализа, ее можно обнаружить в нескольких местах его работ периода перестройки, которые мы здесь выделяем.

Для Баткина открытие вопроса о власти связано с четким разделением общества как сферы, в которой формируются экономические интересы, и политики как публичной сферы, в которой интересы выражаются и противостоят друг другу. В длинной статье 1988 года в сборнике «Иного не дано» Баткин прославил «возвращение реальной и открытой политики» как «главное условие перестройки», ставшее возможным благодаря «разгосударствлению жизни». Именно потому, что государство отделяется от общества, объяснял он, оно делает возможной политику:

с конца 20‑х годов [политика] из жизни нашего общества исчезла. Исчезла политика как специфическая современная сфера человеческой деятельности, в которой проявляются и сталкиваются различия интересов классов и групп, происходит прямое публичное сопоставление позиций и отыскиваются способы привести их к некоему динамическому компромиссу. Политика исчезла – и поэтому все стало «политикой»[527].

Формула «перманентной перестройки перестройки», которую он предлагает в этой статье, подразумевает не просто радикализацию горбачевской программы, а постоянное оспаривание официальной политики как условие существования политической жизни. Западному читателю это может показаться очевидным, поскольку в устоявшихся демократиях такое оспаривание является частью повседневного опыта политических конфликтов. Как отмечал Баткин, в обществе, «полном жизни», споры вокруг реформ должны продолжаться столько же, сколько и сами реформы, то есть вечно, поскольку общество находится в постоянном движении[528]. Следует, однако, отметить, что эта идея звучала оригинально в среде советских либералов, которые часто опасались, что политический конфликт будет угрожать реформам, и поэтому стремились закрепить власть реформатора. Баткин неустанно борется с соблазном бесконфликтной демократии. В своей статье 1988 года он защищал первых демократических активистов от экономиста Гавриила Попова[529], который обвинял их в том, что они играют на руку реакции, дестабилизируя Горбачева. Сперва Баткин настаивал на стратегических соображениях: чтобы реформатор не стал заложником «правых», которые без колебаний оказывали на него давление, его нужно было сдвинуть «влево»[530]. Затем, более основательно он утверждал, что конфликт интересов на публичной арене следует трактовать не как симптом нестабильности, а как признак зарождения подлинной политической жизни, которой демократы должны воспользоваться, чтобы побудить реформатора к осуществлению обещанных преобразований.

Через год, летом 1989-го, Баткин выступил с яростным опровержением утверждений Андраника Миграняна и Игоря Клямкина о том, что реформы могут быть осуществлены только «железной рукой». В частности, идее авторитарного перехода он противопоставил теоретический аргумент, продолжающий идею «открытости» политики. Баткин отмечает, что «вопрос о власти – кто и, следовательно, какие будет принимать решения – был окончательно поставлен после первой сессии Съезда СССР»[531]. Баткин настаивал на том, что этот вопрос должен оставаться открытым, поскольку, в отличие от других социальных вопросов, он не имеет рационального решения:

Вот это и есть не то чтобы главная, а единственная, можно сказать, проблема. Потому что все остальные проблемы, даже наитягчайшие, имеют все же некие рациональные способы решения. И нам об этих способах кое-что известно, судя по опыту хотя бы других стран. А вот вопрос о механизме передачи власти никак не решается рационально в переходной исторической ситуации, вроде нашей[532].

Из дальнейшего текста становится ясно, что эта рациональная неопределенность свойственна не только «переходной исторической ситуации», но и характерна для политической сферы в целом, что отличает ее, в частности, от экономической сферы. Что касается последней, то Баткин, как и большинство либеральных интеллектуалов, считал, что рыночная экономика соответствует природе человека[533]. Но что касается политики, то Баткин отвергал любой детерминизм, который предлагал бы решить вопрос о власти раз и навсегда. Однако он не был релятивистом. Он не сомневался в том, что СССР должен импортировать западную модель парламентской демократии. Однако Баткин рассматривал демократию с агонистических позиций, считая конфликт неизбежным и даже желательным фактом жизни:

Историки напишут: «В 1988–1989 годах в СССР вернулась политическая жизнь». Вопрос о власти, разумеется, не «решен», но это-то и замечательно, поскольку после 1918 года он всегда имел готовое и абсолютное не подлежащее обсуждению решение. Теперь впервые он кое-как поставлен. При условии свершившегося демократического выбора этот вопрос – хотя бы предварительно, в принципе, – становится нормативно открытым, то есть действительно постоянным вопросом, и в этом смысле уже решен[534].

Быстрый темп событий перестройки не оставлял Баткину, как и другим участникам демократического движения, времени на развитие своих идей, кроме «экспресс-анализов», которые он сочинял «с лихорадочной быстротой» в ответ на конкретные ситуации[535]. Спустя два года после дискуссии о «железной руке» обличение Мариэттой Чудаковой склонности Баткина к «блуду борьбы» дало ему еще одну возможность объяснить свою концепцию демократии, которая оставляла бы вопрос о власти открытым. Вначале он заявляет, что способен «разделить опасения насчет реванша реакции и хаоса» и понимает «жажду социального согласия»[536]. Но Баткин утверждает, что достичь приемлемых компромиссов можно только в «нормальной, цивилизованной политической борьбе», а не путем консолидации общества вокруг власти реформаторов. Как и в 1988 году, он настаивает на важности сохранения автономии общества – как и многие другие, теперь он называет его гражданским. Гражданское общество, заявляет он, никогда не должно ставить себя на службу государству, даже если оно якобы преследует самые благородные цели. Нет такого «сродства» с властью, которое позволило бы демократическому движению признать российских лидеров «нашими», как утверждает Чудакова:

Вот уж истинно «наше» проклятущее обыкновение: либо ненавидеть власть, либо возглашать о «сродстве» с ней, о «любви» к ней… Отвечу…: «нашей власти» не бывает. Нигде! Во всяком случае, при демократии. У власти своя функция и свой интерес, и она вполне понятна и оправданна в своем желании управлять без помех. Помеха же – собственно, мы, то есть общество, в котором у рабочих, профсоюзов, прессы, предпринимателей, крестьян и т. д., у всех и каждого тоже своя функция и свой интерес. Бывает – будет так же и в России! – «наша демократия», совпадающая со всем этим полем столкновения и сопоставления интересов, в том числе специфического интереса исполнительной власти. Но не «наша власть» (ежели живем не при тоталитаризме)[537].

Этот отрывок подчеркивает основное расхождение Баткина со сторонниками укрепления власти реформаторов: демократия не может быть воплощена во власти, поскольку она заключается именно в постоянной открытости вопроса о власти. Таким образом, защита демократии от ее противников означает культивирование условий, при которых конфликт интересов может возникнуть на общественной арене, а не попытку разрешить его во имя реформ, какими бы благородными они ни были.

Чудакова, напомним, выступала за введение «моратория» на критику демократических лидеров с целью сохранения доверия населения к демократии. По мнению Баткина, такая безоговорочная поддержка реформаторского правительства подрывала механизм, с помощью которого гражданское общество могло бы реально помочь правительству противостоять давлению консерваторов и провести обещанные реформы. Баткин, который в то время еще верил в обещания российского президента, заключил: «Поможем реформам правительства Ельцина, говорю я, тем самым, что, простите, сумеем быть все же умными, демократически принципиальными, при необходимости – и оппозиционными»[538]. Как и Буртин, Баткин настаивал на том, что демократическая оппозиция должна основывать свои позиции на «принципах». Однако смысл, который он вкладывает в это понятие, далек от соображений личной совести и нравственного императива «начать с себя». Для Баткина политические принципы – это принципы действия, и поэтому они в высшей степени прагматичны.

Прагматизм демократических принципов

В 1988 году в статье «Возобновление истории» Баткин выступил с нападками на концепцию гласности, распространенную в то время среди либеральной интеллигенции. Утверждалось, что общественная критика служит демократии, поскольку очищает общество от пороков, подвергая его выражению истины, вдохновленной совестью. Эта новая возможность самовыражения чрезвычайно ценна, признает Баткин, но она питает апатию, если не воплощается в реальные изменения:

Если правду можно выговорить на всю страну – это уже, конечно, очень и очень немало! [Но] если самая неподдельная и выстраданная правда, о которой ныне дозволено вопить в пустыне, ничего в пустынности ландшафта не меняет (а ведь раньше думали: только бы напечатать, только бы сказать открыто и громко, чтобы расслышали повсюду!) – это лишь усиливает общественную апатию. «Ну, напечатали. Ну, и что дальше? А ничего»[539].

Баткин также предостерегал своих коллег и друзей от моральной непримиримости, на которой основывалась их концепция гласности. В частности, он нападал на распространенную в то время среди либеральной интеллигенции идею о том, что гласность должна положить конец лжи и «полуправде» – термин, используемый для обозначения нюансированных суждений, не отвечающих высшему критерию фактической и моральной истины. Однако, по мнению Баткина, такая бинарная перспектива опасна, поскольку закрепляет принцип дискриминации дискурса и потенциально – цензуру:

Итак, да здравствует гласность. Но – какая и для чего? Ответы не так просты, как может показаться. Стало уже общим местом, что полуправда – худший вид лжи. Понятно, что и ограничение правды «только» на 1/100 или на 1/1000, а не на половину, та же ложь в политике, как и в науке. Тут дело в самом принципе ограничения. И, пожалуй, для политики – дело даже не в безнравственном принципе, а в его институционализации… Даже если инстанции запрещают искажать правду, это смертельно опасно для правды. Поскольку получается, что некто заведомо владеет критериями, позволяющими отличать правду от ее искажений. Нет уж, пусть каждый будет волен врать – и каждый волен указать на вранье[540].

Позиция Баткина в отношении гласности показывает, какую роль он отводил в демократии истине, внушаемой личной совестью. Для него демократия не режим торжества истины над ложью, а режим институционализации неизбежного конфликта интересов. В пятой главе мы увидели, что подобное отрицание верховенства моральных критериев в политике характерно и для сторонников теории авторитарного перехода к демократии. Так, например, Мигранян и Клямкин вполне согласны с Баткиным в том, что великие моральные принципы относятся к областям, чуждым политике, а именно к интимной области личной совести и умозрительной области размышлений о философии и искусстве. Баткин пишет: «Искусство и дух – это искусство и дух. Не меньше! Но, конечно, и не больше. Не духом единым жив человек, и хлеб его насущный для судеб духа небезразличен. Оживление советской прессы и культуры уже само по себе примечательно и превосходно. Однако оно должно стать прелюдией дальнейших и всеобъемлющих социальных перемен»[541]. Таким образом, он выступил против распространенной среди советской интеллигенции типично романтической идеи о том, что искусство, как носитель высших идеалов, должно вдохновлять политические действия[542].

Для Баткина, как и для Миграняна и Клямкина, отказ от идеи, что голос совести должен руководить политикой, является признаком «реализма» и «прагматизма». Но, в отличие от Миграняна и Клямкина, Баткин все же отстаивал необходимость следования демократическим принципам. Для него эти принципы не идеалы, проистекающие из личной совести, а принципы действия, вытекающие из самих требований политики. Именно поэтому он гневно осуждал тех, кто, прикрываясь прагматизмом, хочет ограничить демократию. Гавриилу Попову, который в 1988 году попросил неформалов умерить свои требования, чтобы не дестабилизировать реформаторский строй, Баткин ответил: «Нет ничего более прагматичного (моральной и правовой стороны дела я сознательно не касаюсь), чем спокойное удовлетворение подобных ненасильственных и не противоречащих принципам социализма требований», исходящих от общества, а не ожидание, пока они примут незаконные формы[543]. В практических интересах реформаторов, утверждал он, приветствовать возникновение политической жизни во всей ее конфликтности, поскольку она с большей уверенностью ведет к реформам, чем «укрепленная» власть, доминирующая над послушным обществом: реформатор, не имеющий мобилизации «слева», неизбежно становится заложником сил «справа»[544].

Баткин не согласен с претензиями новых политологов на отказ от демократических принципов во имя исторических императивов модернизации. По его мнению, политика, подчиненная неполитической необходимости, не заслуживает даже названия политики, не говоря уже об эпитетах «прагматическая» или «реалистическая». Этот аргумент он подкрепляет апологией «искусства политики», которая, как мы можем предположить, была навеяна его опытом как специалиста по итальянскому Возрождению, настолько это «искусство» напоминает макиавеллистскую концепцию доблести (Virtù). Баткин определяет его как «умение ощутить и реализовать в каждый момент, в каждой подвижной ситуации нужную новую меру возможного»[545]. По мнению Баткина, настоящий политик не должен делать себя слугой исторической необходимости – фортуны (fortuna), продолжая сравнение с Макиавелли, – которая находится вне его и проявляется в наличии или отсутствии исторических условий, предшествующих действию. Размышляя над знаменитой фразой Бисмарка о том, что политика – это «искусство возможного», он писал:

Мы хотим быть реалистами. Мы смолоду запомнили, что «политика – это искусство возможного». То есть в этой сфере человеческой деятельности, при ведении государственных дел, не считаться с обстоятельствами – значит заниматься политикой, будучи плохими политиками. Однако что понимать под «возможным»? И почему потребно «искусство»? Чтобы подчиняться обстоятельствам, никакого искусства не требуется. Достаточно сушить весла и плыть куда несет. Если не считаться с обстоятельствами – значит быть плохими политиками, то подчиняться обстоятельствам – значит вовсе не быть политиками. Это оппортунизм, политиканство, житейская ловкость, все что угодно, но не политика в серьезном смысле слова[546].

Действительно, практика политики часто вдохновляется выдающимися примерами – Баткин, как мы видели, сказал только хорошее о западных парламентских демократиях, – но принципы, которыми она руководствуется, не являются моральными или историческими императивами, которые бы оправдывали окончательное решение вопроса о власти. Из этого следует, во-первых, что ни один лидер не может воплощать демократию независимо от своих действий. Поэтому Баткин предлагал поддерживать Ельцина только в той мере, в какой его действия демократичны, а не только за его личные качества как «честность» и «мужество», если воспользоваться критериями, приведенными Чудаковой. Это предполагает, во-вторых, что демократические принципы приобретаются в процессе политического действия и потому потенциально доступны каждому. Именно поэтому Баткин, ни в коей мере не разделяя чувства долга перед народом, присущего народникам типа Буртина, сохранял решительный оптимизм в отношении становления демократической политической культуры в России и приветствовал народную мобилизацию. Многим либеральным интеллектуалам, опасавшимся иррациональности и хаоса, порождаемых массовым участием в политике, он уверенно отвечал:

Народу достанет и разума, и эмоций. Не «народу» в мифологическом и риторическом значении, а, чтобы выразиться без ложного пафоса, населению, нам (разным), жителям страны, не таким уж, оказывается, инертным, глупым, способным разве что на «бунт бессмысленный и беспощадный», – а колоссально созревшим политически за какой-нибудь год с прошлого Марта – в значительной своей массе и во многих регионах. В частности, из «митинговой стихии» (за неимением многопартийности, независимой печати и пр.) именно и прорастают у нас на глазах (пусть не везде, не всегда) новое демократическое сознание – и решимость. Главные слова народом еще не сказаны. Больше не во что верить, и я в это верю[547].

Как и Буртин, Баткин в этом отрывке высмеивает знаменитую фразу Пушкина о русском бунте, которая, как мы отмечали в четвертой главе, была характерна для дискурса либеральной интеллигенции с ее страхом перед приходом масс в политику.

После смерти Сахарова либеральная интеллигенция единодушно отметила его нравственные качества: «пророк [который] порой словно бы не видел того, что рядом. Его глаза были фокусированы на даль», человек «высокой нравственности, духовности»[548]. Юрий Буртин, как мы уже говорили, также считал Сахарова «высоким примером» несгибаемого соблюдения нравственных принципов перед лицом компромиссов «прагматиков». Именно так видели Сахарова и сами «прагматики», но тем лучше для того, чтобы отвергнуть его предложения. Клямкин, например, отвергал позицию Сахарова как «лишь некий нравственный ориентир общества, его идеал», не указывающий на конкретный политический механизм достижения демократии и рынка[549]. Баткин, в свою очередь, отказался назвать демократические позиции Сахарова идеализмом: слишком большим подарком сторонникам авторитарных преобразований было бы дать им монополию на прагматизм. Он ответил Клямкину: «Сахаров, исходя из современных мировых реалий, предлагает не просто „нравственный“, но политический ориентир, именно так, на переходную эпоху. Не надо, коллеги, утешать себя: авторитаристские „модели“ враждебны этим ориентирам, и практическому, и нравственному»[550]. После смерти Сахарова Баткин осудил возведение его в ранг нравственной иконы:

О нем говорили: «мечтатель», «Дон Кихот», «идеалист», он-де просто толкует о том, что до́лжно, он не считается с реальностью. А Сахаров-то и был самым реалистичным, самым практичным политиком. Он исходил не только из того, что нравственно, из того, что до́лжно. Он прилагал к повседневным российским реальностям масштаб XX века <…> Поэтому он работал за либеральную парламентскую демократию, как за ту форму жизни, которая адекватна современному производству, современной науке, современному уровню общества. Он был практичен, потому что заглядывал дальше сегодняшней нашей ситуации. Он оставался реалистом, потому что был абсолютно чужд оппортунизму[551].

И Буртин, и Баткин ссылались на политическое наследие Сахарова, призывая демократов к созданию демократической оппозиции Ельцину. Но они представляли собой две совершенно разные фигуры бывших диссидентов, один – «идеалист», другой – «прагматик», и они наставляли, прибегая к разным аргументам. В то время как Буртин выступал за создание моральной оппозиции, основанной на личной работе каждого человека над своей совестью, Баткин отказывался связывать демократию с моральным императивом: по его мнению, она заключается в обеспечении практических условий для автономии общества от власти и тем самым для открытой и плюралистической политики.

Выходы за рамки дихотомии прагматизм – идеализм

Среди сторонников демократической оппозиции Ельцину нет единого мнения о роли морали в политике. Если Буртин считает, что в основе этой стратегии лежит возвращение морали в сознание каждого человека, то Баткин настаивает на том, чтобы не оставлять монополию на прагматизм сторонникам «железной руки», и рассматривает демократию как практическую процедуру, безразличную к моральным качествам граждан и лидеров. В этом контексте было бы упрощением противопоставлять «идеализм» критиков Ельцина «прагматизму» его безусловных сторонников. Одним словом, разделительная линия по вопросу о роли морали в политике проходит не так, как между сторонниками консолидации общества в поддержку реформаторов и сторонниками автономии демократического движения.

С одной стороны, Баткин и теоретики авторитарного перехода к демократии утверждали – по совершенно разным причинам – важность отделения сферы морали от сферы политики. Для Баткина политическая сфера должна была быть автономной, чтобы сохранить открытость вопроса о власти. Для Миграняна, Клямкина, Гайдара и других сторонников авторитарных преобразований политика должна была освободиться от морали, чтобы соответствовать императивам модернизации и государственной стабильности. Однако не стоит переоценивать значение этих двух типов антиморалистских взглядов в среде либеральной интеллигенции. Ведь, с другой стороны, большинство либеральных протагонистов в дискуссии о взаимоотношениях демократического движения и реформаторской власти демонстрировали расхождения, лежащие, по сути, в рамках моральной перспективы либеральной интеллигенции, идеалы, концепции и постулаты которой они разделяют, не считая разногласий. Для Буртина, как и для Чудаковой, политическая жизнь – бинарная борьба между теми, кто воплощает общечеловеческие ценности – демократию и рынок, и теми, кто из корысти или из‑за слепоты выражает догматические идеи. С этой точки зрения вопрос о власти является инструментом решения гораздо более фундаментальной проблемы: возвращения к цивилизации или сохранения тоталитаризма. Поэтому важно не столько то, как осуществляется власть и какую программу она выдвигает, сколько то, какое место занимает власть в этой бинарной нравственной борьбе. Как и Чудакова, Буртин определял свое отношение к власти в соответствии с относительной моральной близостью, которая знает только две возможности: «наша власть» или «чужая власть»[552], то есть власть оппонентов в этой бинарной борьбе. Если с 1991 года Буртин и Чудакова выступали с диаметрально противоположными политическими программами действия для демократического движения, то это объясняется не тем, что один из них «прагматик», а другой «идеалист», а тем, что они не придавали одинакового значения двум нравственным стремлениям политического проекта либеральной интеллигенции того времени: очищению общественного сознания и самореализации через искреннее выражение личной совести. Или, говоря иначе, переходу к цивилизации и целостности личности. Для Чудаковой победа над красно-коричневыми силами означала игнорирование недемократической практики реформаторской власти. Для Буртина власть, лишенная порядочности, не могла быть ответственной за реформы. Оба отказались поступиться своими идеалами: подписанты «Письма 42‑х» не пошли на компромисс с националистически-коммунистическими «вампирами»; а Буртин осудил уступки Ельцина номенклатуре. Их приоритеты ценностей различны (Буртина можно назвать левым за отстаивание интересов «народа», Чудакову – правой за поддержку неолиберального правительства), но в основе их рассуждений лежат общие предположения, концепции и идеалы, унаследованные от морального взгляда на политику, разделяемого многими либеральными интеллектуалами в период перестройки.

Заключение

Не последним парадоксом перестройки является то, что значительная часть советской либеральной интеллигенции, чья приверженность демократизации была обусловлена мощными нравственными устремлениями к истине, честности и демократии, стала поддерживать концентрацию власти в руках реформатора, который, безусловно, олицетворял собой непримиримое неприятие коммунизма, но чье правительство проводило политику авторитарной и технократической модернизации, полностью исключавшей нравственность во имя железных законов рынка. В последующее десятилетие, пока одни либеральные интеллектуалы пытались конвертировать свои знания в полезные для новой власти навыки, а другие возвращались к позе чистого нравственного возмущения диссидентством, либеральные идеи уступали позиции в общественном мнении националистическим и консервативным тезисам, что означало для либеральной интеллигенции резкое завершение бурного золотого века, начавшегося в 1987 году. Помимо неизбежной консервативной реакции, которая следует за любой революцией, падение либеральной интеллигенции в публичной сфере в России приобрело характер болезненного упадка, который затмевает во многом позитивное наследие перестройки.

Эта трагическая судьба не может быть объяснена только структурными факторами, внешними по отношению к действиям либеральной интеллигенции, поскольку значительная ее часть активно стремилась к авторитарному укреплению ельцинской власти и обеспечивала ее демократическую легитимность в глазах населения и стран Запада. Эта ответственность реальна, но она не означает, что все мысли и действия либеральных интеллектуалов, выступавших за демократизацию, следует отправить на свалку истории под предлогом того, что у российской интеллигенции отсутствовали конструктивные идеи или потому что ей якобы был присущ радикализм, а то и поддержка тайно большевистских взглядов[553]. Вдумчивое изучение их политических выступлений, соотнесенное с сопереживанием им, открывает гораздо более сложную картину, где нравственные идеалы, унаследованные от гуманистического социализма, служат питательной средой для множества противоречивых ожиданий, которые сталкиваются с болезненным и непредвиденным опытом неустранимого политического конфликта, когда исчезает контроль партии над общественной жизнью. Озадаченные новой реальностью, не оправдавшей надежд на консолидацию путем демократизации, либеральные интеллектуалы столкнулись со стратегическими дилеммами, иллюстрирующими сложность осмысления ключевого вопроса о власти – кто и, следовательно, какие будет принимать решения – на стыке императивов, считавшихся наивысшими, таких как очищение общественного сознания или модернизация общества через рынок.

На перекрестке идей и действий, надежд и разочарований мы подчеркнули важность нравственных устремлений для понимания мотивов и стратегического выбора советской либеральной интеллигенции. Открытый морализм этих интеллектуалов, настроенных на демократизацию, отличал их от большинства западных коллег того же периода. Однако было бы упрощением видеть в этом морализме причину трагической судьбы либеральной интеллигенции, как будто советским либералам достаточно было лучше понять западный либерализм и выбрать строго процедурный подход, чтобы получить результаты, оправдавшие их надежды. С одной стороны, это было бы равносильно заблуждению относительно мнимой нейтральности западного процедурного либерализма, а с другой – упущению из виду актуальности в условиях позднесоветского общества установки на полное принятие моральных условий институциональной реализации политических идей.

Морализм советского либерализма можно рассматривать как рациональный, хотя и весьма парадоксальный ответ на двойной вызов, стоявший перед либеральными идеями в конце существования советской России. Первый вызов связан с тем, что польский социолог Ежи Шацкий назвал «конструктивистской» задачей либерализма в Восточной Европе[554], которая заключается не просто в оправдании сложившегося порядка или продвижении специфических реформ, а в создании нового общественного порядка. Такая задача не сводится к установлению процедурных правил, она требует мобилизации содержательных представлений о лучшей жизни, способных оправдать акт глубокого разрыва с привычным ходом событий. Второй вызов связан с тем, что либеральные идеи в России активно продвигались лишь меньшинством. Несмотря на их поддержку влиятельными элитами, либеральные идеи развивались в условиях относительной социальной изоляции и политической периферии – затруднение, которое прослеживается с царских времен, распространяется на советскую эпоху на протяжении существования СССР[555] и сохраняется в постсоветский период, когда бывшая коммунистическая элита прибегла к приватизации. В такой ситуации советские либеральные интеллектуалы оказались лишены той роскоши, которой пользовались их западные коллеги: отбросить моральные соображения как случайные или неправомерные аспекты демократических институтов.

Политологи, которые анализировали перестройку как революцию сверху или как элитный договор, сосредоточились на институциональных аспектах перехода к демократии: создании партийной системы, характере властных отношений и конституционном строе. Легитимность демократии редко рассматривается среди факторов, влияющих на ее долгосрочный успех, из‑за общего предположения о том, что ее желательность очевидна. Однако современные демократии неизменно опираются на «основополагающий рассказ», который связывает новый режим с источником власти вне себя, превращая событие его установления в настоящее начало[556]. Это также очевидно в академической литературе о революциях 1989 года в Восточной Европе, которые наблюдатели тогда считали лишенными новых идей и просто стремившимися «догнать» Запад[557]. Это предположение, явно отражающее «триумфалистскую» тенденцию в историографических интерпретациях перестройки, представленную во введении к данной книге, оказалось недальновидным. Историк Джеймс Крапфл глубоко изучил значения, которые чехословацкие граждане придавали своей «бархатной» революции, показав «удивительно идеалистическую революцию, которая была одновременно социальной, политической и даже религиозной» в своем стремлении предложить ничуть не меньше, чем «планы для переосмысления повседневных человеческих отношений и „возрождение“ самого себя»[558].

Точно так же советские либералы были абсолютно убеждены в том, что демократия основана не только на институтах, но и на сердцах и умах. С такой точки зрения акцент на морали вытекал не столько из политической незрелости, сколько из стремления установить демократические институты на прочной нормативной основе. Если общество не преодолевает лицемерие и системный цинизм, если оно не очищается на основе универсальных ценностей, то даже лучшие законы просто «виснут в воздухе», как бы сказал Сахаров[559]. В то же время либералы верили, что коммунистическая система развращает личное сознание и что гармоничное сознание может полностью развиться только в контексте, ориентированном на демократию и рынок. Но тогда как можно создать моральные условия, необходимые для успеха политических и экономических реформ в советском обществе, если именно эти реформы делают возможным моральное восстановление?

В этом смысле кажется, что морализм советской либеральной интеллигенции фундаментально иллюстрирует неотделимые противоречия, выдвигаемые классическим вопросом политической философии: существуют ли общие моральные нормы, которые являются предпосылками для устойчивого установления демократии, и если да, то как они могут быть выращены? В этом отношении опыт мысли и действия советских либералов содержит уроки, актуальные не только для России, но и для всего посткоммунистического мира. В заключении данной книги мы предлагаем подчеркнуть общетеоретическое значение этого конкретного опыта, связав его с хорошо известным в политической философии, особенно в ее республиканской традиции, вопросом о необходимости основывать свободу на хороших нравах.

Нравственные условия основания свободы

Как свобода не просто освобождение, так и переход к демократии не просто конец деспотии. Демократия – форма власти, основанная на обязательных законах и прочных институтах. Однако создание новых институтов неизбежно несет в себе элемент произвола, поскольку прерывает, казалось бы, естественный ход сложившегося порядка и навязывает себе в ущерб множественность других политических вариантов. Как преодолеть изначальный произвол и основать прочную демократическую власть, не переходя на авторитарные рельсы и не отрицая свободы, которая является ее принципом?

Советским либералам пришлось столкнуться с классической проблемой апории основания свободы, которую Жан-Жак Руссо сформулировал следующим образом: «Для того чтобы рождающийся народ мог одобрить здравые положения политики и следовать основным правилам пользы государственной, необходимо, чтобы следствие могло превратиться в причину, чтобы дух общежительности, который должен быть результатом первоначального устроения, руководил им, и чтобы люди до появления законов были тем, чем они должны стать благодаря этим законам»[560].

Советские либералы первоначально пытались преодолеть эту апорию путем просвещения общественного мнения – или, как описал бы их чехословацких коллег социолог Гил Эяль, через осуществление «пастырской» власти[561]. Постоянное и страстное участие многих либеральных интеллектуалов в СМИ свидетельствует об их стремлении выступить в роли моральной элиты, которая в условиях гласности обличает ложь и раскрывает истину, чтобы помочь создать нравственные условия для углубления перестройки. Эту мысль очень четко выразил журналист Лен Карпинский в статье 1988 года, в которой он признал апорию основ свободы: «Кто осуществит перестройку? Люди. А кто или что переделает людей? Сам процесс перестройки». Но в отличие от Руссо, который предлагал прибегнуть к обману, журналист считает, что нужно лишь, чтобы те, кто уже «готов» к перестройке, то есть сама либеральная интеллигенция, «открыла двери в процесс перестройки новым человеческим силам»[562]. Однако, как мы показали, эта попытка просвещения имела лишь ограниченный успех. По ряду вопросов – демократизация, критика сталинизма и «административно-командной системы» – либералам все же удалось задать тон публичных дискуссий, но они столкнулись с жестким сопротивлением своих оппонентов – коммунистов и прежде всего консервативных националистов, которые не позволили либералам получить монополию на статус нравственной элиты. Начиная с 1989 года в либеральном дискурсе стало общим местом признание недостаточности просвещения. Лен Карпинский писал в 1990 году: «Вспоминаю о своих первоначальных заблуждениях с горькой усмешкой. Казалось, достаточно произнести заветное слово правды, и все сразу поймут, поднимутся и в ногу зашагают вперед»[563]. Как иначе преодолеть апорию основания свободы? Как создать нравственные условия для функционирования демократических институтов в обществе, которое считается развращенным?

В конечном счете решением, которому отдали предпочтение многие либеральные интеллектуалы, стало учредительное насилие, установившее правовой порядок путем грубой ликвидации политического конфликта. Разгром парламентской оппозиции осенью 1993 года фактически стал основополагающим актом современной российской политической системы, которую эти либералы поддерживали в надежде, что реформы и обновление поколений наконец-то преодолеют моральное разложение, унаследованное от коммунистической системы. При этом либералы, возможно неосознанно, следовали учению Никколо Макиавелли, который, в отличие от Руссо, считает, что свобода может быть основана на насилии. Российские либералы, безоговорочно поддержавшие Ельцина в 1993 году, не были равнодушны к вопросу о нравственности. Но, как и Макиавелли, они пришли к убеждению, что «мудрый учредитель республики, всей душой стремящийся не к собственному, но к общему благу, заботящийся не о своих наследниках, но об общей родине, должен всячески стараться завладеть единовластием. И никогда ни один благоразумный человек не упрекнет его, если ради упорядочения царства или создания республики он прибегнет к каким-нибудь чрезвычайным мерам. Ничего не поделаешь: обвинять его будет содеянное – оправдывать результат»[564]. В отличие от Макиавелли, однако, эти либералы не предвидели, что режим, основанный на насилии, должен регулярно прибегать к нему для обеспечения покорности народа. Таким образом, авторитарный характер современной российской «демократии» вписан в условия и мотивы его рождения, а именно: концентрация власти в руках «просвещенной» элиты с целью защиты новой власти от разложения общества.

Пример постсоветской России преподносит важный урок, касающийся основания свободы: основы демократической власти неотделимы от основ ее авторитета. Поэтому успешное становление демократии зависит не только от ее формы – законов и институтов, но и от того, как и почему она основана. В постсоветской России демократические формы постоянно извращаются усилиями властителей, стремящихся сохранить режим вопреки явному дефициту авторитета и заставить людей забыть о его изначальной слабости. В этом отношении показательно, что российские лидеры, некоторые из которых пользуются завидной личной популярностью, так и не решились на реальную политическую конкуренцию.

Означает ли это, что прочное основание свободы невозможно в странах, где, как в России, фундамент демократической власти не может опираться на относительно консенсусный источник власти? Неужели в этих условиях защитники демократических принципов обречены на моральную оппозицию, подобную той, что была у советских диссидентов, без надежды на создание прочных институтов? Нам представляется, что политическая мысль некоторых либеральных интеллектуалов, представленных в этой книге, в частности Леонида Баткина, намечает выход из этой тупиковой альтернативы между властью, которая использует насилие, чтобы компенсировать недостаток авторитета, и авторитетом чистой морали, который не может осуществиться во власти и тем самым предлагает возможное решение апории основания свободы. Это решение, напоминающее размышления Ханны Арендт об американской революции, состоит в том, чтобы вывести авторитет демократии из самого акта основания ее власти, иными словами, из самого политического действия[565]. С этой точки зрения политический конфликт рассматривается не как препятствие на пути к укреплению демократической власти, а как процесс, в ходе которого конституируется и сама власть, и моральные условия ее осуществления. Именно так рассуждал Леонид Баткин:

<…> справедливо в тысячный раз напоминают, что мы пока лишены ее [парламентской демократии] необходимой почвы, то есть такого общества, в котором всякий есть прежде всего частное лицо и собственник то ли своих сил и способностей, то ли средств производства, недвижимости и так далее. Однако ведь гражданское общество, в свой черед, нуждается в политических пружинах демократических свобод. К счастью, мы уже располагаем важными элементами, из которых в ближайшие годы могли бы возникнуть и демократия, и благодаря ей и вместе с тем в качестве ее домкрата, только одновременно, при постоянной драматической перестановке причины и следствия – рыночная экономика, общество граждан. Потрясает фантастическая быстрота, при которой с 1989 года на считавшейся совершенно непригодной почве пустили корешки (конечно, не повсеместно и не вглубь) свобода слова и печати, собраний и забастовок, независимые профсоюзы, начатки многопартийности, возможности гражданского давления на власть и более или менее свободных выборов… Бесспорно, к демократии Россия придет лишь через демократию. По ходу наращивания ее же норм и привычек[566].

Урок советских либералов

В декабре 2021 года Верховный суд России приказал ликвидировать общество «Мемориал»[567], занимавшееся защитой прав человека и сохранением памяти о преступлениях сталинизма. Часто считавшееся флагманом российского постсоветского гражданского общества, оно было основано в 1987 году и легализовано в 1990 году. Создание «Мемориала» тесно связано с параллельным созданием политического дискуссионного клуба «Московская трибуна», в котором участвовали многие фигуры, центральные для этой книги, в частности Сахаров и Афанасьев. Его ликвидация, всего за несколько месяцев до полномасштабного вторжения на Украину в феврале 2022 года и смерти Горбачева в августе того же года, символически закрывает страницу в российской истории, начатую запуском демократизации в 1987 году.

Что осталось в России от идеалов, защищенных советскими либералами во времена перестройки? Господствует разочарование, как последовательно показывали опросы общественного мнения за последние десятилетия[568]. Однако в явном противоречии с памятью о «лихих 1990‑х», целенаправленно демонизированной режимом Путина и массово отвергнутой населением[569], наследие перестройки остается относительно открытым для противоположных толкований. Поразительно, но опрос 2013 года показал: половина россиян считает, что перестройка «не закончилась», а это означает, что для многих она остается незавершенным делом, ожидающим воплощения в жизнь своих идеалов[570]. Эти смешанные чувства являются фоном для повторяющихся в России призывов к «продолжению», «завершению» или даже «повторению» перестройки (отсюда и лозунг «перестройка-2»), при этом избегая повторения ее ошибок[571].

Для тех, кто до сих пор придерживается ценностей перестройки в России, ключевым является вопрос об уроках, которые следует извлечь из «оригинальной» перестройки. Хотя чаще всего упоминаются уроки, относящиеся к стратегии реформаторов в проведении реформ сверху, чтобы избежать краха государства, есть также уроки, напрямую касающиеся лиц, которые, подобно советским либералам того времени, желают внести свой вклад в дело демократии более скромным, но решительным способом – занимая позицию в общественной сфере, в СМИ или во главе политических организаций. Таких интеллектуалов и активистов перестройка, предположительно, предостерегает от чрезмерного «радикализма», от неспособности поддержать просвещенного лидера и от потакания политической мобилизации. Философ Борис Межуев выражает эту точку зрения в своей книге, призывающей к «повторению» перестройки. Он утверждает, что, когда Горбачев неожиданно предложил советским либералам возглавить движение снизу, «„политическое пробуждение“ 1987–1991 годов стало выражением наивного и подчас безответственного радикализма… И не оказалось рядом таких людей… кто мог бы помочь демократической общественности принять власть из все более слабеющих рук либеральной номенклатуры так, чтобы страна не погрузилась в хаос и не превратилась в полуколонию». Таким образом, трагический опыт советских либералов якобы учит, что модернизация и демократизация должны осуществляться путем достижения консенсуса между реформаторами и конструктивной оппозицией, возглавляемой просвещенной элитой[572].

Данная книга направлена на критику подобного взгляда. Она показывает, что консервативное установленное мнение, выступающее под видом болезненного урока, извлеченного из ретроспективного понимания перестройки, на самом деле было доминирующим взглядом в среде якобы радикальной советской либеральной интеллигенции. Ее самые престижные члены постоянно стремились к «укреплению» реформатора, считая возникающие политические конфликты предвестником гражданской войны. Такая стратегия подразумевала под демократией сущность или результат, переданные в компетентные руки; именно это видение преобладало в конце перестройки, создавая институциональные и символические условия для эрозии демократического проекта.

Возможно, пришло время преодолеть давние опасения, что конфликт по своей природе угрожает демократии. Ведь когда политическая жизнь пробудилась в 1989 году, многие советские либералы осознали поразительный факт: по-настоящему демократический подход к «вопросу о власти» – кто правит и как – заключается не в его окончательном решении, направленном на достижение определенных результатов, а скорее в постоянном возбуждении самого вопроса.

Библиография

Интервью

Афанасьев Юрий. 24 октября 2013 г. Московская область

Ахутин Анатолий и Берлянд Ирина. 17 апреля 2014 г. Москва

Баткин Леонид. 21 января 2013 г., по телефону

Баткина Надежда. 10 апреля 2017 г. Москва

Беляев Александр. 28 сентября 2010 г. Санкт-Петербург

Буртина Елена. 18 апреля 2014 г. Москва

Водолазов Григорий. 6 ноября 2013 г. Москва

Ганнушкина Светлана. 5 апреля 2014 г. Москва

Гельман Владимир. 27 ноября 2012 г. Хельсинки

Гефтер Валентин. 9 ноября 2013 г. Москва

Гозман Леонид. 10 апреля 2017 г. Москва

Гусейнов Абдусалам. 16 октября 2013 г. Москва

Дубин Борис. 17 января 2013 г. Москва

Игрунов Вячеслав. 21 октября 2013 г. Москва

Илюшенко Владимир. 10 апреля 2017 г. Москва

Клямкин Игорь. 14 декабря 2012 г. Москва

Мигранян Андраник. 23 апреля 2013 г. Нью-Йорк

Мурашёв Аркадий. 31 октября 2013 г. Москва

Фирсов Борис. 2 ноября 2013 г. Санкт-Петербург

Ципко Александр. 9 ноября 2013 г. Москва

Чудакова Мариэтта. 20 апреля 2014 г. Москва

Шайкевич Александра. 11 июня 2014 г. по скайпу

Шейнис Виктор. 8 ноября 2013 г. Москва

Яблокова Фаина. 21 апреля 2014 г. Москва

Литература

Аверинцев С., Карякин Ю. Андрею Сахарову – горькой совести нашей // Московские новости. 1989. 17 декабря. С. 1–3.

Адамович А. Додумывать до конца. Автобиография – 1985 // Выбери жизнь: литературная публицистика. Минск: Мастацкая літаратура, 1986. С. 348–373.

Аксенов В., Буковский В., Кузнецов Э., Любимов Ю., Максимов В., Неизвестный Э., Орлов Ю., Плющ Л., Зиновьев А., Зиновьева О. Пусть Горбачев представит нам доказательства // Московские новости. 1987. 12 апреля. № 15. С. 12.

Амбарцумов Е. О путях совершенствования политической системы социализма // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 77–96.

Амбарцумов Е. Не нервничать! // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

Амбарцумов Е., Карпинский Л., Кожинов В., Лобанов М., Шафаревич И. Революция: болезнь или исцеление? Круглый стол // Московские новости. 1989. 17 декабря. № 51. С. 12–13.

Андреева Н. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта. С. 2.

Арендт Х. Истина и политика // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли / Пер. с англ. и нем. Д. Аронсона. М.: Издательство Института Гайдара, 2014. С. 334–389.

Арендт Х. О революции. М.: Европа, 2011.

Арендт Х. Что такое авторитет? // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли / Пер. с англ. и нем. Д. Аронсона. М.: Издательство Института Гайдара, 2014. С. 138–216.

Атнашев Т. Идеалы научной объективности и честности как обоснование политики гласности в перестройку // Gefter.ru. 2013. 9 октября. https://gefter.ru/archive/10224.

Атнашев Т. Переключая режимы публичности: как Нина Андреева содействовала превращению гласности в свободу слова // Новое литературное обозрение. 2018. № 3. https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/151/article/19758/.

Атнашев Т. Утопический консерватизм в эпоху поздней перестройки: отпуская вожжи истории // Социология власти. 2017. Т. 29. № 2. С. 12–53.

Афанасьев Ю. Говорим о прошлом, но решается будущее социализма // Московские новости. 1987. 10 мая. С. 11–13.

Афанасьев Ю. Несколько слов от редактора // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 5–6.

Афанасьев Ю. Перестройка и историческое знание // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 491–506.

Афанасьев Ю. Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. М.: ПИК, 1991.

Афанасьев Ю. Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. Lewiston: Edwin Mellen, 2000.

Афанасьев Ю. Социальная память человечества // Наука и жизнь. 1987. Сентябрь. С. 64–72.

Афанасьев Ю., Баткин Л., Буртин Ю., Салье М., Денисенко Б. Нам нечего делать в этой компании // Демократическая Россия. 1992. 30 января. С. 20.

Афанасьев Ю., Мигдал А., Корякин [sic] Ю., Черниченко Ю., Сахаров А., Буртин Ю., Баткин Л., Левада Ю. Открытое обращение клуба «Московская трибуна» // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1.

Афанасьев Ю., Тимофеев Л., Баткин Л., Иванов В., Буртин Ю., Библер В., Боннэр Е. Никто до сих пор не смог внятно объяснить (Обращение к Президенту России) // Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. Lewiston: Edwin Mellen, 2000. С. 145–148.

Баткин Л. Возобновление истории: размышления о политике и культуре. М.: Московский рабочий, 1991.

Баткин Л. Возобновление истории // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 154–191.

Баткин Л. Встреча двух миров на съезде депутатов // Московские новости. 1989. № 24. С. 9.

Баткин Л. Стать Европой // Век ХХ и мир. 1988. Июль. С. 29–33.

Баткин Л. Три сцены из первого акта // Через тернии / Сост. А. Протащик. М.: Прогресс, 1990. С. 402–433.

Баткин Л. Россия на распутье // Литературная газета. 1991. 11 декабря. № 49. С. 3.

Баткин Л. Три дня двух президентов // Литературная газета. 1991. 16 октября. № 41. С. 4.

Баткин Л. Что нас ждет после смерти Сахарова? [17 декабря 1989] / Возобновление истории. М.: Московский рабочий, 1991. С. 297–298.

Баткин Л. Эпизоды моей общественной жизни. М.: Новый хронограф, 2013.

Бергер Я., Буртин Ю., Волков Л., Гальчева Р., Елыманов А., Ильюшенко В., Клямкин И., Левада Ю., Разумович Н., Седов Л., Энгельгардт И. История – процесс? История – драма? // Знание – сила. 1988. Июль. С. 23–25.

Берлин И. Стремление к идеалу / Пер. с англ. Б. С. Дынина // Вопросы философии. 2000. № 5. С. 51–62.

Бикбов А. Грамматика порядка: историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014.

Богомолов О. Уроки на будущее // Московские новости. 1989. 10 декабря. № 50. С. 3.

Боннер Е. Межрегионалы и Сахаров. Сахаровский центр. 2008. https://www.sakharov-center.ru/news/2008/mezregionsakharov-t.html.

Будрайтскис И [573]. Мир, который построил Хантингтон и в котором живем все мы. Парадоксы консервативного поворота в России. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2020.

Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории Маркса // Октябрь. 1989. Ноябрь. С. 3–48.

Буртин Ю. Вам, из другого поколенья // Октябрь. 1987. Октябрь. С. 191–202.

Буртин Ю. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

Буртин Ю. Оборотень // Октябрь. 1994. Ноябрь. С. 172–179.

Буртин Ю. На злобу дня // Через тернии / Сост. A. Протащик. М.: Прогресс, 1990. С. 434–456.

Буртин Ю. Новый строй. О номенклатурном капитализме. Статьи. Диалоги. Интервью. М.: Эпицентр, 1995.

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня // Новый мир. 1987. Июнь. С. 222–239.

Буртин Ю. У движения есть будущее, если оно не замкнется в политике… // Демократическая Россия. 1991. 27 сентября. С. 8–9.

Буртин Ю. Чужая власть // Независимая газета. 1992. 1 декабря. С. 5.

Буртин Ю., Баткин Л., Селюнин В., Крахмальникова З., Афанасьев Ю., Пияшева Л., Денисенко Б., Лопатин В., Гордон Л., Библер В., Абрамкин В., Бергер Я., Фурман Д. Есть ли у России надежда? Круглый стол // Год после августа: горечь и выбор / Сост. Ю. Буртин. М.: Литература и политика, 1992. С. 209–256.

Буртин Ю., Клямкин И. Что может и чего не может Ельцин // Демократическая Россия. 1991. 19–26 июля. № 17 (23). С. 9.

Верховский А. «Гражданское действие» изнутри // Панорама. 1990. Март. № 4 (16). С. 3.

Верховский А. «Гражданское действие» – новое общедемократическое движение // Панорама. 1990. Февраль. № 2 (14). С. 3.

Верховский А. На «Московской трибуне» // Панорама. 1989. 12 декабря. С. 2.

Виноградов И. Может ли правда быть поэтапной? // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 277–296.

Волков В. Концепция культурности, 1935–1938 годы // Советская цивилизация и повседневность сталинского времени. Социологический журнал. 1996. № 1/2. С. 203–221.

Ворожейкина Т., Жарков В., Захаров А., Колесников А., Левинсон А., Петров Н., Рябов А. 1985–2015: Ценности перестройки в контексте современной России. М.: Горбачев-Фонд, 2015.

Гайдар Е. Государство и эволюция. М.: Евразия, 1994.

Гельман В. Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия. М.: Говард Рорк, 2023.

Гельман В. «Либералы» versus «демократы»: идейные траектории постсоветской трансформации в России // Мир России. 2020. Т. 29. № 1. С. 53–79.

Горбачев М. Интервью журналу «Шпигель» (ФРГ) / Избранные речи и статьи. Т. IV. М.: Издательство политической литературы, 1990.

Горбачев М. Наедине с собой. М.: Грин Стрит, 2012.

Горбачев М. Наращивать интеллектуальный потенциал перестройки // Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. Т. 7. М.: Издательство политической литературы, 1990.

Горбачев М. О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки. Июнь 1988 // Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. Т. VI. М.: Издательство политической литературы, 1990.

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Издательство политической литературы, 1987.

Гусейнов А. Больше морали, но не морализаторства // Перестройка и Нравственность / Сост. М. Искров. Баку: Азернешр, 1988. С. 19–29.

Гусейнов А., Клямкин И., Титаренко А., Библер В., Батищев Г., Согомонов Ю., Митрохин Л. Перестройка и нравственность. Круглый стол // Вопросы философии. 1990. Июль. С. 3–24.

Добсон М. Холодное лето Хрущева. Возвращенцы из ГУЛАГа, преступность и трудная судьба реформ после Сталина / Пер. с англ. Д. А. Благова. М.: Политическая энциклопедия, 2014.

Егоров А. Если по совести – иного не дано. О двух книгах публицистики // Литературное обозрение. 1988. Октябрь. С. 3–6.

Есть мнение! Итоги социологического опроса / Сост. Ю. Левада. М.: Прогресс, 1989.

Интервью с Яковом Бергером // Ельцин-центр. 12 июля 2012. http://www.yeltsincenter.ru/decryption/intervyu-s-yakovom-bergerom.

Здравомыслов А. О причинах негативных явлений в условиях социализма // Перестройка и нравственность / Сост. М. Искров. Баку: Азернешр, 1988. С. 115–120.

Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996.

Зубок В. М. Д. С. Лихачев в общественной жизни России конца XX века. СПб.: Европейский дом, 2011.

Зубок В. М. Коллапс. Гибель Советского Союза. М.: АСТ, 2023.

Иванова А. Магазины «Березка». Парадоксы потребления в позднем СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Интервью Бориса Ельцина Эльдару Рязанову. 7 ноября 1993 года // The New Times. 2008. 29 сентября. № 39. https://newtimes.ru/articles/detail/3524.

Карпинский Л. Нравственность и гласность // Московские новости. 1989. 21 мая. № 21. С. 3.

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 648–670.

Карпинский Л. Социализм – это просто нормальная жизнь // Век XX и мир. 1987. Июль/ С. 36–43.

Карпинский Л., Афанасьев Ю. Создать порядок из хаоса // Московские новости. 1990. 23 сентября/ № 38. С. 6.

Карякин Ю. Ждановская жидкость, или Против очернительства // Иного не дано. Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 412–423.

Карякин Ю. Не опоздать! (Заметки публициста) // Вопрос всех вопросов. Борьба за мир и исторические судьбы человечества / Сост. Ю. Карякин, В. Петровский. М.: Прогресс, 1985. С. 216–229.

Карякин Ю. Перемена убеждений: от ослепления к прозрению. М.: Радуга, 2007.

Карякин Ю. Стоить ли наступать на грабли? (Открытое письмо одному инкогнито) // Знамя. 1987. Сентябрь. С. 200–224.

Клигер С. Публицистика-88 как объект исследования // В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года / Сост. Н. Стрелкова. М.: Книжная палата, 1989. С. 239–244.

Клямкин И. Десять вопросов оппонентам и самому себе // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

Клямкин И. До и после президентских выборов // Трудный спуск с зияющих высот. М.: Правда, 1990. С. 26–45.

Клямкин И. Какая улица ведет к храму? // Новый мир. 1987. Ноябрь. С. 150–188.

Клямкин И. Октябрьский выбор президента // Огонек. 1990. Октябрь. № 47. С. 4–7.

Клямкин И. Почему трудно говорить правду // Новый мир. 1989. Февраль. С. 204–238.

Клямкин И. Что нас ждет впереди? // Трудный спуск с зияющих высот. М.: Правда, 1990. С. 3–10.

Клямкин И., Мигранян А., Амбарцумов Е. Обойдемся без «железной руки» // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»? // Литературная газета. 1989. 16 августа. № 33. С. 10.

Ковальская Г. Интеллигенция и власть: Революционные демократы и «веховцы» на «Московской трибуне» // Демократическая Россия. 1991. 3 ноября. С. 5.

Констан Б. О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей // InLiberty. https://old.inliberty.ru/library/99-o-svobode-u-drevnih-vnbspeenbspsravnenii-so-svobodoy-u-sovremennyh-lyudey-.

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Левиков А. Весы доверия. М.: Политиздат, 1983.

Ленин В. Задачи союзов молодежи // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Политиздат, 1969. Т. 41. С. 301–318.

Ленин В. К характеристике экономического романтизма. Сисмонди и наши отечественные сисмондисты // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Политиздат, 1969. Т. 2. С. 123–202.

Лихачев Д. Гомосфера – термин наших дней // Огонек. 1984. № 36. С. 17–19.

Лихачев Д. Заметки о русском // Новый мир. 1980. Март. С. 10–38.

Лихачев Д. От покаяния – к действию! // Литературная газета. 1987. 9 сентября. № 37. С. 2.

Лихачев Д. Тревоги совести // Литературная газета. 1987. 1 января. № 1. С. 11.

Лихачев Д. Экология культуры // Знание – сила. 1982. Июнь. С. 22–24.

Лукин А. Невежество против несправедливости. Политическая культура российских «демократов» (1985–1991). М.: Научная книга, 2005.

Макиавелли Н. Государь; Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. / Пер. с ит. Г. Муравьевой, Р. Хлодовского. СПб.: Азбука-классика, 2004.

Малинова О. Либерализм в политическом спектре России (на примере партии «Демократический выбор России» и Общественного объединения «Яблоко») // Yabloko.ru. 1998. https://www.yabloko.ru/Publ/Liber/olga.html.

Малинова О. Обоснование политики 2000‑х годов в дискурсе В. В. Путина и формирование мифа о «лихих девяностых» // Политическая наука. 2018. № 3. P. 45–69.

Межуев Б. Перестройка-2: опыт повторения. М.: Весь мир, 2014.

Мигранян А. Взаимоотношения индивида, общества и государства в политической теории марксизма и проблемы демократизации социалистического общества // Вопросы философии. 1987. Июль. С. 75–121.

Мигранян А. Демократия в теории и исторической практике // Коммунист. 1990. Январь. С. 33–42.

Мигранян А. Демократия и нравственность. М.: Знание, 1990.

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому // Новый мир. 1989. Июль. С. 166–184.

Мигранян А. Легко ли стать Европой? // Век XX и мир. 1988. Декабрь. С. 22–25.

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 97–121.

Мигранян А. Плебисцитарная теория демократии Макса Вебера и современный политический процесс // Вопросы философии. 1989. Июнь. С. 148–158.

Митрохин Н. Русская партия. Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Мораль // Большая советская энциклопедия. 3-e изд. М.: Советская энциклопедия, 1974. Т. 16. С. 559–561.

Новые книги в ПИКе // Демократическая Россия. 1991. 7 июня. С. 16.

Нравственность (мораль) // Большая советская энциклопедия. 2-e изд. М.: Большая советская энциклопедия. 1954. Т. 30. С. 205–208.

Нуйкин А. На том стою!.. Нравственные ориентиры в сегодняшней литературе. М.: Советский писатель, 1991.

О создании общественно-политического и культурного клуба «Московская трибуна» // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1. С. 4.

Обращение собрания демократической общественности Москвы к президенту России Б. Н. Ельцину // Независимая газета. 1993. 13 октября. С. 5.

Павлова-Сильванская М. Момент истины // Московские новости. 1989. 20 августа. № 34. С. 3.

Павлова-Сильванская М. Плюрализм для общества – плюрализм для себя. Польша перед выборами // Литературная газета. 1989. 31 мая. № 22. С. 14.

Павлова-Сильванская М. Польская формула // Литературная газета. 1989. 16 июля. № 29. С. 9, 14.

Павлова-Сильванская М. Речь, сочиненная на лестнице // Литературная газета. 1989. 23 августа. № 35. С. 9.

Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. Т. I. М.: Издание Верховного Совета СССР, 1989.

Перестройка – воля, мужество, объективность. В Секретариате Правления Союза писателей РСФСР // Литературная Россия. 1987. 27 марта. С. 3.

Писатели требуют от правительства решительных действий // Известия. 1993. 5 октября. С. 3.

Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 91. С. 64–83.

Покок Д. Г. А. Момент Макиавелли: Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция / Пер. с англ. А. Звонарева, Т. Пирусская. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Померанц Г. Сон о справедливом возмездии // Век XX и мир. 1990. Ноябрь. http://old.russ.ru/antolog/vek/1990/11/spor.htm.

Попов Г. С точки зрения экономиста. О романе Александра Бека «Новое назначение» // Наука и жизнь. 1987. Апрель. С. 54–65.

Попов Г. Снова в оппозиции. М.: Галактика, 1994.

Поппер К. Открытое общество и его враги / Пер. с англ. под ред. В. Н. Садовского. М.: Феникс; Международный фонд «Культурная инициатива», 1992.

Прибыловский В. Межрегиональная депутатская группа (МДГ) / Словарь оппозиции: новые политические партии и организации России. М.: Постфактум, 1991. С. 19.

Прибыловский В. Митинг в Лужниках // Панорама. 1989. Май. С. 3.

Разбаш А. Дети XX съезда. Документальный фильм. Главная редакция программ для молодежи ЦТ СССР, 1988.

Разувалова А. Писатели-«деревенщики». Литература и консервативная идеология 1970‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Ремник Д. Могила Ленина. Последние дни советской империи. М.: Corpus, 2017.

Руссо Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998.

Сараскина Л., Можаев Б., Афанасьев Ю., Баткин Л., Карпинский Л., Пельман Г., Буртин Ю., Нужкин А., Куницын Г., Арсеньев А. Баррикады перестройки. Круглый стол // Век ХХ и мир. 1988. Февраль. С. 12–27.

Сахаров А. В народе всегда сохраняются нравственные силы // Книжное обозрение. 1989. 7 апреля. С. 6.

Сахаров А. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Сахаров А. Вся власть Советам! // Век XX и мир. 1989. Август. С. 9–12.

Сахаров А. Выступление на встрече с коллективом «Уралмашзавода» // Архив Сахарова. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/vystuplenie-na-vstreche-s-kollektivom-uralmashzavoda/.

Сахаров А. За мир и прогресс // Московские новости. 1989. 5 февраля. № 6. С. 8.

Сахаров А. Интервью французской газете «Le Monde». 28 сентября 1989 // Архив Сахарова. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/intervju-francuzskoj-gazete-le-monde/.

Сахаров А. Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии (декабрь 1989) // Баткин Л. Конституционные идеи Андрея Сахарова. М.: Новелла, 1990. С. 4–14.

Сахаров А. Неизбежность перестройки // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 122–134.

Сахаров А. О письме Александра Солженицына «Вождям Советского Союза» // Sakharov.Space. 3 апреля 1974. https://www.sakharov.space/lib/o-pisme-aleksandra-solzhenicyna-vozhdyam-sovetskogo-soyuza.

Сахаров А. О стране и мире // Sakharov.Space. Июнь 1975. https://www.sakharov.space/lib/o-strane-i-mire.

Сахаров А. Открытое письмо Президенту Академии наук СССР А. П. Александрову // Архив Сахарова. Октябрь 1980. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/otkrytoe-pismo-prezidentu-an-sssr-a-p-aleksandrovu–20-okt–1980/.

Сахаров А. Памятная записка // Архив Сахарова. Июнь 1972. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/pamjatnaja-zapiska/.

Сахаров А. Плюрализм – это конвергенция // Век XX и мир. 1989. Январь. С. 18–20.

Сахаров А. Политическая забастовка // Демократическая Россия. 1991. 11 декабря. № 12. С. 2.

Сахаров А. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе // Тревога и надежда. М.: Интер-Версо, 1991. С. 11–47.

Сигман К. Политические клубы и перестройка в России. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Собчак А. Жила-была коммунистическая партия. СПб.: Лениздат, 1995.

Согрин В. Политическая история современной России 1985–2001: от Горбачева до Путина. М.: Весь мир, 2001.

Солженицын А. Жить не по лжи! // Век ХХ и мир. 1989. № 2. С. 22–24.

Стенограмма обсуждения проектов закона СССР об изменениях и дополнениях конституции СССР и закона о выборах народных депутатов СССР // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1. С. 65–104.

Травкин Н., Старовойтова Г., Лауристин М., Клямкин И., Нуйкин А., Шостаковский В., Попов Г., Лацис О., Адамович А. От перестройки к нормальной жизни // Московские новости. 1990. 22 апреля. № 16. С. 8–9.

Учредительное собрание общественно-дискуссионного клуба «Московская трибуна» // Экспресс-Хроника. 1988. Октябрь. № 42 (63). С. 8.

Федосеев П., Брутенц К., Афанасьев В. Научный коммунизм. Учебник. М.: Политиздат, 1983.

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. Москва: Российская политическая энциклопедия, 2011.

Фонд общественного мнения. Историческая память: взгляды поколений. 19 августа 2013. https://fom.ru/Proshloe/11041.

Фурман Д. «Перевернутый истмат?» От идеологии перестройки к идеологии «строительства капитализма» в России // Свободная мысль. 1995. Март. С. 12–25.

Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2002.

Хелльбек Й. Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Целмс Г. Долой любого диктатора! // Литературная газета. 1989. 27 сентября. № 39. С. 14.

Ципко А. Не возводите хулу на перестройку! // Прорыв к свободе / Б. Кувалдин (сост.). М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. С. 334–343.

Ципко А. Осторожно, большевизм! // Огонек. 1990. Ноябрь. № 47. С. 9–11.

[Чубайс А. и др.] Жестким курсом… // Век XX и мир. 1990. Июнь. С. 15–19.

Чудакова М. Блуд борьбы // Литературная газета. 1991. 30 октября. № 43. С. 3.

Чудакова М. Натан Эйдельман, историк России // Знание – сила. 1990. Декабрь. С. 24–32.

Шейнис В. Взлет и падение парламента: переломные годы в российской политике (1985–1993 годы). М.: Московский центр Карнеги, 2005.

Шейнис В. Уроки августа: Демократам важно осмыслить просчеты и ошибки, совершенные до и после ГКЧП. Яблоко, 2006. https://www.yabloko.ru/Publ/2006/2006_08/060818_mn_scheinis.html.

Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6. С. 142–158.

Шмелев Н. Новые заботы // Новый мир. 1988. Апрель. С. 160–175.

Шмитт К. Политический романтизм. М.: Праксис, 2015.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение. 2022.

[Яковлев А.] Принципы перестройки: революционность мышления и действий // Правда. 1988. 5 апреля. С. 2.

Яковлев Е. Пейзаж после битвы. Народные депутаты СССР о встречах с парламентариями «Солидарности» // Московские новости. 1990. 18 марта. № 11. С. 5.

Ярошевский В. Десять дней, которые потрясли Прагу // Московские новости. 1989. 3 декабря. № 49. С. 8.

Aron L. Roads to the Temple. Truth, Memory, Ideas and Ideals in the Making of the Russian Revolution, 1987–1991. New Haven: Yale University Press, 2012.

Atnashev T. Transformation of the political speech under perestroika. Free agency, responsibility and historical necessity in the emerging intellectual debates (1985–1991). PhD Thesis. Florence: European University Institute, 2010.

Barnett V. Conceptions of the market among Russian economists: a survey // Soviet Studies. 1992. Vol. 44. № 6. P. 1087–1098.

Bérard-Zarzicka E. Quelques propositions pour une perestroïka autoritaire // Les Temps modernes. 1990. Февраль. № 523. P. 11–22.

Bergman J. Meeting the Demands of Reason: The Life and Thought of Andrei Sakharov. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

Biddulph H. L. Protest Strategies of the Soviet Intellectual Opposition / Ed. by R. L. Tökés. Dissent in the USSR: Politics, ideology, and people. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1975. P. 96–115.

Boobbyer P. Conscience, Dissent and Reform in Soviet Russia. London: Routledge, 2005.

Bourdieu P. Manet, une révolution symbolique. Cours au Collège de France (1998–2000) suivis d’un manuscrit inachevé de Pierre et Marie-Claire Bourdieu. Paris: Éditions du Seuil, 2013.

Breslauer G. Gorbachev and Eltsin as Leaders. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Brown A. The Gorbachev Factor. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Brudny Y. Between liberalism and nationalism: the case of Serguei Zalygin // Studies in Comparative Communism. 1988. Vol. 21. № 3–4. P. 331–340.

Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

Brudny Y. The Dynamics of «Democratic Russia», 1990–1993 // Post-Soviet Affairs. 1993. April – Juin. Vol. 9. № 2. P. 141–170.

Dahrendorf R. Reflections on the Revolution in Europe. New York: Times Books, 1990.

De George R. Soviet Ethics and Morality. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1969.

Dunlop J. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. Princeton: Princeton University Press, 1993.

English R. Russia and the Idea of the West. Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War. New York: Columbia University Press, 2000.

Eyal G. The Origins of Postcommunist Elites: From Prague Spring to the Breakup of Czechoslovakia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003.

Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. Making Capitalism Without Capitalists: The New Ruling Elites in Eastern Europe. New York: Verso, 1998.

Falk B. The Dilemmas of Dissidence in East-Central Europe. Citizen Intellectuals and Philosopher Kings. Budapest: Central European University Press, 2003.

Faure J. The Rise of the Russian Hawks: Ideology and Politics from the Late Soviet Union to Putin’s Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2025.

Ferro M. Les origines de la perestroika. Paris: Ramsay, 1990.

Fischer G. Russian liberalism. From Gentry to Intelligentsia. Cambridge: Harvard University Press, 1958.

Fish S. Democracy Derailed in Russia: The Failure of Open Politics. New York: Cambridge University Press, 2005.

Fish S. Democracy From Scratch. Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1995.

Freeden M. Liberal Languages. Ideological Imaginations and Twentieth Century Progressive Thought. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Gessen M. Dead Again. The Russian Intelligentsia after Communism. London: Verso, 1997.

Habermas J. What Does Socialism Mean Today? The Rectifying Revolution and the Need for a New Thinking on the Left // New Left Review. 1990. September – October. Vol. 183. № 1. P. 3–22.

Hanson S. Post-Imperial Democracies. Ideology and Party Formation in Third Republic France, Weimar Germany and Post-Soviet Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Hoffmann D. Stalinist Values. The Cultural Norms of Soviet Modernity, 1917–1941. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

Hunt L. Politics, Culture, and Class in the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1984.

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Kagarlitsky B. Farewell, Perestroika: A Soviet Chronicle. New York: Verso, 1990.

Khazanov P. The Russia That We Have Lost: Pre-Soviet Past as Anti-Soviet Discourse. Madison: The University of Wisconsin Press, 2023.

Kochetkova I. The Myth of the Russian Intelligentsia. Old Intellectuals in the New Russia. London: Routledge, 2010.

Kramer M. The Collapse of East European Communism and the Repercussions within the Soviet Union (Part 1) // Journal of Cold War Studies. Fall 2003. Vol. 5. № 4. P. 178–256.

Krapfl J. Revolution with a Human Face: Politics, Culture, and Community in Czechoslovakia, 1989–1992. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013.

Krapfl J. The Discursive Constitution of Revolution and Revolution Envy / Ed. by K. McDermott, M. Stibbe. The 1989 Revolutions in Central and Eastern Europe: From Communism to Post-Communism. Manchester: Manchester University Press, 2013. P. 271–284.

Krylova A. The tenacious liberal subject in Soviet studies // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 119–146.

Labelle G. Le «Préambule» à la «Déclaration de souveraineté du Québec»: Penser la fondation au-delà de la «matrice théologico-politique» // Revue canadienne de science politique / Canadian Journal of Political Science. 1998. December. Vol. 31. № 4. P. 659–681.

Lefort C. Un homme en trop. Réflexions sur L’archipel du goulag. Paris: Éditions du Seuil, 1976.

Lévesque K. The Messianic Character of Gorbachev’s ‘New Thinking’: Why and What For? / Ed. by O. Njolstad. The Last Decade of the Cold War. London: Frank Cass, 2004. P. 159–176.

Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: California University Press, 1989.

Löwy M., Sayre R. Révolte et mélancolie. Le romantisme à contrecourant de la modernité. Paris: Payot, 1992.

Lussier D. Constraining Elites in Russia and Indonesia: Political Participation and Regime Survival. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Mawdsley E., White S. The Soviet Elite from Lenin to Gorbachev. The Central Committee and its Members, 1917–1991. Oxford: Oxford University Press, 2000.

McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

Nivat G. De la Russie libérée à la Russie libre // Esprit. 1996. Juillet. № 223. P. 94–112.

Nussbaum M. Perfectionist liberalism and political liberalism // Philosophy and Public Affairs. 2001. Vol. 39. № 1. P. 3–45.

Oushakine S. In the state of post-Soviet aphasia: symbolic development in contemporary Russia // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 6. P. 991–1016.

Oushakine S. The terrifying mimicry of samizdat // Public Culture. 2001. Avril. Vol. 13. № 2. P. 191–214.

Pribán J. Dissidents of Law: On the 1989 Velvet Revolutions, Legitimations, Fictions of Legality and Contemporary Versions of the Social Contract. London: Routledge, 2019.

Reddaway P., Glinski D. The Tragedy of Russian Reforms. Market Bolshevism Against Democracy. Washington: United States Institute of Peace Press, 2001.

Robinson P. Russian Liberalism. Ithaca: Northern Illinois University Press, an imprint of Cornell University Press, 2023.

Roudakova N. Losing Pravda: Ethics and the Press in Post-Truth Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Sakharov A., Bonner Y., Cohen S. F., Hewett E. A., Winston V. H. Interpretations and Perceptions of Perestroyka / Ed. by E. Hewett, V. Winston. Milestones in Glastnost and Perestroyka. Washington, DC: Brookings Institution, 1991. Р. 139–152.

Sakwa R. The Crisis of Russian Democracy. The Dual State, Factionalism and the Medvedev Succession. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Sandle M. A Short History of Soviet Socialism. London: UCL Press, 1999.

Sautman B. The Devil to Pay. The 1989 Debate and the Intellectual Origins of Yeltsin’s «Soft Authoritarianism // Communist and Post-Communist Studies. Vol. 28. № 1. P. 131–151.

Sauvé G. A Reluctant Opposition: Soviet Liberals within the Moscow Tribune // Slavic Review. 2022. Vol. 80. № 1. P. 722–744.

Sauvé G. De la difficulté de rattraper l’Europe de l’Est. Dilemmes des démocrates de Russie face aux révolutions de 1989 // Revue d’études comparatives Est-Ouest. 2019. Vol. 50. № 2–3. P. 49–82.

Sauvé G. The Lessons from Perestroika and the Evolution of Russian Liberalism: 1995–2005 / Ed. by R. Cucciola. Dimensions and Challenges of Russian Liberalism. Cham: Springer, 2018. P. 139–151.

Sauvé G. Un libéralisme bolchévique? Histoire conceptuelle du double pouvoir en Russie // Canadian Journal of Political Science / Revue canadienne de science politique. 2020. Vol. 53. № 1. P. 117–132.

Sharafutdinova G. The Red Mirror: Putin’s Leadership and Russia’s Insecure Identity. New York: Oxford University Press, 2021.

Shlapentokh V. Public and Private Life of the Soviet People. Changing Values in Post-Stalin Russia. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Shlapentokh V. Soviet Ideologies in the Period of Glasnost. Responses to Brezhnev’s Stagnation. New York: Praeger, 1988.

Shlapentokh V. Who’s behind the coup talk in Moscow // New York Times. 1989. 23 сентября. С. 23.

Sutela P., Mau V. Economics under Socialism: The Russian Case / Ed. by J. Wagener. Economic Thought in Communist and Post-Communist Europe. New York: Routledge, 1998. P. 33–79.

Sutela P. Economic Thought and Economic Reform in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Szacki J. Liberalism after Communism. Budapest: Central European University Press, 1995.

Taylor C. Hegel. Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Timofeyev I. The Development of Russian Liberal Thought since 1985 // Ed. by A. Brown. The Demise of Marxism-Leninism in Russia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004. P. 51–118.

Urban M., with Igrunov V. and Mitrokhin S. The Rebirth of Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Walicki A. Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom. The Rise and Fall of the Communist Utopia. Stanford: Stanford University Press, 1995.

Walker E. Andranik M. Migranyan: A Soviet Machiavelli? // Soviet Observer. 1990. April. Vol. 1. № 1. P. 1–4.

Wedel J. Collision and Collusion. The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998. New York: Palgrave, 2001.

Weigle M. Russia’s Liberal Project. State-Society Relations in the Transition from Communism. University Park: Pennsylvania State University Press, 2000.

Wikler D. Marxist Thought Finds an Unlikely Godmother // New York Times. 1989. 15 October.

Zubok V. M. How the Late Socialist Intelligentsia Swapped Ideology // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014. May. Vol. 15. № 2. P. 335–342.

Примечания

1

Для удобства чтения мы используем термин «Россия» для обозначения как Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), так и Российской Федерации, которая стала ее преемницей после распада СССР.

2

Nivat G. De la Russie libérée à la Russie libre // Esprit. 1996. Juillet. № 223. P. 97.

3

Поскольку советская либеральная интеллигенция долгое время оставалась привязанной к социализму, она не была либеральной в том смысле, в каком ее обычно понимают на Западе. Мы вернемся к этому вопросу позднее.

4

Из беседы с Машей Гессен. Gessen M. Dead Again. The Russian Intelligentsia After Communism. London: Verso, 1997. P. 4.

5

Экономист Отто Лацис, которого цитирует Виктор Шейнис в статье «Уроки августа: демократам важно осмыслить просчеты и ошибки, совершенные до и после ГКЧП», Яблоко, 2006, https://www.yabloko.ru/Publ/2006/2006_08/060818_mn_scheinis.html.

6

Мы воспроизводим здесь слова антрополога Жанин Ведель для описания этапов отношений, направленных на оказание западными странами помощи Восточной Европе, включая Россию. Wedel J. Collision and Collusion. The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998. New York: Palgrave, 2001. P. 7.

7

Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: California University Press, 1989; Ferro M. Les origines de la perestroika. Paris: Ramsay, 1990.

8

Fish S. Democracy from Scratch. Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 28.

9

McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 63.

10

Weigle M. Russia’s Liberal Project. State-Society Relations in the Transition from Communism. University Park: Pennsylvania State University Press, 2000; English R. Russia and the Idea of the West. Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War. New York: Columbia University Press, 2000.

11

Aron L. Roads to the Temple. Truth, Memory, Ideas and Ideals in the Making of the Russian Revolution, 1987–1991. New Haven: Yale University Press, 2012; Fish S. Democracy Derailed in Russia. The Failure of Open Politics. New York: Cambridge University Press, 2005; McFaul M. Op. cit.; Timofeyev I. The Development of Russian Liberal Thought since 1985 // The Demise of Marxism-Leninism in Russia / A. Brown (ed.). Basingstoke; Palgrave Macmillan, 2004. P. 51–118.

12

См., например, высказывания экономиста Егора Гайдара, ельцинского премьер-министра в начале 1990‑х годов и идеолога шоковой терапии. Гайдар Е. Государство и эволюция. М.: Евразия, 1994.

13

Oushakine S. In the state of post-Soviet aphasia: symbolic development in contemporary Russia // Europe – Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 6. P. 991–1016; Hanson S. Post-Imperial Democracies. Ideology and Party Formation in Third Republic France, Weimar Germany and Post-Soviet Russia. New York: Cambridge University Press, 2010.

14

Atnashev T. Transformation of the political speech under perestroika. Free agency, responsibility and historical necessity in the emerging intellectual debates (1985–1991). PhD Thesis. Florence: European University Institute, 2010.

15

Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли: политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

16

Атнашев Т. Утопический консерватизм в эпоху поздней перестройки: отпуская вожжи истории // Социология власти. 2017. Т. 29. № 2. С. 12–53.

17

Reddaway P., Glinski G. The Tragedy of Russian Reforms. Market Bolshevism Against Democracy. Washington: United States Institute of Peace Press, 2001.

18

Sakwa R. The Crisis of Russian Democracy. The Dual State, Factionalism and the Medvedev Succession. New York: Cambridge University Press, 2010. P. 75.

19

О генеалогии этого нарратива в России см.: Sauvé G. Un libéralisme bolchévique? Histoire conceptuelle du double pouvoir en Russie // Canadian Journal of Political Science // Revue canadienne de science politique. 2020. Vol. 53. № 1. P. 117–132.

20

Лукин А. Невежество против несправедливости. Политическая культура российских «демократов» (1985–1991). М.: Научная книга, 2005.

21

О ретроспективной критике перестройки со стороны постсоветских российских либералов см.: Sauvé G. The Lessons from Perestroika and the Evolution of Russian Liberalism: 1995–2005 // Dimensions and Challenges of Russian Liberalism / R. Cucciola (ed.). Cham: Springer, 2018. P. 139–151.

22

Как справедливо замечает Павел Хазанов. Khazanov P. The Russia That We Have Lost: Pre-Soviet Past as Anti-Soviet Discourse. Madison: The University of Wisconsin Press, 2023. P. 6.

23

Будрайтскис И.* Мир, который построил Хантингтон и в котором живем все мы. Парадоксы консервативного поворота в России. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2020.

* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

24

Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2002; Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

25

Среди множества замечательных работ на эту тему, помимо упомянутых выше, см.: Гельман В. Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия. М.: Говард Рорк, 2023; Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. М.: Новое литературное обозрение, 2018; Urban M., with Igrunov V., Mitrokhin S. The Rebirth of Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

26

Слово, использование которого еще более проблематично, учитывая открыто авторитарные тенденции многих советских либеральных интеллектуалов. Решение Александра Лукина, который выбирает слово «демократ», но ставит это слово в кавычки каждый раз, когда употребляет в своей книге, усложняет чтение, не решая при этом проблему концептуальной полисемии. Лукин А. Указ. соч.

27

Замечательную формулировку этого тезиса можно увидеть в: Гельман В. Указ. соч.

28

См. несколько свидетельств на эту тему: Kochetkova I. The Myth of the Russian Intelligentsia. Old Intellectuals in the New Russia. London: Routledge, 2010. Chap. 4.

29

Об этом явлении см.: Bourdieu P. Manet, une révolution symbolique. Cours au Collège de France (1998–2000) suivis d’un manuscrit inachevé de Pierre et Marie-Claire Bourdieu. Paris: Éditions du Seuil, 2013.

30

Фурман Д. «Перевернутый истмат?» От идеологии перестройки к идеологии «строительства капитализма» в России // Свободная мысль. 1995. С. 15.

31

Действительно, Андрей Сахаров и Александр Солженицын гораздо известнее своих современников. Но оба они обязаны этой славой тому, что было ими сделано и написано задолго до перестройки. И оба принимали относительно ограниченное участие в дебатах того времени: Сахаров умер в декабре 1989 года, а Солженицын находился в изгнании в США, которое закончилось только после перестройки. Анализ политической мысли этого периода не может обойтись без изучения этих ключевых фигур, но и не может ограничиваться только ими. Что касается партийных реформаторов, таких как Горбачев, его правая рука Яковлев или Ельцин, их политическая ситуация совершенно иная, чем у либеральной интеллигенции.

32

См., например: Aron L. Op. cit.

33

Мы изучим подробнее сборник «Иного не дано» в третьей главе, а «Московскую трибуну» – в четвертой.

34

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Издательство политической литературы, 1987. С. 25.

35

Горбачев приводит эту фразу в мемуарах, чтобы описать свое душевное состояние в марте 1985 года, в начале перестройки. Горбачев М. Наедине с собой. Грин стрит, 2012. С. 384. Эта фраза является также названием документального фильма, который произвел сенсацию в 1990 году и в котором режиссер национал-консервативных взглядов Станислав Говорухин нарисовал очень мрачную картину советского общества.

36

Советский философ Абдусалам Гусейнов отмечает, что слово «нравственность» появляется в программе партии 1986 года чаще, чем в программе 1961 года, в которой этот термин уже встречался в 20 раз чаще, чем в программе 1919 года. Гусейнов А. Больше морали, но не морализаторства // Перестройка и нравственность / Сост. М. Искров. Баку: Азернешр, 1988. С. 24.

37

Классический пример такого рода толкования можно найти у Карла Шмитта, который определяет политический романтизм как «субъективированный окказионализм», когда активность субъекта «состоит только в исполненном фантазий оживлении своего аффекта. Романтик реагирует только посредством аффекта, его деятельность – это аффективный отзвук с необходимостью чужой деятельности». «Всякая политическая активность, – добавляет он, – будь ее содержанием только техника завоевания, удержания или расширения политической власти или же она зиждется на правовом или моральном решении – противоречит сугубо эстетической природе романтического». Шмитт К. Политический романтизм. М.: Праксис, 2015. С. 30, 170, 276.

38

Как утверждает, например, мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак, когда он резко критикует демократическое движение, которое привело его к власти в эпоху перестройки, но от которого он потом стремился дистанцироваться. Собчак А. Жила-была коммунистическая партия. СПб.: Лениздат, 1995. С. 40.

39

Löwy M., Sayre R. Révolte et mélancolie. Le romantisme à contrecourant de la modernité. Paris: Payot, 1992.

40

Taylor C. Hegel. Cambridge: Cambridge University Press, 1975. Chap. 20.

41

Но также и у западных исследователей. См., например: Sandle M. A Short History of Soviet Socialism. London: UCL Press, 1999. P. 313.

42

De George R. Soviet Ethics and Morality. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1969. P. 111.

43

Бикбов А. Грамматика порядка: историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 195–237.

44

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford: Oxford University Press, 2019. Chap. 3.

45

Мораль. Большая советская энциклопедия, 3-e изд. 1969–1978. С. 559.

46

Федосеев П. и др. Научный коммунизм. Учебник. М.: Политиздат, 1983. С. 418.

47

Там же. С. 417. Дальше мы увидим, при каких обстоятельствах был принят Моральный кодекс.

48

Там же. С. 418.

49

Федосеев П. и др. Научный коммунизм. С. 415.

50

Там же. С. 261.

51

Там же. С. 422.

52

Левиков А. Весы доверия. М.: Политиздат, 1983. Четвертая страница обложки.

53

Lefort C. Un homme en trop. Réflexions sur L’archipel du goulag. Paris: Éditions du Seuil, 1976. P. 75.

54

Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 91. С. 64–83. О качественном индивидуализме см.: Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996.

55

Цит. по: Sutela P. Economic Thought and Economic Reform in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 7.

56

Ленин В. К характеристике экономического романтизма. Сисмонди и наши отечественные сисмондисты // Полное собрание сочинений. Т. 2. М.: Политиздат, [1897] 1969. С. 123–202.

57

Ленин В. Задачи союзов молодежи // Полное собрание сочинений. Т. 41. М.: Политиздат, 1969. С. 301–318.

58

Hoffmann D. Stalinist Values. The Cultural Norms of Soviet Modernity, 1917–1941. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

59

Волков В. Концепция культурности, 1935–38 годы // Советская цивилизация и повседневность сталинского времени. Социологический журнал. 1996. № 1/2. С. 203–221.

60

Цит. по: Hoffmann D. Op. cit. P. 59, 71.

61

Хелльбек Й. Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

62

Нравственность (мораль) // Большая советская энциклопедия. 2-e изд. 1949–1958. С. 205.

63

Цит. по: Добсон М. Холодное лето Хрущева. Возвращенцы из ГУЛАГа, преступность и трудная судьба реформ после Сталина. М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 165.

64

Цит. по: De George R. Op. cit. P. 106.

65

Подробный анализ Морального кодекса см.: De George R. Op. cit. Chap. 5.

66

Цит. по: Breslauer G. Khrushchev and Brezhnev as Leaders: Building Authority in Soviet Politics. London: George Allen & Unwin, 1982. P. 220.

67

Хархордин О. Указ. соч.

68

Как указано в газете «Правда» от 22 сентября 1985 года, которую цитирует Владимир Шляпентох в: Shlapentokh V. Soviet Ideologies in the Period of Glasnost. Responses to Brezhnev’s Stagnation. New York: Praeger, 1988. P. 131.

69

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. С. 73.

70

Горбачев М. Интервью журналу «Шпигель» (ФРГ) // Избранные речи и статьи. Т. IV. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 59.

71

Mawdsley E., White S. The Soviet Elite from Lenin to Gorbachev. The Central Committee and its Members, 1917–1991. Oxford: Oxford University Press, 2000. Chap. 6.

72

Здравомыслов А. О причинах негативных явлений в условиях социализма // Перестройка и нравственность / Сост. М. Искров. С. 116.

73

Там же. С. 117.

74

Здравомыслов А. О причинах негативных явлений в условиях социализма. С. 118.

75

Иванова А. Магазины «Березка». Парадоксы потребления в позднем СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

76

В 1950–1960‑е годы это были Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Ефим Дорош, Сергей Залыгин, Виктор Лихоносов, Борис Можаев, Евгений Носов, Александр Солженицын, Василий Шукшин и Александр Яшин. На эту тему см.: Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge: Harvard University Press, 1998. Chaps. 2, 3. См. также: Разувалова А. Писатели-«деревенщики». Литература и консервативная идеология 1970‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

77

Этот текст был впервые легально напечатан в СССР в февральском номере журнала «Век ХХ и мир» за 1989 год.

78

Brudny Y. Between liberalism and nationalism: the case of Serguei Zalygin // Studies in Comparative Communism. 1988. Vol. 21. № 3–4. P. 331–340.

79

О связи националистской литературы с укреплением консервативной и патриотичной идеологии внутри партии см.: Митрохин Н. Русская партия. Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

80

Лихачев Д. Заметки о русском // Новый мир. 1980. Март. С. 10–38.

81

Лихачев Д. Гомосфера – термин наших дней // Огонек. 1984. № 36. С. 17.

82

Лихачев Д. От покаяния – к действию! // Литературная газета. 1987. 9 сентября. № 37. С. 2.

83

Лихачев Д. Экология культуры // Знание – сила. 1982. Июнь. С. 22–24.

84

Лихачев Д. Гомосфера – термин наших дней. С. 17.

85

Лихачев Д. От покаяния – к действию!

86

Лихачев Д. Тревоги совести // Литературная газета. 1987. 1 января. № 1. С. 11.

87

Там же.

88

Там же.

89

Там же.

90

Там же.

91

Лихачев использует эту фразу в восьмом письме из сборника «Письма о добром и прекрасном», вышедшем в 1985 году и составленном, судя по предисловию, из советов, «как научиться жить».

92

Цит. по: Зубок В. Д. С. Лихачев в общественной жизни России конца XX века. СПб.: Европейский дом, 2011. С. 74.

93

Перестройка – воля, мужество, объективность. В Секретариате Правления Союза писателей РСФСР // Литературная Россия. 1987. 27 марта. С. 3.

94

Будучи менее влиятельными в общественной сфере, чем консервативные националисты, которые сотрудничали с «Нашим современником», радикальные славянофилы, такие как Михаил Лобанов и Вадим Кожинов, были ярыми сторонниками антизападничества, антиинтеллектуализма и антисемитизма и выступали в защиту царской России. Они сотрудничали с журналом «Молодая гвардия».

95

Сахаров А. Неизбежность перестройки // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 127.

96

О «либералах партии», близких к Горбачеву, таких как Александр Яковлев и Анатолий Черняев, см.: Brown A. The Gorbachev Factor. Oxford: Oxford University Press, 1996. Chap. 4.

97

Между мартом 1988 и январем 1989 года среди читателей журнала «Книжное обозрение», а также зрителей общественно-политической телевизионной программы «Взгляд», студентов МГУ и москвичей, опрошенных случайным образом по телефону, был проведен опрос с целью составления списка 50 самых популярных эссеистов. На вопрос «Кого следует опубликовать в 1989 году?» ответы распределились следующим образом: в топ-20 вошли 14 либеральных интеллектуалов (Николай Шмелев, Андрей Нуйкин, Гавриил Попов, Юрий Карякин, Федор Бурлацкий, Отто Лацис, Анатолий Стреляный, Аркадий Ваксберг, Геннадий Лисичкин, Игорь Клямкин, Юрий Афанасьев, Евгений Евтушенко, Виталий Коротич, Юрий Буртин), 2 либеральных националиста (Василий Селюнин, Юрий Черниченко) и 1 консервативный националист (Валентин Распутин, 18‑е место). Для сравнения: Горбачев занял 39‑е место. Клигер С. Публицистика-88 как объект исследования // В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года / Сост. Н. Стрелкова. М.: Книжная палата, 1989. С. 242.

98

Мы вернемся к этому переломному моменту в шестой главе.

99

Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. R. Making Capitalism Without Capitalists: The New Ruling Elites in Eastern Europe. New York: Verso, 1998. P. 95.

100

«Мораль». С. 561.

101

Афанасьев Ю. Перестройка и историческое знание // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 491–506; Сахаров А. Плюрализм – это конвергенция // Век XX и мир. 1989. Январь. С. 18–20; Баткин Л. Стать Европой // Век ХХ и мир. 1988. Июль. С. 29–33.

102

Афанасьев Ю. Социальная память человечества // Наука и жизнь. 1987. Сентябрь. Это сравнение вызвано экологической борьбой того времени, особенно кампанией 1985 года против поворота сибирских рек, о которой мы упоминали ранее.

103

Баткин Л. Останется ли власть у партии? [август 1989] // Возобновление истории: размышления о политике и культуре. С. 141.

104

Атнашев Т. Указ. соч.

105

Атнашев отмечает, что либералы предпочитали использовать выражение «естественно-историческое развитие», в то время как националисты чаше говорили об «органической эволюции». Там же. С. 325.

106

Имеется в виду движение народников, возникшее в России во второй половине XIX века, представители которого выступали за аграрный социализм.

107

Буртин Ю. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

108

Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории Маркса // Октябрь. 1989. Ноябрь. С. 3–25; 1989. Декабрь. С. 3–48.

109

Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории Маркса // Октябрь. 1989. Декабрь. С. 22. Курсив автора.

110

Там же. С. 24.

111

Карпинский Л. Социализм – это просто нормальная жизнь // Век XX и мир. 1987. Июль. С. 36–43.

112

Там же. С. 43.

113

Карякин Ю. Перемена убеждений: от ослепления к прозрению. М.: Радуга, 2007.

114

Адамович А. Додумывать до конца. Автобиография-1985 // Выбери жизнь: литературная публицистика. Минск: Мастацкая літаратура, 1986. С. 348–373.

115

Карякин Ю. Не опоздать! (Заметки публициста) // Вопрос всех вопросов. Борьба за мир и исторические судьбы человечества / Сост. Ю. Карякин, В. Петровский. М.: Прогресс, 1985. С. 216–229.

116

Адамович А. Выбери жизнь.

117

В оригинале Шейла Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick) использует термин naturalisation.

118

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. M.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

119

Буртин Ю. Вам, из другого поколенья // Октябрь. 1987. Октябрь. С. 193.

120

Помимо вышеназванной работы назовем еще статьи «Реальная критика» вчера и сегодня // Новый мир. 1987. Июнь. С. 222–239 и Изжить Сталина! // Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 263–273.

121

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня. Николай Добролюбов (1836–1861), литературный критик и публицист, революционный демократ. «Реальная критика» – это ангажированный жанр литературной критики, который осуждает современный мир посредством литературы.

122

Там же. С. 226–227. Курсив автора.

123

Буртин Ю. Изжить Сталина!

124

Автор романа «Дети Арбата», долгое время запрещенного и изданного только в 1987 году.

125

Бывший главный редактор журнала «Новый мир» и автор воспоминаний о встречах со Сталиным, опубликованных в 1988 году.

126

Буртин Ю. Изжить Сталина! С. 266.

127

Там же.

128

Буртин Ю. Изжить Сталина! С. 266. Курсив автора.

129

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 648.

130

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня. С. 232.

131

Баткин Л. Возобновление истории // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 190.

132

Иногда ее еще называют «командно-административная система», «административная система» или «командная система».

133

Написанный в 1964 году, роман впервые был опубликован в 1986 году в литературном журнале «Знамя».

134

Попов Г. С точки зрения экономиста. О романе Александра Бека «Новое назначение» // Наука и жизнь. 1987. Апрель. С. 65.

135

Попов Г. С точки зрения экономиста. С. 58.

136

Krylova A. The tenacious liberal subject in Soviet studies // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 119–146.

137

См., например: Shlapentokh V. Public and Private Life of the Soviet People. Changing Values in Post-Stalin Russia. Oxford: Oxford University Press, 1989.

138

Хархордин О. Указ. соч.

139

Попов Г. Указ. соч. С. 59.

140

Попов Г. Указ. соч. С. 59.

141

Там же. С. 65.

142

Там же. С. 56, 59, 64.

143

Юрий Афанасьев заявляет осенью 1987 года: «На мой взгляд, наступил момент агонии „административной системы“, если воспользоваться терминологией Гавриила Попова», в том же году Юрий Буртин утверждает по поводу коммунистической системы СССР: «Очевидно, что эта система (которую Гавриил Попов справедливо назвал административной системой в апрельском номере журнала „Наука и жизнь“) не заинтересована в перестройке». Сараскина Л., Можаев Б., Афанасьев Ю., Баткин Л., Карпинский Л., Пельман Г., Буртин Ю., Нуйкин А., Куницын Г., Арсеньев А. Баррикады перестройки. Круглый стол // Век ХХ и мир. 1988. Февраль. С. 23.

144

Это, в частности, Андрей Сахаров, который пишет, что с бюрократией «связаны некоторые негативные явления – административно-командная структура управления с механическим подчинением средних звеньев вышестоящим инстанциям и пренебрежением демократическим контролем снизу», Сахаров А. Неизбежность перестройки. С. 122.

145

Новые книги в ПИКе // Демократическая Россия. 1991. 7 июня. С. 16.

146

Timofeyev I. Op. cit. P. 60.

147

Walicki A. Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom. The Rise and Fall of the Communist Utopia. Stanford: Stanford University Press, 1995. P. 539, 546.

148

Политический перфекционизм не следует путать с моральным перфекционизмом, который относится к моральной философии и касается условий самореализации личности, и еще меньше c психологическим значением термина, в этом случае обозначающего чрезмерное стремление к совершенству. В нашем тексте под термином «перфекционизм» понимается политический перфекционизм.

149

Эта тенденция наблюдается в основном у американских авторов, таких как Джон Ролз и Рональд Дворкин, но также и у французских авторов, например у Пьера Манана и Клода Лефора.

150

Freeden M. Liberal Languages. Ideological Imaginations and Twentieth-Century Progressive Thought. Princeton: Princeton University Press, 2005; Nussbaum M. Perfectionist liberalism and political liberalism // Philosophy and Public Affairs. 2001. Vol. 39. № 1. P. 3–45.

151

Oushakine S. The terrifying mimicry of samizdat // Public Culture. 2001. April. Vol. 13. № 2. P. 191–214.

152

Померанц Г. Сон о справедливом возмездии // Век XX и мир. 1990. Ноябрь. [Online], [http://old.russ.ru/antolog/vek/1990/11/spor.htm], последнее посещение 7 сентября 2013 года.

153

Breslauer G. Gorbachev and Eltsin as Leaders. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 236.

154

Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 110.

155

Согрин В. Политическая история современной России 1985–2001: от Горбачева до Путина. М.: Весь мир, 2001. С. 40.

156

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Издательство политической литературы, 1987.

157

Там же. С. 80.

158

Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. В этом отношении показательно, что статья Андрея Сахарова в сборнике называется «Неизбежность перестройки».

159

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? С. 663.

160

Там же.

161

Амбарцумов Е., Карпинский Л., Кожинов В., Лобанов М., Шафаревич И. Революция: болезнь или исцеление? Круглый стол // Московские новости. 1989. 17 декабря. № 51. С. 13.

162

Цит. по: Sutela P., Mau V. Economics under Socialism: The Russian Case // Economic Thought in Communist and Post-Communist Europe / J. Wagener (ed.). New York: Routledge, 1998. P. 35–36.

163

Согласно антропологу Наталье Рудаковой, этот «эпистемологический реализм» унаследован советской журналистикой от марксизма. Roudakova N. Losing Pravda: Ethics and the Press in Post-Truth Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 52.

164

Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6. С. 142–158.

165

Там же. С. 144.

166

Там же. С. 157.

167

Шмелев Н. Авансы и долги. С. 144, 151.

168

Баткин Л. Мертвый хватает живого [сентябрь 1989] // Возобновление истории: размышления о политике и культуре. С. 124.

169

Сараскина Л., Можаев Б., Афанасьев Ю., Баткин Л., Карпинский Л., Пельман Г., Буртин Ю., Нуйкин А., Куницын Г., Арсеньев А. Баррикады перестройки. С. 22.

170

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

171

Опрос советских и британских экономистов, проведенный в 1990 году, показал, что первые гораздо чаще, чем вторые, соглашаются (95% против 66%) с тем, что «рынок – лучший механизм регулирования экономической жизни». Barnett V. Conceptions of the market among Russian economists: a survey // Soviet Studies. 1992. Vol. 44. № 6. P. 1093.

172

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? С. 660.

173

Лихачев Д. Тревоги совести // Литературная газета. 1987. 1 января. № 1. С. 11.

174

См. также: Тимур Атнашев. Идеалы научной объективности и честности как обоснование политики гласности в перестройку // Gefter.ru. 2013. 9 октября. https://gefter.ru/archive/10224. И опять же такое отношение не было уникальным для советского контекста или исключительно для русской культуры. Восточноевропейские диссиденты также разделяли схожую точку зрения, в которой правда была неразрывно связана с добродетелью. В их случае оба понятия были «до неузнаваемости слиты в термине „культурность“». Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. R. Making Capitalism Without Capitalists. P. 93.

175

Арендт Х. Истина и политика // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. М.: Издательство Института Гайдара, 2014. С. 334–389.

176

Арендт Х. Истина и политика. С. 389.

177

Там же. С. 381.

178

Сахаров А. Неизбежность перестройки. С. 127.

179

Арендт Х. Указ. соч. С. 331.

180

Там же. С. 355.

181

Там же. С. 353.

182

Цит. по: Boobbyer P. Conscience, Dissent and Reform in Soviet Russia. London: Routledge, 2005. P. 200.

183

Афанасьев А. Говорим о прошлом, но решается будущее социализма // Московские новости. 1987. 10 мая. С. 11.

184

Андреева Н. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта. С. 2. Приведенные ниже цитаты взяты из той же статьи.

185

Эти ярлыки, кажущиеся западному читателю противоречивыми, иллюстрируют неясность, которой отличалось обозначение либеральной интеллигенции в то время.

186

Там же. Андреева также осуждала, хотя и менее категорично, «неославянофилов», стремившихся «возвратиться к общественным формам досоциалистической России».

187

[Яковлев А.] Текст без подписи. Принципы перестройки: революционность мышления и действий // Правда. 1988. 5 апреля. С. 2. Приведенные ниже цитаты взяты из той же статьи.

188

Атнашев Т. Переключая режимы публичности: как Нина Андреева содействовала превращению гласности в свободу слова // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (151). С. 214.

189

Карякин Ю. Ждановская жидкость, или Против очернительства // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 412–423.

190

Там же. С. 417.

191

Там же. С. 422–423.

192

Буртин Ю. Принципы важнее программ [июль 1993] // Новый строй. О номенклатурном капитализме. Статьи. Диалоги. Интервью. М.: Эпицентр, 1995. С. 160–163.

193

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? С. 668–669.

194

Афанасьев Ю. Перестройка и историческое знание. С. 494.

195

Лихачев Д. Тревоги совести. С. 11.

196

Виноградов И. Может ли правда быть поэтапной? // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 279. Курсив автора.

197

Лихачев Д. Тревоги совести. С. 11.

198

Лихачев Д. Тревоги совести. С. 496.

199

Там же. С. 496–497.

200

Об этом свидетельствует исследование общественного мнения, проведенное коллективом социологов Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) начиная с 1988 года: Есть мнение! Итоги социологического опроса / Сост. Ю. Левада. М.: Прогресс, 1989.

201

Буртин Ю. Вам, из другого поколенья. С. 196.

202

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня. С. 230.

203

Разбаш А. Дети XX съезда. Документальный фильм. Главная редакция программ для молодежи ЦТ, 1988.

204

Более подробно о структурном подходе, отстаиваемом Буртиным, и о том, что он называет «чувством системы», см. предыдущую главу.

205

Андреева Н. Не могу поступаться принципами. С. 2.

206

Там же.

207

Егоров А. Если по совести – Иного не дано. О двух книгах публицистики // Литературное обозрение. 1988. Октябрь. С. 3–6.

208

Афанасьев Ю. Несколько слов от редактора // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 6. Курсив автора.

209

Аксенов В., Буковский В., Кузнецов Э., Любимов Ю., Максимов В., Неизвестный Э., Орлов Ю., Плющ Л., Зиновьев А., Зиновьева О. Пусть Горбачев представит нам доказательства // Московские новости. 1987. 12 апреля. № 15. С. 12.

210

Eyal G. The Origins of Postcommunist Elites: From Prague Spring to the Breakup of Czechoslovakia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003. P. 29.

211

Лихачев Д. Тревоги совести. С. 11.

212

Карякин Ю. Стоить ли наступать на грабли? (Открытое письмо одному инкогнито) // Знамя. 1987. Сентябрь. С. 201.

213

Карпинский Л. Нравственность и гласность // Московские новости. 1989. 21 мая. № 21. С. 3.

214

Баткин Л. Возобновление истории. С. 163.

215

Баткин Л. Останется ли власть у партии? С. 127. Курсив автора.

216

Политический плюрализм был признан де-юре в следующем, 1990 году в марте, после отмены 6‑й статьи Конституции СССР, закреплявшей «руководящую роль» Коммунистической партии.

217

Сахаров А. Неизбежность перестройки.

218

Сахаров А. Открытое письмо Президенту Академии наук СССР А. П. Александрову // Архив Сахарова. 20 октября 1980. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/otkrytoe-pismo-prezidentu-an-sssr-a-p-aleksandrovu-20-okt-1980/.

219

Поппер К. Открытое общество и его враги. М.: Феникс; Международный фонд «Культурная инициатива», 1992.

220

Датский физик, один из теоретиков квантовой механики. После Второй мировой войны он выступал за мирное использование ядерной энергии.

221

Представитель Франции в ООН, один из авторов Всеобщей декларации прав человека. Лауреат Нобелевской премии мира.

222

Сахаров А. О стране и мире // Sakharov.Space. Июнь 1975. https://www.sakharov.space/lib/o-strane-i-mire.

223

Сахаров А. Неизбежность перестройки. С. 129.

224

Bergman J. Meeting the Demands of Reason: The Life and Thought of Andrei Sakharov. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009. P. 222.

225

Например: Сахаров А. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе [1968] // Сахаров А. Тревога и надежда. М.: Интер-Версо, 1991. С. 11–47.

226

Сахаров А. О письме Александра Солженицына «Вождям Советского Союза» // Sakharov.Space. 3 апреля 1974. https://www.sakharov.space/lib/ o-pisme-aleksandra-solzhenicyna-vozhdyam-sovetskogo-soyuza.

227

Сахаров А. Предвыборная программа // Воспоминания. М.: Права человека, 1996. С. 570–574.

228

Сахаров А. Памятная записка // Архив Сахарова. Июнь 1972. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/pamjatnaja-zapiska/.

229

Берлин И. Стремление к идеалу / Пер. Б. С. Дынина // Вопросы философии. 2000. № 5. С. 51–62.

230

Сахаров А. О стране и мире.

231

Мнение Сахарова об относительной ценности социализма и капитализма менялось с годами. В эссе 1968 года («Размышления о прогрессе…») он ставит две системы на один уровень и делает конвергенцию поиском среднего пути. В эссе 1975 года («О стране и мире») конвергенция представлена скорее как импортирование в социалистические общества капиталистических элементов, которые в конечном итоге должны возобладать. Таким же было его видение конвергенции в 1989 году.

232

Сахаров А. Плюрализм – это конвергенция. С. 18–19.

233

Сахаров А. Предвыборная программа.

234

В своем эссе «О стране и мире», написанном в 1975 году.

235

В интервью с журналисткой Зорой Сафир, цитируемом в: Bergman J. Op. cit. P. 359.

236

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде // Воспоминания. М.: Права человека, 1996. С. 397.

237

Следует помнить, что Советы, возникшие в России в ходе революций 1905 и 1917 годов как местные органы прямой демократии, были превращены режимом, носящим их имя, в органы ритуального и единодушного утверждения партийных решений.

238

Горбачев М. О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки. Июнь 1988 // Избранные речи и статьи. Т. VI. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 353.

239

Здесь и далее «Съезд СССР», чтобы отличать его от Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, избранного годом позже, который мы будем обозначать как «Российский Съезд».

240

Горбачев М. О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки. С. 363.

241

Треть мест на Съезде СССР отводится представителям официальных общественных организаций, таких как КПСС, ВЛКСМ, Академия наук и др.

242

О создании и деятельности «Московской трибуны» в эпоху перестройки см.: Sauvé G. A Reluctant Opposition: Soviet Liberals Within the Moscow Tribune // Slavic Review. 2022. Vol. 80. № 1. P. 722–744.

243

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 333.

244

Баткин Л. Эпизоды моей общественной жизни. М.: Новый хронограф, 2013. С. 123. Курсив автора.

245

По словам Петра Филиппова, одного из основателей клуба, в интервью Кароль Сигман: Политические клубы и перестройка в России. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 135.

246

Баткин Л. Возобновление истории. С. 475, 484.

247

Biddulph H. L. Protest Strategies of the Soviet Intellectual Opposition // Dissent in the USSR: Politics, ideology, and people / R. L. Tökés (ed.). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1975. P. 115.

248

О создании общественно-политического и культурного клуба «Московская трибуна» // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1. С. 4.

249

О создании общественно-политического и культурного клуба «Московская трибуна» // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1. С. 4.

250

Афанасьев Ю., Мигдал А., Карякин Ю., Черниченко Ю., Сахаров А., Буртин Ю., Баткин Л., Левада Ю. Открытое обращение клуба «Московская трибуна» // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1.

251

Ельцин-центр. Интервью с Яковом Бергером. 12 июля 2012. http://www.yeltsincenter.ru/decryption/intervyu-s-yakovom-bergerom.

252

Как, например, в: Ремник Д. Могила Ленина. Последние дни советской империи. М.: Corpus, 2017. Глава 11 «Двоемыслие».

253

Pribán J. Dissidents of Law: On the 1989 Velvet Revolutions, Legitimations, Fictions of Legality and Contemporary Versions of the Social Contract. London: Routledge, 2019.

254

Falk B. The Dilemmas of Dissidence in East-Central Europe. Citizen Intellectuals and Philosopher Kings. Budapest: Central European University Press, 2003. P. 315–316.

255

Учредительное собрание общественно-дискуссионного клуба «Московская трибуна» // Экспресс-хроника. 1988. Октябрь. № 42 (63). С. 8.

256

Афанасьев Ю., Мигдал А., Карякин Ю., Черниченко Ю., Сахаров А., Буртин Ю., Баткин Л., Левада Ю. Открытое письмо клуба «Московская трибуна».

257

Sakharov A., Bonner Y., Cohen S. F., Hewett E. A., Winston V. H. Interpretations and Perceptions of Perestroyka // Milestones in Glasnost and Perestroyka / E. A. Hewett, V. H. Winston (eds). 1991. P. 142–143.

258

Помимо Андрея Сахарова, были избраны Юрий Карякин, Алесь Адамович, Роальд Сагдеев, Виктор Шейнис, Юрий Афанасьев и Сергей Станкевич.

259

Сахаров А. За мир и прогресс // Московские новости. 1989. 5 февраля. № 6. С. 8.

260

В письме от 27 июля 1989 года, опубликованном в следующем году в статье «На злобу дня», в: Через тернии / Сост. A. Протащик. М.: Прогресс, 1990. С. 447.

261

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 415–416.

262

Горбачев М. Наращивать интеллектуальный потенциал перестройки // Избранные речи и статьи. Т. 7. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 246.

263

Депутаты были избраны 9 апреля, почти за два месяца до начала первой сессии Съезда.

264

Этот эпизод пересказан Сахаровым в его воспоминаниях. Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 391.

265

Он придумал концепцию «административно-командной системы», как мы видели в главе 2.

266

Один из самых популярных публицистов перестройки, идеи которого мы изложили в главе 3.

267

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 405.

268

Там же. С. 445.

269

Там же. С. 377.

270

Сахаров А. В народе всегда сохраняются нравственные силы // Книжное обозрение. 1989. 7 апреля. С. 6.

271

Стенограмма обсуждения проектов закона СССР об изменениях и дополнениях конституции СССР и закона о выборах народных депутатов СССР // Бюллетень «Московской трибуны». 1989. № 1. С. 88–89.

272

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 378.

273

Kagarlitsky B. Farewell, Perestroika: A Soviet Chronicle. New York: Verso, 1990. P. 133.

274

Прибыловский В. Митинг в Лужниках // Панорама. 1989. Май. С. 3.

275

Судья-следователь, получивший известность в 1988 году благодаря участию в кампании по борьбе с коррупцией среди высокопоставленных деятелей Коммунистической партии Узбекистана. В 1989 году он был уволен из прокуратуры и сам подвергся преследованию за нарушение закона в ходе расследований, что создало ему репутацию мстителя, преследуемого властями.

276

Баткин Л. Встреча двух миров на съезде депутатов // Московские новости. 1989. № 24. С. 9.

277

Сахаров А. Вся власть Советам! // Век XX и мир. 1989. Август. С. 9–12.

278

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 442.

279

Сахаров А. Вся власть Советам! С. 12.

280

Амбарцумов Е., Карпинский Л., Кожинов В., Лобанов М., Шафаревич И. Революция: болезнь или исцеление? С. 13.

281

Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. Т. I. М.: Издание Верховного Совета СССР, 1989. С. 226.

282

Прибыловский В. Межрегиональная депутатская группа (МДГ) // Словарь оппозиции: новые политические партии и организации России. М.: Постфактум, 1991. С. 19.

283

Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. С. 224–228.

284

Первый съезд народных депутатов СССР. С. 229–230.

285

В. Н. Степанов, директор зверосовхоза в Карелии // Там же. С. 229.

286

Депутат В. С. Образ, пенсионер из города Полтавы, Украина // Там же. С. 284.

287

Шейнис В. Взлет и падение парламента: переломные годы в российской политике (1985–1993 годы). М.: Московский центр Карнеги, 2005. С. 248.

288

Чудакова М. Натан Эйдельман, историк России // Знание – сила. 1990. Декабрь. С. 24.

289

Афанасьев Ю. Социалистическая идея остается путеводной [июль 1989] // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. М.: ПИК, 1991. С. 269.

290

Там же.

291

Клямкин И. До и после президентских выборов [июнь 1990] // Трудный спуск с зияющих высот. М.: Правда, 1990. С. 26.

292

Афанасьев Ю. Социалистическая идея остается путеводной. С. 273; Империя говорит на языке химического оружия [16 сентября 1989] // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 276; Положение в стране [23 сентября 1989] // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 289; Преобразования отстают от темпов распада [21 декабря 1989] // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 317.

293

Сахаров А. Горький, Москва, далее везде. С. 445.

294

Владимир Тихонов, цит. по: Яковлев Е. Пейзаж после битвы. Народные депутаты СССР о встречах с парламентариями «Солидарности» // Московские новости. 1990. 18 марта. № 11. С. 5.

295

Джеймс Крапфл ввел термин «зависть к революции», чтобы описать стремление граждан Польши, Венгрии и Болгарии, где изменения происходили благодаря сделкам в элитных кругах, повторить достижения народной мобилизации, наблюдавшиеся в Чехословакии и ГДР. Сходным образом советские либералы хотели бы подражать всем восточноевропейским революциям, варьируя свои желания в зависимости от предпочитаемой стратегии реформ. Krapfl J. The Discursive Constitution of Revolution and Revolution Envy // The 1989 Revolutions in Central and Eastern Europe: From Communism to Post-Communism / K. McDermott, M. Stibbe (eds). Manchester: Manchester University Press, 2013. P. 271–284.

296

Kramer M. The Collapse of East European Communism and the Repercussions within the Soviet Union (Part 1) // Journal of Cold War Studies. Fall 2003. Vol. 5. № 4. P. 178–256.

297

Среди многочисленных авторов сборника «Иного не дано» только двое привели в качестве примера реформы в других социалистических странах. Вполне логично, это были два эксперта из Института экономики мировой социалистической системы, Евгений Амбарцумов и Андраник Мигранян. Однако в их статьях Восточной Европе не уделяется особого внимания среди коммунистических стран. Она рассматривается в тесной связке с реформаторскими экспериментами Югославии и Китая. Амбарцумов Е. О путях совершенствования политической системы социализма // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 77–96; Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 97–121.

298

Павлова-Сильванская М. Плюрализм для общества – плюрализм для себя. Польша перед выборами // Литературная газета. 1989. 31 мая. № 22. С. 14.

299

Павлова-Сильванская М. Польская формула // Литературная газета. 1989. 16 июля. № 29. С. 9, 14; Павлова-Сильванская М. Речь, сочиненная на лестнице // Литературная газета. 1989. 23 августа. № 35. С. 9; Павлова-Сильванская М. Момент истины // Московские новости. 1989. 20 августа. № 34. С. 3.

300

О реакции советских либералов на революции 1989 года в Восточной Европе см.: Sauvé G. De la difficulté de rattraper l’Europe de l’Est. Dilemmes des démocrates de Russie face aux révolutions de 1989 // Revue d’études comparatives Est-Ouest. 2019. Vol. 50. № 2–3. P. 49–82.

301

Афанасьев Ю. Империя говорит на языке химического оружия.

302

Сахаров А. Интервью французской газете «Le Monde» // Архив Сахарова. 28 сентября 1989. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/intervju-francuzskoj-gazete-le-monde/.

303

Сахаров А. Выступление на встрече с коллективом «Уралмашзавода» // Архив Сахарова. 15 сентября 1989. https://www.sakharov-archive.ru/sakharov/works/vystuplenie-na-vstreche-s-kollektivom-uralmashzavoda/.

304

Другими сопредседателями были Гавриил Попов и депутат парламента Эстонии Виктор Пальм, получивший чуть больше голосов, чем Сахаров. Прибыловский В. Межрегиональная депутатская группа (МДГ).

305

Цит. по: Шейнис В. Взлет и падение парламента. С. 227–228.

306

Афанасьев Ю. Положение в стране.

307

Цит. по: Шейнис В. Взлет и падение парламента. С. 235.

308

Цит. по: Верховский А. На Московской трибуне // Панорама. 1989. 12 декабря. С. 2.

309

Сахаров А. Выступление на встрече с коллективом «Уралмашзавода».

310

Там же.

311

Krapfl J. Revolution with a Human Face: Politics, Culture, and Community in Czechoslovakia, 1989–1992. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013. P. 14–22, 35–73.

312

Ярошевский В. Десять дней, которые потрясли Прагу // Московские новости. 1989. 3 декабря. № 49. С. 8.

313

Богомолов О. Уроки на будущее // Московские новости. 1989. 10 декабря. № 50. С. 3.

314

Внесено Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

315

Амбарцумов Е. Не нервничать! // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

316

По воспоминаниям Елены Боннэр, которая присутствовала на заседании. Боннэр Е. Межрегионалы и Сахаров. Сахаровский центр. 2008. https://www.sakharov-center.ru/news/2008/mezregionsakharov-t.html.

317

Сколько человек приняло участие в этой разовой забастовке, пока неясно. Майкл Урбан называет цифру в один миллион человек. Urban M., with Igrunov V., Mitrokhin S. The Rebirth of Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 361. Note 109. Попов в своих воспоминаниях утверждает, что эта цифра была завышена партийным аппаратом, чтобы запугать Горбачева, и что «по нашим данным» реальная цифра составляла бы скорее сотни тысяч. Попов Г. Снова в оппозиции. М.: Галактика, 1994. С. 77.

318

Сахаров А. Политическая забастовка // Демократическая Россия. 1989. 11 декабря. Т. 6. № 12. С. 2.

319

Сахаров А. Последнее выступление // Воспоминания. М.: Права человека, 1996. С. 590.

320

Там же.

321

Мы вернемся к этим инициативам в главе 6.

322

Верховский А. «Гражданское действие» – новое общедемократическое движение // Панорама. 1990. Февраль. № 2 (14). С. 3; Верховский В. «Гражданское действие» изнутри // Панорама. 1990. Март. № 4 (16). С. 3.

323

Попов Г. Снова в оппозиции. С. 67.

324

Urban M., with Igrunov V., Mitrokhin S. Op. cit. P. 163.

325

Ibid. P. 92.

326

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»? // Литературная газета. 1989. 16 августа. № 33. С. 10.

327

Sakharov A., Bonner Y., Cohen S., Hewett E. A., Winston V. H. Interpretations and Perceptions of Perestroyka. P. 140, 145.

328

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

329

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

330

Статья вызвала аргументированный отклик историка Леонида Баткина, а также сотни писем читателей, выдержки из которых были опубликованы в газете. Баткин Л. Мертвый хватает живого; Целмс Г. Долой любого диктатора! // Литературная газета. 1989. 27 сентября. № 39. С. 14. Через три месяца Клямкину и Миграняну было предоставлено право ответить, причем ответ Евгения Амбарцумова, по мнению редакции газеты, закрыл дискуссию. Клямкин И., Мигранян А., Амбарцумов Е. Обойдемся без «железной руки» // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

331

Дискуссия продолжилась в МТ, где Мигранян и Баткин скрестили шпаги на заседании 18 ноября 1989 года. Не осталась она незамеченной и за рубежом: ей были посвящены статьи в США и Франции: Shlapentokh V. Who’s behind the coup talk in Moscow // New York Times. 1989. 23 September. P. 23; Bérard-Zarzicka E. Quelques propositions pour une perestroïka autoritaire // Les Temps modernes. 1990. Février. № 523. P. 11–22. Эти дебаты также стали предметом ретроспективного исследования: Sautman B. The Devil to Pay. The 1989 Debate and the Intellectual Origins of Yeltsin’s «Soft Authoritarianism» // Communist and Post-Communist Studies. Vol. 28. № 1. P. 131–151.

332

Интервью с Клямкиным. 14 декабря 2012 года. Москва.

333

Клямкин И. Какая улица ведет к храму? // Новый мир. 1987. Ноябрь. С. 150–188.

334

Михаил Катков (1818–1887), писатель, редактор и литературный критик, решительно выступавший за самодержавие и цензуру против революционеров, а также против демократических требований. Либерал-консерватизм – течение в русском либерализме XIX века, поддерживавшее царизм с целью защиты буржуазного строя от угрозы революции.

335

В 1909 году вышел сборник «Вехи», в котором приняли участие среди прочих Николай Бердяев, Петр Струве, Семен Франк и Сергей Булгаков. В нем содержалась яростная критика русской интеллигенции за ее преклонение перед народом и роль в революции 1905 года. Сборник «Смена вех», вышедший в 1921 году, был написан группой русских либералов, эмигрировавших в Прагу. Он предлагал примирение с большевиками как лучшую гарантию целостности российского государства.

336

Интервью с Игорем Клямкиным, 14 декабря 2012 года.

337

Сначала в Институте экономики мировой социалистической системы, затем в Институте экономических и политических исследований Академии наук.

338

Клямкин И. Какая улица ведет к храму? Все цитаты в этом и последующих абзацах взяты из этой статьи.

339

Ссылка на «реальный социализм» сделана здесь исключительно для того, чтобы соответствовать идеологическим канонам того времени. Клямкин даже не потрудился объяснить, каким образом эти законы были социалистическими, а в своих последующих статьях он уже не использовал этот термин.

340

Клямкин И. Какая улица ведет к храму?

341

Клямкин И. Что нас ждет впереди? // Трудный спуск с зияющих высот. С. 3–10. Там автор датирует ее июнем 1989 года. Впервые опубликовано в газете «Московские новости» 2 июля 1989 года.

342

Клямкин И. Десять вопросов оппонентам и самому себе // Литературная газета. 1989. 27 декабря. № 52. С. 10.

343

Об этом И. Клямкин ясно заявил на круглом столе, посвященном роли свободы и необходимости в истории, в основу которого легла его статья «Какая улица ведет к храму?». Бергер Я., Буртин Ю., Волков Л., Гальцева Р., Елиманов А., Ильюшенко В., Клямкин И., Левада Ю., Разумович Н., Седов Л., Энгельгардт И. История – процесс? История – драма? // Знание – сила. 1988. Июль. С. 23–25.

344

Буртин Ю., Клямкин И. Что может и чего не может Ельцин // Демократическая Россия. 1991. 19–26 июля. № 17 (23). С. 9.

345

Сахаров А. Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии (декабрь 1989) // Баткин Л. Конституционные идеи Андрея Сахарова. М.: Новелла, 1990. С. 2, 4.

346

Клямкин И. Почему трудно говорить правду // Новый мир. 1989. Февраль. С. 204.

347

Там же. С. 205.

348

Там же. С. 204.

349

Там же. С. 218.

350

Там же. С. 219.

351

Там же. С. 229.

352

Клямкин И. Почему трудно говорить правду. С. 229.

353

Там же. С. 232–233.

354

Там же. С. 229.

355

Там же. С. 230.

356

Там же. С. 236.

357

Там же. С. 234.

358

Там же. С. 236.

359

Клямкин также говорит об «идеологической перестройке». Там же. С. 237.

360

Гусейнов А., Клямкин И., Титаренко А., Библер В., Батищев Г., Согомонов Ю., Митрохин Л. Перестройка и нравственность. Круглый стол // Вопросы философии. 1990. Июль. С. 7.

361

Шмелев Н. Новые заботы // Новый мир. 1988. Апрель. С. 175.

362

Гусейнов А., Клямкин И., Титаренко А., Библер В., Батищев Г., Согомонов Ю., Митрохин Л. Перестройка и нравственность. С. 7–8.

363

Клямкин И. Октябрьский выбор президента // Огонек. 1990. Октябрь. № 47. С. 6.

364

Травкин Н., Старовойтова Г., Лауристин М., Клямкин И., Нуйкин А., Шостаковский В., Попов Г., Лацис О., Адамович А. От перестройки к нормальной жизни // Московские новости. 1990. 22 апреля. № 16. С. 8.

365

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

366

Там же.

367

Там же. По мнению Клямкина, мнение может быть демократичным и в диктаторской политической системе. Мы должны сделать вывод, что демократичность этого мнения основана на ценностях и идеях, которые оно выражает.

368

Клямкин И. Что нас ждет впереди? // Трудный спуск с зияющих высот. С. 9. В данном случае «невозможное» – это программа радикальных демократов, таких как Сахаров. Следует также помнить, что в соответствии с общепринятой в период перестройки концепцией политического спектра левые были представлены реформистами, а правые – консерваторами, в результате чего сторонники рынка оказывались слева, а коммунисты – справа.

369

Баткин Л. Мертвый хватает живого. С. 118.

370

Клямкин И. До и после президентских выборов [июнь 1990]. С. 36.

371

Политология как академическая дисциплина была признана Советским государством в 1989 году, а первые докторские степени были присуждены в 1990 году. Первые кафедры и факультеты политологии были созданы во второй половине 1991 года.

372

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому // Новый мир. 1989. Июль. С. 175.

373

Walker E. Andranik M. Migranyan: a Soviet Machiavelli? // Soviet Observer. 1990. April. Vol. 1. № 1.

374

Алексис де Токвиль также является одним из его любимых авторов: ему импонируют исторические размышления Токвиля об опасностях революционных изменений. К этому мы еще вернемся.

375

Мигранян А. Демократия и нравственность. М.: Знание, 1990.

376

Интервью с автором в Нью-Йорке 23 апреля 2013 года.

377

Мигранян А. Взаимоотношения индивида, общества и государства в политической теории марксизма и проблемы демократизации социалистического общества // Вопросы философии. 1987. Июль.

378

Мигранян А. Демократия и нравственность. С. 48.

379

Там же.

380

Мигранян А. Демократия и нравственность. С. 54–55.

381

Там же. С. 50.

382

Джордж Уилл – консервативный журналист и политический комментатор, работавший в предвыборной кампании Рональда Рейгана против Джимми Картера.

383

Мигранян А. Демократия и нравственность. С. 53.

384

Там же. С. 10.

385

Там же. С. 60.

386

Там же. С. 58.

387

Констан Б. О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей // Liberty. https://old.inliberty.ru/library/99-o-svobode-u-drevnih-vnbspeenbspsravnenii-so-svobodoy-u-sovremennyh-lyudey-.

388

В английской и французской системах, как ему кажется, разделение властей выражено недостаточно четко. Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 175.

389

Баткин Л. Стать Европой // Век ХХ и мир. 1988. Июль. С. 29–33.

390

Там же. С. 33.

391

Мигранян А. Легко ли стать Европой? // Век XX и мир. 1988. Декабрь. С. 22.

392

Там же.

393

Там же.

394

Там же.

395

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 97–121.

396

Там же. С. 99.

397

Ссылки Миграняна на Маркса и Энгельса не должны заслонять того факта, что его анализ совершенно чужд марксистскому классовому подходу, который он прямо отвергает в статье, опубликованной годом позже. В ней Мигранян объясняет, что тоталитаризм отменяет социальные классы и создает отношения индивидуального подчинения власти, поэтому он считает «беспочвенными дискуссии о том, какой класс или социальный слой был опорой сталинского режима». Это неявная критика исторической теории Клямкина. Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 168.

398

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 107–108. Ссылка на «наши социалистические идеалы» здесь носит сугубо косметический характер. Как мы уже отмечали, политические идеи Миграняна не имеют ничего общего с социализмом.

399

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 109.

400

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 183.

401

Там же. С. 184. По иронии судьбы Мигранян впоследствии стал активно поддерживать Ельцина, когда тот осенью 1991 года представился главным гарантом государственности после политического падения Горбачева.

402

Там же.

403

Там же. С. 182.

404

Там же.

405

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 182.

406

Мигранян А. Плебисцитарная теория демократии Макса Вебера и современный политический процесс // Вопросы философии. 1989. Июнь. С. 148–158.

407

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

408

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 169–170.

409

По словам Дэниела Виклера, профессора философии Висконсинского университета, неоднократно общавшегося с Миграняном в 1980‑е годы, Мигранян является «горячим сторонником» Джин Киркпатрик, посла США в ООН в 1981–1985 годах, чью идею о том, что авторитарные режимы предпочтительнее тоталитарных, поскольку могут быть трансформированы в демократические, он берет на вооружение. Wikler D. Marxist Thought Finds an Unlikely Godmother // New York Times. 1989. 15 October.

410

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 110.

411

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 177.

412

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 119–120.

413

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 112. При этом Мигранян выступил против выдвинутого Сахаровым и другими членами МДГ в конце 1989 года предложения немедленно внести изменения в советскую Конституцию, чтобы заложить основу для будущих реформ. Мигранян считает эту инициативу «несвоевременной» на данном «переломном этапе» перехода к демократии. Вместо этого он предлагает внести изменения в Конституцию, однако эту задачу хотел бы поручить «экспертному совету». Мигранян А. Демократия в теории и исторической практике // Коммунист. 1990. Январь. С. 42.

414

Мигранян А. Демократия в теории и исторической практике. С. 37.

415

Там же. С. 40.

416

Там же. С. 37.

417

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 113.

418

Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому. С. 169.

419

Там же. С. 169–170.

420

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

421

Мигранян А. Легко ли стать Европой? С. 24.

422

Мигранян А. Демократия и нравственность. С. 56.

423

Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления. С. 117.

424

О понятии основания режима как процесса производства см. в: Арендт Х. Что такое авторитет? // Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. С. 138–216, особенно с. 167.

425

Клямкин И. Октябрьский выбор президента. С. 4.

426

Клямкин И. Трудный спуск с зияющих высот. Размышления накануне выборов на вторую сессию Съезда народных депутатов СССР и политическая ситуация в стране // Трудный спуск с зияющих высот. С. 15.

427

Журналист сообщает, что из сотен полученных писем лишь несколько были в защиту Миграняна и Клямкина. Целмс Г. Долой любого диктатора! С. 14. Все выдержки из писем, цитируемых ниже, взяты из этой статьи.

428

Цит. по: Timofeyev I. Op. cit. P. 86.

429

Афанасьев Ю. Колоссальный эксперимент закончился. Гипноз еще действует [2 апреля 1990] // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 338.

430

[Чубайс А. и др.] Текст без подписи. Жестким курсом… // Век XX и мир. 1990. Июнь. С. 15–19.

431

См.: Зубок В. Коллапс. Гибель Советского Союза. М.: АСТ, 2023. Глава 9.

432

Афанасьев Ю. Молчание демократических «ягнят» [1993] // Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. New York: Lewiston, 2000. С. 35.

433

По этой причине ДР и демократическое движение часто употребляются как синонимы, в том числе у изучаемых нами авторов. Хотя это не совсем точно, в данной главе мы придерживаемся именно такой трактовки, чтобы не затягивать чтение, подробно останавливаясь на более маргинальных демократических организациях, которые вели параллельную борьбу, – анархистах, Социалистической партии, Христианско-демократическом союзе и Демократическом союзе.

434

Brudny Y. The Dynamics of «Democratic Russia», 1990–1993 // Post-Soviet Affairs. 1993. April – June. Vol. 9. № 2. P. 150.

435

Среди них были Олег Румянцев, Михаил Астафьев, Виктор Аксючиц, Илья Константинов, Марина Салье, Сергей Бабурин, Сергей Шахрай, Бэла Денисенко, Лев Пономарев, Илья Заславский и Глеб Якунин. Исследование политической социализации этой когорты активистов см. в: Сигман К. Политические клубы и перестройка в России. Глава 2.

436

Стоит подчеркнуть, что отказ от марксизма-ленинизма и правления Коммунистической партии не обязательно означал отказ от «социализма», у которого по-прежнему было много приверженцев, хотя им было трудно сформулировать, что́ социализм может означать в изменившихся обстоятельствах, как это показано ниже на примере Афанасьева.

437

Афанасьев Ю. Перспективы перемен в Восточной Европе и в СССР // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать.

438

Этот процесс можно наблюдать и в ряде европейских коммунистических движений, которые в 1970–1980‑е годы постепенно переходили к социал-демократии, а несколькими годами позже – и у Горбачева. См.: Lévesque J. The messianic character of Gorbachev’s «new thinking»: why and what for? // The Last Decade of the Cold War / O. Njolstad (ed.). London: Frank Cass, 2004. P. 159–176.

439

Афанасье Ю. Социалистическая идея остается путеводной. С. 271–272. Иисус Христос упоминается как гуманистическая, а не религиозная фигура. Афанасьев не отводит религии значительной роли в своей политической, экономической и нравственной программе.

440

Афанасьев Ю. Ошибочная и опасная политика – источник напряженности // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 335–336. Выступление 12 марта 1990 года на третьем заседании Съезда народных депутатов.

441

Интервью 2 апреля 1990 года газете «Шпигель». Афанасьев Ю. Колоссальный эксперимент закончился. Гипноз еще действует. С. 337.

442

Афанасьев Ю. Колоссальный эксперимент закончился. С. 337.

443

Афанасьев Ю. Место и задачи политической оппозиции в СССР // Россия на распутье. Т. 1. Я должен это сказать. С. 368.

444

Афанасьев Ю. Миражи власти [10 мая 1991] // Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. С. 126.

445

Афанасьев Ю. ДемРоссия должна остаться самостоятельной [19 июля 1991] // Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. С. 168.

446

Timofeyev I. Op. cit. P. 91; Reddaway P., Glinski D. The Tragedy of Russian Reforms. P. 166.

447

Фурман Д. «Перевернутый истмат»? От идеологии перестройки к идеологии «строительства капитализма» в России // Свободная мысль. 1995; Zubok V. How the Late Socialist Intelligentsia Swapped Ideology // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014. May. Vol. 15. № 2. P. 335–342.

448

Осенью 1990 года Горбачев пошел на ряд серьезных уступок консерваторам в партии: он отменил свое прежнее решение и отверг предложенный российским правительством план экономических реформ, известный как «программа 500 дней»; отправил в отставку министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, считавшегося либералом, и назначил Бориса Пуго министром внутренних дел, а Геннадия Янаева – вице-президентом. Оба они были откровенно консервативными деятелями в партии и принимали участие в неудавшемся путче в августе 1991 года.

449

По данным опроса, проведенного в марте 1991 года, 53% населения Москвы доверяли ДР, тогда как КПСС – 11%. Опрос, проведенный летом, показал, что коалиция пользуется поддержкой 40% населения страны. Brudny Y. The Dynamics of «Democratic Russia», 1990–1993. P. 154.

450

Рассмотрим конкретный пример. 28 марта 1991 года состоялось внеочередное заседание Съезда Российской Федерации, на котором главным вопросом повестки дня было отстранение Ельцина от должности главы Российской республики. Инициатива исходила от депутатов-консерваторов при молчаливом согласии Горбачева. В тот день, несмотря на прямой запрет Горбачева и то, что Москва была окружена армией, ДР организовала у Кремля многочисленную демонстрацию в поддержку Ельцина. Члены Съезда не только не решились отправить Ельцина в отставку, но и наделили его новыми особыми полномочиями.

451

Соглашение названо по имени подмосковной усадьбы, где происходило его подписание. Оно также известно как «соглашение 9 + 1», поскольку было подписано Горбачевым и лидерами девяти советских республик.

452

Афанасьев Ю., Тимофеев Л., Баткин Л., Иванов В., Буртин Ю., Библер В., Боннэр Е. Никто до сих пор не смог внятно объяснить (Обращение к Президенту России) [8 августа 1991] // Россия на распутье. Т. 2. Петля Ельцина. С. 145–148.

453

Dunlop J. Anatomy of a failed coup // The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. Princeton: Princeton University Press, 1993. P. 186–255.

454

Буртин Ю. Чужая власть // Независимая газета. 1992. 1 декабря. С. 12–13.

455

В этот момент из коалиции вышли Демократическая партия России во главе с Николаем Травкиным, Конституционно-демократическая партия во главе с Ильей Константиновым и Михаилом Астафьевым, а также Христианско-демократическая партия во главе с Виктором Аксючицем.

456

Чудакова М. Блуд борьбы // Литературная газета. 1991. 30 октября. № 43. С. 3.

457

Баткин Л. Три дня двух президентов // Литературная газета. 1991. 16 октября. № 41. С. 4.

458

Чудакова М. Блуд борьбы. Цитаты в этом и следующем абзацах взяты из статьи.

459

Курсив автора.

460

Как сообщает журналист, присутствовавший на обсуждении в МТ. Ковальская Г. Интеллигенция и власть: революционные демократы и «веховцы» на «Московской трибуне» // Демократическая Россия. 1991. 3 ноября. С. 5.

461

Такое биполярное видение не отражает всей сложности политического спектра того времени. В то время у ДР в парламенте было два соперника-реформатора («Движение за демократические реформы», возглавляемое, в частности, Гавриилом Поповым и Александром Яковлевым; «Гражданский союз», возглавляемый Александром Руцким, бывшим соратником Ельцина, и Николаем Травкиным, бывшим лидером ДР) и один прямой оппонент («Фронт национального спасения», возглавляемый националистами, коммунистами и бывшими членами ДР – Ильей Константиновым и Михаилом Астафьевым). Члены ДР склонны рассматривать все эти группы как возрождение советской Коммунистической партии.

462

По сообщению Галины Ковальской. Указ. соч.

463

Чудакова М. Блуд борьбы. Следующие цитаты взяты из этой статьи.

464

Ковальская Г. Указ. соч. Все цитаты в данном абзаце взяты из этой статьи.

465

Сближение Ельцина с номенклатурой, в частности с тем, что принято называть «военно-промышленным комплексом», уже произошло во время этих дебатов. Летом 1991 года Ельцин, вопреки совету руководства ДР, выбрал генерала Александра Руцкого в качестве своего кандидата в вице-президенты. Начиная с осени 1991 года при назначении на основные государственные посты Ельцин отдавал предпочтение в основном представителям номенклатуры.

466

Krapfl J. Revolution with a Human Face: Politics, Culture, and Community in Czechoslovakia, 1989–1992. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013. P. 227.

467

Буртин Ю. У движения есть будущее, если оно не замкнется в политике… // Демократическая Россия. 1991. 27 сентября. С. 8–9. Эта идея была официально предложена Леонидом Баткиным на II съезде ДР в ноябре 1991 года.

468

Афанасьев Ю., Баткин Л., Буртин Ю., Салье М., Денисенко Б. Нам нечего делать в этой компании // Демократическая Россия. 1992. 30 января. С. 20.

469

[Чубайс А. и др.] Текст без подписи. Жестким курсом… Цитаты, приведенные в данном абзаце, взяты из этой заметки.

470

Ципко А. Осторожно, большевизм! // Огонек. 1990. Ноябрь. № 47. С. 9–11.

471

Ципко повторял свои аргументы на протяжении многих лет. См., например: Ципко А. Не возводите хулу на перестройку! // Прорыв к свободе / Сост. Б. Кувалдин. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. С. 334–343.

472

Зубок В. Коллапс. Гибель Советского Союза. М.: АСТ, 2023. С. 143, 83, 99.

473

Третья точка зрения – «железная рука», описанная в главе 5.

474

См.: Sauvé G. A Reluctant Opposition: Soviet Liberals Within the Moscow Tribune // Slavic Review. 2022. Vol. 80. № 1. P. 722–744.

475

Eyal G. The Origins of Postcommunist Elites: From Prague Spring to the Breakup of Czechoslovakia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003. Chap. 5.

476

Об «избирательном сродстве» между диссидентами и технократами в Чехословакии в тот же период см.: Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. R. Making Capitalism Without Capitalists: The New Ruling Elites in Eastern Europe. New York: Verso, 1998. Chap. 3.

477

Буртин Ю., Баткин Л., Селюнин В., Крахмальникова З., Афанасьев Ю., Пияшева Л., Денисенко Б., Лопатин В., Гордон Л., Библер В., Абрамкин В., Бергер Я., Фурман Д. Есть ли у России надежда? [29 мая 1992]. Круглый стол // Год после августа: горечь и выбор / Сост. Ю. Буртин. М.: Литература и политика, 1992. С. 209–256.

478

Там же. С. 217–218.

479

Там же. С. 236.

480

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 244. Бергер, по-видимому, изменил свое мнение, поскольку осенью 1991 года он, как мы видели ранее, подверг резкой критике позицию Чудаковой в МТ.

481

Khazanov P. The Russia That We Have Lost: Pre-Soviet Past as Anti-Soviet Discourse. Madison: The University of Wisconsin Press, 2023. P. 112. По мнению Хазанова, видение «чрезвычайного реформизма» послужило той общей основой, на которой была создана «столыпинская» коалиция либерального и консервативного крыльев позднесоветской интеллигенции. Коалиция названа в честь царского премьер-министра Петра Столыпина, который в то время считался образцом просвещенного авторитарного реформатора.

482

Это и Александр Руцкой (кандидат в вице-президенты в паре с кандидатом в президенты Ельциным на президентских выборах 1991 года), и Руслан Хасбулатов (назначенный по инициативе Ельцина председателем Верховного Совета), и Сергей Бабурин, Илья Константинов, Виктор Аксючиц (бывшие активисты ДР).

483

О концепции «двоевластия», ее большевистском происхождении и использовании в либеральном дискурсе в начале 1990‑х годов в качестве исторического аргумента в пользу просвещенной диктатуры см.: Sauvé G. Un libéralisme bolchévique? Histoire conceptuelle du double pouvoir en Russie // Canadian Journal of Political Science / Revue canadienne de science politique. 2020. Vol. 23. № 1. P. 117–132.

484

Параллельное явление происходило на противоположном конце политического спектра, где автономные националистические и коммунистические движения стратегически объединились с оппозицией Ельцину на Съезде. Этот союз не был очевидным, поскольку оппозиция на Съезде состояла преимущественно из аппаратчиков и бывших союзников Ельцина, которые не вполне соответствовали идеалам и принципам активистов. Подробный анализ стратегических дискуссий в «красно-коричневой» сфере, напоминающих дебаты, которые велись в среде либеральной интеллигенции, см. в: Faure J. The Rise of the Russian Hawks: Ideology and Politics from the Late Soviet Union to Putin’s Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2025. Chap. 2.

485

На вопрос «Доверяете ли Вы Президенту Российской Федерации?» утвердительно ответили 57,7%. На вопрос «Одобряете ли Вы социально-экономическую политику Президента и Правительства Российской Федерации?» положительно ответили 53%. На вопрос «Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов Президента Российской Федерации?» утвердительно ответили 49,5%. На вопрос «Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов Российской Федерации?» положительно ответили 67,2%. Однако, согласно Конституции, для проведения досрочных выборов необходима явка на референдум не менее 50% избирателей, чего не произошло.

486

Среди других известных авторов письма – писатели, с самого начала перестройки выступавшие за демократизацию: Виктор Астафьев, Белла Ахмадулина, Даниил Гранин, Булат Окуджава, Анатолий Приставкин, Лев Разгон; директора либеральных перестроечных журналов: Анатолий Ананьев, Георгий Бакланов; литературные критики и публицисты, примыкавшие к демократическому движению, такие как Андрей Нуйкин; академик Дмитрий Лихачев.

487

Писатели требуют от правительства решительных действий // Известия. 1993. 5 октября. С. 3.

488

Обращение собрания демократической общественности Москвы к президенту России Б. Н. Ельцину // Независимая газета. 1993. 13 октября. С. 5. Цитаты, приведенные в следующем абзаце, взяты из этого обращения.

489

«Это была бы гражданская война». Интервью Бориса Ельцина Эльдару Рязанову 7 ноября 1993 года // The New Times. 2008. 29 September. № 39. [Online] [https://newtimes.ru/articles/detail/3524/], последнее посещение 19 мая 2019 года.

490

Это касалось среди прочих бывшего главного редактора «Московских новостей» Егора Яковлева и главного редактора «Независимой газеты» Виталия Третьякова. В знак протеста историк Михаил Гефтер вышел из состава Президентского совета. Организация «Мемориал»* провела независимое расследование в отношении жертв октябрьских событий. В следующей главе более подробно рассматривается политическое мышление двух либеральных оппонентов Ельцина – Юрия Буртина и Леонида Баткина.

* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

491

Berelowitch A., Wieviorka M. Les Russes d’en bas. Enquête sur la Russie post-communiste. Paris: Éditions du Seuil, 1996. Chap. 8.

492

Fish S. Democracy Derailed in Russia. P. 219.

493

Цит. по: Berelowitch A., Wieviorka M. Op. cit. P. 54.

494

Малинова О. Либерализм в политическом спектре России (на примере партии «Демократический выбор России» и Общественного объединения «Яблоко») // Yabloko.ru. 1998. https://www.yabloko.ru/Publ/Liber/olga.html.

495

Об этом свидетельствует и сравнение двух российских регионов в 1990‑х годах, проведенное Люсье. В то время как жители Красноярского края, ставшие свидетелями трех конкурентных губернаторских выборов за девять лет, заявили о высоком уровне личной эффективности и продолжали участвовать в спорных политических процессах, их сограждане из Казани, которые никогда не сталкивались с политической сменой, быстро разочаровались в своей способности влиять на результаты и отстранились от участия в избирательной борьбе. Lussier D. Constraining Elites in Russia and Indonesia: Political Participation and Regime Survival. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. Chap. 6.

496

Ibid. P. 263.

497

Буртин Ю. Горбачев продолжается // Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 286.

498

Собчак А. Жила-была коммунистическая партия. СПб.: Лениздат, 1995; Попов Г. Снова в оппозиции. М.: Галактика, 1994.

499

Гельман Г. «Либералы» versus «демократы»: идейные траектории постсоветской трансформации в России // Мир России. 2020. Т. 29. № 1. С. 53–79.

500

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 254.

501

Буртин Ю. Чужая власть. С. 8. Югослав Милован Джилас утверждает, что социалистическими обществами управляет новый эксплуататорский класс – номенклатура Партии-государства.

502

Буртин Ю. На злобу дня // Через тернии / Сост. A. Протащик. М.: Прогресс, 1990. С. 448.

503

Там же.

504

Буртин Ю. На злобу дня. С. 448.

505

Там же.

506

Буртин Ю. Горбачев продолжается. С. 65.

507

Там же.

508

Буртин Ю. Чужая власть.

509

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 249.

510

Буртин Ю. Горбачев продолжается. С. 66.

511

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 252.

512

Буртин Ю. Горбачев продолжается. С. 67.

513

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 253.

514

Там же. С. 254.

515

Буртин Ю. Принципы важнее программ. Нина Андреева – ленинградский профессор химии, вызвавшая в 1988 году бурную реакцию, опубликовав открытое письмо, в котором критиковала гласность, прикрываясь своими коммунистическими принципами. Подробнее о ней см. главу 3.

516

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 253–254.

517

Буртин Ю. Горбачев продолжается. С. 68. Дмитрий Писарев (1840–1868) – революционер и нигилист, литературный критик и переводчик. Владимир Короленко (1853–1921) – писатель и журналист-народник.

518

Там же. С. 69.

519

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 253.

520

Буртин Ю. Горбачев продолжается. С. 65. Более подробному описанию этой способности «системы» к мутации Буртин посвящает другую статью, вышедшую позже: Буртин Ю. Оборотень // Октябрь. 1994. Ноябрь. С. 172–179.

521

Буртин Ю. Принципы важнее программ. С. 162.

522

Буртин Ю. Театр номинальной демократии // Новый строй. О номенклатурном капитализме. Статьи. Диалоги. Интервью. С. 28.

523

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? C. 254.

524

Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ) был основан в марте 1991 года Юрием Афанасьевым.

525

Буртин Ю. и др. Есть ли у России надежда? С. 211. Герман Стерлигов, Сергей Бабурин, Михаил Астафьев и Виктор Анпилов – политики националистического толка.

526

Там же. С. 212.

527

Баткин Л. Возобновление истории. С. 158. Курсив автора.

528

Там же. С. 189.

529

Попов стал звездой либеральной интеллигенции после того, как весной 1987 года опубликовал статью, в которой предложил концепцию «административно-командной системы». Об этом см. главу 2.

530

Баткин Л. Возобновление истории. С. 171.

531

Баткин Л. Останется ли власть у партии? С. 127. Курсив автора.

532

Баткин Л. Останется ли власть у партии? С. 127. Курсив автора.

533

Баткин Л. Мертвый хватает живого. С. 124.

534

Баткин Л. Останется ли власть у партии? С. 127–128. Курсив автора.

535

Баткин Л. Три сцены из первого акта // Через тернии / Сост. А. Протащик. С. 402.

536

Баткин Л. Россия на распутье // Литературная газета. 1991. 11 декабря. № 49. С. 3.

537

Баткин Л. Россия на распутье. С. 3.

538

Там же.

539

Баткин Л. Возобновление истории. С. 161.

540

Баткин Л. Возобновление истории. С. 163.

541

Там же. С. 163.

542

Эту типичную мысль высказал, например, журналист Андрей Нуйкин: «На литературу, на искусство вообще ложится огромная ответственность и за развитие экономики, и за модернизацию промышленности, и за увеличение боеготовности армии, и за многое другое, но не напрямую, а через воздействие на общественное мнение, через формирование нравственного климата в стране и в мире. Это мощный рычаг!» Нуйкин А. На том стою!.. Нравственные ориентиры в сегодняшней литературе. М.: Советский писатель, 1991. С. 23–24.

543

Баткин Л. Возобновление истории. С. 168. Курсив автора.

544

Баткин Л. Возобновление истории. С. 171.

545

Там же. Курсив автора.

546

Там же. С. 172.

547

Март, о котором говорит Баткин в этом отрывке, – март 1989 года, когда прошли первые крупные демонстрации в рамках избирательной кампании по выборам на Съезд СССР. Баткин Л. Еще один обескураживающий успех // Возобновление истории: размышления о политике и культуре. М.: Московский рабочий, 1991. С. 154–155.

548

Слова редакторов «Московских новостей» и слова Сергея Аверинцева и Юрия Карякина в специальном репортаже, опубликованном газетой вскоре после смерти Сахарова. Аверинцев С., Карякин Ю. Андрею Сахарову – горькой совести нашей // Московские новости. 1989. 17 декабря. С. 1–3.

549

Клямкин И., Мигранян А., Целмс Г. Нужна ли «железная рука»?

550

Баткин Л. Мертвый хватает живого. С. 118.

551

Баткин Л. Что нас ждет после смерти Сахарова? [17 декабря 1989] // Возобновление истории. С. 297–298.

552

Так называется статья Буртина, в которой он утверждает, что действующая власть – Ельцин и его правительство – должна быть заменена, поскольку, несмотря на демократические претензии, она не является «нашей». Буртин Ю. Чужая власть.

553

См. интерпретации, опровергнутые во введении к данной книге.

554

Szacki J. Liberalism After Communism. Budapest: Central European University Press, 1995. P. 210.

555

Fischer G. Russian Liberalism: From Gentry to Intelligentsia. Cambridge: Harvard University Press, 1958; Robinson P. Russian Liberalism. Ithaca, NY: Northern Illinois University Press, 2023.

556

Labelle G. Le «Préambule» à la «Déclaration de souveraineté du Québec»: Penser la fondation au-delà de la «matrice théologico-politique» // Revue canadienne de science politique / Canadian Journal of Political Science. 1998. December. Vol. 31. № 4. P. 659–681; Hunt L. Politics, Culture, and Class in the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1984.

557

Habermas J. What Does Socialism Mean Today? The Rectifying Revolution and the Need for a New Thinking on the Left // New Left Review. 1990. September – October. Vol. 183. № 1. P. 3–22; также историк Франсуа Фюре, цитируемый в: Dahrendorf R. Reflections on the Revolution in Europe. New York: Times Books, 1990. P. 27.

558

Krapfl J. Revolution with a Human Face: Politics, Culture, and Community in Czechoslovakia, 1989–1992. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013. P. 7.

559

Сахаров А. Неизбежность перестройки. С. 127.

560

Руссо Ж.‑Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: КАНОН-пресс; Кучково поле, 1998. С. 232.

561

Как уже упоминалось выше, в главе 2. Eyal G. The Origins of Postcommunist Elites: From Prague Spring to the Breakup of Czechoslovakia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003. Р. 29.

562

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? С. 663.

563

Карпинский Л., Афанасьев Ю. Создать порядок из хаоса // Московские новости. 1990. 23 сентября. № 38. С. 6.

564

Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Книга I, глава IX. В этом вопросе наша интерпретация отличается от тезиса Тимура Атнашева, который описывает конец перестройки как «антимакиавеллистский момент», характеризующийся отказом от легитимности человеческого действия в пользу слепой веры в историческую фортуну. Действительно, отказ от социального эксперимента и разочарование в просвещении – важные черты политической мысли этого периода, но они сопровождаются у многих либералов поддержкой политического волюнтаризма просвещенного реформатора. Атнашев Т. Утопический консерватизм в эпоху поздней перестройки: отпуская вожжи истории // Социология власти. 2017. № 2. С. 12–51.

565

Арендт Х. О революции. М.: Европа, 2011.

566

Баткин Л. Россия на распутье. С. 16. Курсив автора.

567

Внесено Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

568

Левада-центр*. Перестройка. 2019. 23 апреля. https://www.levada.ru/2019/ 04/23/perestrojka/.

* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

569

Sharafutdinova G. The Red Mirror: Putin’s Leadership and Russia’s Insecure Identity. New York: Oxford University Press, 2021. Chap. 5; Малинова О. Обоснование политики 2000‑х годов в дискурсе В. В. Путина и формирование мифа о «лихих девяностых» // Политическая наука. 2018. № 3. С. 45–69.

570

Фонд общественного мнения. Историческая память: взгляды поколений. 2013. 19 августа. https://fom.ru/Proshloe/11041.

571

См., например: Межуев Б. Перестройка-2: опыт повторения. М.: Весь мир, 2014; Ворожейкина Т., Жарков В., Захаров А., Колесников А., Левинсон А., Петров Н., Рябов А. 1985–2015: ценности перестройки в контексте современной России. M.: Горбачев-фонд, 2015.

572

Межуев Б. Перестройка-2: опыт повторения.

573

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

Content

Гийом Совэ
Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы)

Введение

Потерпевшие победу

От триумфализма к разочарованию

Выйти из холодной войны

Другой подход к политической мысли

Использованные материалы

Глава 1 Нравственный вызов перестройки

Ощущение упадка

Нравственная доктрина марксизма‑ленинизма

Обещания советской модерности

Перестройка и морализаторские кампании

Националистическая критика

Консервативные националисты и либеральные националисты

Националистическая интеллигенция и перестройка

Глава 2 Либеральный морализм перестройки

Наследники гуманистического социализма

Тоска по прогрессу

Реификация социалистических идеалов

Чувство системы

Критика административно-командной системы

Специфика советского либерализма

Глава 3 Мнения и истина

Демократизация и консолидация общества

Политический плюрализм и моральный монизм

Деспотичная истина

Не могу поступаться принципами: дело Нины Андреевой

Что не белое, то черное: отказ от полуправды

Надежды на самоцензуру

Глава 4 Неохотно в оппозицию (1989)

Переход в оппозицию

Сахаров и вопрос о власти

Программа реформ Горбачева

«Московская трибуна»: оппозиция с консультативной ролью

Избирательная кампания и первая сессия Съезда

Межрегиональная депутатская группа

Оппозиция как последняя воля

Оппозиция системе и оппозиция власти

Глава 5 Модернизация и железная рука

Клямкин: жизнь против идеалов

Позитивизм и детерминизм

Самообман

Роль демократической оппозиции при переходе к авторитарному режиму

Мигранян и технократия по-западному

Против перфекционизма

Долгий путь к демократии

Авторитаризм как гарант гражданского общества

Моральная свобода и патернализм

Демократия как производство, демократия как освобождение

Глава 6 Дилемма демократического движения (1990–1993)

Два идеологических сдвига 1990 года

Соотношение демократического движения и реформаторов в 1991 году

Два блуда

Победа «умеренных»

Развязка: либеральная железная рука

Глава 7 Забытые проекты демократической оппозиции

Буртин и нравственная оппозиция

Снова начать с себя

Обратно к диссидентству

Баткин и прагматическая оппозиция

Открытый вопрос о власти

Прагматизм демократических принципов

Выходы за рамки дихотомии прагматизм – идеализм

Заключение

Нравственные условия основания свободы

Урок советских либералов

Библиография

Примечания