Джошуа Рубинштейн

Троцкий: Жизнь революционера

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Максим Коробов

Научный редактор: Александр Резник, канд. ист. наук

Редактор: Пётр Фаворов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Joshua Rubenstein, 2011

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Ничто великое в истории не совершалось без фанатизма.

ЛЕВ ТРОЦКИЙ

Предисловие

Лев Троцкий не исчезает из нашей исторической памяти. Выдающийся революционный деятель и искусный писатель, Троцкий был движущей силой потрясений, которые в значительной степени определили политические контуры XX в. Еще в юности он погрузился в деятельность антицаристского подполья и с тех пор ни разу не изменял делу революции. Он вел организационную работу, писал и распространял воззвания и статьи, был сослан в Сибирь, бросил свою первую жену и дочерей – и все это ради борьбы с глубоко консервативной монархией. Но, реализовав свою мечту и став, вопреки всем препятствиям и прогнозам, одним из руководителей победившей революции, он усвоил те же самые методы, к которым прибегал преследовавший его режим.

В отличие от некоторых других биографов Троцкого, прежде всего от Исаака Дойчера, я изучал его жизнь не как поклонник или последователь. В то же время я не стремился бичевать его за личные недостатки – реальные или мнимые, – что, как мне кажется, было задачей недавно вышедшей биографии Роберта Сервиса. Осознавая мужество, проявленное Троцким позднее в его противостоянии со Сталиным, и глубокие страдания, выпавшие на долю его самого и его семьи, я не был очарован тем революционным порывом, с которым он боролся с Временным правительством в 1917 г. и бросил Сталину вызов из изгнания, где возобновил усилия по свержению диктатора. Троцкий прекрасно понимал, что Сталин занят созданием режима, при котором социализм служит лишь вывеской, скрывающей его подлинные бесчеловечные намерения. Троцкий осознавал и опасность, порожденную двусмысленной реакцией Сталина на возвышение Гитлера, когда Кремль не стал настаивать на сотрудничестве Коммунистической партии Германии с немецкими социал-демократами в противостоянии нацистам. Он был одним из первых, кто смог предвидеть катастрофические последствия гитлеровского триумфа для таких же, как он, европейских евреев, а также то, что Сталин пойдет на соглашение с Гитлером в случае, если попытки переговоров СССР с западными демократиями закончатся неудачей. Но он так и не признал, что на нем, как и на Ленине, лежит ответственность за то пренебрежение демократическими ценностями, которое вскоре будет использовано Сталиным в его собственных зловещих целях. Троцкий настаивал, что они с Лениным хотели установить диктатуру другого типа.

История полна подобных трагических героев. Они мечтают о справедливости, а затем сеют разрушение и хаос.

ГЛАВА 1

Молодой революционер

Мир навсегда запомнит его как Льва Троцкого, но при рождении его звали Лев Давидович Бронштейн. Он родился 26 октября 1879 г. На юге Украины, неподалеку от города Херсона. У его родителей, Давида и Анны Бронштейн, было восемь детей. Лев был их пятым ребенком и третьим по возрасту из тех, кто выжил; четверо других умерли во младенчестве от дифтерита и скарлатины. Бронштейны не были типичными российскими евреями. В отличие от большей части пятимиллионного еврейского населения, которая под властью царя была вынуждена жить в черте оседлости – на территории, включавшей значительную часть современных Белоруссии и Украины, – родители Льва жили на хуторе, рядом с землей, которую отец Давида начал обрабатывать в 1850-е гг., после того как уехал из Полтавы в одно из поселений еврейских колонистов, созданных указом царя Александра I в первые десятилетия XIX в. Большинство российских евреев обитали в небольших городках, на задворках культурной и социальной жизни империи, а их повседневное существование было стеснено множеством юридических ограничений, низводивших их до статуса граждан второго сорта.

В 1879 г. царь Александр II еще уверенно восседал на престоле, но этот год ознаменовался драматическим поворотом и в судьбе российских евреев, и в борьбе против династии Романовых. В самом начале своего царствования, вслед за поражением России в Крымской войне, Александр II осуществил целый ряд важных реформ, включая отмену крепостного права в 1861 г. В 1850-е и 1860-е гг. были приняты законы, отчасти смягчавшие давние административные ограничения, наложенные на российских евреев. Царь покончил с принудительным призывом малолетних евреев на военную службу, расширил право евреев на проживание ближе к границам Польши и Бессарабии, дал преуспевающим еврейским купцам новые возможности селиться в крупных российских городах и – по крайней мере, юридически – разрешил принимать на государственную службу по всей империи евреев с университетским дипломом.

Всех этих изменений оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить радикалов, а евреи по-прежнему оставались беззащитным и преследуемым меньшинством. 26 августа 1879 г. подпольное оппозиционное движение «Народная воля», ставившее своей целью насильственное свержение монархии, провозгласило намерение убить царя. Уже в ноябре была предпринята попытка взорвать императорский поезд. Месяцем позже, 21 декабря, в отдаленном уголке Кавказа на свет появился Иосиф Виссарионович Джугашвили, который в годы революционной молодости выберет псевдоним Сталин.

Россию, в которой родился Лев, по-прежнему будоражил «еврейский вопрос». За семь месяцев до его рождения российские евреи были потрясены неожиданным обострением. 5 марта 1879 г. в грузинском Кутаиси перед судом предстала группа евреев, обвиняемых в ритуальном убийстве крестьянской девочки. Она пропала в апреле 1878 г., в канун еврейской пасхи, а через два дня была найдена мертвой. По заключению судебного медика, девочка случайно утонула, но полицейские, убежденные в том, что сама дата исчезновения и странные раны на ее теле и руках указывают на преступление, арестовали девятерых евреев из близлежащей деревни. Процесс над ними был первым судом по обвинению в ритуальном убийстве на территории Российской империи за всю ее историю, и, хотя подсудимых в итоге оправдали, это дело привлекло к себе пристальное внимание общества, спровоцировав, помимо прочего, организованную кампанию в крайне правой печати, стремившейся придать правдоподобие версии обвинения.

Даже Федор Достоевский, прославившийся своим состраданием к униженным и оскорбленным, поддался массовой истерии вокруг Кутаисского дела. Он был настолько одержим евреями и «еврейским вопросом», что включил упоминание ритуального убийства в свой последний роман «Братья Карамазовы», который закончил в ноябре 1880 г., за несколько месяцев до смерти. Кроме того, Достоевский выступал с нападками на евреев, живущих как в России, так и в целом в Европе. По его мнению, именно евреи несли ответственность за пороки капитализма и угрозу социализма. Писатель пришел к выводу, что России не следует со снисхождением относиться к ее еврейскому меньшинству.

Давиду Бронштейну не могли помешать ни отдельные вспышки антисемитизма, ни общая подозрительность в отношении евреев. Он проявил замечательную предприимчивость, сначала выкупив хутор под названием Яновка у его предыдущего владельца, а затем постепенно расширяя свои угодья путем приобретения новых участков или аренды их через подставных лиц после того, как в 1881 г. были ужесточены ограничения на право евреев владеть землей. Яновка была отдаленным хутором, располагавшимся почти в 25 километрах от ближайшего почтового отделения и в 35 километрах от железнодорожной станции. В какой-то момент под управлением Бронштейна находилось почти 1200 гектаров. Ему принадлежали стада коров и овец, ветряная мельница и гумно; он выполнял молотьбу и помол зерна для множества местных крестьян. Кроме того, он владел кирпичным заводиком, и изготавливаемые там кирпичи украшало его именное клеймо. Даже в наши дни в Яновке и окрестностях можно найти здания, на стенах которых читается слово «Бронштейн». Троцкий с грустью вспоминал, как тяжело работал его отец, чтобы добиться благосостояния: «Неутомимым, жестоким, беспощадным к себе и к другим трудом первоначального накопления отец мой поднимался вверх». Но сосредоточенность родителей на работе отражалась на эмоциональном состоянии их детей: «Земля, скот, птица, мельница требовали всего внимания без остатка. Времена года сменяли друг друга, и волны земледельческого труда перекатывались через семейные привязанности. В семье не было нежности, особенно в более отдаленные годы».

Давид был неграмотен, и Троцкий вспоминал, что его родители говорили «неправильно, на смеси русского и украинского языков», из-за чего Лев поначалу испытывал трудности в школе. По словам Троцкого, они не говорили на «жаргоне» (то есть на идише), хотя 97 % российских евреев в то время считали своим родным языком именно идиш.

Эта часть Украины все равно была гораздо более еврейской, чем могло показаться поверхностному наблюдателю и чем позднее был готов признавать Троцкий. В своих воспоминаниях он пишет, что там имелось «около сорока еврейских земледельческих колоний с населением около 25 000 душ». По словам Троцкого, его отец любил во всеуслышание заявлять о своем атеизме и иногда даже насмехался над религией. Мать Троцкого, хотя и не соблюдавшая традиционных обрядов, предпочитала по субботам воздерживаться от шитья или другой мелкой работы, а также от поездок в город, где ее могли увидеть другие евреи. Троцкий не говорит об этом прямо, но на соседних хуторах и в городе должно было жить довольно много евреев, раз его мать чувствовала подобное стеснение. Пока дети были маленькими, супруги Бронштейн ездили по праздникам в расположенную неподалеку синагогу. Но по мере того, как благосостояние семьи росло, а дети становились старше, их религиозность ослабевала.

Когда Льву исполнилось семь лет, родители отправили его в соседнюю колонию Громоклей, где он поселился у родственников – дяди Абрама и тети Рахили. Там он пошел в свою первую школу – еврейский хедер. Он изучал арифметику и научился читать по-русски; ожидалось, что он будет читать Библию на древнееврейском, а затем переводить отрывки из нее на идиш. «Среди школьников я ни с кем не успел сблизиться, – вспоминал он, – так как не говорил на жаргоне».

Увидев кусочек большого мира, он познакомился с реальностью более суровой, чем та, которая была ему привычна в родном доме. Громоклей был расположен среди других еврейских и немецких поселений. Однажды Лев стал свидетелем того, как толпа с проклятиями прогнала из еврейской колонии молодую женщину, которую подозревали в распущенности. «Эта библейская сцена запомнилась навсегда», – позднее писал он (через несколько лет его дядя Абрам женится на этой самой женщине). Лев заметил, что дома евреев представляют собой разоренные избушки с ободранными крышами и тощими коровами, тогда как соседние немецкие поселения были чисты и благоустроены. Эксперимент с местной школой закончился неудачей: не прошло и трех месяцев, как Лев вернулся домой. Очевидно, двойственное отношение его родителей к иудаизму не позволило Льву проникнуться за время учебы в хедере религиозным чувством.

Тем не менее Лев был смышленым ребенком и стремился к знаниям. Вернувшись домой, он принялся читать все книги, которые попадались ему под руку, выписывая целые абзацы из них в свой блокнот. Еще он помогал отцу вести бухгалтерию, демонстрируя при этом талант к обращению с цифрами, благодаря которому его жизнь могла бы пойти по совсем иной дороге, чем та, что готовила для него судьба. Проводя все время на хуторе и поблизости от него, он знакомился с сельским хозяйством и с крестьянами. Особенно его очаровал один из работников – машинист Иван Гребень. Гребень показывал Льву инструменты и объяснял, как работает техника. Кроме того, Гребень пользовался уважением у родителей Льва, которые приглашали своего машиниста обедать и ужинать за семейным столом. В воспоминаниях Троцкий подчеркивал, что в раннем детстве Иван Гребень был для него важнейшей фигурой. Возможно, Троцкий был искренен, но у нас невольно возникает вопрос, не было ли ему выгодно поместить в центр своего воспитания рабочего человека, притом что в остальном его семья характеризовалась мелкобуржуазными ценностями, а его отец, по мнению самого Троцкого, был способен эксплуатировать как рабочих, так и крестьян.

Жизнь Льва изменила свое течение в 1887 г., когда к ним в гости на лето приехал его старший двоюродный брат (племянник матери) Моисей Шпенцер. Шпенцер жил в Одессе. Хотя из-за какого-то незначительного политического проступка ему не дали поступить в университет, он сводил концы с концами, зарабатывая журналистикой и сбором статистики. Его жена, Фанни, работала начальницей казенного училища для еврейских девочек. Лев и Шпенцер быстро сошлись. Не по годам развитой мальчик, которому только в октябре должно было исполниться девять лет, видимо, произвел на Шпенцера впечатление, и тот предложил, чтобы Лев переехал в Одессу, где он смог бы продолжить свое образование под их с женой присмотром. Весной 1888 г., преодолев на поезде и пароходе более 300 километров, Лев прибыл в Одессу.

Стараниями Шпенцеров неотесанный мальчик превратился в изысканного и хорошо образованного молодого человека. Моня, как называл его Лев, учил его, «как держать стаканы, и как умываться, и как правильно произносить разные слова». Лев стал обращать внимание на свой внешний вид, на всю жизнь усвоив привычку хорошо одеваться. Уже в то время он постепенно обретал тот поразительный образ, который станет известным всему миру: высокий лоб под густой, вьющейся черной шевелюрой и голубые глаза, смотрящие сквозь пенсне. Шпенцеры беспокоились, что молодой Лев слишком много времени уделяет учебе. «Я стал читать запоем. На прогулку меня приходилось отрывать», – вспоминал Троцкий тот период своей жизни. Льву нравилось укачивать новорожденную дочку Шпенцеров. Когда она чуть подросла, именно Лев «заметил ее первую улыбку… научил ее ходить и читать» (эта девочка под именем Вера Инбер впоследствии стала знаменитой советской поэтессой)[1]. Нью-йоркский радикальный журналист Макс Истмен, подружившийся с Троцким в 1920-е гг., встречался со Шпенцерами. По его мнению, это были «добрые, спокойные, уравновешенные и интеллигентные люди».

Поначалу жизнь у Шпенцеров была весьма скромной. Четыре года Лев спал в углу столовой, за занавеской. Но все в их доме было пропитано страстью к литературе, а атмосфера космополитичного города питала его любопытство и воображение. Шпенцеры помогли ему с русским языком, познакомили с классической русской и европейской литературой (ему особенно нравилось читать Диккенса) и не боялись держать на полках запрещенные книги, такие как «Власть тьмы» Льва Толстого, которая только что попала под запрет царской цензуры; Лев услышал, как в семье обсуждают толстовскую пьесу, а потом сам ее прочитал.

Что касалось политики, в доме Шпенцеров «режимом были недовольны, но считали его незыблемым. Самые смелые мечтали о конституции через несколько десятков лет». У самого Шпенцера, как вспоминал Троцкий, были умеренно либеральные взгляды, «туманно-социалистические симпатии, народнически и толстовски окрашенные». В присутствии Льва взрослые вели себя осторожно и избегали политических разговоров, опасаясь, «как бы я не сказал чего лишнего товарищам и как бы не накликать беды». По тем же причинам они не позволяли ему читать газеты, надеясь оградить его от радикальных идей.

Именно в Одессе на пути Льва встал официальный антисемитизм. В 1887 г. в рамках более широкого набора ограничений, наложенных на евреев после убийства Александра II, новый правительственный указ установил жесткие процентные нормы для евреев, поступавших в средние учебные заведения. В зависимости от обстоятельств доля евреев могла быть ограничена 10 % от общего числа учеников. Это правило напрямую затронуло Льва. Будучи евреем, для поступления в реальное училище Святого Павла – школу, выбранную для него Шпенцерами, – он должен был пройти строгий экзамен. Но ему помешали возраст (он был на год младше остальных учеников его класса) и отсутствие формального образования. Экзамен Лев провалил, и ему пришлось провести целый год в приготовительном классе.

Возможно, это был первый случай, когда Лев столкнулся с предрассудками из-за своего еврейского происхождения. Но, как и в родительском доме, у него не возникло эмоциональной – не говоря уже о духовной или религиозной – привязанности к еврейству. По замечанию Истмена, «это не было тем, что он впитал с молоком матери», поэтому этот эпизод официальной антиеврейской дискриминации не укрепил в нем остаточную преданность еврейству, основанную на осознании своей принадлежности к одной из самых угнетаемых групп населения империи. Троцкий был искренен, когда писал в «Моей жизни»: «Национальное неравноправие послужило, вероятно, одним из подспудных толчков к недовольству существующим строем, но этот мотив совершенно растворялся в других явлениях общественной несправедливости и не играл не только основной, но и вообще самостоятельной роли»[2]. Другие социалисты-евреи его поколения вспоминали свои детские годы иначе. И Юлий Мартов, и Павел Аксельрод, ставшие близкими соратниками Троцкого во время его первого пребывания в Лондоне, в своих воспоминаниях делали акцент на антиеврейской ненависти и дискриминации, с которыми они постоянно сталкивались. Мартов, в частности, навсегда запомнил ужас, пережитый им в детстве во время одесского погрома в мае 1881 г. Для Льва же неуместные ссылки на его происхождение были «всего лишь еще одним проявлением грубости». Исходя из своего опыта дружбы с Троцким, Истмен подчеркивал, что все инциденты подобного рода «не оставили никаких следов… в его понимании самого себя». С ранних лет Троцкий привык считать факт своего рождения и воспитания в еврейской семье простой случайностью. Порвав связи с родителями, он окончательно отдалился от своих еврейских корней. Он не видел в своей принадлежности к еврейству никакого позитивного содержания.

Хотя реальное училище Святого Павла было основано немцами-лютеранами, оно не было конфессионально однородным и принимало самых разных учащихся. «Прямой национальной травли в училище не было», – вспоминал Троцкий; детям преподавали религию в соответствии с верой их родителей. «Добродушный человек по фамилии Цигельман преподавал евреям-ученикам на русском языке Библию и историю еврейского народа», – писал Троцкий. Но «этих занятий никто не брал всерьез». Отец Льва тем не менее хотел, чтобы тот изучал Библию на древнееврейском – «это был один из пунктов его родительского честолюбия». Лев брал частные уроки у одного ученого старика-еврея, но они, по воспоминаниям Троцкого, за несколько месяцев «нимало не укрепили меня в вере отцов». Несмотря на демонстративный атеизм Давида Бронштейна, эти занятия, скорее всего, были призваны подготовить Льва к бар-мицве в тринадцатилетнем возрасте, хотя в мемуарах Троцкий об этом решил не упоминать, а сама церемония так никогда и не состоялась.

Одесса с ее крупным портом на Черном море была ярко выраженным космополитичным городом. Здесь жили украинцы, русские, евреи, греки, армяне, немцы, итальянцы и французы, а бок о бок с ними существовали более экзотические общины турок, татар, персов и сирийцев. К 1830-м гг. город уже стал настолько знаменитым, что отец Горио – персонаж романа Оноре де Бальзака – на смертном одре заявлял о своей мечте съездить в Одессу. По мнению Достоевского, космополитизм Одессы был за гранью допустимого. Она была не только «центром нашего воюющего социализма», как он сформулировал в 1878 г. в одном из своих писем. По его выражению, это был настоящий «город жидов». Будучи центром экспорта российского зерна, Одесса процветала благодаря коммерческим связям с Европой, Азией и США.

Для евреев проживание в Одессе сулило возможность приобщиться к российскому обществу и культуре. Город был, пожалуй, самым современным местом, где они могли селиться в пределах черты оседлости. Здесь, как и в детские годы в Яновке, Лев вновь оказался в еврейском окружении. Число одесских евреев заметно превышало 100 000, что составляло более трети населения города. Жена Шпенцера руководила училищем для еврейских девочек. В последние десятилетия XIX в. в городе жили крупные литераторы, писавшие и на идише, и на древнееврейском, такие как Хаим Нахман Бялик, Саул Черниховский, Ахад-ха-Ам и Семен Дубнов. Но Льва все это не трогало.

Вместо этого он погрузился в более широкую светскую культуру Одессы. Он открыл для себя оперу и театр, начал писать стихи и рассказы. Моисей Шпенцер основал либеральное издательство, и вскоре в доме стали собираться писатели и журналисты, волнуя Льва и своим присутствием, и своей страстью к литературе. В его глазах «писатели, журналисты, артисты оставались… самым привлекательным миром, в который доступ открыт только самым избранным».

Льва приняли в реальное училище Святого Павла, и совсем скоро он стал лучшим учеником в классе. Моисей Шпенцер с удовольствием вспоминал, что «никому не приходилось следить за его учебой, никому не нужно было беспокоиться о его уроках. Он всегда делал больше, чем от него требовалось». Но случались в учебе и свои неприятности. Лев мог быть несдержанным на язык и в момент искренности вспоминал о себе в детстве: «Мальчик был самолюбив, вспыльчив, пожалуй, неуживчив». Эти черты остались с ним на всю жизнь. Он занимался выпуском школьного журнала, но догадался прекратить это занятие после того, как один симпатизировавший ему учитель указал, что подобные журналы строго запрещены. В другой раз, будучи во втором классе, Лев с одноклассниками участвовал в «концерте», который они устроили нелюбимому учителю французского, проводив его из класса дружным воем. Трусливые одноклассники указали на Льва как на зачинщика, и подвергшийся обструкции учитель, довольный тем, что ему удалось установить личность главного нарушителя, добился того, что Льва исключили из училища на остаток года.

Из этого происшествия Троцкий извлек для себя важный урок. Он понял, что ученики делятся на определенные категории по моральным характеристикам. «Ябедники и завистники на одном полюсе; открытые, отважные мальчики – на другом, и нейтральная, зыбкая, неустойчивая масса посередине – эти три группировки далеко не полностью рассосались и в течение последующих лет», – писал Троцкий в 1929 г. Шпенцеры морально поддержали его, но Лев беспокоился, как на исключение отреагирует отец. Он испытал большое облегчение (и немалое удивление), когда Давид Бронштейн отнесся к произошедшему с пониманием и даже с удовольствием слушал, когда Лев демонстрировал ему дерзкий свист, пример безобразного поведения, которое так сильно расстроило учителя.

На следующий год Лев вновь был принят в училище и быстро восстановил свое первенство в классе. Но его мятежная натура не была полностью укрощена. В пятом классе ленивый и плохо знающий свой предмет учитель литературы по имени Антон Гамов постоянно затягивал с проверкой домашнего задания учеников. Лев и его одноклассники, возмутившись, отказались писать новые сочинения и потребовали от учителя выполнять свои обязанности. За такую дерзость мальчики были наказаны, но в остальном остались на хорошем счету. Гамов не канул в Лету. В 1904 г. в Одессе у него родился сын – Георгий Гамов. Он изучал физику в Санкт-Петербурге, а в 1930-е гг. сбежал из СССР в Западную Европу. Затем он перебрался в США, где стал всемирно признанным физиком-теоретиком, прославившимся своими работами по космологии и квантовой физике, а также научно-популярными книгами, рассчитанными на широкого читателя.

Взросление в утонченной и интеллектуально насыщенной атмосфере Одессы привело Льва к конфликтам с отцом. Приезжая назад в деревню на каникулы, Лев чувствовал отчуждение, как если бы «между мною и тем, с чем было связано мое детство, встало стеной нечто новое». Давид Бронштейн бывал очень жестким. Троцкий рассказывал Максу Истмену, что у соседей он «пользовался уважением, смешанным с изрядной долей страха». Наблюдая за тем, как отец спорит с крестьянами на мельнице о зерне и деньгах, Лев понял, что тот, нисколько не стесняясь, думает только о собственной выгоде.

Временами Лев чувствовал, что происходит какая-то несправедливость, и переживал, что его отец пользуется тяжелым положением тех, кто беднее его. Лев был чуток ко всевозможным мелким обидам: когда отец слишком скупо платил носильщику, который нес их багаж, когда рабочие на хуторе получали причитающиеся им деньги, «но условия договора истолковывались… жестко». Однажды на принадлежавшее отцу пшеничное поле зашла чужая корова. Давид Бронштейн оставил животное у себя и клялся не возвращать его, пока владелец не покроет убытки. Крестьянин протестовал, умолял, сжимая в руке картуз; в его глазах стояли слезы, «он согнулся в поклоне, как старушка, которая молит о милостыне». Лев разрыдался от горя, потрясенный унижением крестьянина и неумолимостью отца. Он успокоился только тогда, когда родители заверили его, что корову вернули, а с владельца не взяли никакого штрафа. Троцкий начал замечать социальную и экономическую напряженность, возникавшую между его состоятельным отцом, с одной стороны, и работниками и крестьянами – с другой, которые зависели от него в добывании средств к существованию. Лев обнаружил, что испытывает к ним сочувствие, и стал ощущать неловкость от образа жизни отца. Ему было важно совсем другое. «Инстинкты приобретательства, мелкобуржуазный жизненный уклад и кругозор – от них я отчалил резким толчком, и отчалил на всю жизнь». То, что Троцкому нравилось вспоминать подобные эпизоды, возможно, говорит больше о его мыслях во взрослом возрасте, чем о детских переживаниях. Как заметил самый известный биограф Троцкого Исаак Дойчер, «многие в детстве сталкивались с подобными и даже еще более страшными сценами, однако, повзрослев, не подались в революционеры»[3].

1 ноября 1894 г., когда Лев учился в шестом классе реального училища, умер царь Александр III. Ученикам, вспоминал Троцкий, «событие казалось громадным, даже невероятным, но далеким, вроде землетрясения в чужой стране». Александр III прожил всего лишь 49 лет, и его сын, Николай II, не был в достаточной мере готов к восшествию на престол. Троцкому было 15, и он находился в сотнях километров от центра российской политической жизни. Он только начинал чувствовать возмущение самодержавным гнетом, но это чувство через несколько лет свяжет его судьбу с судьбой царя, столь внезапно унаследовавшего верховную власть.

К 1895 г. Лев успел отучиться в реальном училище Святого Павла семь лет, включая подготовительный класс перед поступлением. В училище было только шесть классов, поэтому Льву нужно было искать другое учебное заведение, где закончить семилетний курс среднего образования. Чтобы быть поближе к родителям, Лев уехал из Одессы в Николаев – не такой крупный, более провинциальный город, расположенный на берегу Черного моря.

Оглядываясь на годы своей юности, Троцкий утверждал, что покинул Одессу политически несознательным – по его выражению, «настроения мои в школе были смутно оппозиционные, и только». Ему было незнакомо имя Фридриха Энгельса, который умер в 1895 г., и он «вряд ли мог сказать что-либо определенное о Марксе». Все это изменилось в 1896 г., в последнем классе училища, когда Лев начал задаваться вопросом о своем «месте в человеческом обществе». Живя в семье, где все дети были старше него, Лев стал мишенью страстных доводов людей, упорно стремившихся обратить его в свою новую социалистическую веру. Он реагировал на их агитацию «тоном иронического превосходства». Хозяйка, у которой он жил, с благодарностью отмечала его упорство и даже ставила его в пример своим увлеченным детям как образец зрелого мышления.

Но вскоре, совершенно внезапно, как если бы само его прежнее сопротивление в чем-то проистекало из внутренней увлеченности радикальными идеями, Лев объявил о своем обращении в новую веру и с этого момента «забирал влево с такой стремительностью, которая отпугивала кой-кого из моих новых друзей». Его образ жизни коренным образом изменился. Он забросил школьные занятия, стал пропускать уроки и начал собирать коллекцию «нелегальных брошюр». Он «набрасывался на книги» и «стал читать газеты… под политическим углом зрения». Это были первые шаги в его политическом пробуждении.

Кроме того, Лев познакомился с бывшими ссыльными, состоявшими под надзором полиции. Он сблизился с работавшим у его хозяйки садовником, чехом по имени Франц Швиговский, чей интерес к политике превратил его скромную «избушку» в место сбора молодежи и политических активистов. Швиговский первым открыл перед Львом мир серьезной политической литературы, напряженных политических дискуссий и нередко загадочных, но от этого еще более захватывающих споров между сторонниками конкурирующих взглядов из движения народников и недавно возникшей марксистской партии социал-демократов. Член этого кружка Григорий Зив в своих мемуарах, которые являются одним из немногих независимых источников информации о жизни Троцкого в тот период, когда он только выбирал путь революционера, позднее вспоминал, что эти собрания носили «самый невинный характер». Стараниями Швиговского все чувствовали себя у него как дома. В непринужденной, неформальной атмосфере его сада они открыто высказывали свои мысли, уверенные, что полиция ничего не узнает. Поэтому они слетались туда «как мотыльки на огонь». Но среди жителей Николаева сад Швиговского, по словам Зива, пользовался «страшной репутацией; его считали центром всяких ужаснейших политических заговоров». Жандармское управление засылало туда шпионов, но те могли сообщить только то, что Швиговский – гостеприимный хозяин, которому нравится угощать своих гостей яблоками и чаем, вовлекая их в разговоры на всякие причудливые темы.

Лев не смог утаить от родителей эти перемены в своей жизни. Давид Бронштейн иногда приезжал в Николаев по делам. Узнав, что у Льва появились новые друзья и пропал интерес к учебе, он попытался давить силой отцовского авторитета, но безуспешно. Состоялось «несколько бурных объяснений», во время которых Лев защищал свое право на выбор жизненного пути. Он отказался от материальной поддержки отца, не желая принимать деньги в обмен на послушание, покинул квартиру, где жил раньше, и вместе со Швиговским поселился в более просторной избе, куда тот переехал. Лев был одним из шести членов этой «коммуны».

Политическая позиция Льва рывками двигалась от юношеского любопытства к радикальному действию. Вначале он дрейфовал от одной конкурирующей политической теории к другой. Он изучал английских философов, таких как теоретик утилитаризма Джереми Бентам и либерал Джон Стюарт Милль, чьи труды были изъяты из университетских библиотек и курсов. Он читал знаменитую книгу Николая Чернышевского «Что делать?», написанную в 1862 г. в петербургской тюрьме. В истории России Чернышевский был поразительной личностью. Начав как лидер молодых идеалистов-радикалов, он от открытой критики русской культуры перешел к прямой поддержке революции. Царский режим заточил его в тюрьму, а затем отправил на многие годы в ссылку в Сибирь и в города, расположенные далеко от Москвы и Петербурга. Чернышевский умер в 1889 г., всего за несколько лет до того, как у Льва начала развиваться и крепнуть страсть к политике. Вероятно, что Льву, как и многим российским радикалам, Чернышевский казался святым.

Но постепенно Лев начал понимать, что западные мыслители, такие как Милль и Бентам, и даже русские писатели вроде Чернышевского, при всем романтическом ореоле вокруг его имени, все больше теряли свою актуальность в условиях полемики, разразившейся в 1890-е гг., сразу после смерти Александра III и восшествия на престол Николая II. Критика самодержавия становилась в особенности популярной среди студентов университетов. Когда дело дошло до принесения присяги новому царю, большинство студентов в Санкт-Петербурге, Москве и Киеве ответили отказом.

Николай II сталкивался и с более опасными примерами подрывной деятельности. У молодых российских радикалов имелось два соперничающих видения революции. Народники рассматривали крестьянство, которое составляло подавляющее большинство населения империи, как самую благодатную почву для сопротивления. Они усвоили романтический взгляд на крестьян, ставший особенно популярным после того, как в 1861 г. царь Александр II отменил крепостное право. Но крестьянство не поднялось на свержение монархии, как мечтали народники, и в тщетной попытке уничтожить самодержавие те обратились к террористической деятельности.

Мыслители-марксисты, такие как Георгий Плеханов, призывали сторонников революции против царизма перестать надеяться на крестьян, отказаться от актов индивидуального террора и сосредоточиться на организации рабочего движения с требованиями социализма и демократии. Именно после призывов Плеханова Владимир Ульянов – в будущем Ленин – вместе с другими радикальными марксистами создал Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Очень скоро, в декабре 1895 г., эта инициатива привела к аресту Ленина.

Все эти события не могли не повлиять на Льва и его друзей, даже несмотря на то что они жили далеко от главных российских городов, где пытались создавать свои организации революционеры вроде Ленина. Большинство членов кружка Швиговского считали себя народниками. Они симпатизировали российским революционерам-романтикам, верившим, что лишь акты насилия в отношении царя и его министров могут сокрушить самодержавие. В 1881 г. им удалось убить Александра II. Шесть лет спустя еще одна группа революционеров, в которую входил и старший брат Ленина Александр Ульянов, планировала покушение на Александра III, но их заговор был раскрыт. Александра Ульянова арестовали, а затем, 8 мая 1887 г., повесили.

Лев стал участником споров у Швиговского в удачное время. Группа была разделена на две неравные части. Почти все ее участники отстаивали позицию народников, и лишь одна молодая женщина, которую звали Александра Соколовская, защищала теории Карла Маркса. Под влиянием секундного порыва Лев объявил себя народником и возглавил нападки на Соколовскую. Зив вспоминал, какое поразительное воздействие Лев производил на окружающих. «Своими выдающимися способностями и талантливостью» Лев уже тогда обращал «на себя внимание всех посещавших Франца». Он был «смелым и решительным спорщиком», получавшим наслаждение от хорошей дискуссии и всегда готовым облить «безжалостным сарказмом» марксистские идеи и любые аргументы, которыми осмеливалась защищаться Соколовская.

Лев не останавливался и перед оскорблениями в ее адрес. По словам Зива, на вечеринку по случаю наступления 1897 г. Лев явился с поразительной новостью: аргументы Соколовской возобладали и теперь он убежденный марксист. Такой «неожиданный переворот» привел ее в восторг. Но у Льва был в запасе еще один сюрприз. Подняв свой бокал, он развернулся к Соколовской и ошеломил присутствовавших высокомерной тирадой. Зив описывал ее так: «Это была не речь, а самая грубая, площадная ругань против марксизма, с трескучими проклятиями и прочими атрибутами дешевого, но забористого ораторского искусства». Соколовская, разъяренная и оскорбленная, немедленно покинула собрание, уверенная в том, что никогда больше не станет разговаривать со Львом. Позднее она и вовсе уехала из Николаева. Грубая прямолинейность Троцкого оставила глубокое впечатление. «Из него выйдет или великий герой, или великий негодяй, – заметил один из его товарищей, – в ту или другую сторону, но непременно великий».

Несмотря на свои саркастические замечания в адрес Соколовской, Лев на самом деле смещался в сторону социал-демократии. Среди молодежи постепенно распространялось недовольство самодержавием, и она все сильнее вдохновлялась марксистскими идеями. Что касается Льва, то он, вероятно, поддался обаянию марксизма потому, что конкретная программа действий сочеталась там с напряженной интеллектуальной дискуссией. Это был именно тот диалог между силовыми решениями и идеологией, которым будет отмечена его жизнь в течение последующих десятилетий.

В 1897 г. Лев с отличием окончил реальное училище и ненадолго переехал в Одессу, где жил у дяди, раздумывая об изучении математики в университете. Но его неудержимо тянуло в политику. В Одессе он «заводил случайные знакомства с рабочими, доставал нелегальную литературу, давал уроки, читал тайные лекции старшим ученикам ремесленного училища». Вскоре он вернулся пароходом в Николаев и вновь поселился в саду Швиговского.

В своих воспоминаниях Троцкий пишет об одном случившемся в начале 1897 г. ужасном происшествии, которое всполошило молодежь по всей России. Совершила самосожжение молодая курсистка, находившаяся под политическим арестом в Санкт-Петербурге, в печально известной Петропавловской крепости. Студенты вышли на улицы с протестами, и в результате многие были арестованы и сосланы в Сибирь. Теперь Лев был полон решимости выйти за рамки горячих споров о политической доктрине. Переполняемый гневом и энтузиазмом, он был готов сделать первые конкретные шаги в противостоянии царскому режиму: организовать рабочих Николаева. В то время в городе было около 10 000 рабочих и квалифицированных ремесленников. Он взял свой первый псевдоним – Львов – и стал сближаться с рабочими, приглашая их небольшими группами на тайные собрания, где обсуждалась подпольная политическая литература, которую Лев с единомышленниками доставали или производили сами. Примерно две сотни рабочих ему удалось убедить вступить в новую организацию, которую он назвал «Южно-русским рабочим союзом». В ее составе были слесари, столяры, электротехники, портнихи и студенты. Спустя годы Троцкий вспоминал свой первый успех с характерным для себя воодушевлением. «Рабочие шли к нам самотеком, точно на заводах нас давно ждали, – писал он в своих мемуарах. – Не мы искали рабочих, а они нас». В деятельность организации оказалась вовлечена и Александра Соколовская, которая, судя по всему, согласилась забыть о прежних обидах и работать плечом к плечу со своим младшим товарищем, несмотря на его несносный характер.

Лев с головой окунулся в работу. Союзу был нужен свой печатный орган, что-то типа афиши или листовки; это подчеркнуло бы самостоятельность организации и помогло привлечь рабочих на ее сторону. Лев взялся за это предприятие, назвав свою газету «Наше дело». В отсутствие пишущей машинки он аккуратно «писал прокламации или статьи, затем переписывал их печатными буквами». На изготовление каждой страницы могло уходить до двух часов. «Иногда я в течение недели не разгибал спины, отрываясь только для собраний и занятий в кружках», – позднее вспоминал он. Используя примитивный гектограф, пожертвованный одним состоятельным сторонником, он мог производить от 200 до 300 экземпляров каждого номера.

Постепенно жизнь Льва обретала узнаваемые черты. Его революционная активность и профессиональная деятельность в качестве журналиста и издателя покоились на его твердой убежденности в силе слова. Становясь старше и проходя через мучительные жизненные потрясения, он неизменно будет возвращаться к одной основополагающей идее: необходимости учредить газету – подпольную или легальную – или хотя бы писать для нее статьи в расчете на внимание и влияние, которое, как он надеялся, это ему принесет. В Николаеве он с удовлетворением отмечал заметный эффект, который его газета производила среди рабочих города. По революционным меркам Лев с товарищами старались поставить перед рабочим довольно скромные цели повышения зарплат и сокращения рабочего дня. Кроме того, в его прокламациях рассказывалось об условиях труда на городских верфях и фабриках, о злоупотреблениях работодателей и государственных чиновников.

Григорий Зив тоже участвовал в этом начинании. Годы спустя он вспоминал, что Лев был движущей силой Союза. «Наша группа была первой социал-демократической организацией в Николаеве, – писал он. – Успех нас взвинчивал так, что мы находились в состоянии… хронического энтузиазма. И львиной долей этих успехов, мы, несомненно, были обязаны Бронштейну, неистощимая энергия, всесторонняя изобретательность и неутомимость которого не знали пределов». В то время Льву было всего 18 лет. Он еще не до конца самоопределился как марксист, но уже проявлял те страстную увлеченность и преданность делу, которыми будет отмечена его взрослая жизнь. Он понимал необходимость и изучать динамику революции, и одновременно вести революционную агитацию среди самих рабочих. Как сам Троцкий объяснял в 1932 г. молодым испанским коммунистам, «изучение марксизма вне связи с революционной борьбой может воспитать книжного червя, но не революционера. Участие в революционной борьбе без изучения марксизма будет по необходимости случайным, ненадежным, полуслепым».

Успех Льва в качестве организатора привлекал внимание не только рабочих. К нему стала присматриваться и полиция, хотя ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что за всеми нежелательными волнениями в городе стоит небольшая группа молодых активистов, руководимая подростком. В январе 1898 г. начались аресты. Большинство членов группы было задержано в Николаеве, но Лев, предчувствуя арест, попытался найти убежище за городом, в имении, где работал Швиговский. 28 января полиция забрала их обоих. Жандармы перевели Льва в николаевскую тюрьму – в первую из двух десятков его тюрем, как он любил говорить, – а затем в другую тюрьму, в Херсоне, где он находился в течение нескольких месяцев.

Условия содержания заключенных в царских тюрьмах были убогими. Строгий режим лишь усугублял их. Следователи вскоре поняли, что Лев был вожаком группы, и решили во что бы то ни стало сломать его волю, подвергнув его необычно жесткому давлению. Его держали в изоляции в маленькой, холодной, полной паразитов камере. На ночь выдавали соломенный матрас, но на заре его опять забирали, так что в течение дня Лев не мог комфортно сидеть. Ему не разрешали выходить в тюремный двор для физических упражнений, запрещали получать книги и газеты, не выдавали мыло и чистое белье. Его не допрашивали и не сообщали о вменяемых ему преступлениях. У других арестованных членов Союза дела шли еще хуже. Кто-то, не вынеся пыток, совершил самоубийство, кто-то сошел с ума или согласился донести на своих товарищей в обмен на улучшение условий содержания. Но Лев, несмотря на суровое одиночество, держался. «Изоляция была абсолютная, какой я прежде не знал нигде и никогда», – вспоминал он о том времени. Чтобы как-то облегчить свое положение, он ежедневно ходил по камере, делая «по диагонали тысячу сто одиннадцать шагов». В какой-то момент тюремщики отступили, позволив его матери (несомненно, за взятку) передать ему мыло, свежее белье и фрукты.

Летом 1898 г. Льва перевели в тюрьму в Одессе. Здесь его вновь ждало одиночное заключение, но, по крайней мере, его в первый раз вызвали на допрос. Благодаря тюремной молве он узнал о состоявшемся в Минске учредительном съезде Российской социал-демократической партии. Несмотря на величественное название, «съезд» представлял собой собрание с участием всего девяти делегатов. Почти всех из них арестовали в течение следующих нескольких недель – не самое благоприятное начало для той самой политической партии, одна из фракций которой всего через 19 лет захватит власть в стране ради построения коммунизма.

Имея массу свободного времени и пользуясь менее строгим режимом содержания, Лев принялся за чтение. В тюремной библиотеке имелась только религиозная литература. Чтобы расширить свои познания в иностранных языках, Лев читал Библию по-английски, по-французски, по-немецки и по-итальянски. Благодаря возможности получать книги с воли он прочел труды Чарльза Дарвина, которые укрепили его в атеистических убеждениях. Кроме того, он писал литературные статьи, в том числе об истории франкмасонства и о роли личности в истории.

Прошло почти два года, прежде чем Лев, наконец, узнал о решении по своему делу: его и еще трех участников Южно-русского рабочего союза ждала четырехлетняя ссылка в Сибирь. Это было административное наказание, суда как такового не было. Из Одессы их перевезли в Москву, где им пришлось провести еще шесть месяцев в пересыльной тюрьме. Именно там Лев впервые услышал о Владимире Ленине и начал читать серьезные труды по марксистской философии. Тогда же началось его увлечение Фердинандом Лассалем, которое сохранится у Троцкого на всю жизнь. Основавший Социал-демократическую партию Германии Лассаль, как и Лев, родился в еврейской мелкобуржуазной семье. Как и Лев в недалеком будущем, Лассаль прославился своими ораторскими и организаторскими способностями. И тот и другой использовали свою личную харизму для привлечения масс. Оба отвергли свои еврейские корни, заменив религию отцов искренней и всепоглощающей верой в революционный социализм.

Лев также восстановил контакт с Александрой Соколовской. Накануне сибирской ссылки они решили пожениться. Отец Льва решительно возражал, будучи уверен в том, что эта женщина, которая была старше его сына, сбивает его с пути. Но Лев настоял на своем. Свадьба состоялась весной 1900 г., раввин провел церемонию прямо у Льва в камере. Естественно задаться вопросом, насколько искренним был порыв, приведший к этому браку. Политические заключенные часто оформляли супружеские отношения друг с другом, так как это давало им право находиться в ссылке вместе, избегая тем самым полной изоляции. Ленин и Надежда Крупская, например, в 1897 г. были сосланы в разные города, но позднее добились разрешения на брак, и это дало Крупской право приехать к Ленину в сибирское село Шушенское. Что касается Льва и Соколовской, то существовавшее между ними вначале напряжение, возможно, отражало нечто большее, чем идеологические разногласия. Лев «рвал и метал», пытаясь преодолеть сопротивление отца. Сразу после свадьбы их отправили по этапу вместе с большой группой осужденных. Путь в Сибирь с остановками в пересыльных тюрьмах занял около трех месяцев. Наконец, они доехали до реки Лены, где их с конвоем из солдат пересадили на баржу, и еще через три недели медленного сплава по течению они прибыли в село Усть-Кут.

Это было глухое место – сотня крестьянских изб, которые весной и осенью утопали в грязи; летом всех изводила мошкара, а зимой стояли сильные морозы. Лев изучал Маркса, «сгоняя тараканов с его страниц». Вскоре после приезда в Усть-Кут он начал сотрудничать с иркутской газетой «Восточное обозрение». Его статьи стали регулярно появляться на ее страницах. Лев оказался больше чем просто корреспондентом в сельской глуши. Он писал на общественные темы и все больше посвящал себя литературной критике. Это была та форма, которая позволяла ему протаскивать свои идеи в обход цензуры. Он писал о русских классиках; будучи ненасытным читателем, он также опубликовал статьи об Ибсене, Гауптмане, Ницше, Мопассане, Андрееве и Горьком. Пребывая в ссылке и намереваясь и дальше участвовать в революционном движении, Лев выбрал себе новый псевдоним Антид Ото – произведенный от слова antidoto («противоядие»), найденного им в итальянском словаре.

Река Лена служила средством связи, и политические ссыльные всех мастей путешествовали по ней на север и на юг, чтобы пообщаться друг с другом и обменяться новостями о политике и революции. Лев познакомился с Феликсом Дзержинским, который позднее станет первым руководителем внушавшей ужас Всероссийской чрезвычайной комиссии – ВЧК (большевистской тайной полиции), и с Моисеем Урицким, будущим главой петроградской ЧК. Ссыльные дискутировали между собой, чувствуя, что народничество в качестве главной движущей силы революции постепенно сменяется марксизмом. Они знали об актах терроризма: как раз в те годы членами Партии социалистов-революционеров были застрелены министр народного просвещения и министр внутренних дел. Лев выступал против подобной тактики. «Наше дело – не убийство царских министров, а революционное низвержение царизма», – настаивал он.

Наблюдая за тем, как согласованными усилиями режима удается подавлять и общество в целом, и активистов-подпольщиков, одним из которых был он сам, Лев в одной из статей писал, что настало время создать централизованную партию, которая могла бы координировать революционную деятельность. Лев был не единственным, кто высказывал эту идею. Летом 1902 г. он получил свою первую копию «Искры» – марксистской газеты, издаваемой российскими социал-демократами в Цюрихе. Одним из них был Владимир Ленин. Ленин вернулся из ссылки в 1900 г. и вскоре получил разрешение выехать из России в Европу, где, по мнению властей, он был бы менее опасен. Кроме того, до Льва дошел экземпляр книги Ленина «Что делать?» (названной в честь знаменитого романа Чернышевского). И в этой книге, и на страницах «Искры» Ленин стремился поставить сторонников марксизма под знамя единой, дисциплинированной, профессиональной партии революционеров. («Искра» была больше чем просто газетой; это был центральный организующий механизм более широкого социал-демократического движения.) Зачарованный всем этим, Лев постепенно пришел к решению присоединиться к Ленину в Европе.

С исторической точки зрения естественно полагать, что трагедия большевизма начинается здесь, что создание подобного рода партии было первым шагом ко всем тем ужасам, которые произойдут под властью Ленина, Троцкого и Сталина. Но с учетом условий, существовавших при царском режиме, возможно, что только таким путем социалистическое движение и могло бросить вызов самодержавию. Однако вести подпольную борьбу с властью беспощадного монарха – это одно дело, а править страной, руководствуясь той же убежденностью в своей правоте, – совсем другое.

К тому моменту, когда Лев решился на побег в Европу, у них с Александрой Соколовской уже родились две дочери – Зинаида и Нина. Младшей из них было всего четыре месяца. Несмотря на то что воспитание двух девочек в суровых условиях сибирской ссылки должно было стать для Соколовской тяжким бременем, она понимала стремление Льва вернуться к политической борьбе. Соколовская, которой впоследствии лишь изредка удавалось видеться с Троцким, всегда сохраняла по отношению к нему уважение и преданность. Она ни разу не отреклась от него перед лицом сталинских репрессий и в конце концов заплатила за свою верность жизнью.

Бежать из ссылки Лев решил в тот момент, когда «началась эпидемия побегов», так что ссыльным приходилось вставать в очередь, чтобы не перегружать систему. Льву нужно было успеть до наступления осени, когда дороги стали бы непроходимыми. В августе того же 1902 г. он спрятался вместе с еще одной ссыльной под сеном на телеге, и так они доехали до железнодорожной станции. Его иркутские друзья достали для него приличную одежду. С собой у него был фальшивый паспорт на имя Троцкого, «которое я сам наудачу вписал, не предвидя, что оно станет моим именем на всю жизнь». Троцким звали одного из его тюремщиков в Одессе, и, возможно, его привлекло сходство этой фамилии с немецким словом trotzig («упорный»). В остальном в побеге «не оказалось ничего романтического». Когда он добрался до Самары, его приняли местные социал-демократы, сотрудничавшие с Лениным и «Искрой». Они дали ему еще один псевдоним – Перо, – после чего поручили проехать по крупным городам Украины и встретиться там с другими революционерами. Поездка была безрезультатной; немногие встреченные им люди оказались бесполезными. К тому времени Ленин уже знал о нем и о его литературных и интеллектуальных талантах. Он тут же передал срочное сообщение, что Троцкий должен прибыть в штаб-квартиру «Искры» в Европе.

С помощью сети «Искры» Троцкому удалось нелегально пересечь российско-австрийскую границу. Он доехал до Вены, где его радушно принял доктор Виктор Адлер, лидер австрийской Социал-демократической партии. Троцкий убедил Адлера в том, что «интересы русской революции требуют [его] немедленного продвижения в Цюрих», где его ждет Ленин. Ленин, однако, в это время находился в Лондоне. С помощью Адлера Троцкий в октябре 1902 г. через Цюрих и Париж смог добраться до Англии. Ранним утром он три раза, как было условлено, постучал в квартиру Ленина. Ленин был еще в постели, и дверь открыла Надежда Крупская. Она тепло поздоровалась с молодым человеком. «Приехало Перо», – сообщила она Ленину. Так произошла встреча Троцкого и Ленина. Через 15 лет эти двое вместе возглавят вооруженное восстание в Петрограде.

ГЛАВА 2

Революция 1905 г

Ленин всегда хорошо умел слушать, а у Троцкого было что рассказать. Он был молод и неопытен, но уже зарекомендовал себя как писатель и организатор, и в Европе об этом были наслышаны. Ленин со своими коллегами по редакции «Искры» жадно следил за событиями в России, читая газеты и подпольную литературу, стараясь держать руку на пульсе революции и реакции. Опыт Троцкого в Николаеве и Одессе мог показаться мелкой авантюрой, но он показал Ленину, как по империи постепенно распространяются марксистские идеи и как они вдохновляют ясно мыслящих молодых людей с твердыми убеждениями, которые однажды могут привести – способны привести – революцию к успеху.

Вечером того же дня Ленин познакомил Троцкого с другими членами редколлегии «Искры». Все они были ветеранами революционного движения, прошедшими через аресты, тюрьмы и ссылки, и путь назад в Россию для них был закрыт. В их числе были Вера Засулич и Юлий Мартов, которые радушно приняли Троцкого, поселившегося в одной из комнат их пансиона. Засулич – единственная женщина в редакции – прославилась тем, что в 1878 г. совершила покушение на генерал-губернатора Санкт-Петербурга Федора Трепова. Схваченная на месте преступления, она предстала перед судом присяжных, который ее оправдал. Позднее, опасаясь повторного ареста, она бежала за границу. Юлий Мартов, происходивший из образованной еврейской семьи (его настоящая фамилия была Цедербаум), был близким другом Ленина. Один из ведущих интеллектуалов российского марксизма, Мартов познакомился с Лениным в 1895 г. в Санкт-Петербурге. На Ленина произвела впечатление настойчивость, с которой Мартов доказывал необходимость расширения марксистской деятельности, не ограничиваясь одним лишь толкованием трудов Карла Маркса. Марксистам, твердил он, нужно заняться организацией реальных рабочих – того самого пролетариата, от имени которого они ведут свою агитацию. Вместе с Лениным он работал над созданием Союза борьбы за освобождение рабочего класса. Это привело к их аресту. В 1897 г. Мартов участвовал в основании Бунда – популярной еврейской социалистической партии. Какое-то время он полагал, что евреям нужно организовываться исключительно среди своих, но позднее отказался от этой идеи.

Помимо этого, в редколлегию «Искры» входили Георгий Плеханов – легендарный основатель российского марксизма, бывший самым старшим в группе; Павел Аксельрод – как и Троцкий, еврей с юга Украины, чья жизнь протекала между Лондоном и Цюрихом; и Александр Потресов – близкий соратник Ленина из Санкт-Петербурга.

Как показывает состав этой небольшой, но влиятельной группы, среди революционеров было много евреев – факт, который, по признанию как минимум некоторых из царских чиновников, был результатом их собственных действий. Антисемитская политика властей толкала этих молодых людей в революцию. Даже такая крупная фигура, как граф Сергей Витте – царский министр и один из самых дальновидных государственных деятелей Российской империи, – в своих мемуарах соглашался с тем, что преобладание евреев в революционном движении объясняется «бесправным положением, в котором они находились, а равно теми погромами… которые правительство не только допускало, но само устраивало». У Ленина по материнской линии тоже был прадед-еврей по имени Мошко Бланк, но вряд ли сам Ленин, его союзники или его противники в то время об этом знали.

Для Ленина приезд Троцкого в Лондон был весьма кстати. В редакции «Искры» произошел раскол. Поскольку она состояла из шести человек, большинство было сформировать трудно. Это нервировало Ленина. Он хотел, чтобы Троцкий с его природными способностями и юной энергией стал членом редколлегии, надеясь, что при голосовании по спорным вопросам выдвинутый им новичок будет действовать заодно с ним. Этому воспротивился Плеханов. Вероятно, он ревниво отнесся к попаданию совсем еще молодого человека в самое сердце организации. К тому времени Плеханов уже ощущал нарастающее влияние Ленина в редакции как угрозу для себя лично, а Троцкий был почти на десять лет младше Ленина. Кроме того, Плеханова смущало, что в группе окажется еще один еврей. Другие сотрудники «Искры» симпатизировали Троцкому и хотели, чтобы он включился в работу. Из-за позиции Плеханова они не одобрили вхождение Троцкого в состав редколлегии, но с удовольствием принимали его статьи.

Очень скоро Троцкий проявил себя, произведя впечатление на Ленина как человек «с недюжинными способностями». По настоянию Ленина он выступал с речами в Лондоне, Брюсселе, Льеже и Париже. Находясь во Франции, он познакомился со своей второй женой, Натальей Седовой, которая изучала в Сорбонне историю искусств и которой было поручено принимать в Париже политических эмигрантов, таких как Троцкий, находя им съемные комнаты и подсказывая, в каких ресторанах можно недорого поесть. Троцкий увлекся ею с первой минуты, как только увидел ее спускающейся по лестнице в его скромной гостинице. Хотя официально он так никогда и не развелся с Александрой Соколовской, Наталья Седова стала его спутницей жизни и матерью двоих его сыновей. Макс Истмен встречался с ней в Москве в 1920-е гг. и представлял, что двумя десятилетиями ранее это была «сильная духом спокойная девушка с высокими скулами и немного грустными глазами – девушка аристократического происхождения, которая с детства была бунтаркой». Ее исключили из института благородных девиц за то, что она убедила свой класс перестать ходить на церковные службы и начать читать революционную литературу вместо Библии. Позднее она смогла добраться до Женевы, где присоединилась к активистам «Искры». По словам Истмена, еще до первой встречи с Троцким в Париже Седова совершила как минимум одну тайную поездку в Россию с грузом нелегальной литературы.

Кроме этого, Троцкий публиковал в «Искре» статьи на самые разные темы. Он написал о двухсотлетнем юбилее печально известной Шлиссельбургской крепости, построенной царем Петром Великим, в которой перед казнью содержался старший брат Ленина Александр. Для Троцкого эта тюрьма была символом разложения и жестокого беззакония самодержавия. Но, бичуя царский режим, он в то же самое время выражал презрение в адрес тех, кто критиковал его с либеральных позиций. Троцкий терпеть не мог малодушных либералов, эту «законную оппозицию беззаконному правительству». В еще одной статье говорилось о планах царя заставить население Финляндии перейти на русский язык. В Российской империи Финляндия была полуавтономной провинцией и, вполне естественно, старалась отстаивать свое культурное и политическое самоуправление. В одной заметке Троцкий осуждал аннулирование избрания Максима Горького членом Императорской академии наук, в другой с пренебрежением отзывался о недавно образованной Партии социалистов-революционеров, указывая на то, что поддержка ею террора не может заменить организационную работу среди пролетариата – единственный выход из того политического тупика, в котором оказалась Россия.

В начале апреля 1903 г., всего через несколько месяцев после прибытия Троцкого в Западную Европу, из России пришли страшные вести о погроме, жертвами которого стали евреи Кишинева – административного центра Бессарабской губернии (сейчас это столица Молдовы). В городе Дубоссары, расположенном в 40 километрах севернее Кишинева, был найден мертвым православный подросток. Местные антисемитские газеты опубликовали клеветнические сообщения о том, что мальчика убили евреи, чтобы затем использовать его кровь для выпечки мацы перед приближавшейся еврейской пасхой – кровавый навет, от которого веками страдали еврейские общины. Разъяренные горожане устроили массовые беспорядки, во время которых убили около 50 евреев, ранили еще несколько сотен, разграбили и сожгли не менее 700 домов. Целых три дня ни полиция, ни военные не предпринимали никаких мер по прекращению насилия, отчего неизбежно сложилось впечатление, что власти либо сами спровоцировали погром, либо закрыли на него глаза.

Кишиневский погром вызвал крайне противоречивые реакции. По мнению министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве, погром был не чем иным, как наглядным предостережением, адресованным проживавшим в империи евреям, чтобы те отошли от революционной деятельности. Весной того же года, согласившись принять делегацию кишиневских евреев, он отклонил их петицию с просьбой о помощи и вместо этого угрожающим тоном заявил:

Передайте еврейской молодежи, вашим сыновьям и дочерям, всей вашей интеллигенции, пусть не думают, что Россия – старый и разлагающийся организм; молодая развивающаяся Россия одолеет, справится и с революционным движением. Говорят много о трусости евреев. Это неверно. Евреи самый смелый народ. На западе России около 90 % революционеров составляют евреи, а в России вообще 40 %. Не скрою от вас, революционное движение в России беспокоит нас… Но мы справимся с ним. Знайте же, что, если вы не удержите вашей молодежи от революционного движения, мы сделаем ваше положение настолько несносным, что вам придется уйти из России до последнего человека.

Летом в Санкт-Петербург приехал Теодор Герцль – известный венский журналист и основатель современного сионизма. Он добился аудиенции и у Плеве, и у Витте. Те соглашались с тем, что политика царского режима вынуждает евреев мечтать о революции. «Если бы я был евреем, вероятно, был бы… врагом правительства», – признался Герцлю Плеве. С точки зрения Герцля, сионистское движение было способно предложить еврейскому сопротивлению более перспективный путь, покончив с «переходом евреев в лагерь социалистов».

Еврейские социал-демократы, группировавшиеся вокруг Ленина, отвергали далеко идущие планы Герцля и с презрением относились к самозваным лидерам российского еврейства, считавшим сопротивление евреев царизму актом саморазрушения. Мартов осуждал сионистов и всех остальных, кто призывал евреев воздерживаться от участия во внутрироссийской политике. По его мнению, это была «гнусная реакционная пропаганда сионистов», не что иное, как попытка воспользоваться тем страшным впечатлением, которое погромы произвели на необразованные еврейские массы, с целью внушить им мысль о пользе политической пассивности. Мартов полностью отвергал подобную логику. Это была отвратительная формула, «союз с самодержавием, союз с кишиневскими убийцами». Для Мартова, как и для Ленина, сионизм и любые голоса, призывавшие к национальной обособленности евреев, играли на руку лишь реакционному царскому режиму.

Троцкий занял схожую позицию. Сам Хаим Вейцман, который впоследствии станет первым президентом Израиля, беседовал с Плехановым, Лениным и Троцким, когда приезжал в Швейцарию, чтобы встретиться с группами живших там студентов-евреев из России. Эти молодые евреи, вынужденные учиться в Швейцарии из-за ограничений на получение ими образования на родине, продолжали переживать из-за условий жизни евреев в России. Вейцман пытался склонить их к поддержке сионизма. Но лидеры марксистов не постеснялись выразить ему свое пренебрежительное отношение к еврейским национальным чувствам. По словам Вейцмана, «они не могли понять, как это русскому еврею может хотеться быть евреем, а не русским. Они считали недостойным, интеллектуально отсталым, шовинистическим и аморальным желание еврея посвятить себя решению еврейской проблемы».

Троцкий шел еще дальше. Он следил за дебатами на VI Сионистском конгрессе, проходившем летом 1903 г. в Базеле. Именно на этой встрече делегаты спорили о британском предложении выделить часть Восточной Африки в качестве территории для временного расселения евреев (так называемый Угандийский проект, хотя регион, о котором шла речь, находится в современной Кении) – предложении, которое сам Герцль первоначально принял, прежде чем уступить давлению со стороны участников конгресса. Вскоре Троцкий написал статью, в которой с резкой критикой обрушился на Герцля. В январе 1904 г. на страницах «Искры» Троцкий заклеймил Герцля как «отталкивающую фигуру» и «беззастенчивого авантюриста», тратящего время на то, чтобы «ходатайствовать перед князьями мира за свой народ». Для Троцкого сионизм был «трагическим призраком». Ему было важно лишь то, чтобы российские сионисты после неизбежного краха своих надежд на создание национального очага в Палестине присоединились к социал-демократам, а не обратились к Бунду. Не менее пренебрежительно отзывался о Бунде и Плеханов, называвший его членов «сионистами, боящимися морской болезни».

Но Троцкий не был равнодушен к страданиям евреев. Во время кишиневского погрома он находился в Лондоне, с головой уйдя в работу ленинской Социал-демократической партии. Погром глубоко потряс его, и он часто упоминал о нем в своих статьях и публичных выступлениях. Весной того года он оказался вовлечен в спор между киевскими социал-демократами и их соперниками из Партии социалистов-революционеров. Первого мая, всего через несколько недель после трагических событий в Кишиневе, обе партии планировали провести демонстрацию, но чуть позже социал-демократы осознали, что такая демонстрация может стать предлогом для еще одного погрома и к тому же позволит властям замаскировать свои мотивы, переложив на левых вину за собственные антиеврейские меры. В статье июньского номера «Искры» Троцкий вмешался в конфликт на стороне социал-демократов:

Под острым впечатлением кишиневских событий, под градом чудовищных слухов, распространяемых полицией, Киев ждет погрома и приурочивает его к демонстрации. Власти готовятся зверски расправиться с демонстрантами под предлогом усмирения еврейского погрома. Все сделано для подготовки этого погрома. Выйти в этих условиях на улицу – значило дать врагу сражение при специальных условиях, созданных врагом. Уклониться от этого сражения не значило признать себя побежденным. Это значило оставить за собой право выбрать более благоприятный момент.

С приближением лета Троцкий в тесном сотрудничестве с Лениным начал готовить II съезд РСДРП. Благодаря «Искре», ставшей ядром его политической партии, Ленин рассчитывал закрепить на этой встрече свое видение того, каким путем нужно двигаться дальше. Троцкий, который находился в Лондоне всего девять месяцев, уже превратился во внушительную фигуру. И на съезде, и по его окончании он ярко выделялся своим писательским и ораторским даром.

II съезд в наши дни принято считать одним из поворотных моментов в истории российского революционного движения. Он открылся в Брюсселе 17 июля, но бельгийская полиция настолько сильно досаждала делегатам, что вскоре они решили перебраться в Англию. 29 июля они возобновили заседания в здании церкви на севере Лондона. Правом решающего голоса обладали 44 делегата съезда, у еще 14 был совещательный голос. Троцкий официально представлял Сибирский социал-демократический рабочий союз.

Очень скоро у делегатов возникли разногласия сразу по нескольким вопросам. Первая серьезная полемика разгорелась вокруг места Бунда в социал-демократическом движении. Бунд был открыто марксистской партией. Он организовывал еврейских рабочих на поддержку социалистической революции, результатом которой должно было стать признание культурной автономии еврейских общин в Польше и Российской империи. Бундовцы выступали за право евреев на сохранение идиша в качестве национального языка, а также за то, чтобы после долгожданной революции они стали свободными и равноправными гражданами демократических и социалистических обществ.

Успех Бунда и его сопротивление ассимиляции евреев раздражали как еврейских, так и нееврейских лидеров социал-демократов. Ленин, в частности, стал решительным противником Бунда. У него было свое представление о том, как нужно решать «еврейский вопрос». Он был сторонником ассимиляции евреев в контексте социалистической революции и возражал против любой поддержки идей культурной или национальной автономии, поскольку это отвлекало бы силы от первоочередной задачи по свержению царизма. В то же самое время Ленина беспокоила успешная деятельность Бунда по организации еврейских рабочих. Бунд привлек симпатии десятков тысяч евреев, особенно в Польше и западных губерниях Российской империи, размывая тем самым базу поддержки ленинского социал-демократического подполья. Ленин полагал, что против Бунда необходимо открыто выступить на страницах «Искры». За несколько месяцев до открытия II съезда он заявлял, что «против “ассимиляторства” могут кричать только еврейские реакционные мещане, желающие повернуть назад колесо истории». То, что у евреев нет обособленной территории проживания, а также то, что многие из них переходят «от жаргона [идиша] к языку того народа, среди которого они живут», по мнению Ленина, говорило об их готовности отказаться от собственной национальной идентичности. Эмансипация означала ассимиляцию и была спасением для евреев – в самом буквальном смысле слова.

В 1903 г. бундовцы прибыли на II съезд с требованием считать себя единственными представителями еврейских трудящихся. Их лидеры наивно полагали, что делегаты съезда займутся поиском путей взаимодействия между ними и группой «Искры», признав уникальную роль Бунда в организации еврейских масс. Но у Ленина были иные планы. Он понимал, что тактика Бунда может помешать созданию централизованной дисциплинированной партии профессиональных революционеров. Если евреям будет позволено создать свою отдельную фракцию, партия может погибнуть, превратившись в федерацию параллельных и даже конкурирующих группировок, разделенных по этническому или национальному признаку.

Начавшийся вскоре после кишиневского погрома II съезд проходил в атмосфере глубокой тревоги, которая усугублялась тем, что не менее 25 из его участников сами были евреями. Ленин и его соратники из «Искры» понимали, что против требований Бунда лучше всего смогут выступить их еврейские товарищи, такие как Мартов и Троцкий. Троцкий был особенно красноречив, раз за разом поднимаясь на трибуну, чтобы ответить на аргументы бундовцев. Называя себя и своих товарищей представителями еврейского пролетариата[4] – стратегический ход, призванный усилить доверие к его доводам, – Троцкий отстаивал неприкосновенность партийной программы. Он заявил, что в случае удовлетворения требований Бунда пострадает эффективность объединенной централизованной партии. «Хотим ли мы уничтожить тех физических лиц, которые входят в организацию Бунда?» – задавал Троцкий риторический вопрос и продолжал:

Хотим ли мы уничтожить ту плодотворную работу по развитию сознания еврейского пролетариата, которую совершает Бунд?.. Или же мы хотим «уничтожить» в Бунде лишь специальную форму его положения в партии?

Бунд как единственный представитель интересов еврейского пролетариата в партии и перед партией, – или Бунд как специальная организация партии для агитации и пропаганды среди еврейского пролетариата? Так может быть поставлен вопрос… Предлагаемый нам устав… имеет своей задачей… построить между нами и Бундом стену… Против этой стены съезд должен высказаться с полным единодушием.

По мнению Троцкого, настойчивое требование Бунда признать за ним исключительное право на организационную работу среди еврейских рабочих содержало в себе скрытое недоверие к нееврейским членам партии, как если бы их открыто декларируемой позиции против антисемитизма нельзя было доверять. «Если Бунд, – заявлял Троцкий, – не доверяя партии… требует гарантий, это можно понять. Но как подписаться нам под этим требованием? …Принять такие условия значило бы для нас признать свое нравственно-политическое банкротство». Более того, если в рамках партии Бунду будет позволено выдвигать подобные сепаратные требования, то не станет ли он с еще большей силой настаивать на особом статусе евреев в странах их проживания?

Выступая как сторонник ассимиляции, Троцкий ясно давал понять, что он не видит для евреев будущего вне тех обществ, в которых они живут. Если евреев объединяет только религия, триумф социализма приведет к исчезновению этих связей. Если же они объединены искусственным национализмом, носителями которого выступают либо сионисты, либо бундовцы, то Троцкий осуждает обе эти тенденции. Его аргументы вывели делегатов Бунда из себя; им казалось, что редакторы «Искры» настроены против еврейских национальных чувств больше, чем они настроены на борьбу с антисемитизмом, и это после страшного кровопролития в Кишиневе. Один из лидеров Бунда обвинил Троцкого в «грубой бестактности». Но Троцкого это не остановило. Он выступал за создание дисциплинированной партии, которая не потерпит внутри себя фракций, образованных по расовым или национальным признакам. Троцкий всегда отдавал преимущество универсальным, а не узкогрупповым интересам. С победой социализма глупые вековые предрассудки неизбежно исчезнут, едва установится атмосфера равенства и совместного процветания. Позиция Бунда была отвергнута подавляющим большинством голосов.

Не менее красноречиво Троцкий высказывался и по второму спорному вопросу. Социал-демократам уже давно противостояли другие, более умеренные социалисты, сторонники курса, который получил название «экономизм». Это течение призывало к решению узких, чисто экономических задач рабочего класса, не противопоставляя себя при этом государственной власти. Здесь Троцкий вновь встал на сторону Ленина. Правящий класс пойдет на реформы и уступки рабочим лишь в том случае, если столкнется с революционными требованиями. Выступления Троцкого были настолько пламенными и так точно отражали идеи Ленина, что он заслужил прозвище Ленинская дубинка. Группа «Искры» поддерживала Ленина, но на этом фоне начали вырисовываться контуры фундаментального расхождения, которое будет иметь судьбоносный характер как для партии, так и для Троцкого.

Ленин полагал, что редколлегию «Искры» необходимо реформировать. Из шести ее редакторов трое – Аксельрод, Засулич и Потресов – не вносили заметного вклада в работу газеты; их ценили за более широкую деятельность на благо партии. Выведя их из состава редакции и оставив там себя, Плеханова и Мартова, Ленин рассчитывал сделать газету более эффективной, а заодно и укрепить свои позиции как ее руководителя. Однако его предложение вызвало шквал обид, поскольку многие делегаты питали к этим почетным редакторам глубокое уважение. Троцкий был одним из тех, кому ленинский маневр пришелся не по душе.

За этой дискуссией вскоре последовало то, что поначалу выглядело рутинным спором вокруг вопроса, кого можно считать членом партии. Два предложения, одно из которых принадлежало Ленину, а второе – Мартову, казались примерно равноценными. По мысли Ленина, членство в партии следовало ограничить активистами, принимающими «личное участие в одной из партийных организаций». Мартов выступал за более свободное членство, при котором в партию могли вступать люди, которые «оказывают ей регулярное личное содействие», но при этом не обязательно являются членами одной из партийных ячеек. Мартов, как и Ленин, признавал необходимость создания партии дисциплинированных профессиональных подпольщиков, но в то же время стремился к возникновению массовой партии рабочих. Эти две идеи входили друг с другом в неразрешимое противоречие.

Споры, подобные этому, привели партию к роковому расколу на большевиков и меньшевиков. Руководимые Лениным большевики, как вскоре их стали называть (то есть «оказавшиеся в большинстве», хотя в масштабах всей российской социал-демократии это было не совсем так), были сторонниками более жесткого курса. Они, как правило, отказывались сотрудничать с союзниками из числа либералов и настаивали на замене любой формы буржуазной демократии диктатурой пролетариата. Меньшевики («оказавшиеся на съезде в меньшинстве») постепенно выбрали более примирительный курс, были готовы работать с либеральными партиями в борьбе против самодержавия и относились к демократическим процедурам и гражданским свободам с гораздо бо́льшим уважением.

Именно в этом вопросе Троцкий, который до того на протяжении нескольких недель помогал Ленину одерживать победы, начал постепенно дистанцироваться от ленинской точки зрения. То, что поначалу привлекало его, теперь стало его беспокоить. Он оставался предан идее создания профессиональной партии, но при этом начал воспринимать действия Ленина в ином свете. Он полагал, что Ленин предъявляет излишние требования к членству в партии, что может затруднить вступление в нее настоящих рабочих. Троцкий опасался, что Ленин доводит идею централизованной партии до такой крайности, что это идет во вред ее продуктивности и привлекательности. Он мог соглашаться с Лениным, когда речь заходила о Бунде или о бесполезных реформистских взглядах «экономистов». Но когда Ленин и Мартов разошлись во мнениях о том, что значит быть членом партии, Троцкий, вопреки Ленину, склонялся к точке зрения Мартова. Разочарование, вероятно, нарастало постепенно, будучи результатом многих мелких разногласий относительно тона полемики. Но окончательный разрыв Троцкого с Лениным, произошедший в самый разгар съезда, после того как он в течение нескольких недель помогал формулировать ленинские идеи об облике партии, напоминал столь же резкие изменения его взглядов в прошлом.

Троцкий внезапно разразился прямой и даже оскорбительной критикой в адрес Ленина. Так же, как когда-то он выступал против марксизма, а затем сам сдвинулся к нему, так и позднее Троцкий был склонен переходить на позиции, которые он прежде отвергал, – эта черта личности еще не раз проявится на протяжении его жизни как революционера. В докладе, сделанном после съезда, он осуждал Ленина как «партийного дезорганизатора», как человека, собирающегося «железной рукой» насадить в партии «осадное положение». Он сравнивал Ленина с Робеспьером, оговариваясь, что Ленин – лишь пародия на Робеспьера, которая «отличается от своего великого образца приблизительно тем же, чем вообще вульгарный фарс отличается от исторической трагедии». Их разрыв продлился 14 лет и часто сопровождался резкой полемикой, в ходе которой Троцкий обличал Ленина в особенно несдержанных выражениях.

После II съезда социал-демократы пребывали в замешательстве. Троцкому казалась «святотатственной» сама мысль о расколе. Как раз в это время Россия переживала период политических волнений и насилия, что еще больше усугубляло положение самодержавия. Неурожаи вызвали недовольство среди крестьян, а растущий класс городских рабочих открыто возмущался отсутствием легальных профсоюзов, которые могли бы представлять его интересы. Власти отмахивались от сообщений о беспорядках. Как выразился Плеве, «моя полиция в состоянии справиться с ситуацией». Лондонская The Daily Mirror сообщала, что Плеве не учитывает «энергию и мужество революционной организации в России, полагая, что та удовлетворится распространением литературы и не отважится прибегнуть к насилию».

Плеве поплатился за свое благодушие. В июле 1904 г. социалисты-революционеры убили его в Санкт-Петербурге. Газеты по всей Европе подробно освещали это происшествие. В Брюсселе L’Indépendance Belge не постеснялась напомнить читателям о том, что представлял из себя убитый: «Злой гений Российской империи, …господин де Плеве был вдохновителем политики непримиримой реакции… Мы помним его отношение к расправе над евреями в Кишиневе и к последовавшему вслед за ней скандальному процессу». По всей империи общественное мнение осуждало преступление, но не оплакивало жертву.

Троцкий, следя за политическими событиями в России, писал статьи и брошюры, которые приковывали к себе внимание других революционеров. В августе он опубликовал брошюру «Наши политические задачи», в которой анализировал подход Ленина к руководству с интуитивным пониманием того, к чему он может привести. Всего на сотне с небольшим страниц сжатой аргументации Троцкий атаковал Ленина как в личном, так и в политическом плане, разразившись в его адрес беспрецедентной бранью: Ленин был «безобразным», «неряшливым адвокатом», «злостной и нравственно-отвратительной» личностью.

Как и Ленин, Троцкий продолжал верить в централизованную партию революционеров-подпольщиков, но теперь он видел самонадеянность в самой сути ленинской позиции. Ленин не доверял рабочему классу. Во главе движения стоял хладнокровный интеллектуал, убежденный, что его «ортодоксальная теократия» может «заместить» собой рабочих, приведя их туда, где им следует быть, независимо от того, согласны они с целями партии или нет. Троцкий пророчески предсказывал кошмар, ожидавший страну, которую они пытаются освободить. «Эти методы приводят к тому, что партийная организация “замещает” собой партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, “диктатор” замещает собою ЦК». Шел лишь 1904 г., но Троцкому уже удалось разглядеть, что большевистская теория революции неизбежно приведет к диктатуре одной личности. Как заметил Исаак Дойчер, «брошюра интересна тем, что это самый резкий обличительный выпад, когда-либо направленный против Ленина со стороны человека социалистических убеждений». Было трудно поверить, что эти два человека когда-нибудь смогут преодолеть образовавшуюся между ними пропасть.

Критика Ленина и большевиков со стороны Троцкого подчеркивала его статус независимого марксиста. В споре большевиков с меньшевиками он занимал срединную позицию, что делало его открытым к мнению каждой из сторон и давало ему пространство для формулирования собственных идей и реакций на текущие события без оглядки на партийную дисциплину или единоличного лидера вроде Ленина. Это ясно показывают события 1905 г.

Годом ранее Япония и Россия, имевшие соперничающие интересы на Тихом океане, вступили друг с другом в войну. Япония была меньшей империей, и все ожидали, что Россия победит. Но российской армии и военно-морскому флоту эта задача оказалась не по плечу. Катастрофическое окончание обороны Порт-Артура в январе 1905 г., когда был затоплен русский флот, стало символом унизительного поражения России. Ленин еще раньше призывал к поддержке Японии, доказывая, что революционерам нужно приветствовать любую силу, способную подорвать авторитет династии Романовых (десятилетие спустя, после начала Первой мировой войны, он вновь призовет к пораженчеству). Война с Японией драматическим образом подорвала уважение к монархии. Но даже на этом фоне Ленин не был готов к той драме, которая вскоре разыгралась в Санкт-Петербурге, – в отличие от Троцкого.

В воскресенье 9 января 1905 г. мирное шествие, состоявшее из мужчин, женщин и детей, под предводительством православного священника Георгия Гапона двинулось по направлению к Зимнему дворцу. Люди собирались вручить царю Николаю II петицию, в которой просили о введении в России всеобщих гражданских прав и элементов демократического представительства. Некоторые из участников шествия для демонстрации своих верноподданнических чувств несли портреты царя, иконы и церковные хоругви. Но царя во дворце не было. Когда процессия приблизилась, ее участникам было приказано разойтись. Они отказались и продолжили двигаться вперед. Солдаты, выстроенные на подходах к дворцу, стали нервничать; командовавшие ими офицеры, напуганные размером толпы, не имея приказа о том, как действовать дальше, решили открыть огонь. Погибли десятки людей. В истории этот день остался как Кровавое воскресенье. Тут же по всей России начались забастовки рабочих, сопровождаемые гневными демонстрациями и призывами покончить с монархией.

Троцкий получил эти известия, находясь в Женеве. Воодушевленный перспективой революции, он едва сдерживал свои чувства:

Да, она началась. Мы ждали ее, мы не сомневались в ней. Она была для нас в течение долгого ряда лет только выводом из нашей «доктрины», над которой издевались ничтожества всех политических оттенков… Уже первым взмахом своим она перенесла общество через десятки ступеней… До 9 января требование республики должно было казаться всем либеральным мудрецам фантастическим, доктринерским, нелепым. Но достаточно оказалось одного революционного дня, одного грандиозного «общения» царя с народом, чтобы идея конституционной монархии стала фантастической, доктринерской и нелепой… Реальный монарх погубил идею монархии… Революция пришла и закончила период нашего политического детства.

Троцкий не мог оставаться вдали от России, и это несмотря на то, что он был беглым сибирским ссыльным, которому в случае поимки грозила каторга. Он отправился в Вену, где остановился у Виктора Адлера. Адлер «был целиком поглощен делами: доставал… деньги, паспорта, адреса» для таких же, как Троцкий, эмигрантов, которые потоком хлынули обратно в Россию. Найденный Адлером парикмахер сбрил Троцкому бороду и сделал ему другую прическу, чтобы изменить внешность, «уже достаточно примелькавшуюся русским охранникам за границей». Наталья Седова вернулась раньше мужа, чтобы подыскать подходящую и неприметную квартиру в Киеве. Киев был центром нелегальной деятельности марксистского подполья, у которого здесь был доступ к надежным типографиям. Троцкий воссоединился с женой в феврале, приехав по поддельному паспорту. За пределами России он провел два с половиной года. На момент побега из ссылки это был малоизвестный активист с писательскими и организаторскими задатками. Теперь он стал признанной фигурой, уверенной и в своей теоретической подкованности, и в своем авторитете в массах. В ходе первой русской революции он воспользуется всеми этими качествами.

В Киеве Троцкий провел несколько недель, проживая на разных квартирах и время от времени пугая киевлян своей неистовой активностью. Окруженный посетителями и стопками газет, он рассылал письма, статьи и воззвания в редакции внутри страны и за рубежом. Повсюду распространялись его прокламации. Пока Ленин и Мартов, находясь в эмиграции, были поглощены сектантскими спорами между большевиками и меньшевиками, Троцкий самостоятельно, шаг за шагом двигался вперед. Ситуация в России была неустойчивой. Первая волна стачек и демонстраций сошла на нет, задушенная арестами и казнями. Но уже в июне вооруженные силы сотряс мятеж матросов на броненосце «Потемкин» – самом мощном боевом корабле Черноморского флота. Когда матросы захватили его, расстреляв часть офицеров и арестовав остальных, команды других судов отказались участвовать в подавлении мятежа. Но «потемкинцы» не смогли удержать корабль и в конечном итоге сдали его румынским властям. (Эти события не забывались потом многие годы и были увековечены в знаменитом фильме Сергея Эйзенштейна.)

Весной Троцкий смог добраться до Санкт-Петербурга. Он продолжал писать, а Седова, по позднейшим воспоминаниям мужа, была «захвачена конной облавой на первомайском митинге в лесу». Шесть месяцев она просидела в тюрьме, после чего ее выслали в Тверь под надзор полиции. Самому Троцкому тоже грозила опасность. Почувствовав слежку тайной полиции, он летом того же года уехал из Санкт-Петербурга в Финляндию.

Волнения продолжались, и царь был вынужден предложить компромисс – созыв совещательного представительного органа, получившего название «Булыгинская дума» в честь царского министра Александра Булыгина, который подготовил этот проект. Выборы в нее должны были проводиться не на основании всеобщего избирательного права, и у нее не было полномочий принимать законы. Граф Витте в своих мемуарах называл этот орган «уродливым построением», которому власти предержащие смогут сказать: «Мы будем постоянно выслушивать твои мнения, твои суждения, но затем будем делать так, как мы хотим». По мнению Витте, «совещательный парламент – это по истине есть изобретение господ чиновников-скопцов».

Предложение правительства озадачило оппозицию. Лидер либералов историк Павел Милюков согласился с идеей новой Думы и призвал своих сторонников голосовать на предстоящих выборах. Либералы, группировавшиеся вокруг партии конституционных демократов (известных как кадеты), рассматривали думу как первый шаг в направлении конституционной монархии сродни британской. Мартов и меньшевики поначалу также одобрили Думу. Ленин и Троцкий в один голос призвали к бойкоту.

Троцкий разразился едкой критикой, направив весь свой сарказм на Милюкова и либералов. Он понимал, что Николай II не собирается проводить подлинную реформу системы управления; он отвергал и неискренние подачки царя, и благонамеренные компромиссы либералов. Троцкий осудил Милюкова, заявившего, что Булыгинская дума знаменует собой переход Рубикона к конституционному строю. «Но такие вещи, господин профессор, – писал он, – никогда не совершаются посредством подписания пергамента. Такие вещи происходят на улицах. Они осуществляются в бою… Вы боитесь порвать с Думой, потому что для вас этот конституционный мираж кажется реальностью в той сухой бесплодной пустыне, по которой русский либерализм бродит вот уже не первый десяток лет». Либералы хотели реформировать систему; Троцкий хотел ниспровергнуть ее. В его понимании эволюционный процесс перемен никогда не смог бы обеспечить той степени социальной справедливости, которая удовлетворила бы его утопические мечты.

Августовским указом студентам была дарована свобода собраний на территории университетов. Правительство рассчитывало, что эта мера поможет успокоить разгоряченную молодежь, но эффект оказался противоположным. Революционные партии получили возможность проводить митинги и еще сильнее разжигать страсти студенчества. Неудачная война с Японией, которая завершилась 5 сентября Портсмутским договором – на мирной конференции в штате Нью-Гэмпшир, проводившейся под председательством президента США Теодора Рузвельта, Россию представлял граф Витте, – привела к глубокому разочарованию в царе. В феврале 1940 г., когда в Европе разгоралось пламя еще более крупной войны, Троцкий заметил: «Война не начинается с революции, а заканчивается ею».

Витте вернулся в Россию в сентябре. Увиденное его потрясло. В балтийских провинциях было введено военное положение. В целых уездах на Кавказе полыхало открытое восстание. Евреи в Одессе, где они составляли большинство, «вследствие постоянных стеснений полагали, что, пользуясь общею суматохою и падением престижа власти, они добудут себе равноправие путем революционным». Крестьяне были недовольны, потому что по-прежнему не могли владеть землей. Армия была взволнована, потому что ее обвиняли в «наших постыдных неудачах». Как вспоминал Витте, «революция из подполья начинала всюду вырываться наружу; правительство потеряло силу действия, все или бездействовали, или шли врознь, а авторитет действующего режима… был совершенно затоптан… Общий лозунг заключался в крике души “так дальше жить нельзя”, другими словами, с существующим режимом нужно покончить». Ситуация достигла критической точки в октябре, когда по стране прокатилась забастовка типографских рабочих, к которой вскоре присоединились железнодорожники и работники других отраслей.

По-прежнему находясь в Финляндии, Троцкий следил за событиями по петербургским газетам. «Я разворачивал их одну за другой, – вспоминал он в мемуарах. – Точно в открытое окно ворвался бешеный шторм… Революция была в полном ходу». Он оплатил свой счет в пансионе и вечером того же дня «уже выступал в Петербурге, в актовом зале Политехнического института». Отныне имя Троцкого будет знакомо не только читателям подпольных брошюр и прокламаций. Он вышел на арену истории.

Ленин оставался за границей, опасаясь за свою безопасность и не имея четкого плана дальнейших действий. Он выжидал. У Троцкого подобных сомнений не было. Вернувшись в Санкт-Петербург, он застал страну, кипящую от негодования. Всеобщая стачка буквально парализовала Россию, и рабочие, вдохновленные идеей выборов собственного представительного органа – который стал известен под названием Совет рабочих депутатов, – не ограничивались требованиями улучшения условий труда. Они хотели всеобъемлющей политической реформы.

Совет был по-настоящему демократическим учреждением. Несколько сотен его депутатов представляли около 200 000 рабочих – почти половину всех трудящихся Санкт-Петербурга. И меньшевики, и социалисты-революционеры отправили в Совет своих представителей и поддержали его работу. Троцкий впервые появился в Совете именно как представитель меньшевиков. Большевики также были представлены, но имели наглость потребовать от Совета подчинения их руководству. Из этого ничего не вышло.

На фоне стачки и проявленной рабочим классом решимости царь отступил и 17 октября издал знаменитый конституционный манифест. Его текст составлял Витте. Манифест произвел переворот в политической жизни страны. Согласно этому документу, в России вскоре должен был появиться настоящий парламент, а правительство обязывалось уважать неприкосновенность личности, гражданские свободы и всеобщее избирательное право. Царь и его министры рассчитывали, что эта уступка разрядит обстановку, но очень скоро им пришлось расстаться со своими наивными иллюзиями. Депутаты Совета быстро признали авторитет Троцкого и избрали его заместителем председателя. Хотя пост председателя занимал молодой и малоизвестный адвокат Георгий Хрусталев-Носарь, именно Троцкий был движущей силой и идейным руководителем Совета. Он писал манифесты, редактировал печатный орган Совета и стал самым известным оратором в городе. Какое-то время он одновременно был редактором и автором трех газет.

В отличие от Троцкого, Ленин прочно застрял в Европе и еще ни разу не выступал перед настоящей толпой. Большевики в столице (как и Ленин в Европе) по-прежнему с настороженностью относились к Совету, опасаясь «конкуренции партии» со стороны «выборной беспартийной организации». Троцкий смотрел на вещи иначе. По его мнению, Совет мог стать чем-то большим, чем просто инструментом по отстаиванию прав рабочих или голосом, призывающим к радикальным реформам. Его можно было превратить в теневое правительство, в альтернативу самому самодержавию – по меньшей мере в столице.

Кроме того, под руководством Троцкого Совет признал необходимость оградить евреев от погромов. В ответ на волну забастовок правительство стало поощрять погромы, которые прокатились по всей черте оседлости. Их организатором выступала «Черная сотня» – крайне реакционное движение, возникшее в самом начале XX в. Черносотенцы поддерживали царя, вели яростную пропаганду и устраивали кровавые нападения на революционеров и евреев. Это был лучший способ отвлечь энергию и гнев населения. Насилие приняло беспрецедентные масштабы. Меньше чем за две недели с момента выхода октябрьского манифеста в почти 700 населенных пунктах разразились погромы. В Одессе всего за один день было убито 800 евреев. Нападения на евреев происходили вплоть до сентября 1906 г., их жертвами стали более 3000 человек.

Для Троцкого царь был «неутомимым палачом». Николай II на самом деле верил, что «девять десятых из них [революционеров и социалистов] – жиды», как он писал своей матери осенью того же года. В октябре Совету стало известно о планах устроить погром в самой столице, который должен был совпасть с похоронной процессией, проводимой Советом в память своих павших героев. Троцкий чувствовал уязвимость Совета и вероятность того, что может произойти ужасное кровопролитие, поэтому призвал коллег отменить похороны. Те неохотно согласились. Одновременно с этим, не собираясь окончательно сдаваться, они занялись организацией вооруженных отрядов для защиты проживавших в Санкт-Петербурге евреев. Согласно одному из источников, на случай попытки погрома для отпора черносотенцам было мобилизовано не меньше 12 000 человек, вооруженных револьверами, а также деревянными или металлическими дубинками. Этот шаг, по сути, предотвратил организованное властями насилие[5].

К этому времени всеобщая стачка уже завершилась, но Совет, вдохновляемый Троцким, выдвинул новые требования: правительство должно объявить амнистию политических заключенных, вывести армейские части из Санкт-Петербурга, разрешить создание народного ополчения и признать право на восьмичасовой рабочий день. Царь и на этот раз отступил, даровав политическую амнистию в надежде на то, что эта новая уступка обеспечит сохранение его авторитета. Только после этого Ленин почувствовал, что может без опасений вернуться в Россию.

Приехав в столицу в ноябре, Ленин понял, что большевикам придется признать существование Совета и найти способ сотрудничать с ним. Когда же он увидел, с какой энергией Троцкий руководит работой Совета, он нашел в себе мужество признать его видную роль. «Что ж, Троцкий завоевал это своей неустанной и яркой работой», – сказал он соратнику. Пользуясь недавно дарованной неприкосновенностью личности, революционеры вроде Троцкого выступали с речами перед огромными толпами, а полиция, обязанная соблюдать обещание царя, могла лишь беспомощно стоять рядом. Расцвела оппозиционная пресса. Будучи лидером Петербургского совета, Троцкий встал во главе небольшой «Русской газеты». «В течение нескольких дней, – вспоминал он – тираж поднялся с тридцати до ста тысяч. Через месяц заказы на газету доходили до полумиллиона». И большевистская «Новая жизнь», и меньшевистское «Начало» выходили более чем пятидесятитысячными тиражами. Их поддерживали состоятельные предприниматели, которые принимали суровую реальность – Россия больше не могла жить как раньше.

Совет бросал вызов царю и производил впечатление серьезной угрозы престолу. (Макс Истмен, который одно время занимался популяризацией образа Троцкого на Западе, писал о событиях 1905 г.: «Несколько дней власть Троцкого в России действительно была большей, чем царская». Это грубое преувеличение.) Совет просуществовал 52 дня. Граф Витте, который теперь возглавил правительство, терпеливо ждал, пока рабочие и их союзники потеряют решительный настрой. Он начал вновь вводить цензуру. Призывы к еще одной всеобщей стачке не вызвали широкого отклика. Армейские части перестали реагировать на революционные лозунги. 3 декабря Витте приказал войскам окружить здание Совета. Троцкий, руководствуясь политическими и моральными соображениями, крикнул своим сторонникам, чтобы те не оказывали сопротивления, но при этом привели свои револьверы в негодность, вместо того чтобы сдать их полиции. Его арестовали вместе с другими лидерами.

Но революция еще не закончилась. Московский совет, созданный в октябре, по-прежнему был полон решимости сопротивляться. Восставшие рабочие, к которым присоединились учащиеся средних и высших учебных заведений, сооружали на улицах баррикады. Они смогли продержаться десять дней, пока царь не отправил против них преданные ему армейские части. Имея в своем распоряжении артиллерию, они убили более тысячи человек, в том числе пленных и безоружных штатских.

Оглядываясь на революцию 1905 г., Троцкий называл ее «генеральной репетицией», полной суровых уроков, которыми он сполна воспользуется в 1917 г. Он был уверен, что «не оппозиционное движение либеральной буржуазии, не стихийное восстание крестьян, не террористические акты интеллигенции, а рабочая стачка впервые поставила царизм на колени». Его теоретические постулаты и прозрения как марксиста получили свое подтверждение. Именно пролетариату суждено взять власть в свои руки, именно рабочие станут определять судьбу России.

Около десяти месяцев Троцкий, как и другие лидеры Совета, провел в предварительном заключении в знаменитых петербургских тюрьмах – сперва в «Крестах», затем в Петропавловской крепости. С ним и с его товарищами обращались с изрядной долей уважения. Двери их камер не запирались, и им было разрешено читать переданные с воли книги, встречаться друг с другом и даже обсуждать предстоящие политические проблемы. В эти месяцы родился его первый сын – Лев.

Очень скоро Троцкий установил для себя насыщенный режим дня. Бегло читая по-немецки и по-французски, он ежедневно проводил по нескольку часов за серьезной литературой. В свободное время он предавался блаженству: «Лежа на тюремной койке, я упивался ими [европейскими классиками] с таким же чувством физического наслаждения, с каким гурманы тянут тонкое вино или сосут благоуханную сигару». Кроме того, он много писал. Одна из написанных им в этот период работ, в частности, сохраняла актуальность в течение всей его последующей жизни.

Между большевиками и меньшевиками – которые в 1905 г. в условиях всероссийской смуты на самом деле сильно сблизились друг с другом – существовал консенсус относительно того, что революции развиваются по определенной схеме. Феодальные общества должны пройти процесс индустриализации, в результате которой возникает городской средний класс (буржуазия). После того как этот класс приходит к власти – в ходе так называемой буржуазной революции, – устанавливается парламентская демократия, подразумевающая свободные выборы и гражданские свободы. Но неизбежная эксплуатация городского пролетариата делает капитализм уязвимым перед новой революцией. В соответствии с этой концепцией Маркса такая страна, как Германия – с ее многочисленным и политически грамотным рабочим классом, – должна была стать первым обществом, в котором произойдет пролетарская революция. (Выражаясь языком марксизма, рабочий класс Германии был более зрелым, более высокоразвитым, чем в других странах.) Но здесь русские марксисты сталкивались с головоломной дилеммой. Капитализм в России был относительно неразвит, и буржуазная революция стране еще только предстояла. На троне по-прежнему восседал царь, обладающий неограниченной властью, а российская буржуазия была слабой и нерешительной. По мнению Троцкого, в 1905 г. именно рабочие чуть было не сбросили царя. Однако их революционная инициатива шла вразрез с постулатами классического марксизма.

Троцкий хотел уяснить, каким образом в отсталом обществе могут возникнуть условия для марксистской революции. Размышляя над этой дилеммой, он выдвинул две известные теории: «неравномерного и комбинированного развития» и «перманентной революции». На самом деле обе эти идеи он сформулировал еще в 1904 г., находясь в Цюрихе в компании еще одного революционера, которого звали Александр Гельфанд (партийный псевдоним – Парвус). Но только в 1906 г., когда Троцкий целыми днями читал и писал в петербургской тюрьме, ему удалось систематически изложить свои теории в сборнике статей под заголовком «Итоги и перспективы. Движущие силы революции».

По словам Троцкого, лишь поверхностное прочтение Маркса приводит к мысли о том, что пролетарская революция может победить только в стране с высокоразвитой капиталистической системой и сильной буржуазией, такой как Германия. Троцкий доказывал, что относительная отсталость России, и в частности отсутствие в ней среднего класса и капитала, может способствовать революции, сделать революцию еще более вероятной, если не неизбежной. Россия, не успев развить полноценную капиталистическую систему, уже производила городской пролетариат. Если пролетариат добьется в России власти, он сможет завершить процесс модернизации, который в норме был задачей буржуазии, то есть процесс капиталистического развития, характерного для стран Западной Европы. В этом смысле Троцкий пытался проанализировать перспективы революции в России в марксистских категориях (как он их понимал), вместо того чтобы механически применять марксистские принципы.

В России революция могла произойти одновременно среди буржуазии и пролетариата, по сути, миновав буржуазную фазу. Рабочие сами взяли бы власть, а затем объявили диктатуру пролетариата. Сосредоточив власть в своих руках, такое новое правительство рабочих, действующее в интересах рабочих, с самого начала окажется в изоляции и столкнется с враждебностью капиталистических стран. Идея Троцкого о перманентной революции заключалась в том, что социализм не может победить в одной стране, в особенности в такой стране как Россия, экономическое развитие которой безнадежно отставало от других, более прогрессивных стран. Чтобы удержать власть, рабочему правительству России потребуется вдохновить революции в экономически более развитых европейских государствах, которые затем придут ему на помощь. Теория перманентной революции придала имени Троцкого особую привлекательность. Она вызвала бесконечные споры и дискуссии в социал-демократических кругах и помогала отличать Троцкого от Ленина.

Помимо штудирования европейской литературы и разработки новой теории революции, у Троцкого в тюрьме были и другие дела. Всем обвиняемым нужно было подготовиться к тому, чтобы предстать перед царским судом. Оставшиеся на свободе лидеры меньшевиков, которыми руководил Юлий Мартов, хотели, чтобы защита строилась на основе Октябрьского манифеста: царь гарантировал гражданские свободы, и действия подсудимых в качестве руководителей Совета не нарушали ни букву, ни дух манифеста. Арестовав их, закон нарушил именно царь. Но Троцкий не согласился с подходом Мартова: это было бы отрицанием того, что Совет собирался захватить власть путем вооруженного восстания, и признанием легитимности царского правления. Троцкий не собирался защищать себя в обычном смысле этого слова. Он был намерен апеллировать к высшей инстанции – к революционным массам. Он хотел проверить режим на прочность. Ленин с большевиками поддерживали его намерение вступить в конфронтацию с судом. Старый товарищ Троцкого Григорий Зив, который также находился в петербургской тюрьме, позднее вспоминал, что «в его словах явно звучала горячая симпатия к близким ему по духу большевикам и с трудом скрываемая антипатия к совершенно чуждым ему меньшевикам». Находясь в заключении и имея возможность общаться друг с другом, обвиняемые выработали общую юридическую стратегию, поручив Троцкому задачу объяснить их политические приготовления к вооруженному восстанию.

Процесс начался 19 сентября 1906 г. Обвиненные в планировании вооруженного мятежа арестанты предстали не перед военным трибуналом, а перед гражданским судом. Это не было пустой формальностью: по российским законам им теперь не грозила смертная казнь. Родители Троцкого присутствовали в зале суда. Его мать, переживая о судьбе сына, во время заседаний выглядела подавленно. Отец, более нее способный оценить статус и красноречие Троцкого, был «бледен, молчалив, счастлив и убит в одно и то же время», как позднее вспоминал сам Троцкий.

Процесс проходил не так, как рассчитывали власти. Помня о популярности обвиняемых в столице, режим превратил «двор судебного здания и прилегающие улицы… в военный лагерь». Но публику это не напугало, люди толпами стекались в зал заседаний с цветами и другими подарками для обвиняемых. Команда защиты состояла из 40 адвокатов. Для дачи показаний, как писал Троцкий, явилось более 200 свидетелей, в том числе «рабочие, фабриканты, жандармы, инженеры, прислуга, обыватели, журналисты, почтово-телеграфные чиновники, полицмейстеры, гимназисты, гласные Думы, дворники, сенаторы, хулиганы, депутаты, профессора, солдаты». Все они подверглись перекрестному допросу, в особенности со стороны подсудимых, которые не собирались ничего скрывать и были рады в подробностях рассказать о работе Совета.

4 октября слово предоставили Троцкому. Его показания стали кульминацией процесса. Отмахнувшись от рекомендаций защитников, Троцкий в своей речи открыто коснулся двух самых взрывоопасных тем, которые были у всех на уме: вопроса о вооруженном восстании со стороны Совета и использования властями погромов в своих интересах. Он не пытался ничего смягчить:

Признавал ли Совет за собою право… применять в определенных случаях насилие, репрессию? На вопрос, поставленный в такой общей форме, я отвечу: да! …Но при условиях, созданных всеобщей политической стачкой, сущность которой заключается в том, что она парализует государственный механизм, – при этих условиях старая, давно пережившая себя власть, против которой политическая стачка именно и была направлена, оказывалась окончательно недееспособной; она совершенно не могла регулировать и охранять общественный порядок даже теми варварскими средствами, которые только и имелись в ее распоряжении. А между тем стачка выбросила из фабрик на улицы для общественно-политической жизни сотни тысяч рабочих. Кто мог руководить ими, кто мог вносить дисциплину в их ряды? Какой орган старой власти? Полиция? Жандармерия? …Я спрашиваю себя: кто? – и не нахожу ответа. Никто, кроме Совета Рабочих Депутатов.

В смелой и проницательной речи Троцкого отразилась его глубокая вера в революционные изменения. Но он еще не закончил. Следующей темой стали погромы. За всю свою революционную жизнь Троцкий всего несколько раз публично говорил о насилии по отношению к евреям, одним из которых был он сам. Он не рассматривал свое еврейское происхождение как основной фактор, сформировавший его как личность, и отвергал мысль о том, что страдания евреев были одной из причин его ненависти к царскому режиму. Но при этом он питал глубокое отвращение к погромам и понимал, что российские власти поощряют их для того, чтобы, с одной стороны, наказать невинные еврейские семьи за революционную деятельность других евреев, а с другой – отвлечь своих собственных сторонников от истинных причин кризиса в стране. Троцкий никогда не терпел физических нападок на евреев и часто вмешивался в ситуацию, осуждая подобное насилие и организуя оборону. На суде он говорил:

Для нас стояло вне всякого сомнения, что за декоративными бандами хулиганов стоит властная рука правящей клики. То, что у нас есть, это не национальная власть, а автомат массовых убийств. Иначе я не могу определить той правительственной машины, которая режет на части живое тело нашей страны. И если мне скажут, что погромы, убийства, поджоги, насилия… если мне скажут, что все, происходившее в Твери, Ростове, Курске, Седлеце… если мне скажут, что Кишинев, Одесса, Белосток есть образ правления Российской империи, – тогда я признаю вместе с прокуратурой, что в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи.

Ни один из революционеров-неевреев никогда в столь дерзкой форме не упрекал царских чиновников в жестокой антисемитской злобе.

По восхитительной иронии судьбы вскоре суду были представлены неопровержимые доказательства соучастия властей в погромах. Бывший директор департамента полиции Санкт-Петербурга Лопухин написал адвокату Троцкого два письма, предлагая дать показания и предоставить вещественные доказательства причастности государства к погромам. По словам Лопухина, Охранное отделение – царская секретная полиция – печатало листовки, призывавшие к погромам по всей империи. Кроме того, он предложил засвидетельствовать в суде, что только благодаря действиям Совета в октябре 1905 г. удалось избежать погрома – того самого погрома, который был успешно предотвращен Троцким и его коллегами. Суд отказал Лопухину в праве выступить свидетелем и не включил его показания в протокол заседаний – принять их было равносильно вынесению сокрушительного приговора самому режиму, и судьи не могли на это пойти. Получив категорический отказ, адвокаты покинули зал суда и бойкотировали все последующие заседания. 2 ноября в практически пустом зале был вынесен обвинительный приговор. Подсудимых оправдали по основному пункту обвинения – организации мятежа, – но осудили по целому ряду других статей, а затем в их отсутствие приговорили к бессрочной ссылке в Сибирь.

Всего через два месяца заключенных, некоторые из которых были в сопровождении жен и детей, спешно доставили под охраной на железнодорожную станцию и посадили в поезд, направлявшийся на восток. Уже за Уралом, в Тюмени, их с конвоем пересадили на 40 запряженных лошадьми саней и привезли в Тобольск. Только здесь им сообщили, что конечным пунктом назначения является Обдорск (ныне Салехард) – отдаленное поселение у полярного круга, расположенное в более чем 1500 километров от ближайшей железнодорожной станции. Теперь Троцкий понимал, что чем дальше они отъезжали, тем труднее будет побег. «Каждый день мы опускаемся еще на одну ступень в царство холода и дикости», – писал он в дневнике. Четкого плана действий у него не было. В письмах жене он просил прислать ему книги и убеждал ее, что Обдорск с его тысячей жителей станет тем местом, где они смогут жить вместе с маленьким сыном.

Но когда их этап добрался до небольшого городка Березова, судьба улыбнулась Троцкому. Имея возможность свободно прогуливаться, он встретил еще одного политического ссыльного, доктора, который предложил ему симулировать ишиас, чтобы избежать дальнейшего пути на север. В таком случае его должны были поместить под надзор полиции в больницу, но оттуда, если повезет, можно было бежать, заручившись помощью кого-нибудь из крестьян. Через несколько дней Троцкий ускользнул от местной полиции и, закутанный в теплые меха, отправился в путь на дровнях, запряженных оленями, которыми правил сообразительный, но постоянно пьяный проводник. Вскоре Троцкий научился относиться к оленям с любовью и восхищением. «У меня было к этим животным примерно то же чувство, какое должно быть у летчика к своему мотору на высоте нескольких сот метров над океаном», – писал он в своих воспоминаниях.

На то, чтобы глубокой зимой пересечь сотни километров тундры, имея с собой минимум съестных припасов, ушла неделя. Они топили снег, чтобы получить воду, и пили чай, сидя на снегу. У Троцкого с собой было несколько бутылок спирта, которые он рассчитывал использовать для обмена на продукты и другие предметы первой необходимости. Наконец, они добрались до небольшого поселения на Урале. Здесь имелась железнодорожная станция, с которой он смог доехать до Перми. Оттуда он направился в Петербург, где должен был воссоединиться с женой и сыном. Выйдя на вагонную площадку и почувствовав дующий в лицо ветер, Троцкий внезапно испытал глубокое чувство освобождения: «Из груди моей непроизвольно вырвался громкий крик – радости и свободы!» Добравшись до Петербурга, он провел в городе всего несколько дней, понимая, что полиция вот-вот нападет на его след. Вместе с семьей он перебрался в Финляндию, куда после разгрома революции 1905 г. стекались политические эмигранты. И Ленин, и Мартов находились в Хельсинки и радостно его встретили. Ленин, Мартов и Троцкий вернутся в Россию лишь весной 1917 г. К тому времени царь Николай II уже лишится престола, а Ленину с Троцким предстоит довести революцию до конца.

ГЛАВА 3

Независимый марксист

Хотя революция 1905 г. вынудила царя пойти на серьезные уступки, эти реформы были свернуты, как только самодержавие восстановило контроль над страной и беспощадными методами вновь утвердило свою власть. В начале июня 1907 г. царь Николай II разогнал Вторую государственную думу, арестовал представителей большевиков – к тому времени и Ленин, и Троцкий поменяли свою тактику и поддержали участие социал-демократов в думских выборах, полагая, что это поможет распространению их идей, – и сослал их в Сибирь. Кроме того, власти схватили несколько тысяч потенциальных революционеров, осудили их в ходе ускоренных процессов и казнили.

Троцкий находился в безопасности в Европе, где его чествовали как легендарного главу Петербургского cовета, бросившего открытый вызов царизму на городских улицах и в зале суда. В конце апреля 1907 г. он прибыл в Лондон на V съезд партии. Там собрались многие крупные фигуры. В кулуарах съезда Троцкого остановил писатель Максим Горький, который с похвалой отозвался о его политических памфлетах. С немецкой активисткой Розой Люксембург Троцкий обсуждал революционную теорию, во многом сходясь с ней во взглядах. В 1919 г. Люксембург была жестоко убита немецкими реакционерами, и по прошествии многих лет Троцкий вспоминал о ней с искренней нежностью: «Маленького роста, хрупкая, даже болезненная, с благородным очерком лица, с прекрасными глазами, излучавшими ум, она покоряла мужеством характера и мысли».

На первый взгляд могло показаться, что у партии прекрасные перспективы. Церковный зал, в котором проводился съезд, заполнили 350 делегатов – в десять раз больше, чем присутствовало в Лондоне пятью годами ранее. Большевики и меньшевики (это была их последняя встреча как членов одной партии) дискутировали о том, как лучше всего организовать свое участие во Второй государственной думе, и о том, какую роль в борьбе с самодержавием могут сыграть крестьяне и русские либералы.

Кроме того, Троцкий продолжал споры с Лениным. Ленин надеялся вернуть Троцкого в свою фракцию, и были моменты, когда их взгляды совпадали – например, Ленин одобрил идею Троцкого о том, что необходимо заниматься организацией как рабочих, так и крестьян. Но Троцкий по-прежнему держал дистанцию. Он был готов способствовать примирению между большевиками и меньшевиками, но при этом сам склонялся скорее на сторону меньшевиков, а не Ленина.

Вслед за Мартовым Троцкий раскритиковал большевистские «экспроприации» на Кавказе – ограбления банков, которые, как многие подозревали, проводились с одобрения Ленина, стремившегося обеспечить партии необходимые для ее деятельности средства. На съезде присутствовал и Иосиф Сталин[6]. Он внимательно следил за ходом дискуссий, но своего мнения не высказывал, хотя сам был глубоко замешан в «экспроприации»; съезд настаивал на том, чтобы Ленин положил конец таким нападениям. Троцкий не встречался со Сталиным и даже не обратил на него внимания, зато Сталин обратил внимание на Троцкого. Чуть позже, в своем отчете о съезде, он упомянет о «красивой ненужности» Троцкого, как если бы тот был не более чем переоцененным болтуном. В реальности же и большевиков, и меньшевиков ждали годы удручающей реакции, за которые они разошлись еще дальше друг от друга. Пройдет целое десятилетие, прежде чем Первая мировая война отопрет ворота революции.

После окончания съезда Троцкому нужно было найти место для себя и своей семьи как в революционном движении, так и в европейском обществе. Он хотел жить в Берлине, где можно было наблюдать за деятельностью сильнейшей марксистской партии Европы – немецких социал-демократов. Но полиция ясно дала понять, что его там не ждут. К осени 1907 г. они с Седовой и их сыном Львом обосновались в Вене. На жизнь он зарабатывал, полагаясь на свой ум и перо. Он писал статьи в социалистические газеты Европы, а также в большевистский «Пролетарий» и меньшевистский «Луч», которые были разрешены к распространению в России. Кроме того, его статьи появлялись в небольшой одесской газете, которую редактировал родственник его матери Моисей Шпенцер. Но бо́льшую часть дохода он получал, работая венским корреспондентом либеральной «Киевской мысли», у которой имелось множество восторженных читателей на юге России. «Я писал в газете на самые разнообразные, иногда очень рискованные в цензурном смысле темы… Разумеется, я не мог сказать в легальной непартийной газете всего, что хотел сказать. Но я никогда не писал того, чего не хотел сказать», – вспоминал Троцкий в «Моей жизни».

Троцкий познакомился со сливками европейского радикализма: с немцем Августом Бебелем, который когда-то выступал против грозного германского канцлера Отто фон Бисмарка, со знаменитым лидером французских социалистов Жаном Жоресом и с Карлом Каутским, глубоко почитаемым марксистами в Австрии и по всей Европе. Троцкий также тесно сотрудничал с Адольфом Иоффе, товарищем по революционной борьбе, родившимся и выросшим в Санкт-Петербурге. У Иоффе случались нервные срывы, и он обратился за помощью к ученику Фрейда Альфреду Адлеру. Адлер был одним из основателей психоаналитического движения и первым ввел понятие «комплекс неполноценности». Троцкий познакомился с Адлером и понемногу увлекся фрейдистскими теориями. Интерес к Фрейду Троцкий сохранил на всю жизнь. Позднее он не колеблясь призывал других большевиков к изучению Фрейда, полагая, что у марксизма и психоанализа может оказаться больше общего, чем готовы были признать марксисты.

По мере того как перспективы революции в России становились все безрадостнее, Троцкому удалось создать для себя и своей семьи жизнь, которая была гораздо насыщеннее, чем скученное, замкнутое на себя существование его коллег-революционеров. Он читал много европейской литературы, посещал музеи и путешествовал по континенту, выступая на социалистических конференциях. В 1908 г. у них с женой родился второй сын – Сергей. Когда мальчикам настало время идти в городскую общеобразовательную школу в Вене, перед супругами встала необходимость определить для них курс религиозного воспитания, который по правилам выбирался согласно вере родителей. Троцкий родился евреем, Седова – православной, но оба они были воинствующими атеистами и с удовольствием пренебрегли бы школьными требованиями. Однако выбора не было, и они решили указать лютеранство, которое часто предпочитали евреи России и Восточной Европы, если решали обратиться в христианство. Как писал Троцкий, эта конфессия им «казалась… все же более портативной для детских плеч и для детских душ».

Через год Троцкий уже редактировал собственную газету, которая называлась «Правда». Она была основана в 1905 г. небольшой группой украинских меньшевиков, а Троцкий стал ее главным редактором в октябре 1908-го. Его работа в «Правде» состояла не только из редактуры и написания статей. Газету приходилось доставлять в Россию контрабандой, и Троцкий с помощью сотрудников вставлял экземпляры газеты в картонные цилиндры, а затем закладывал художественными плакатами, так чтобы их можно было безопасно отправлять в Россию по почте. Он также завел дружеские отношения с российскими моряками, которые помогали нелегально переправлять тиражи по Черному морю. Будучи стесненным в средствах, он уговаривал других социалистов поддерживать его начинание и нередко пользовался тем, что Седова соглашалась закладывать в ломбард семейные ценности. Временами он распродавал собственные книги, чтобы раздобыть еще немного наличных.

«Правда» набрала аудиторию и обращалась к читателям как внутри России, так и за рубежом. Используя газету как трибуну, Троцкий пытался объединить два крыла социал-демократического движения. Но его позиция не привлекала ни большевиков, ни меньшевиков. Ленин был бы рад объединению, но только на собственных условиях. Он не желал идти на компромисс ради соглашения с меньшевиками – ему нужна была их капитуляция. На попытки Троцкого достичь примирения он реагировал с безразличием. Что касалось меньшевиков, они знали, что в целом Троцкий на их стороне, и поэтому лишь удивлялись, почему он так настойчиво добивается объединения.

Непрекращающиеся призывы Троцкого к единству выглядели наивным идеализмом. Он понимал, что между большевиками и меньшевиками существуют идеологические разногласия. Но в период укрепления царизма Троцкий хотел, чтобы большевики и меньшевики взаимно усиливали друг друга, а не тратили коллективную энергию на бесполезную полемику. Его усилия, однако, ни к чему не привели, и это выдавало в нем отсутствие способности признавать политическую реальность. Встав на позицию независимого марксиста, он выбрал путь, который годы спустя приведет его к гибели. Гордый, решительный и готовый идти к цели в одиночку, он не стремился приобрести сторонников ни в одной из партийных фракций.

К весне 1912 г. «Правда» столь ярко сияла на социал-демократическом небосклоне, что Ленин экспроприировал ее название для собственной ежедневной газеты, поручив ее выпуск Иосифу Сталину, который уже жил в Санкт-Петербурге. Троцкий протестовал, но в конечном итоге вынужден был уступить. Новая «Правда» займет свое место в истории, превратив венскую «Правду» Троцкого во всеми забытого предшественника.

Троцкому нравилась жизнь в Европе, но он по-прежнему чутко фиксировал напряжение, скрытое под слоем повседневности. В октябре 1912 г. на Балканах разразился конфликт, ставший причиной двух безобразных войн. В то время регион был разделен между шестью независимыми государствами: Грецией, Турцией, Румынией, Болгарией, Сербией и Черногорией; остальную его территорию составляли австро-венгерские провинции Далмация, Босния и Герцеговина. В Первой балканской войне схлестнулись Болгария и Турция. Прежде чем она завершилась Лондонским мирным договором, Болгария успела добиться значительных территориальных приобретений. В 1913 г. боевые действия возобновились. Болгария напала на Сербию, что заставило коалицию из Турции, Греции и Румынии объявить войну Болгарии.

Троцкий работал корреспондентом «Киевской мысли» и на Первой, и на Второй балканской войне. Сначала он отправился в Белград, а затем в Софию, где присутствовал при объявлении войны Болгарией. Он видел беженцев, толпившихся на железнодорожных станциях, разговаривал с солдатами, вернувшимися с фронта, и то и дело сталкивался с бестолковыми и неинформированными европейскими журналистами, которые не осознавали всю серьезность конфликта. Его описание одного британского корреспондента может быть отнесено к классическим зарисовкам эпохи:

Он великолепен, этот посланник от прессы. Его ноги с уверенными в себе плотными округленностями занимают половину купе. В плотных чулках, в плотных гамашах над огнеупорными подошвами, в ковровом серо-клетчатом костюме, с короткой толстой трубкой лучшего качества в зубах, с выгравированным пробором, с двумя желтыми чемоданами из кожи допотопного животного, он недвижно сидит над книжкой Анатоля Франса… Он в первый раз на Балканском полуострове, не понимает ни одного из славянских языков, не говорит ни слова по-немецки, владеет французским лишь настолько, насколько это совместимо с достоинством уважающего себя великобританца, не глядит в окна и ни с кем не разговаривает. Во всеоружии этих качеств он едет обозревать политические судьбы Балкан.

Чтобы передать всю сложность разворачивавшейся трагедии, Троцкий использовал присущие ему наблюдательность и острый полемический дар. Он сообщал своим читателям:

Границы между карликовыми государствами Балканского полуострова проведены не в соответствии с условиями природы или потребностями наций, а в результате войн, дипломатических интриг, династических интересов. Большие державы – и в первую голову Россия и Австрия – имели всегда непосредственный интерес в том, чтобы противопоставлять балканские народы и государства друг другу и, взаимно ослабляя их, подчинять затем своему экономическому и политическому влиянию.

Все это уже стало причиной «войн на Балканах – между Грецией и Турцией, между Турцией и Болгарией, между Румынией и Грецией, между Болгарией и Сербией…». Рассматривая печальное прошлое региона, Троцкий приходил ко мнению, что «этот богато одаренный от природы полуостров бессмысленно разрезан на мелкие куски» и что единственным решением стало бы создание общебалканской федеративной республики.

Троцкий обнаружил множество мишеней для своего едкого сарказма: цензура в Болгарии и в России, где часть прессы «газетный лист заменяет телячьей кожей, натянутой на барабан», зверства турок по отношению к армянам и беспечное отношение болгар к вспышкам холеры. Временами Троцкий производит впечатление человека, впадающего в пацифизм. Став свидетелем сожжения албанских деревень сербскими войсками, он пишет: «Это было первое настоящее, подлинное, что я увидел из области войны, беспощадного человеческого взаимоистребления». Заканчивает он следующим замечанием: «Вот до какой степени человек зависит от условий. В обстановке организованного зверства войны люди быстро звереют и не отдают себе в этом отчета».

Описывая события этих двух войн, Троцкий понял, что такие конфликты оставляют после себя «чрезвычайное обострение национальной вражды». И именно здесь, наблюдая за жизнью обнищавших евреев в Софии и многочисленных румынских городках, Троцкий напишет свой самый большой текст, посвященный судьбе единоверцев.

Он не скрывал своей антипатии к бедным религиозным евреям Софии. Находясь под бременем крайней нищеты, они, как выразился Троцкий, саркастически намекая на их сионистские мечты, «обольщают себя сказкой о грядущем царстве Сиона». Их «землянки-норы» напоминали ему об увиденном в детстве упадке еврейских местечек, чьи традиционные жилища не могли сравниться с чистыми и ухоженными домами живших по соседству немцев. По мнению Троцкого, лишь социализм мог указать путь выхода из гетто, и его воодушевляло существование еврейских радикалов – рабочих, которые «вышли из-под чар религиозных напевов и национальных суеверий и перенесли свои надежды на социалистический интернационал труда». Ничто не доставило ему большего удовольствия, чем встреча с еврейским профсоюзным активистом, на стене у которого висел портрет Карла Маркса.

В августе 1913 г. Троцкий написал три объемные статьи о румынских евреях для «Киевской мысли». Со всем гневом, на который он был способен, Троцкий показывал, что 300 000 лишенных гражданских прав евреев Румынии являются одной из самых угнетенных национальных групп во всей Европе. Огромное количество законов ограничивало для них участие в общественной жизни, выбор места жительства и размеры земельных участков. Еврейским детям запрещалось посещать государственные общеобразовательные школы. «Еврей не может быть адвокатом, собственником аптеки, трафикантом, биржевым маклером», – писал он. Но при этом правительство требовало от евреев уплаты налогов и призывало их в армию, как если бы они были обычными румынами. Он закономерно заключал, что «антисемитизм становится государственной религией, последним психологическим цементом прогнившего насквозь феодального общества».

Далее Троцкий описывал неспособность великих европейских держав защитить румынских евреев. По Берлинскому трактату 1878 г. Румыния обязывалась предоставить равные права всем национальным меньшинствам на своей территории. Троцкий выражал изумление тем фактом, что примерно в это же время на защиту румынских евреев энергично встал германский канцлер Отто фон Бисмарк:

Бисмарк, в некотором смысле душеприказчик Берлинского конгресса, отказывался от прямых дипломатических сношений с Бухарестом, доколе евреи не будут уравнены в правах… Поразительно, как близко железный канцлер принимает к сердцу интересы молдавского еврейства: интересы Гогенцоллерна на восточном троне для него ничто в сравнении с судьбой каких-то бесправных париев!

Затем Троцкий разоблачает подноготную проявленной Бисмарком чуткости. Канцлер проводил сложный маневр с целью заставить правительство Румынии выкупить доли в румынских железных дорогах, строительство которых щедро финансировалось немецкими банкирами; когда проект застопорился, те оказались на пороге банкротства. Еврейский банкир барон Герсон фон Блейхредер – человек, близкий и к Бисмарку, и к кайзеру Вильгельму I – был одним из ведущих финансистов, стремившихся возместить свои потери. «Постепенно становится ясным, что это-то и есть главное условие Бисмарка. Тощие абстракции еврейского равноправия пожираются тучными акциями блейхредеровских банков». Бисмарк добился своего. «Дело сводилось… к колоссальному финансово-политическому шантажу, в котором ставкой являлись 100 миллионов марок, вложенных прусской знатью… а средством вымогательства служили права румынского еврейства». Как только сделка состоялась, «“решение” еврейского вопроса свелось к пустой формальности и к демонстративной натурализации 900 евреев, проделавших турецкую кампанию 1876–1878 годов. Остальные 299 100 евреев остались в том же положении, в каком были до Берлинского конгресса… Когда читаешь дипломатические акты по этому делу и частную переписку заинтересованных сторон, ни на минуту не освобождаешься от чувства глубокого отвращения».

Но и на этом он не заканчивает. Подробно описав бедственное положение румынского еврейства и грязные дипломатические маневры, ведущие к его эксплуатации, Троцкий переходит к критике недавно образованного Союза румынских евреев за то, что тот «отказывается от энергичной агитации в массах, от братания с демократическими элементами румынского народа, от открытой апелляции к общественному мнению трудовой Европы». Вместо этого еврейские лидеры гордятся «своей выжидательной пассивностью» и строят свои надежды «на просвещенном усмотрении правящей олигархии», громогласно заявляя о своем патриотизме и вставая плечом к плечу с румынскими антисемитами «в аппетите на кусок чужой земли».

В этих статьях заметно нечто удивительное и ранее почти не встречавшееся. Столкнувшись лицом к лицу со страданиями евреев под гнетом реакционного режима, который своей репрессивной политикой до боли напоминал царизм, Троцкий призывает к эмансипации и равноправию, вместо того чтобы, как раньше, призывать к классовой борьбе или пролетарской революции. Троцкий почти выглядит тут старомодным либералом, выступающим за гражданские свободы.

Пока Троцкий находился на Балканах, внимание российского общества было приковано к делу Бейлиса. Все началось в марте 1911 г., когда в Киеве убили 12-летнего мальчика по имени Андрей Ющинский; его тело было брошено в Днепр. Вероятные виновники преступления остались в стороне, а полиция, следуя распоряжениям Министерства юстиции, выдвинула ложные обвинения против случайного еврея. Они выбрали скромного рабочего кирпичного завода Менахема-Менделя Бейлиса, обвинив его в убийстве мальчика, чтобы затем использовать его кровь для приготовления мацы к еврейской пасхе. Весь мир, включая либеральную и радикальную прессу в России, разразился протестами. В Праге демонстрацию против дела Бейлиса возглавил Томаш Масарик, а США расторгли торговое соглашение с Россией в том числе из-за предъявления там обвинений, построенных на кровавом навете.

Однако прокуратура отказалась отступать и довела дело до суда присяжных, который прошел в сентябре 1913 г. К тому времени Троцкий вернулся в Вену и мог следить за делом по ежедневным стенографическим отчетам, публикуемым в «Киевской мысли». Примечательно, что как минимум три адвоката, занимавшихся защитой Бейлиса, были так или иначе связаны с Троцким: Оскар Грузенберг и Александр Зарудный участвовали в его защите во время процесса по делу Петербургского совета в 1906 г., а Александр Керенский позднее стал главой Временного правительства, созданного после отречения Николая II. Именно правительство Керенского будет свергнуто Лениным и Троцким осенью 1917 г.

Троцкий описывал дело Бейлиса как целенаправленную попытку самодержавия разжечь ненависть к евреям. Инициатива по большей части исходила от печально известного министра юстиции Ивана Щегловитова[7], стоявшего за обвинительным заключением, а также от местных чиновников. Троцкий не мог сдержать своего возмущения. Нижеприведенный отрывок из гораздо более длинной статьи, опубликованной в венской газете Die Neue Zeit вскоре после того, как Бейлис был оправдан, сполна выражает всю силу его саркастической ярости. Сразу после начала процесса сторона обвинения мобилизовала все имевшиеся в ее распоряжении инструменты. Троцкий описывал это так:

Есть ритуальная экспертиза, есть десятки томов следственных материалов, которыми можно оглушить присяжных заседателей, а главное – есть живой еврей, с изогнутым носом и черной бородой… В самой конструкции обвинения не было ничего чудовищного, чудовищность была в заведомой ложности обвинения. Но когда заурядного рабочего-еврея… отрывают внезапно от жены и детей и говорят ему, что он, Бейлис, из живого ребенка выточил всю кровь, чтобы в том или в другом виде консумировать (потребить) ее на радость своему Иегове, – тогда нужно только представить себе на минуту самочувствие этого несчастного в течение двадцатишестимесячного тюремного заключения, чтобы волосы сами собою встали на голове! ‹…› Задача обвинения и суда… состояла в том, чтобы привить киевским присяжным ненависть к Бейлису как к еврею.

Во время процесса казалось, что «вся Россия прошла пред судом»:

Сапожник из предместья, еврейский капиталист, крестьянин-возчик, полицейский сыщик, уличные дети, либеральные журналисты, воры, православный монах из евреев, каторжник, девицы легкого поведения, священник, жандармский офицер, обанкротившийся содержатель кассы ссуд в роли руководящего патриота, бывший революционер в роли добровольного расследователя, адвокат-свидетель, профессора медицины, католический священник, профессора духовной академии и еврейский раввин – воры и «солидные» люди, специалисты ученые и изуверы, отбросы погромной реакции и осколки революции прошли пред изумленными взорами двенадцати темных людей, преимущественно крестьян, сознательно подтасованных министерством юстиции в качестве наиболее удобных для средневекового процесса судей.

Испытав облегчение после неожиданного оправдательного вердикта присяжных (хотя в нем и говорилось, что ритуальное убийство на самом деле имело место и было совершено неизвестными), Троцкий еще раз прочел стенограмму судебных заседаний и отметил, что она вызывает у него «прежде всего чувство физической тошноты».

Трудно распутать все мотивации, стоявшие за сложной реакцией Троцкого на дело Бейлиса или на условия жизни румынских евреев. Его приверженность социальной справедливости имела несколько источников. Ни он сам, ни те, кто был к нему близок, никогда не утверждали, что его моральные установки были сформированы личным опытом юного, восприимчивого, не по годам развитого в интеллектуальном отношении еврея в империи, управляемой самодержавным антисемитом. В мемуарах Троцкий почти ничего не пишет о своих детских столкновениях с антисемитизмом. Нам известны красноречивые примеры российских евреев из семей, прошедших по крайней мере поверхностную ассимиляцию, которые тем не менее вспоминали об ужасе, испытываемом их родителями при новостях о погромах или все новых поворотах дела Дрейфуса. Если подобное и происходило в доме, где провел свое детство Троцкий, он об этом умолчал. Но когда он повстречал на Балканах обнищавших и бесправных евреев, а потом следил за делом Бейлиса, он отреагировал полной гнева риторикой. Дважды он упоминает о чувстве отвращения и тошноты, охватывавшем его при мыслях об этих несчастных. Возможно, он не думал о себе как о таком же, как они, еврее, ведь он был марксистом, убежденным интернационалистом, человеком, отказавшимся от любого узкого, местечкового взгляда во имя универсального политического учения. Но при этом он оставался евреем по рождению и воспитанию. Возможно, суровые условия их жизни затронули в сердцевине его эмоциональной сферы что-то настолько глубокое, что ему нужно было избавиться от этого, извергнуть это из себя, прежде чем оно заставит его увидеть в физиономиях этих евреев свое собственное лицо. В подобные моменты Лев Троцкий был евреем вопреки самому себе.

Спустя многие годы после Балканских войн и дела Бейлиса Троцкий столкнулся с гораздо худшими проявлениями ненависти к евреям, в том числе с масштабными погромами во время Гражданской войны в России и демагогическими антисемитскими нападками Гитлера и нацистов. Но он больше ни разу не прибегал к тем же прямолинейным описаниям отвращения. Он продолжал упоминать в своих работах о деле Бейлиса. В 1939 г. (последнем для него), когда Сталин развязал Большой террор, а воинственные намерения Гитлера становились все яснее, Троцкий вновь обратился к этой теме: «Ретроспективно, в свете последних достижений цивилизации, особенно в Германии и СССР, этот процесс [дело Бейлиса], кажется, потряс весь мир». Когда Европа подошла к краю чудовищной пропасти, Троцкий не нашел лучшего способа выразить бедственное положение континента, чем обратиться к образу бедного, одинокого еврея, ложно обвиненного в убийстве христианского ребенка.

Даже с головой уйдя в журналистскую работу, Троцкий оставался тесно связан с партийными кругами. Летом 1912 г. он предпринял еще одну бесплодную попытку помочь партии объединиться. К тому времени большевики возобновили свою подпольную деятельность внутри России. Меньшевики были слабы из-за раздробленности на множество маргинальных группировок. Троцкий пригласил сторонников Ленина и Мартова на конференцию в Вене, надеясь, что там начнется плодотворный диалог. Но Ленин и большевики отказались присутствовать. Троцкому удалось собрать разношерстную группу из меньшевиков, разочарованных большевиков, членов еврейского Бунда, а также собственных сторонников, получившую название «Августовский блок». Троцкий в очередной раз неверно оценил царившие в рядах социал-демократов настроения. Ленин был рад расколу в партии, а меньшевики, которые тоже не были заинтересованы в примирении, лишь подыгрывали Троцкому. Они изобразили стремление к диалогу и объединению, предоставив Троцкому сетовать на упрямое высокомерие Ленина. Этот эпизод укрепил его разочарование в Ленине, в эмигрантской политике в целом, а также в своей изолированности внутри движения. Но он не собирался бросать дело революции.

В начале 1913 г. в Вене Троцкий впервые лично столкнулся со Сталиным. Троцкий был в гостях у своего товарища по венской «Правде» Матвея Скобелева – меньшевика, незадолго до этого избранного депутатом Государственной думы. За чаем они рассуждали о низвержении царизма, и вдруг, как много лет спустя писал Троцкий, произошло следующее:

Дверь внезапно раскрылась без предупредительного стука, и на пороге появилась незнакомая мне фигура, невысокого роста, худая, с смугло-серым отливом лица, на котором ясно видны были выбоины оспы. Пришедший держал в руке пустой стакан. Он не ожидал, очевидно, встретить меня, и во взгляде его не было ничего похожего на дружелюбие. Незнакомец издал гортанный звук, который можно было при желании принять за приветствие, подошел к самовару, молча налил себе стакан чаю и молча вышел.

Скобелев объяснил, что это Джугашвили, что он с Кавказа и что его недавно включили в состав большевистского Центрального комитета, где он начинал играть важную роль. Троцкий мог приукрасить свои воспоминания, но в этом кратком портрете, кажется, нет фальши. В то время Сталин только что приступил к изданию большевистской «Правды» и не стал бы любезничать с Троцким, который продолжал вступать в споры с Лениным. Сталин уже презрительно отозвался о Троцком как об очередном бесполезном интеллектуале. Кроме того, не в натуре Сталина было обхаживать кого-то из партийных деятелей, если от этого, по его мнению, нельзя было получить какой-либо выгоды. Зная о роли Троцкого в революции 1905 г. и понаблюдав за его выступлениями на партийном съезде в 1907 г., Сталин вполне мог чувствовать, что это человек, которого ему нужно будет либо очаровать, либо побороть. Время для такого решения еще не пришло.

Любопытно, что Троцкий рассказал об этой первой встрече только в 1939 г. Он не включил ее ни в книгу своих воспоминаний, ни в свою биографию Сталина, а написал о ней в очерке под названием «Новый друг Гитлера», который увидел свет в сентябре 1939 г., вскоре после подписания между Германией и СССР Пакта о ненападении. Два диктатора разграничили сферы своих интересов в Восточной Европе, что позволило Гитлеру напасть на Польшу и начать тем самым Вторую мировую войну. К 1939 г. взаимная ненависть Троцкого и Сталина, а также кровавые репрессии последнего против сыновей Троцкого и других членов его семьи, без сомнения, развязали Троцкому язык. Он никогда не любил объяснять исторические события личными качествами основных участников – это противоречило его марксистским убеждениям. Вероятно, он не хотел связывать и личные особенности Сталина – его хамство и угрюмость, его физические недостатки – с трагической судьбой революции.

28 июня 1914 г. молодой боснийский серб Гаврило Принцип застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника престола Австро-Венгерской империи. Шесть недель спустя в Европе, опутанной системой альянсов, в которой Италия, Германия и Австро-Венгрия оказались противопоставлены России, Франции и Англии, разразилась война. Весть о ее начале настигла Троцкого 3 августа в Вене. Троцкий бродил по центральным улицам города, с ужасом наблюдая за толпами людей, готовых с патриотическим энтузиазмом броситься «в работу своего взаимоистребления». Их настроения напомнили ему обстановку в Санкт-Петербурге во время всеобщей стачки 1905 г. «Недаром же война часто является в истории матерью революции», – писал он в «Моей жизни». Другие новости были столь же удручающими: в конце июля в одном из парижских кафе французским националистом был убит Жан Жорес. Жорес – пламенный защитник Дрейфуса, ведущий интеллектуал французского социализма, основатель газеты L’Humanité и убежденный антимилитарист – всеми силами стремился предотвратить войну, пытаясь организовать забастовки в Германии и во Франции, чтобы помешать развитию конфликта. Троцкий знал и глубоко уважал Жореса. Теперь его голос умолк.

У Троцкого не было времени скорбеть. Как российский подданный, проживающий в Австрии, он считался гражданином враждебного государства. Предупрежденный о вероятности ареста, он с семьей через три часа бежал в нейтральную Швейцарию, в Цюрих; «позади оставались семилетние связи, книги, архив и начатые работы». На следующий день Троцкого ждало еще одно потрясение. При голосовании в рейхстаге немецкие социал-демократы отказались выступить против войны. Их былая приверженность миру и интернационализму закончилась. Троцкий вовсе не преувеличивал, когда писал, что капитуляция германской социал-демократии стала «одним из самых трагических переживаний моей жизни». Это событие во многом задало тон его последующим мыслям и действиям, настроив его против так называемых социал-патриотов, выступавших в поддержку правительств собственных стран в войне. Многие из них были давними соратниками по социалистическим партиям Европы. Троцкий и на этот раз не побоялся остаться в одиночестве.

Он пробыл в Швейцарии два месяца. Эта страна стала естественным убежищем для российских революционеров. Сюда же перебрались Николай Бухарин и Ленин; в Цюрихе Троцкий впервые столкнулся и с немецким коммунистом Карлом Радеком, которого изгнали из Германии за резко антимилитаристские взгляды. Яркое впечатление на Троцкого произвел сам Цюрих, где швейцарские социалисты с восторгом отнеслись к его критике других европейских социалистов, которые теперь поддерживали ту или иную воюющую сторону. Здесь Троцкий написал свою влиятельную брошюру «Война и интернационал».

Будучи нетерпим ко всем социал-демократам, поддержавшим войну, Троцкий с особенным презрением относился к немецкой партии. Он не выносил их ликующий шовинизм и выдвигаемый ими в самооправдание довод о том, что Германия, сражаясь с Россией, якобы взяла на себя прогрессивную историческую миссию. «В нашей борьбе с царизмом, – настаивал Троцкий, – в которой мы не знаем “национального” перемирия, мы не искали и не ищем помощи со стороны, габсбургского или гогенцоллернского милитаризма». Необходимо было бороться с «внесением империалистической отравы в немецкий и австрийский пролетариат». Социалистам следовало выступать за мир, но не за мир ради сохранения статус-кво и не за тот, который позволит противоборствующим альянсам капиталистических государств и империй выработать новый баланс сил, пройдя по трупам солдат и рабочих. Троцкий призывал к демократическому миру, который исключит аннексии и обеспечит самоопределение малых народов, находящихся в плену империалистических монархий. В своих воспоминаниях Троцкий не без удовольствия отмечает, что три года спустя, после большевистской революции 1917 г., один американский издатель опубликовал этот его текст в английском переводе. Брошюра привлекла внимание президента Вудро Вильсона, который в это время работал над своими «Четырнадцатью пунктами». По словам Троцкого, Вильсон был поражен тем, что революционер-марксист смог предвосхитить многие из принципов, заложенных в его собственный план послевоенного устройства Европы.

Но дальше рассуждения Троцкого шли в направлении, которое Вильсон никогда бы не одобрил. В «Войне и интернационале» Троцкий предрекал, что конфликт приведет к крушению капиталистической системы и национальных государств в том виде, в котором они были известны. «Мы, революционные социалисты, не хотели войны, – писал Троцкий. – Но мы и не пугаемся ее». Расставшись в результате войны и вызванных ею разрушений со всяческими иллюзиями, международный пролетариат встанет на путь социалистической революции ради создания «нового более могущественного и устойчивого отечества – республиканских Соединенных Штатов Европы, как перехода к соединенным штатам мира».

Именно тут взгляды Троцкого и Ленина, пусть и неуверенно, но начали сближаться. Как и Троцкий, Ленин предвидел, что война вызовет глубокие сдвиги и, возможно, ускорит наступление революции. И, как и настаивал ранее Троцкий, Ленин соглашался, что вследствие «неравномерности экономического и политического развития» революционный переворот в России может состояться раньше, чем он охватит Европу. Они также разделяли уверенность в том, что для успеха такой революции – в стране, которая едва преодолела стадию феодализма, – потребуется поддержка революционных партий, которые с неизбежностью возьмут власть на остальном континенте.

В первые месяцы войны эту дискуссию, казалось, можно было просто игнорировать как ропот никому не известных деятелей, находившихся на обочине великих событий. Но Троцкий и Ленин осознали, что эта война навсегда изменит Европу, задолго до того, как гигантский масштаб кровопролития стал очевиден всем. Многие – от дипломатов до их бывших союзников-социалистов – испытывали оптимизм, беззаботно предсказывая, что война закончится через несколько месяцев. Троцкий и Ленин гораздо лучше понимали суть дела. Для них эта война всегда была бессмысленной бойней.

В ноябре Троцкий уехал из Швейцарии во Францию, став военным корреспондентом «Киевской мысли». Его семья перебралась к нему в мае 1915 г., и они поселились на западной окраине Парижа. Какое-то время Троцкий одновременно занимался написанием статей для «Киевской мысли» и работал в «Голосе» – ежедневной газете российских эмигрантов, которую издавал лидер меньшевиков Юлий Мартов. «Голос» разделял антивоенную позицию Троцкого. Даже Ленин отмечал отказ газеты мириться с социал-патриотизмом других социал-демократов. Видя, что Ленин и Мартов тут заодно и что оба они настроены против Георгия Плеханова (который поддержал Россию в войне с Германией, заявив, что истинными врагами демократического прогресса и социализма являются монархи Германии и Австро-Венгрии), Троцкий надеялся, что в рядах российских социал-демократов наконец воцарится единство. Но, как оказалось, одной антивоенной позиции было недостаточно, чтобы сплотить большевиков и меньшевиков. Мартов, в частности, не разделял идеи Ленина, что социалистам нужно требовать поражения собственных стран. Ленин призывал к гражданской войне, Мартов надеялся на мир. В начале января 1915 г., в самый разгар этой дискуссии, «Голос» закрылся, но уже через две недели был возрожден под названием «Наше слово». На этот раз соредакторами газеты стали Мартов и Троцкий.

На первый взгляд «Наше слово» не производило впечатления внушительности. Редко выходя больше чем на четырех листах, на которых то и дело попадались белые пятна (следы работы французских военных цензоров), газета тем не менее имела непропорционально большое влияние. Троцкий и Мартов давали в ней голос людям, которые вскоре сыграют значительную роль в судьбе России. Основателем газеты считался Владимир Антонов-Овсеенко, который в октябре 1917 г. будет руководить штурмом Зимнего дворца и арестом членов Временного правительства. Соломон Лозовский в 1920-е гг. возглавит советское профсоюзное движение, а во время Второй мировой войны будет работать заместителем наркома иностранных дел. Анатолий Луначарский станет первым советским наркомом просвещения, Александра Коллонтай – наркомом общественного презрения (социального обеспечения), а Иван Майский сделает выдающуюся дипломатическую карьеру и будет советским послом в Лондоне в самые горячие годы Второй мировой войны. (После прихода к власти Сталина некоторые из этих людей, независимо от своей принадлежности к большевикам или меньшевикам, будут арестованы и уничтожены.) Это были сильные личности, и теперь они спорили о том, как им, социалистам, следует реагировать на мировой конфликт. Троцкий приглашал их высказывать свои мнения, обдумывал собственный выбор и постепенно обнаружил, что его все больше привлекает последовательно антимилитаристская позиция Ленина. Он не вступил в ряды большевиков, но не мог внутренне отрицать тот факт, что большевики лучше всех выражают его собственные взгляды.

Война шла уже целый год, а социалисты все еще спорили о том, какие антивоенные шаги им следует предпринять. В начале сентября 1915 г. 38 делегатов из 11 европейских стран собрались в небольшой швейцарской деревушке Циммервальд, неподалеку от Берна, на первую с начала войны Международную социалистическую конференцию. Швейцарские власти запрещали гражданам воюющих государств контактировать друг с другом, поэтому для организации этой встречи требовалась определенная доля смелости. И Троцкий, и Ленин участвовали в работе конференции, и каждый из них сыграл там свою важную роль. Ленин ожидаемо настаивал на том, что социалистам следует призывать к поражению своих правительств и бороться за то, чтобы превратить империалистическую войну в войну гражданскую, в которой должен победить пролетариат. Троцкий вновь обнаружил, что все больше склоняется к точке зрения Ленина. Дискутирующие делегаты обратились к Троцкому, чтобы он резюмировал их выводы. Однако в итоге позиция Ленина оказалась в меньшинстве, и Циммервальдский манифест, составленный Троцким, отразил сохранявшиеся у него расхождения с лидером большевиков. Например, там не было призывов к гражданской войне. Но зато этот манифест призывал рабочих по всей Европе прекратить поддержку правительств своих стран и приступить к борьбе за мир «без аннексий и контрибуций». Словами Троцкого манифест провозглашал:

Более года длится война. Миллионы трупов покрывают поля сражений, миллионы людей превращаются на всю жизнь в калек. Европа превратилась в гигантскую человеческую бойню. Трудами многих поколений созданная культура отдана на расточение. Самое дикое варварство торжествует ныне свою победу над всем, что составляло гордость человечества.

Ленин и Троцкий оба подписали этот текст. Однако позднее Ленин выступил с заявлением, в котором раскритиковал манифест за то, что в нем не разъяснены «методы борьбы против войны». Но даже в таком виде Циммервальдский манифест был принят в штыки. Правительства Франции и Германии запретили писать о конференции в прессе, опасаясь, что прозвучавшие на ней призывы сократят поддержку населением войны и требуемых ею жертв. Понадобится еще три года кровопролитных боев, прежде чем Германия запросит мира.

После окончания конференции Ленин остался в Швейцарии, а Троцкий вернулся во Францию. Их примирение было еще не полным. Троцкий, как и прежде, писал статьи для «Нашего слова» и начал уделять больше времени освещению боевых действий на Западном фронте для «Киевской мысли». Он разъезжал по всей Франции, брал интервью у раненых в госпиталях, общался с французскими и британскими солдатами на площадях и в кафе небольших городков. В описаниях позиционного тупика на фронте, в портретах отдельных участников сражений, в проницательном анализе того, как, по мнению французов, массивные оборонительные сооружения должны были гарантировать нерушимость их границ, Троцкий выражал свои подлинные мысли о бесцельности войны.

При всей своей осмотрительности Троцкий тем не менее стал во Франции объектом внимания властей. «Наше слово» продолжало выходить, хотя французская цензура заботилась о том, чтобы ничего из опубликованного там не оскорбляло официальных чувств. Но Россия, отправляя своих солдат на Западный фронт, просила у Франции и помощи: присутствие в стране такого революционера, как Троцкий, было несовместимо с нахождением русских войск на французской земле. Крайне правые газеты обвиняли редакцию «Нашего слова» в прогерманских настроениях. Троцкий был убежден, что подобные статьи заказывались российскими дипломатами. В сентябре 1916 г. французское правительство приказало Троцкому покинуть страну. Ему удалось затянуть процесс высылки, параллельно занимаясь поисками государства, которое согласилось бы его принять. Он опасался, что его арестуют и депортируют в Россию, где за десятилетней давности побег из Сибири ему могло грозить пожизненное заключение. Через шесть недель терпение французской полиции иссякло. Троцкого насильно выдворили в Испанию. В сопровождении двух полицейских его через Биарриц доставили на крайний юго-запад Франции и позволили проскользнуть на территорию Испании. Из Сан-Себастьяна он в одиночку добрался на поезде до Мадрида. Троцкий не говорил по-испански и не знал в Испании ни одного человека. Как он вспоминал в своих мемуарах, «я не мог бы быть более одиноким в Сахаре или в Петропавловской крепости». Он проводил время, посещая музеи и читая испанские газеты с помощью словаря.

Испанские официальные лица показали себя столь же трусливыми. Полицейские, получив от своих коллег в Париже информацию о прибытии Троцкого, задержали его. Заявив, что его идеи «слишком передовые для Испании», они отвезли его под конвоем в Кадис с обещанием отправить на ближайшем пароходе в Гавану. Но Троцкий располагал определенными возможностями. Ему позволили разослать телеграммы сторонникам, и он добился разрешения воссоединиться со своей семьей в Барселоне, откуда они затем должны были выехать в Нью-Йорк. Проведя в Испании семь недель, он отплыл в Новый Свет на ветхом пароходе «Монсерат». «Море было чрезвычайно бурно в эту худшую пору года, и корабль делал все, чтобы напомнить нам о бренности существования», – писал он годы спустя. Но над ним, по крайней мере, развевался флаг нейтральной Испании, служивший хоть какой-то защитой от немецких подводных лодок. Среди спутников Троцкого были состоятельные дезертиры из разных стран, а также пестрая компания «нежелательных элементов», которых, как и его самого, вышвырнули из Европы. Путешествие заняло 17 дней. В холодную и дождливую субботу[8] они сошли на берег в Нью-Йорке, который он описывал как «мокрую громаду зданий». Стояло 13 января 1917 года. Троцкий проведет там всего десять недель, но это будет один из самых судьбоносных периодов в истории как России, так и США.

Будучи в Нью-Йорке, Троцкий оказался втянут в круг таких же, как он, русскоязычных социалистов. Здесь уже находился Николай Бухарин, которого выслали из Скандинавии. На следующий день после своего прибытия Троцкий встретился с Бухариным и вскоре присоединился к нему в редколлегии «Нового мира» – русской эмигрантской социалистической газеты с четко антивоенной позицией. Троцкий вернулся к своей профессии революционного социалиста, но, поскольку Америка по-прежнему сохраняла нейтралитет, «эта профессия еще не считалась в Соединенных Штатах более преступной, чем профессия алкогольного контрабандиста». Он писал статьи и выступал с лекциями в Нью-Йорке, Филадельфии и других городах. Родившаяся в России анархистка Эмма Гольдман, слышавшая одну из речей Троцкого, была ею впечатлена: «После нескольких довольно скучных ораторов представили Троцкого, – писала она в своих воспоминаниях. – Мужчина среднего роста, с худощавым лицом, рыжеватыми волосами и всклокоченной рыжей бородой, энергично вышел вперед. Его речь, сперва на русском, потом на немецком, была мощной и мобилизующей»[9],[10]. Это было обычной реакцией на выступления Троцкого.

Проживая в небольшой квартире в Бронксе, на пересечении Восточной 164-й улицы и Стеббинз-авеню, Троцкий с семьей смогли оценить удобства, непредставимые в домах для рабочего класса в Европе: «электричество, газовая плита, ванная… автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз». Его сыновьям особенно понравился телефон – аппарат, которого не было в их домах в Вене и Париже.

В порядке ежедневной рутины Троцкий любил наведываться в ресторан Triangle Dairy на Уилкинс-авеню в Восточном Бронксе, где официанты по большей части были такими же русско-еврейскими эмигрантами, как и он сам. Вскоре они к собственному расстройству узнали, что у Троцкого имеется особый взгляд на их профессию и приносимый ею доход. Троцкий был убежден, что «чаевые унижают достоинство рабочего человека и что человек должен получать регулярную заработную плату, на которую можно прожить, а не зависеть от чаевых». Он принципиальным образом отказывался оставлять чаевые сам и побуждал к тому же других клиентов. Такое поведение не принесло ему симпатий со стороны официантов, и каждый из них старался уклониться от обслуживания этого клиента. Кроме того, они дали ему прозвище Лео Фонфач, обыграв слово, которое на идише означает «гнусавый» (фонфенд) – Троцкий говорил так, что им казалось, что он страдает от синусита или аденоидов.

Официанты сговорились против него. Один за другим они отказывались его обслуживать и «заставляли переходить от одной стойки к другой, оскорбляли, громко бранили, демонстративно не обращали на него внимания, а один раз даже пролили на него горячий суп». В конце концов один из официантов сжалился над Троцким. С тех пор он наскоро его обслуживал, а Троцкий из чувства благодарности ел очень быстро, а затем уходил, освобождая место для более щедрых клиентов. Но при этом он по-прежнему отказывался оставлять своему благодетелю чаевые. Тот же официант пытался отговорить Троцкого от возвращения в Россию, посоветовав ему «забыть свои мешугене [на идише – «безумные»] мечты о свержении царя». Троцкий смотрел на вещи иначе.

Этот скромный эпизод высвечивает центральный парадокс в отношении Троцкого к своему еврейскому происхождению. Хотя он был далек от того, чтобы чувствовать себя евреем, он тем не менее тянулся к евреям везде, где бы ни оказался. Возможно, дело было в удобстве – раз они были из России, они говорили на его родном языке – или же в знакомой среде: оказавшись за рубежом, он искал общества людей, похожих на него самого.

Вскоре по прибытию в Нью-Йорк Троцкий был радушно принят Аврамом Каганом – легендарным редактором идишеязычной газеты «Форвертс» («Вперед»), у которой было много читателей среди еврейских иммигрантов. Каган, как и его коллеги, был социалистом, и они с трепетом ожидали встречи с Троцким. 16 января в «Форвертс» было опубликовано интервью с ним, а вскоре там же вышли четыре колонки за подписью самого Троцкого. Все статьи отражали его интернационалистскую позицию и его критическое отношение к войне и Антанте. Возмущенный своим изгнанием из Парижа, он, естественно, избрал основной мишенью Францию, упрекая ее в раболепии перед царем. Он отрицал наличие у себя прогерманских настроений, несмотря на то, что «Форвертс», как и подавляющее большинство ее читателей из числа бывших российских евреев, занимала прогерманскую позицию в надежде дождаться крушения царского самодержавия. Свободный от ограничений военной цензуры, Троцкий отбросил всякую осмотрительность. В одной из статей он дошел до того, что призвал американских рабочих сделать выбор между интернационализмом и патриотизмом: «Необходимо сознательно выбрать одно из этих двух направлений, несовместимых для американцев, особенно для тех еврейских американских рабочих, кто еще не сделал выбора». Трудно представить, что при всех своих социалистических симпатиях русские евреи Нью-Йорка, с таким трудом добравшиеся до го́лдене меди́не (на идише – «золотой страны»), решили бы в своей массе встать на сторону противников Америки во имя революционного социализма.

Кроме того, статьи Троцкого вышли в тот самый момент, когда правительство Вильсона готовилось вступить в конфронтацию с кайзеровской Германией. Сразу же после начала войны США заявили о своем нейтралитете, и в 1916 г. Вильсон переизбрался на второй президентский срок, обещая не втягивать страну в европейский конфликт. Но события постепенно вынудили его пересмотреть свою точку зрения. В конце января 1917 г. Германия объявила о переходе к неограниченной подводной войне. Эта стратегия была совершенно понятной. Германское верховное командование рассчитывало, что сможет прорвать британскую морскую блокаду и нанести Англии достаточный ущерб, прежде чем в войну вступят США. Но затем Германия допустила глупый промах. В том же январе британские криптографы расшифровали телеграмму, отправленную министром иностранных дел Германии Артуром Циммерманом в посольство своей страны в Мексике. Он предлагал Мексике дерзкий план: в обмен на объявление Мексикой войны США Германия поможет ей вернуть «утраченные территории Техаса, Нью-Мексико и Аризоны». Чтобы сохранить в тайне возможности своей разведки, англичане проинформировали Белый дом лишь 24 февраля. 1 марта новости попали в американскую прессу. Телеграмма Циммермана стала поворотным пунктом в войне. Антигерманские настроения, которые и без того находились на подъеме после потопления в мае 1915 г. следовавшего из Нью-Йорка пассажирского лайнера «Лузитания», достигли точки кипения.

Дальнейшее сохранение американского нейтралитета стало невозможным, как и любое выражение прогерманских симпатий со стороны российских евреев в Нью-Йорке. Реакция «Форвертс» была соответствующей. На первой полосе было опубликовано сообщение: «Если Германия оказалась способна на столь идиотский дипломатический шаг, каждый гражданин Америки будет сражаться до последней капли крови, защищая великую американскую республику». Троцкий не мог мириться с такой воинственностью. Он был противником войны и любого намека на участие в ней Америки. Он по-прежнему полагал, что, оказавшись перед выбором между антивоенной позицией и защитой США, американские евреи, и в частности эмигранты из России, должны противостоять любым патриотическим позывам.

Но история приготовила еще один сюрприз. Из России, которая была охвачена стачками и городскими волнениями из-за непрекращающихся тягот войны и особенно перебоев с доставкой продовольствия, в Европу и Америку пришла новость, что 2 марта царь Николай II отрекся от престола. С династией Романовых, правившей с 1613 г., было покончено. Временное правительство под руководством ориентированных на Запад либеральных партий взяло власть в свои руки, надеясь разрешить стоявшие перед Россией неотложные проблемы.

Троцкий решительно настроился на возвращение в Россию и всеми силами старался следить за развитием событий. Видя, что у власти оказались либералы, он обрушился с критикой на меньшевиков за то, что те оказали им поддержку. Троцкий был убежден, что конец самодержавия и последующая борьба за власть будут сопровождаться революциями в Европе, прежде всего в Германии. Он не мог представить себе иного развития событий. 20 марта он выступил с речью на собрании в Гарлем-казино в Верхнем Манхэттене. В «Форвертс» на русском языке было опубликовано объявление о «массовом митинге», посвященном «революции в России». «Ораторы на еврейском, русском, английском и др. языках… По-русски будет говорить Л. Н. Троцкий[11]. Вход бесплатный».

Америке тоже пришлось бросить вызов. В ночь 26 марта, уже готовясь к отъезду, он выступил перед собравшимися на Манхэттене, взбудоражив толпу призывом к революции: «Я хотел бы, чтобы вы все более и более укрепляли свою организацию – и в конце концов опрокинули ваше проклятое прогнившее капиталистическое правительство». Двумя годами позже на слушаниях в сенате США, посвященных теме большевистской пропаганды, один из очевидцев выступления Троцкого в Нью-Йорке описал его как «типичного русского – с пышной черной шевелюрой и очень радикального как по внешности, так и в речах»[12].

Его отбытие на следующий день прошло довольно обыденно. Троцкий с семьей покинул Нью-Йорк на борту норвежского лайнера «Христианиафиорд». Все его документы были в порядке, у него имелась британская транзитная виза, а также разрешение на въезд, выданное уступчивым российским консулом. Он уезжал из США «с чувством человека, который только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества». Америка наложила на него свой отпечаток, но как бы он ни пытался туда вернуться, провидение и упрямые американские чиновники не позволили этому случиться.

Всего через несколько дней после отплытия из Нью-Йорка корабль был остановлен в Галифаксе (столице канадской провинции Новая Шотландия), где на борт поднялись британские официальные лица, снявшие Троцкого и его семью с рейса. Самого Троцкого арестовали и отправили в лагерь для немецких военнопленных в соседнем Амхерсте, а жене и детям разрешили остаться в Галифаксе. Англичане, желая во что бы то ни стало удержать Россию в войне, действовали по указанию перепуганных чиновников из Петрограда (так с начала войны назывался Санкт-Петербург). Было бы весьма неблагоразумно позволить такому революционеру, как Троцкий, вернуться домой. Другие пассажиры направили англичанам протест в связи с таким обращением, но сам Троцкий, верный своим принципам, отказался это сделать. Он не видел смысла «жаловаться Вельзевулу на дьявола».

Англичане продержали его под арестом более трех недель. Как можно было ожидать, Троцкий оказался непростым заключенным. Свое пребывание в лагере, в котором находилось 800 немецких военнопленных, он превратил в «сплошной митинг». В речах и групповых беседах он объяснял, что война является преступлением. Так многие из пленных стали ловить каждое его слово, что немецкие офицеры обратились к британскому коменданту лагеря с просьбой запретить Троцкому выступать перед военнопленными – просьбой, которую тот с радостью удовлетворил. Тем временем в России известие об аресте Троцкого вызвало бурные протесты, которые в конечном итоге привели к его освобождению. 29 апреля Троцкого выпустили из лагеря под ликование немецких моряков и звуки «Интернационала», провожавшие его до самых ворот.

Прошло почти три недели, прежде чем Троцкий с семьей смог добраться до Швеции. Оттуда они выехали в Финляндию, а затем в Россию, прибыв в Петроград 17 мая. Со дня отречения царя прошло десять недель. Ленин вернулся в страну 3 апреля. Троцкий, как и Ленин, прибыл на поезде на Финляндский вокзал. Для его торжественной встречи собрались толпы народа. Он выступил перед ними с призывом ко второй революции в интересах рабочих, но едва успел закончить свою мысль, как десятки рук подняли его в воздух. Однажды, в 1905 г., он уже возвращался в Санкт-Петербург, руководил неудавшейся революцией, а затем бежал из страны, не зная, когда и как сможет вернуться. Теперь он вновь был дома. На пороге стояла еще одна революция.

ГЛАВА 4

Революция 1917 г

В 1905 г., выступая перед царскими судьями, Троцкий заявил: «Восстание масс… нельзя создать, – его можно предвидеть». 25 лет спустя, находясь в вынужденном изгнании и желая во что бы то ни стало отстоять свою роль в большевистском перевороте, Троцкий написал книгу «История русской революции». Разрываясь между стремлением поддержать официальную позицию большевиков, согласно которой захват власти произошел по воле народных масс, и неизбежной правдой о решающей роли в перевороте двух людей – его самого и Ленина, – Троцкий колебался. Он подчеркивал неостановимую инерцию событий («революция есть неистовое вдохновение истории», как писал он в «Моей жизни») и обусловленную ею потребность в руководящей роли большевиков. Он не мог утверждать ничего иного. В конечном итоге история должна будет согласиться с его более откровенным дневниковым признанием, сделанным в 1935 г.: «Не будь меня в 1917 г. в Петербурге, Окт[ябрьская] рев[олюция] произошла бы – при условии наличности и руководства Ленина. Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Окт[ябрьской] революции». Революция могла случиться и без Троцкого, но для успеха ей были необходимы и Ленин, и Троцкий.

В мае 1917 г. Троцкий вернулся в Россию, охваченную хаосом. Отречение царя произошло после яростных демонстраций, промышленных стачек и мятежей солдат и матросов. Протесты, вызванные отсутствием хлеба, переросли в революцию. Петроградский совет рабочих депутатов, которым когда-то руководил Троцкий, объявил о своем возрождении. 1 марта Совет издал свой знаменитый Приказ № 1, которым предоставил солдатам демократические права и призвал офицеров к более уважительному обращению с подчиненными. На следующий день власть в Петрограде взяло Временное правительство, не оставив царю Николаю II иного выбора, кроме отречения.

Казалось, что в России вот-вот установится парламентская республика. Временное правительство олицетворяло приход к власти в стране потенциально демократических сил. Оно гарантировало гражданские свободы и ликвидировало все ограничения, наложенные на меньшинства – самым заметным событием стала отмена черты оседлости для евреев и предоставление им равенства перед законом. Первым министром-председателем правительства стал князь Георгий Львов – представитель аристократического семейства, корни которого уходили вглубь русской истории. Как и другие кадеты, он питал огромное уважение к западным либеральным ценностям. Царь отрекся в пользу своего брата – великого князя Михаила Александровича, и среди членов Временного правительства были те, кто выступал за уважительное отношение к этому решению. Но великий князь отказался взойти на престол. Революции не суждено было закончиться простым отстранением Николая II от власти.

После отречения царя сторонники монархии и консервативных партий исчезли с политической сцены. В наступившей революционной ситуации главенствующее положение во Временном правительстве заняли либеральные партии вроде кадетов, образовавшие правый политический фланг. Левый фланг составляли социалистические партии, в том числе большевики, меньшевики и социалисты-революционеры. Они стояли во главе Петроградского совета и выражали условную поддержку Временному правительству, в том числе по вопросу о продолжении войны, так как были убеждены, что крестьяне, составлявшие большинство населения России, все еще надеются на победу.

Лидеры этих революционных партий спешили в столицу – одни из сибирской ссылки, другие из Европы и Америки. С крушением царизма они вновь обрели свободу передвижения. Поворотным моментом стало прибытие Ленина в ночь на 3 апреля. Отречение царя застало его в Цюрихе. Он хотел сразу же вернуться, но ему нужно было найти способ перебраться через линию фронта. При этом Временное правительство не горело желанием видеть его в России. После нескольких недель переговоров с германским генеральным штабом Ленин сумел договориться о поезде, который должен был доставить его и большую группу его коллег в Петроград. Поезд состоял из одного вагона (того самого знаменитого «пломбированного вагона»). Немцы обещали не проверять паспорта и багаж пассажиров. Ленин хотел, чтобы Россия вышла из войны, а эта позиция соответствовала целям кайзера Вильгельма.

Приезд Ленина вдохнул новую энергию в большевиков. Он также внес в их ряды изрядную сумятицу. За время поездки Ленин сформулировал новую стратегию партии. После падения монархии большевики в массе своей решили поддержать Временное правительство. Ленин имел иную точку зрения. Через день после прибытия он принял участие в собрании социал-демократов, где должен был обсуждаться вопрос о воссоединении большевиков и меньшевиков. Встреча состоялась в Таврическом дворце, где заседали и Петроградский совет, и Временное правительство. Ленин представил ошеломленной аудитории свои знаменитые «Апрельские тезисы»: большевикам нужно прекратить поддержку Временного правительства и окончательно порвать с меньшевиками. Вся власть должна быть передана в руки Советов, которые смогут закончить войну и реорганизовать страну в соответствии с социалистическими принципами. Ленин не призывал открыто к поражению России – если бы он произнес это вслух, большевистскую партию могли объявить вне закона, и она была бы вынуждена перейти на нелегальное положение.

Ленин планировал подорвать авторитет Временного правительства. Социал-демократы, следуя традиционному пониманию марксистской теории, всегда считали, что сначала в России должна произойти буржуазная, демократическая революция, сопровождаемая индустриализацией и ростом численности городского рабочего класса, и лишь после этого пролетариат сможет взять власть в свои руки. Теперь же Ленин, пусть и не напрямую, заявлял, что Россия готова к полноценной диктатуре пролетариата: как и в 1905 г., от буржуазии не стоило ждать завершения демократической революции, а война повышала шансы на успех социалистических революций в Западной Европе. Ленин начинал говорить словами Троцкого. Троцкий, находясь в Нью-Йорке, тоже почти сразу раскритиковал Временное правительство. Чем ближе был Ленин к тому, чтобы открыто призвать к захвату власти пролетариатом, тем громче в его идеях звучали отзвуки идеи перманентной революции, которую выдвинул Троцкий. Встревоженные этими параллелями, некоторые большевики осудили «Апрельские тезисы» как «троцкистские».

Тем не менее Ленину и Троцкому было непросто помириться друг с другом. Прибыв в Петроград 4 мая, Троцкий не встречался с Лениным еще несколько дней. Разместив семью в пансионе, он сразу же отправился в Таврический дворец на заседание Петроградского совета. Его коллеги – меньшевики, большевики и социалисты-революционеры – чувствовали себя неуверенно, не зная, как к нему относиться. По словам Анжелики Балабановой, секретаря Циммервальдского движения и давней знакомой Троцкого, они «относились к нему с затаенной враждой и недоверием… отчасти, несомненно, из страха перед соперничеством с таким ярким писателем и оратором»[13]. Но ему нельзя было отказать в определенном статусе. Как указывали большевики, вожаку Совета 1905 г. просто необходимо было дать руководящую роль в новом Совете. Троцкого ввели в Исполнительный комитет, но лишь с совещательным голосом.

Вначале Троцкий примкнул к небольшой группе социал-демократических интеллектуалов. Устав в эмиграции от бесконечных споров, многие из них, подобно Троцкому, в равной мере отдалились и от большевиков, и от меньшевиков. Они назвали себя «Межрайонной организацией объединенных социал-демократов». Теперь же, выступая против войны и политики Временного правительства, члены этой группы задумались о присоединении к большевикам. Вскоре они встретились с Лениным, которому, как и Троцкому, стало очевидно, что их взгляды сходятся. Но Троцкий по-прежнему не спешил отказываться от своей независимой роли и вступать в ленинскую партию.

Разница в типах личности также способствовала тому, что Троцкий медлил. По темпераменту Ленин и Троцкий были почти полными противоположностями. Ленин, имевший явную пуританскую жилку, отдавал делу революции все свои силы. Он жил просто, читал только те книги, которые помогали ему в работе, и старался по возможности избегать чувственных удовольствий. Однажды, прослушав исполнение «Аппассионаты» Бетховена, он заметил: «Часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей».

Троцкий был совершенно другим. Хотя он не курил и почти никогда не пил спиртного, он умел получать удовольствие от искусства и музыки, много читал на нескольких языках, воспитывал со своей второй женой детей и обожал охоту и рыбалку. Ленин выглядел как конторский служащий, а Троцкий, не собиравшийся держать в узде свое тщеславие, всегда одевался с щепетильностью буржуазного джентльмена. Ленин был умен, но его гений целиком касался политического действия, а его интеллект был однозадачным. Бертран Рассел, встречавшийся с Лениным в 1920 г., писал, что тот «произвел… впечатление крайне самоуверенного, несгибаемого ортодокса»[14]. Ленин вызвал у него ужас. Троцкий же, в отличие от Ленина, с энтузиазмом стремился к новым знаниям. Он писал о литературе и культуре, о науке и технике. Как мы уже знаем, он был успешным журналистом и военным корреспондентом.

Но перспектива революции свела этих двух людей вместе. Ленин нуждался в харизматической энергии Троцкого, в его способности воодушевлять массы. Впрочем, более радикальный сдвиг в своем мышлении совершил именно Троцкий. В годы противостояния с Лениным Троцкий отвергал идею партийного авангарда, который возьмет власть, заручившись поддержкой рабочего класса. Тем не менее, весной и летом 1917 г. Троцкий осознал пользу от объединения с Лениным в момент, когда решительно настроенная партия могла захватить контроль над погрузившейся в смуту страной.

Как оратор, Троцкий смог утвердиться в двух важных точках столицы: в огромном зале цирка «Модерн» и в Кронштадте, на главной военно-морской базе под Петроградом, где матросы открыто взбунтовались против своих офицеров. Временное правительство хотело восстановить среди них дисциплину. Троцкий встал на сторону матросов, заявив: «Когда контрреволюционный генерал попытается накинуть на шею революции петлю… кронштадтские матросы явятся, чтобы бороться и умирать вместе с нами». Он часто встречался с ними, налаживая связи и укрепляя их веру в социализм. Из всех революционных лидеров Троцкий теснее всего сошелся с кронштадтцами.

Но по-настоящему гипнотизировал толпу Троцкий именно в цирке «Модерн». «Жизнь кружилась в вихре митингов… – писал он в своих воспоминаниях. – Митинги шли на заводах, в учебных заведениях, в театрах, в цирках, на улицах и на площадях». Никто из ораторов не пользовался большей популярностью, чем он. Почти в любой вечер в «Модерне», как вспоминал Троцкий, «каждый квадратный вершок бывал занят». Толпа «походила на младенца, который прилип пересохшими губами к соскам революции»:

Я попадал на трибуну через узкую траншею тел, иногда на руках. Воздух, напряженный от дыхания, взрывался криками, особыми страстными воплями цирка «Модерн». Вокруг меня и надо мною были плотно прижатые локти, груди, головы. Я говорил как бы из теплой пещеры человеческих тел. Когда я делал широкий жест, я непременно задевал кого-нибудь, и ответное благодарное движение давало мне понять, чтоб я не огорчался, не отрывался, а продолжал. Никакая усталость не могла устоять перед электрическим напряжением этого страстного человеческого скопища.

В цирке «Модерн» Троцкий видел и двух своих дочерей-подростков, Зинаиду и Нину. Они жили по соседству вместе со своей матерью. «Я едва успевал кивнуть навстречу их взволнованным глазам или сжать на ходу нежную, горячую руку», – писал он в «Моей жизни». Он бросил их в 1902 г., но они были воспитаны в восхищении перед ним.

Речи Троцкого доказывали его первенство. Старый большевик Анатолий Луначарский так описывал его убедительное красноречие: «Могучий ритм речи, громкий, совершенно не устающий голос, замечательная складность, литературность фразы, богатство образов, жгучая ирония, парящий пафос, совершенно исключительная, поистине железная по своей ясности логика – вот достоинства речи Троцкого». Троцкий олицетворял дерзкую устремленность к революции, тогда как Ленин, часто державшийся на втором плане, сосредоточил свое внимание на внутренних процессах в партии. Теперь они были партнерами по революции, а их идеи и личности дополняли друг друга. «Я пришел к Ленину с боем, – как-то заметил Троцкий Максу Истмену, – но я пришел к нему безоговорочно и до конца».

Весной большевики продолжали давить на своих прежних союзников-социалистов. В июне в столице собрался I Всероссийский съезд Советов. Заседания длились три недели. Присутствовавшие на съезде Ленин и Троцкий сразу же принялись попрекать умеренных меньшевиков и эсеров (социалистов-революционеров) их готовностью поддерживать Временное правительство[15]. Эти две партии теперь располагали поддержкой значительного большинства населения страны, но при этом продолжали идти на поводу у либералов, позволяя князю Львову и другим не выводить Россию из войны и оставлять требования крестьян о земле без удовлетворения. «Война тянулась без цели, без смысла и без перспектив, – писал Троцкий. – Правительство не делало никаких шагов, чтобы вырваться из порочного круга». Троцкий жаждал еще одной революции, на этот раз совершенной силами пролетариата и в интересах пролетариата. У Ленина были похожие цели. В начале июня большевики объявили о планах провести большую демонстрацию в Петрограде, направленную как против Временного правительства, так и против Совета. Ходили тревожные слухи, что демонстранты будут вооружены и могут попытаться взять город под свой контроль. Под давлением съезда Советов Ленин был вынужден пойти на попятную и отменить демонстрацию. Но у других после этого эпизода сложилось впечатление, что Ленин пытался устроить «заговор для низвержения правительства», так как большевики, по словам лидера меньшевиков Ираклия Церетели, понимали, что «другим путем эта власть им никогда не достанется». В том же месяце Троцкий выступил на Якорной площади в Кронштадте перед группой революционных матросов. «Сила Французской революции была в машине, которая делала врагов народа короче на голову, – кричал Троцкий. – Это замечательное устройство. У нас оно должно быть в каждом городе». И так ведь оно и вышло.

Летом история ускорилась, причем не в пользу большевиков. Пока продолжались заседания съезда Советов, российская армия перешла в наступление в Галиции. С момента отречения царя на Восточном фронте сохранялось затишье, армии Австро-Венгрии и Германии ждали, пока Россия обрушится сама. Но военный министр Александр Керенский, который был ведущей фигурой в Партии социалистов-революционеров и самым влиятельным членом Временного правительства, бросил армию в атаку, надеясь, что войска демократической, освободившейся от царя России восторжествуют над войсками дискредитированных монархий. Это был трагический просчет с его стороны. Наступление закончилось провалом. Русские части были либо разгромлены, либо спешно отступали, отказываясь повиноваться офицерам и бросая позиции. Для Троцкого это стало еще одним подтверждением неспособности Временного правительства руководить страной.

Тяжелое поражение вкупе с ухудшающимися экономическими условиями спровоцировало неожиданный взрыв, который историки называют «Июльскими днями». Временное правительство и Петроградский совет, действуя сообща, все больше демонстрировали свою неспособность разрешить сложные проблемы, стоявшие перед Россией. Толпы движимых разочарованием рабочих, солдат и матросов вышли на улицы с требованием создать полностью социалистическое правительство. Они хотели, чтобы умеренные социалистические партии вышли из коалиции с кадетами и взяли власть в одиночку. Воодушевленные большевистскими лозунгами о прекращении войны и более радикальных экономических и социальных реформах, толпы взяли в кольцо Таврический дворец. Их мишенью было как Временное правительство, так и те лидеры меньшевиков и эсеров, которые отказывались с ним порвать.

Историки по-прежнему спорят о том, имелись ли на тот момент у Ленина и Троцкого планы захватить власть. Большинство свидетельств подтверждают, что демонстрации застали их врасплох. Ленин был на отдыхе в Финляндии. Троцкий оставался в Петрограде и находился в Таврическом дворце, когда вокруг собралась вооруженная толпа. Министр земледелия Виктор Чернов, один из лидеров Партии социалистов-революционеров, был схвачен рядом со зданием и насильно посажен в автомобиль. Казалось, что толпа, в которой заправляли вышедшие из повиновения кронштадтские матросы, намерена учинить над ним самосуд. Троцкий немедленно бросился на защиту Чернова. «Да здравствует Кронштадт, краса и гордость революции!» – закричал он.

Вы пришли объявить свою волю и показать Совету, что рабочий класс больше не хочет видеть у власти буржуазию. Но зачем мешать своему собственному делу, зачем затемнять и путать свои позиции мелкими насилиями над отдельными случайными людьми?

Толпа оставалась угрюмой и враждебной. Троцкий бросил им вызов, предложив поднять руку каждому, кто выступает за расправу над Черновым. Никто не пошевелился. Чувствуя благоприятный момент, Троцкий взял Чернова за руку – бедняга был едва жив от страха – и отвел его обратно в Таврический дворец. Вся эта сцена сбила с толку и обескуражила толпу. Они вышли на улицы с требованием «Вся власть Советам!», а Троцкий в это время спасает от их гнева эсеровского министра. В каком направлении развиваются события? Бастующие рабочие продолжали нападения на министров-социалистов. Кронштадтские матросы удерживали Петропавловскую крепость. Масштаб беспорядков впечатлял: 4 июля на улицы вышло почти полмиллиона человек. Происходили грабежи, шли столкновения между сторонниками большевиков и черносотенными агитаторами, была даже снайперская стрельба: погибло 400 человек. Но в отсутствие лидеров, которые могли бы предложить четкий план действий, демонстрации постепенно затихли.

Дальнейшие события подорвали позиции большевиков. Правая пресса, напоминая о прибытии Ленина в пломбированном вагоне, обвиняла большевиков в том, что они немецкие агенты, а также распространяла слухи, что большевики получали деньги из Германии (позднее эти слухи оказались правдой)[16]. В то же самое время вести о развале фронта еще больше подогрели антибольшевистские настроения, поскольку генералы утверждали, что насилие в Петрограде подорвало моральный дух армии. Неожиданно в уязвимом положении оказались именно большевики, а не умеренные социалисты, бывшие мишенью демонстрантов, и не Керенский, несший ответственность за фиаско на фронте. Был отдан приказ об аресте Ленина, и тот в присутствии Троцкого размышлял вслух: «Теперь они нас перестреляют». «Правда» была запрещена, ее типография разгромлена, сочувствовавшие большевикам рабочие, организованные в отряды Красной гвардии, разоружены. Большевистским агитаторам не давали выступать перед войсками. Ленин перешел на нелегальное положение и до самой Октябрьской революции больше не произносил речей на митингах. Троцкий, оставаясь на свободе, публично защищал Ленина и действия большевиков. Он даже дерзко предлагал правительству арестовать его самого. В ночь на 23 июля Керенский сделал Троцкому это одолжение. Троцкого обвинили в том, что, как и Ленин, он вернулся в Россию через Германию, а также в том, что он является членом большевистского Центрального комитета. С точки зрения фактов оба обвинения были неправдой. Троцкого поместили в «Кресты» – в ту самую тюрьму, в которой он сидел в 1905 г.

События Июльских дней обнажили слабость как Временного правительства, так и умеренных социалистических партий. Вся конструкция Февральской революции, все институты и партии, возникшие с падением Романовых, казались хрупкими. Доверие к Временному правительству резко упало. Керенский не мог обеспечить стабильность состава кабинета министров. Внутри офицерского корпуса и прежде копилось чувство обиды из-за ослабления авторитета армии и демократических реформ, которые, по мнению военных, разрушали Россию. Летом Керенский назначил на пост главнокомандующего генерала Лавра Корнилова. По всей стране раздавались призывы к наведению порядка, и многие офицеры хотели, чтобы Корнилов установил военную диктатуру.

В августе Россию на целую неделю охватил корниловский мятеж. Он начался 24 числа с призыва Корнилова отстранить от власти Временное правительство; в это же время его войска начали продвижение к Петрограду. В поисках поддержки Керенский обратился к социалистам и большевикам. Он вернул оружие Красной гвардии и призвал кронштадтских матросов защитить революцию. План Корнилова быстро провалился, и уже 31 августа его арестовали. Главным проигравшим в этих событиях остался Керенский, скомпрометированный назначением Корнилова, а также подозрениями в том, что это он тайно подталкивал генерала к активным действиям. Корнилов рассчитывал сокрушить левых радикалов, но его поражение произвело противоположный эффект: оно радикализировало страну и подготовило почву для прихода к власти большевиков.

Теперь уже большевики с их левыми союзниками из числа меньшевиков и социалистов-революционеров оказались в выгодном положении из-за роста своей популярности. Внезапно они получили большинство в Петроградском совете и в других городских советах и войсковых комитетах. 4 сентября Троцкий был выпущен под поручительство. Теперь он официально был большевиком: Межрайонная организация объединилась с Лениным, когда Троцкий еще находился в тюрьме, и его избрали в Центральный комитет партии. Пока Ленин скрывался, Троцкий стал основным публичным лицом большевиков. 23 сентября Петроградский совет избрал его своим председателем.

Первая речь Троцкого на этом посту была примирительной. Отрезвленный событиями июля и корниловской попыткой путча, Троцкий выражался сдержанно: «Мы все люди партий, и мы будем вести свою работу, и не раз нам придется скрестить оружие. Но мы будем руководить работами Петроградского совета в духе права и полной свободы всех фракций, и рука президиума никогда не будет рукой подавления меньшинства». До большевистского переворота оставался месяц. Когда наступит решительный день, Троцкий не выполнит своего обещания.

Страна погрузилась в политический хаос, и Ленин почувствовал, что пришел благоприятный момент. Из своего убежища в Финляндии он требовал, чтобы партия призвала к вооруженному восстанию. Упустить такую возможность, по его словам, это «полный идиотизм или полная измена». Но большинство его коллег были к такому не готовы. Двое его главных соратников – Лев Каменев и Григорий Зиновьев (Каменев был женат на младшей сестре Троцкого Ольге) – выступали против захвата власти. Они опасались последствий поражения. Каменев поддерживал создание коалиционного социалистического правительства. Эта готовность сотрудничать с меньшевиками и левыми социалистами-революционерами отличала его и прочих от Ленина. Каменев и Зиновьев хотели дождаться созыва Керенским Учредительного собрания, в поддержку которого после февраля высказывались все правительственные партии.

Троцкий предложил другой подход. Он хотел, чтобы инициатива создания полностью социалистического правительства исходила от Петроградского совета, что облегчило бы привлечение колеблющихся сторонников. Он рекомендовал большевикам дождаться II Всероссийского съезда Советов, назначенного на 20 октября, который должен был создать условия для перехода власти. Большинство на съезде, был уверен он, будет контролироваться большевиками.

Ленин и Троцкий полагали, что внутри России сложился выгодный для большевиков баланс политических сил. Ленин, кроме того, на протяжении всей осени доказывал, что революция в Европе неизбежна в самое ближайшее время. Троцкий уже давно заявлял, что пролетарская революция в России вызовет тектонический сдвиг в остальных европейских странах. Теперь их взгляды еще больше сблизились.

На протяжении всего сентября и октября страна задавалась вопросом, что же будут делать большевики. С самого июня все яснее становилось стремление Ленина к захвату власти. Недовольство войной и нехваткой еды усиливало запрос на радикальные перемены, особенно в Петрограде. В октябре наступление немцев стало угрожать сухопутным и морским подступам к столице. Временное правительство собиралось отправить на фронт половину петроградского гарнизона, что вызвало яростные протесты солдат, которые были среди самых решительных сторонников большевиков. Они опасались, что такой шаг может быть частью контрреволюционного заговора. Слухи о том, что правительство готово перенести столицу в Москву и оставить Петроград немцам, ходили уже несколько месяцев. Троцкий понимал логичность такого решения. Некоторые, писал он в 1918 г., считали, что «сдача немцам развращенного Петрограда не составит большой беды… Сдача Петрограда немцам ведь не означает еще потери его. По мирному договору Петроград вернется, но вернется, помятый немецким милитаризмом. Революция тем временем останется обезглавленной, с ней легче будет справиться». Он предпринял шаги, чтобы помешать таким поползновениям. 9 октября Петроградский совет одобрил создание Военно-революционного комитета (ВРК), задачей которого было обеспечение обороны столицы. Однако под руководством Троцкого ВРК стал главным инструментом подготовки к восстанию.

Именно в этой атмосфере 10 октября Ленин вышел из подполья и приехал в Петроград на встречу с членами Центрального комитета партии. Он не видел их с июля. По его настоянию руководство партии приняло резолюцию – десятью голосами против двух (против были только Каменев и Зиновьев) – с призывом к вооруженному захвату власти большевиками. Но в ней не была указана конкретная дата выступления. Помимо этого, Центральный комитет впервые сформировал Политическое бюро, куда вошли в том числе Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев и Сталин. Несмотря на свои оппозиционные взгляды, Каменев и Зиновьев были избраны на лидирующие позиции – признак того, что партия по-прежнему терпимо относилась к политическому плюрализму в своих рядах. После этого Ленин вернулся в Финляндию.

В результате руководить силами революции остался Троцкий. Он обращался к рабочим на крупнейших заводах Петрограда, к солдатам в их казармах, выступал на митингах по всему городу. Видный меньшевик Николай Суханов, чьи воспоминания о революции относятся к числу наиболее достоверных, писал:

Казалось, [он] говорил одновременно во всех местах. Его лично знал и слышал каждый петербургский рабочий и солдат. Его влияние – и в массах, и в штабе – было подавляющим. Он был центральной фигурой этих дней и главным героем этой замечательной страницы истории.

Съезд Советов был запланирован на 20 октября, и Троцкий был озабочен тем, чтобы обеспечить на нем достаточную поддержку идеи передачи власти. 16 октября петроградский гарнизон проголосовал против выполнения любых приказов Керенского о передислокации за пределы города. В тот же день Троцкий приказал раздать бойцам Красной гвардии тысячи винтовок. Его приказу подчинились, что подтвердило авторитет ВРК. Отныне каждый день был на вес золота.

Ленин, на этот раз в гриме, покинул свое убежище, чтобы вдохнуть энергию в большевиков. Он заручился большинством в Центральном комитете; путем голосования восстание было предварительно назначено на 20 октября. Каменев, по-прежнему выступавший против захвата власти – они с Зиновьевым доказывали, что в стране все еще сильны правые силы, а большевики с их революционными союзниками были не в том положении, чтобы объявлять «войну всему буржуазному миру», – вышел из состава ЦК и дал понять, что собирается придать дело огласке. 18 октября в газете Максима Горького «Новая жизнь» он опубликовал статью, в которой заявлял, что «взять на себя инициативу вооруженного восстания… независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». Слухи о вооруженном выступлении ходили и раньше, но теперь, после статьи Каменева, их стало невозможно просто отрицать. Тем не менее, в Петроградском совете Троцкий настаивал, что такого плана не существует. Это было очевидным уходом от ответа, если не откровенной ложью. Ленин был вне себя от ярости. Он обрушился на Каменева и Зиновьева с критикой и хотел исключить их из партии. Британский посол сэр Джордж Бьюкенен наблюдал за развитием событий с нескрываемой тревогой. «Я не понимаю, как уважающее себя правительство может позволить Троцкому призывать народ к грабежам и убийствам и при этом оставаться на свободе»[17], – писал он в своем дневнике. Но Керенский ничего не предпринял.

Съезд советов приближался, но лидеры Петроградского совета из числа меньшевиков и социалистов-революционеров, получив информацию о подлинных намерениях большевиков, проголосовали за то, чтобы отложить его на пять дней. Они надеялись помешать Ленину и Троцкому, но этот их шаг сыграл большевикам на руку. За несколько дней ВРК занял доминирующее положение в городе. Он уверенно контролировал петроградский гарнизон и, благодаря личному вмешательству Троцкого, привлек на свою сторону части, расквартированные в Петропавловской крепости, орудия которой могли добивать до Зимнего дворца. (Год спустя, в первую годовщину революции, Сталин особо похвалил за это Троцкого.) Керенский и его министры становились все более уязвимыми.

Утром 24 октября Керенский приказал закрыть две большевистские газеты: его люди уничтожили тираж дневного номера и попытались сломать наборные машины. Троцкий отреагировал мгновенно, направив верных большевикам вооруженных рабочих на охрану типографий и одновременно поручив другим отрядам взять под контроль ключевые точки в городе. Керенский попытался утвердить свою власть, заявив о планах арестовать Ленина, Троцкого и всех лидеров ВРК, а также наказать кронштадтских матросов. Эти угрозы ничего не дали. Начиная с полудня отряды солдат и вооруженных рабочих под командованием ВРК захватывали вокзалы и мосты. К вечеру Петроград был под контролем большевиков. Им почти не пришлось прибегать к насилию.

Позднее тем вечером лидер меньшевистского Центрального исполнительного комитета Федор Дан попытался предотвратить большевистский переворот. Американский журналист Джон Рид присутствовал в зале, когда Дан предостерег от большевистских провокаций, которые могут привести лишь к контратаке крайне правых сил. Дан обещал, что отныне Совет будет стремиться к мирным переговорам и проведет земельную реформу. Его заглушили голоса, высмеивающие эти инициативы как недостаточные и запоздалые. Затем слово взял Троцкий. Джон Рид так описал этот момент в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир»:

От большевиков взошел на трибуну Троцкий, встреченный громом аплодисментов… Худое, заостренное лицо Троцкого выражало мефистофельскую злобную иронию.

«Тактика Дана доказывает, что масса – широкая, тупая, безразличная масса – всецело идет за ним!» Гомерический хохот… Оратор трагическим жестом поворачивается к председателю. «Когда мы говорили о передаче земли крестьянам, вы были против этого. Мы говорили крестьянам: если вам не дают земли, берите ее сами! Теперь крестьяне последовали нашему совету, а вы призываете к тому, о чем мы говорили шесть месяцев назад! ‹…› Дан говорит вам, что вы не имеете права восставать. Восстание есть неотъемлемое право каждого революционера! ‹…› Если вы не дрогнете, то гражданской войны не будет, так как враги сразу капитулируют, и вы займете место, которое вам по праву принадлежит, – место хозяина русской земли»[18].

К полуночи большевики изменили свою тактику. Поняв, что Временное правительство слабее, чем они думали, они начали действовать более агрессивно. Прибытие Ленина придало им решимости. Он скрывался на Выборгской стороне – рабочей окраине, переполненной сторонниками большевиков. Замаскировавшись – на нем был парик, а лицо скрывала повязка, – он в сопровождении единственного телохранителя прибыл в штаб большевиков в Смольном институте (это дворец, в котором до того размещался элитный пансион для девочек). К этому моменту ВРК начал устанавливать блокпосты и задействовать для патрулирования города броневики. Были взяты под контроль полицейские участки, здания почты и телеграфа, Государственный банк и Центральная электростанция. Опасаясь сопротивления со стороны реакционеров, ВРК отдал приказ «решительно подавлять черносотенную агитацию и при первой попытке уличных погромов пускать в ход оружие и действовать беспощадно». Но беспорядков или вооруженного сопротивления практически не было. Вне контроля большевиков осталась только территория, непосредственно прилегающая к Зимнему дворцу, где в это самое время заседали встревоженные министры Временного правительства. 25 октября после полудня Ленин и Троцкий объявили об успехе переворота, но арестовать министров правительства большевистские отряды смогли только в первые часы следующих суток. К тому времени Керенский уже бежал из Петрограда в надежде отыскать на фронте верные части, готовые остановить большевиков.

Поздно вечером 25 октября, когда осада Зимнего дворца еще шла, отложенный ранее II съезд Советов собрался на свое первое заседание. Политическая драма, которой предстояло разыграться на съезде, имела не меньшее историческое значение, чем вооруженный захват города.

В съезде участвовали более 650 делегатов, представлявших широкий спектр социалистических партий – от самых радикальных большевиков и их союзников из числа левых социалистов-революционеров и меньшевиков-интернационалистов до более умеренных меньшевиков и эсеров. Восстание осуществлялось от имени Петроградского совета, поэтому делегаты совершенно естественно полагали, что их задачей является формирование широкого коалиционного правительства социалистических партий. Большевики контролировали на съезде 300 мест и дополнительно рассчитывали на поддержку более чем 80 левых эсеров, что давало им большинство.

Юлий Мартов, представлявший меньшевиков-интернационалистов, призвал съезд образовать широкую коалицию. Но другие, более умеренные, делегаты выступали решительно против, осуждая большевиков за захват власти до проведения съезда. По их мнению, подобный акт «ввергает страну в междоусобицу, срывает Учредительное собрание, грозит военной катастрофой и ведет к торжеству контрреволюции». На этом месте многие меньшевики и социалисты-революционеры покинули заседание и даже заявили о намерении отправиться в Зимний дворец, чтобы продемонстрировать солидарность с Временным правительством. Благодаря их уходу большевики теперь располагали абсолютным большинством в зале.

Вновь вмешался Мартов, который умолял делегатов не допустить гражданской войны, сформировав коалицию, «приемлемую для всей революционной демократии». Но большевики, воодушевленные имевшимся у них большинством, не были настроены на переговоры. Троцкий отклонил призыв Мартова к компромиссу словами, полными высокомерия и презрения: «Наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, заключите соглашение. С кем? ‹…› С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда?» Прямо в лицо Мартову он бросил: «Вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть, – в сорную корзину истории»[19]. Теперь настала очередь Мартова покинуть зал. С этого момента была расчищена дорога к однопартийной диктатуре большевиков. В феврале большевистская партия едва насчитывала 25 000 членов. Восемь месяцев спустя в ее рядах состояло уже более 300 000 человек и она была в шаге от того, чтобы получить власть над страной со 150 млн жителей.

Временами история оказывается гордым и неумолимым божеством. Отповедь Троцкого меньшевикам, в тому числе его старому другу Юлию Мартову, стала одним из предвестий всей той демагогии, которая будет характеризовать большевистский режим. Троцкий не просто отверг свойственное меньшевикам более осторожное, более терпимое, более либеральное понимание смысла социалистической революции. Он помог – и очень сильно помог – заложить основы беспощадной диктатуры одной партии, правление которой продлится многие десятилетия.

Именно настойчивое стремление большевиков к монополии на власть спровоцировало гражданскую войну. Возможно, если бы они согласились на коалицию с другими революционными партиями, это умиротворило бы правых. Возможно, что и нет: в конечном итоге гражданская война была развязана правыми и монархистскими силами. Но подобная уступка смягчила бы большевистское единовластие и расширила бы пространство для политического диалога. Ленин и Троцкий не собирались на это идти.

Относительная легкость, с которой они захватили власть в Петрограде, поразила их самих. Наталья Седова приехала в Смольный через несколько дней после переворота. Она увидела Ленина и Троцкого изможденными, «цвет лица… серо-зеленый, бессонный, глаза воспаленные, воротники грязные». Ленин и Троцкий пытались спать на полу, но волнение в сочетании с усталостью не давало сомкнуть глаз. Шепотом они беседовали. «“Знаете… сразу после преследований и подполья к власти… – [Ленин] ищет выражения, – es schwindelt[20]”, – переходит он неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы».

После того как Зимний дворец оказался в руках большевиков, следующее заседание съезда проходило под их диктовку. По инициативе Ленина съезд принял три важных решения. Он одобрил Декрет о мире с предложением справедливого урегулирования конфликта и обратился к рабочим Франции, Великобритании и Германии с призывом последовать примеру российских собратьев. Съезд также принял Декрет о земле, отменявший собственность на земли помещиков, церкви и императорской семьи. Этот декрет восходил к эсеровской аграрной программе, и, поддержав его, большевики привлекали к себе симпатии крестьян, которым отныне предлагалось коллективно захватывать крупные имения, определявшие всю жизнь в сельских районах.

Наконец, съезд объявил о формировании нового правительства и Центрального исполнительного комитета. Ленин стал главой Совнаркома (сокращенное название Совета народных комиссаров), а Троцкий назначался народным комиссаром по иностранным делам. Из уважения к той роли, которую он сыграл в захвате власти, Ленин сначала предложил ему должность главы правительства, но Троцкий сразу же отмахнулся от этого варианта. Следующая идея Ленина потребовала от Троцкого больше времени на размышление. Ленин убеждал его занять пост народного комиссара по внутренним делам, чтобы в этом качестве возглавить борьбу с контрреволюцией. Троцкий полагал, что всего через день после захвата власти большевиками, когда за пределами столицы сохранялась неопределенная ситуация, назначение на главный силовой пост еврея принесет больше пользы врагам. «Стоит ли… давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство?» – спрашивал он. Падение самодержавия, а затем и Временного правительства сами по себе уже были достаточно сильными потрясениями. Троцкий не мог не учитывать своего еврейского происхождения и того, какое впечатление оно может произвести, в частности, на крестьян, среди которых по-прежнему были широко распространены антисемитские настроения. Ленину было трудно согласиться с его аргументами: «У нас великая международная революция – какое значение могут иметь такие пустяки?» Но Яков Свердлов, который тоже был евреем (и который будет назначен председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета – по сути, президентом страны) присоединился к доводам Троцкого. Свердлов также убедил Троцкого стать наркомом по иностранным делам, что было вторым по важности постом после ленинского.

Ленин и Троцкий стали публичным лицом нового режима. Все опасения Троцкого остались в прошлом. Ленин отдавал должное его новообретенной вере и произнес фразу, которую Троцкий потом часто цитировал: «Нет лучшего большевика, чем Троцкий».

С самого начала они сталкивались с огромными трудностями. В последние октябрьские дни Керенский собрал несколько армейских частей и попытался штурмом взять Петроград, но Троцкий, объединив вокруг себя солдат и красногвардейцев, смог отразить атаку. В Москве большевики увязли в тяжелых боях, которые продлились десять дней, прежде чем город удалось взять под контроль. Одновременно меньшевики и социалисты-революционеры, к которым примкнул могучий профсоюз железнодорожников, оставались в оппозиции однопартийному правлению. Они попытались вести с большевиками переговоры, надеясь расширить состав правительства или даже сместить Ленина и Троцкого с руководящих постов. Эти переговоры ни к чему не привели. Натолкнувшись на такое противодействие, Ленин и Троцкий ввели репрессивные меры для укрепления своей власти. 27 октября правительство издало свой первый декрет, санкционировавший цензуру печати в целях подавления контрреволюции. Во исполнение этого решения большевиками были разосланы отряды, которые уничтожали печатные станки, изымали газетную бумагу и задерживали издателей, связанных с оппозиционными партиями. Как гласил декрет, «буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии… оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы». Месяц спустя большевики отдали приказ об аресте лидеров кадетов, которых заклеймили «партией врагов народа». Затем последовали аресты меньшевиков, правых эсеров и лидеров крестьянства. Это были первые шаги к созданию полицейского государства. Как заметил позже философ Николай Бердяев, «в русском коммунизме воля к могуществу оказалась сильнее воли к свободе».

Подобные меры встревожили умеренных большевиков и других социалистов, которые не колеблясь предупреждали о накатывавшейся волне политического террора и указывали на вероятность гражданской войны. Троцкого это не остановило. Ради сохранения власти большевиков Ленин и Троцкий были готовы на любые необходимые для этого шаги. «Вы возмущаетесь тем нашим террором, который мы направляем против своих классовых противников, – заявил Троцкий, – но знайте, что не далее, как через месяц, этот террор примет более грозные формы, по образцу террора великих революционеров Франции. Не крепость, а гильотина будет для наших врагов».

Всего через две недели после Октябрьской революции Максим Горький, насмотревшись на методы большевиков, вынес о них свое резкое суждение. «Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия», – писал он в «Новой жизни». Еще через месяц большевики создали Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем (сокращенно ВЧК) – тайную полицию, которая будет известна под разными названиями, включая КГБ, – чтобы, пользуясь самыми отвратительными средствами насилия и устрашения, удержать свою монополию на политическую власть. Той осенью Николай Суханов писал, что диктатура Ленина и Троцкого «опирается на штыки обманутых ими солдат и вооруженных рабочих».

Вскоре последовало еще более судьбоносное решение. После февральского отречения царя все политические партии заявляли о своей поддержке созыва Учредительного собрания, которое будет образовано по результатам демократических выборов и определит новую форму правления в стране. Ленин с большевиками также одобрили эту идею. Выборы в Учредительное собрание состоялись в ноябре и дали результат, который привел большевиков в замешательство. Социалисты-революционеры (эсеры) получили 38 % голосов (их электорат разделялся между левыми эсерами, поддерживавшими большевиков, и правыми эсерами, которые их не поддерживали; те и другие шли на выборы единым списком, что затрудняет понимание смысла отданных за них голосов)[21]. Большевики получили 24 %, а за ними с гораздо худшими результатами шли меньшевики, кадеты и украинские эсеры.

Выборы стали крупным поражением большевистского режима. Новая власть тут же перенесла дату созыва Учредительного собрания, настаивая на том, что оно не сможет начать работу раньше 5 января. В промежутке большевики спорили между собой, разрешать или нет собраться избранным депутатам; в любом случае, Ленин ни за что не допустил бы, чтобы какие-то всеобщие выборы привели к потере большевиками власти. Первое заседание Учредительного собрания должно было состояться в Петрограде. Дальнейшее вряд ли кого-либо удивило. В то утро десятки тысяч сторонников, собравшись на Марсовом поле, в центре Петрограда, начали движение по направлению к Таврическому дворцу. Большевистские снайперы без предупреждения открыли по ним огонь, в результате чего погибло десять человек, а еще несколько десятков были ранены.

Учредительное собрание со своим антибольшевистским большинством собралось вечером того же дня в атмосфере чрезвычайного напряжения. Делегаты дискутировали несколько часов, тщетно пытаясь оспорить монополию большевиков на власть. Заседание закрылось рано утром, и большевики позаботились о том, чтобы оно осталось единственным. Так растаяли последние надежды на демократические реформы в России. Троцкий полностью поддержал роспуск Учредительного собрания; по его мнению, оно либо затормозило бы революцию, либо показало бы себя лишним для ее успеха. Отныне на пути революции оставались всего два препятствия: германская армия на границах России и собирающиеся силы вооруженной оппозиции внутри страны. Троцкий взял на себя борьбу с обеими этими угрозами.

Начать было решено с немцев. Декрет о мире, принятый по инициативе Ленина в октябре, лег в основу стратегии правительства большевиков. Это было частью ленинского курса на революционное пораженчество: рабочих призывали свергнуть коррумпированные буржуазные правительства и положить конец войне. Троцкий разделял веру в перспективы революции в Европе. Согласившись занять пост народного комиссара по иностранным делам, он исходил из собственных фантазий на этот счет. Одному своему товарищу он в то время сказал: «Какая такая у нас будет дипломатическая работа? Вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку». Однако на деле все вышло совсем не так[22].

13 ноября Троцкий предложил немцам перемирие, а также заявил о готовности обсуждать окончательный мирный договор. Всего через несколько дней советская делегация, возглавляемая другом Троцкого Адольфом Иоффе, в которую также входил Лев Каменев, прибыла в город Брест-Литовск, где размещался штаб немцев. Обе стороны, соглашаясь на сепаратный мир, видели в нем свои преимущества. Немцы рассчитывали перебросить войска на запад, где, как они полагали, у них получится одержать победу над Францией и Англией. С точки зрения Ленина, сепаратный мир должен был дать России передышку, позволив восстановиться после тягот войны и революции; он мог бы побудить запросить мира и западные державы. Но переговоры шли медленно, и немцы стали проявлять нетерпение. Они знали, что в случае возобновления боевых действий преимущество будет на их стороне. Чтобы предотвратить немецкое наступление, Ленин в середине декабря отправил в Брест-Литовск Троцкого, надеясь, что благодаря своему ораторскому таланту тот сможет затянуть переговоры еще на какой-то срок, дав революции в Европе больше времени, чтобы назреть. Австрийский министр иностранных дел граф Оттокар фон Чернин сидел за столом переговоров прямо напротив Троцкого. Позднее он вспоминал, насколько сильное впечатление тот мог производить: «Троцкий, несомненно, интересный и ловкий человек и очень опасный противник. У него совершенно исключительный ораторский талант, быстрота и находчивость реплик, которые мне редко приходилось наблюдать, и при этом редкая наглость, соответствующая его расе». Чернин видел в Троцком не столько дерзкого большевика, сколько неприятного еврея.

Однако планы Троцкого были нарушены событиями на Украине. В конце ноября Центральная рада (своего рода национальное собрание), подстегиваемая украинскими националистами, при поддержке немцев провозгласила в Киеве независимость Украины. Германия воспользовалась возможностью заключить сепаратный мир с Радой и занять ряд украинских территорий, поставив большевиков в еще более сложное положение. После этого немцы увеличили свои требования, настаивая на отделении от России Польши и дополнительных уступках на территории будущих Литвы и Латвии.

Троцкий срочно вернулся в Петроград. По вопросу о переговорах с Германией среди большевиков формировались три фракции. Самая популярная и радикальная во главе с Николаем Бухариным выступала за сопротивление германской армии под лозунгами революции. Бухарин надеялся разжечь восстание в самом Берлине. Троцкий призывал к другому подходу. Желая как можно дольше затягивать переговоры, он выдвинул остроумный лозунг «Ни мира, ни войны». Он предлагал объявить об одностороннем выходе из войны и при этом отказаться от подписания мирного договора, который бы признавал территориальные приобретения Германии. Один только Ленин был готов заключить мир немедленно, даже если это означало потерю бесценных территорий. Сберечь революцию – вот то единственное, что имело для него значение. Но для этого ему требовалось заручиться большинством. Поэтому Ленин пошел на компромисс, поддержал позицию Троцкого, позволявшую избежать самоубийственной войны, и отправил его обратно в Брест-Литовск.

Однако немцы не собирались упускать свой шанс. Кайзер приказал членам немецкой делегации выдвинуть Троцкому ультиматум: либо перемирие будет подписано, либо немецкая армия перейдет в наступление. Троцкий был загнан в угол, однако, по-прежнему безоглядно веря в силу своего красноречия, заявил, что Россия выходит из войны, но отказывается принять территориальные претензии немцев. Вначале германские дипломаты были ошарашены, но очень скоро они разглядели уязвимую точку России: пока мирный договор не подписан, у Германии развязаны руки для нового удара.

Уже через несколько дней германские армии стремительно наступали, заняв Двинск (ныне Даугавпилс в Латвии) и украинский Луцк. Петроград оказался под угрозой, и большевики перенесли столицу в Москву. Вскоре Ленин и Троцкий разместились в Кремле, заняв личные апартаменты царя. В конце концов Ленин смог убедить своих коллег просить о мире. Он отправил в Берлин телеграмму, в которой принимал немецкие условия. По мирному договору Германия должна была получить столько территорий и такое количество сельскохозяйственных и промышленных ресурсов, что его не захотел подписывать ни один из советских лидеров, включая Троцкого, который подал в отставку с поста комиссара по иностранным делам[23]. Договор был подписан 3 марта дипломатом второго ряда. Своим гамбитом Троцкий добился только того, что немцы смогли захватить больше земель. У Ленина имелось более трезвое понимание военных и политических реалий. Несмотря на территориальные потери, он был готов в обмен на мир на все, лишь бы выжила революция. Но разразившаяся вскоре открытая гражданская война и иностранная интервенция со стороны недавних союзников России наряду с Японией поставили под угрозу все прежние достижения большевиков.

Они оказались лицом к лицу с бесчисленными вооруженными врагами. Бывшие царские офицеры (в истории они остались как Белое движение) собирали армии на Украине и в Сибири. К ним добавились различные местные националисты, мечтавшие о независимости Украины, Грузии и Армении, а также казачьи части, желавшие большей автономии для районов своего традиционного проживания. К лету 1918 г. действовало не менее 18 мятежных правительств, каждое из которых было настроено на решительную борьбу с большевистской властью.

Параллельно с этим происходила иностранная интервенция, усугублявшая кризис. В начале апреля японские войска высадились во Владивостоке. Англия, Франция и США отправили войска через северные порты Архангельск и Мурманск, а также по Черному морю в Одессу. В глубине России действовал хорошо вооруженный Чехословацкий корпус, насчитывавший 40 000 человек – солдат, студентов и бывших военнопленных; ранее воевавший на стороне России против Центральных держав, теперь он пробивался с Волги через Сибирь во Владивосток. Оттуда «белочехи» рассчитывали добраться до Западного фронта, чтобы сражаться с Германией под французским командованием. По пути через Россию они помогали антибольшевистским силам, время от времени беря под свой контроль всю Транссибирскую магистраль.

Не менее важным было то, что к весне и лету 1918 г. природа большевистского режима становилась все более очевидной[24]. ВЧК занималась арестами и убийствами политических оппонентов. Крестьяне были возмущены конфискациями зерна. От рабочих требовались участие в возрождении промышленного производства и отказ от создания независимых профсоюзов. Именно в такой атмосфере, когда фронт «все более превращался в кольцо, которое должно было сжиматься теснее и теснее вокруг Москвы», Троцкий в марте 1918 г. был назначен комиссаром по военным делам и быстро создал Красную армию.

Его меры помогли спасти революцию. Не имея никакого военного опыта, Троцкий преобразовал подчиненные ему вооруженные формирования в регулярную армию. Это он своим решением мобилизовал красногвардейцев, защищавших революцию в составе нерегулярных, кое-как организованных отрядов в городах и на заводах. Это он своим решением взял на службу тысячи царских офицеров – в какой-то момент они составляли три четверти командного состава Красной армии, – после чего создал систему двойного управления, поставив для наблюдения за ними комиссаров-большевиков, и превратил семьи этих офицеров в заложников, гарантировав тем самым их политическую лояльность. Керенский также использовал комиссаров, но именно Троцкий расставил их на всех, а не только на высших, уровнях командования. И именно Троцкий отдал летом 1918 г. приказ о массовом призыве в армию, пополнив ее миллионами крестьян.

Для предотвращения бунтов и дезертирства Троцкий настаивал на суровой дисциплине. В небольшом городке Свияжске, расположенном через Волгу от Казани, Троцкий однажды приказал расстрелять за дезертирство командира, комиссара и почти два десятка солдат. «Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь перед лицом всей Красной Армии», – заявлял он в своем приказе. В готовности Троцкого проявить беспощадность не приходилось сомневаться. «К загнившей ране было приложено каленое железо», – так описывал он это свое решение в «Моей жизни». Он не изменял своему слову, отдавая распоряжения о расстреле каждого десятого в частях, которые отказывались сражаться.

Именно Троцкий стал главным свидетелем обвинения на процессе командующего Балтийским флотом капитана 1-го ранга Алексея Щастного, который в июне 1918 г. предстал перед Высшим революционным трибуналом по обвинению в саботаже и измене. Это был первый публичный процесс, который большевики использовали в качестве инструмента террора. Щастного обвинили в том, что он руководил заговором с целью подорвать авторитет советской власти среди моряков. Его лишили права вызвать свидетелей защиты и расстреляли всего через несколько часов после вынесения приговора. Это был четкий сигнал бывшим царским офицерам, который должен был обеспечить их преданность делу большевиков. Незадолго до этого власти решили отменить смертную казнь, так что дело Щастного вызвало глубокое негодование у представителей других социалистических партий.

Ничто так наглядно не олицетворяло могущество и положение Троцкого, как его бронированный поезд. Сформированный в конце весны 1918 г., он дал Троцкому возможность молниеносно перемещаться с одного фронта на другой – по некоторым оценкам, за годы Гражданской войны состав прошел около 200 000 километров, – чтобы на месте оценивать степень военной угрозы и поднимать моральный дух частей. Поезд был настолько тяжелым, что для движения ему требовались два локомотива. Поначалу там имелись типография, телеграф, радиорубка, электростанция, ресторан, библиотека, гараж и баня. В личном кабинете Троцкого к его услугам были кожаные кресла, диван, настенные карты и пишущие машинки, намертво прикрученные к столам его секретарш. Позднее – после того как поезд разделили на два – Троцкий добавил авиаотряд с двумя небольшими аэропланами, гаражный вагон с несколькими автомобилями и оркестр. Опасаясь возможных засад, Троцкий позаботился и о надежной охране: в дороге его сопровождала дюжина телохранителей, а во время визитов на фронт его неизменно окружал небольшой отряд солдат.

Частыми гостями в поезде были журналисты, и Троцкий пользовался их присутствием, чтобы создать образ всесильного боевого командира: он даже принялся носить кожаную куртку собственного дизайна, чтобы подчеркнуть свою брутальность и профессионализм (эта униформа станет отличительным признаком руководителей ВЧК). Одним из таких журналистов была Лариса Рейснер, присутствовавшая рядом с Троцким во время событий в Свияжске. В тот период они были любовниками. В «Моей жизни» Троцкий отдал должное ее таланту и красоте: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина». Рейснер пережила Гражданскую войну, но скончалась от тифа в Москве в 1926 г.

Боевые действия, начавшиеся в 1918 г., охватили обширные территории России и Украины. Как и все гражданские войны, эта была отмечена жестоким и неизбирательным кровопролитием. Белое дело в итоге оказалось безнадежным. Командовавшие белыми армиями царские офицеры не справились с координацией своих действий на огромных просторах России, что давало Красной армии время на то, чтобы воспользоваться преимуществом более коротких транспортных связей. Белые были неспособны ни принять крах самодержавия, ни заручиться достаточной поддержкой масс в стране, где подавляющее большинство населения понимало, что Россия не может вернуться назад к монархии или продолжить войну с Центральными державами. Они защищали опозорившийся, безжизненный режим, и это решило их судьбу.

Тем не менее время от времени белые создавали серьезную угрозу. Генерал Антон Деникин не единожды брал под контроль Киев и крупные территории на Украине. Развернувшиеся там сражения часто сопровождались яростными погромами, в ходе которых от рук украинских националистов и белогвардейцев погибло не менее 150 000 евреев. Чехословацкий корпус и адмирал Александр Колчак, действовавшие в Сибири и на Урале, поставили под угрозу Екатеринбург, где в июле 1918 г. содержался арестованный Николай II. Незадолго до этого Ленин и Свердлов уже дали принципиальное согласие на казнь царя. Но, после того как в середине месяца город был окружен чехословацкими частями, Ленин убедил других лидеров большевиков (в частности, Якова Свердлова) отдать приказ о расстреле царя, царицы Александры, их детей и слуг. Большевикам нужна была гарантия, что никому не удастся освободить Романовых и использовать царя для сплочения антибольшевистского сопротивления. Через восемь дней после казни город был занят белочехами. Роль Троцкого в расстреле царской семьи не до конца ясна – сам он утверждал, что узнал о судьбе Романовых лишь спустя какое-то время после их гибели. Он мечтал о том, чтобы царь предстал перед судом за свои преступления, и примерял на себя роль главного обвинителя.

Весной следующего, 1919 г. большевики оказались в самом угрожающем положении. Белогвардейские части приблизились к Москве и Петрограду. Ленин был настолько встревожен, что всерьез рассматривал возможность сдать бывшую столицу империи без боя. Но Троцкий настоял на том, чтобы отправиться в Петроград, где лично повел свои части в кавалерийскую атаку. Белые были отброшены.

На какое-то время престиж Троцкого взлетел на недосягаемую высоту. Бертран Рассел приехал в Москву весной 1920 г. Он встретил Троцкого в Большом театре и остался под впечатлением от его «горящих глаз, военной выправки, искрящегося ума и магнетического обаяния». По мнению Рассела, Троцкому был свойственен «тот сорт тщеславия, который скорее можно встретить у художника или актера», и это тщеславие особенно ярко проявлялось в те моменты, когда он находился перед восхищенной аудиторией. Троцкий сумел очаровать и еще одного британского гостя – скульптора Клэр Шеридан, двоюродную сестру Уинстона Черчилля. Симпатизируя большевикам, она приехала в Россию осенью 1920 г., чтобы создать портретные бюсты руководителей партии, в том числе Ленина и Троцкого. Весьма вероятно, что с Троцким у нее был роман. Она писала о нем так:

Он очаровательная личность с очень чувственным лицом и особенно восхитительным голосом. Мы обсуждали с ним все – от Шекспира, Шелли и Шеридана до международной политики и нас самих! У него тонкий ум латинянина, который способен передать что угодно, даже не высказывая этого вслух. Его речь полна образов и воображения. Конечно, это место изобилует умниками, все тут до невозможности блестящи, но Троцкий, наверное, самый прекрасный собеседник, с которым я когда-либо встречалась.

В «Моей жизни» Троцкий с гордостью приводит слова одного казака, который служил в Красной армии. По рассказу некого белогвардейского автора, издавшего в Берлине «Архив русской революции», этот казак в ответ на насмешки, что он, дескать, служит «под командой жида Троцкого», тут же ответил: «Ничего подобного! ‹…› Троцкий не жид. Троцкий боевой! ‹…› Наш… Русский… А вот Ленин – тот коммунист… жид». Даже Сталин признавал важную роль Троцкого. В статье в «Правде», посвященной первой годовщине революции, он писал: «Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета товарища Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом товарищу Троцкому». Для 1918 г. прекрасно сказано. Пройдет не так уж много лет, и любого, кто осмелится повторить подобный комплимент, будет ждать ссылка, тюрьма или кое-что похуже.

Тем не менее, несмотря на военные успехи Троцкого, среди руководителей партии были те, кто ставил под сомнение некоторые его решения – в частности, о принятии на службу царских офицеров, – а также суровую дисциплину и авторитарную субординацию в армии. Столкнувшись с серьезной критикой своего стиля руководства, Троцкий предложил подать в отставку с поста народного комиссара по военным делам, но Ленин отказался ее принять и предоставил Троцкому карт-бланш на дальнейшие действия. «А вот указали бы другого человека, который способен в год организовать почти образцовую армию, да еще завоевать уважение военных специалистов, – говорил Ленин Горькому. – У нас такой человек есть. У нас все есть. И чудеса будут».

Во время Гражданской войны Троцкому приходилось учитывать и антисемитские настроения среди населения. Он высказывал озабоченность по поводу большого количества евреев в ВЧК, понимая, что их присутствие может лишь спровоцировать ненависть к евреям как к нации. Он с успехом вербовал евреев в Красную армию, потому что они жаждали мести за погромы, но тщетно доказывал необходимость формирования в армии отдельных еврейских частей в надежде, что это поможет опровергнуть антисемитские утверждения, что евреи уклоняются от военной службы. Как минимум однажды, в июле 1920 г., до него дошла информация, что в Новороссийске красногвардейцы устраивают нападения на евреев; его вмешательство положило конец погрому.

В то же самое время газеты, выходившие на контролируемой белыми территории, использовали образ Троцкого для разжигания антибольшевистских настроений. Сторонники Симона Петлюры на Украине были известны тем, что кричали «Долой Троцкого!» во время своих кровавых нападений на еврейские местечки[25]. Черносотенцы заявляли, что Троцкий «превратил все церкви в кинематографы, а синагог не велел трогать». Авторы одной черносотенной листовки писали, что «Троцкий с Лениным переведут всех крестьян в жидовскую веру и обязательно всех обрежут»; в другой говорилось, что евреи стали разносчиками большевизма, как если бы большевизм заразил их кровь. В стране, где евреев так долго преследовали и вытесняли из общественной жизни, миллионы людей должны были ощущать беспокойство, видя евреев среди высших руководителей государства.

Однажды к генералу Деникину прибыла делегация евреев с ходатайством о прекращении погромов. Обычные евреи, по их словам, не должны нести ответственность за Троцкого, точно так же как с обычных русских нельзя спрашивать за Ленина. Но белогвардейцам и антисемитам было очень удобно следовать этой логике – по крайней мере, когда дело касалось евреев.

Троцкий мог проявлять чудеса красноречия, сталкиваясь с погромами, но при этом он не скрывал пренебрежительного отношения к узким интересам евреев. Например, ему совершенно не хотелось брать под защиту еврейские религиозные учреждения. Он не чувствовал ни родства, ни симпатии по отношению к духовным ценностям, которые воплощали эти здания; ему самому эти ценности были совершенно не свойственны.

У Троцкого начисто отсутствовали как «агават Исраэль» – любовь к еврейскому народу, – так и осознание себя частью его исторической миссии. Евреи для него были лишь еще одним немногочисленным преследуемым меньшинством. В детстве он не ощущал родства с другими евреями. В подростковые годы в Одессе он жил в еврейской семье, члены которой осознавали себя евреями, но едва ли впитал хоть каплю эмоциональной привязанности к своему происхождению. После того как его воображение было захвачено очарованием марксизма и он всей душой поверил в это учение, он окончательно отказался от еврейского самосознания. Для Троцкого это было необходимым шагом на пути к приятию всего человечества (или по меньшей мере его пролетарской части). Поэтому он и утверждал, что антиеврейские предрассудки не были решающим фактором в его ненависти к самодержавию. Поэтому он мог заявлять, что является марксистом и русским революционером, а затем отрекаться от собственного еврейства. Но этот отказ от еврейских корней сам по себе был формой причастности к ним. Решительно отвергнув одну мессианскую религию, он принял иную, столь же утопическую веру – светскую и гораздо более опасную.

Немалую часть своей взрослой жизни Троцкий провел среди евреев – в Лондоне, Париже, Вене, Нью-Йорке и в самой России. Чтобы противостоять ностальгии, его стратегией – осознанной или непроизвольной – стала непреклонность. В годы Гражданской войны и после ее окончания, заседая в Кремле, он прогонял делегации еврейских общинных и религиозных лидеров, которые рассчитывали, что он окажется особо восприимчив к их просьбам. Когда московский раввин Яков Мазе пришел к нему за помощью, «Троцкий ответил, что он ничего общего с еврейством не имеет и еврейства знать не хочет». Троцкому казалось, что еврейские просители исходят из существования между ними некой сокровенной связи – связи, существование которой он отказывался признавать. Поэтому он отклонял ходатайства религиозных евреев; они были нежелательными напоминаниями о его происхождении, о той части его личности, которая, как он думал, осталась далеко позади – как если бы он мог выйти из состава еврейского народа по собственному желанию. Говорят, что после встречи с Троцким раввин Мазе заметил: «Революции устраивают Троцкие, а расплачиваются за них Бронштейны» (Зиновьев утверждал, что в 1918 г. одесские раввины даже отлучили его и Троцкого как вероотступников). Троцкий не стеснялся своих еврейских корней и не стеснялся отрицать их. В партийных анкетах в графе «национальность» он писал «еврей». Приехав в январе 1937 г. в Мексику, он вписал слово nothing («ничего») в ту графу своего мексиканского паспорта, где нужно было указать религиозную принадлежность[26].

По мере укрепления большевиками своего положения в России развязанные ими репрессии все сильнее тревожили многих из их бывших союзников в Западной Европе, в том числе Розу Люксембург и Карла Каутского. Когда-то Люксембург и Троцкий разделяли отвращение к упорно продвигаемой Лениным идее дисциплинированной, централизованной партии. Теперь, в 1918 г., она видела, к чему ведет Россию ленинская тактика:

Без всеобщих выборов, неограниченной свободы печати и собраний, свободной борьбы мнений замирает жизнь в любом общественном учреждении, она превращается в видимость жизни, деятельным элементом которой остается одна только бюрократия. Общественная жизнь постепенно угасает, дирижируют и правят с неуемной энергией и безграничным идеализмом несколько дюжин партийных вождей… Итак, по сути, это хозяйничанье клики; правда, это диктатура, но не диктатура пролетариата, а диктатура горстки политиков[27].

Решил высказаться и Карл Каутский. В 1918 и 1919 гг. он опубликовал две брошюры – «Диктатура пролетариата» и «Терроризм и коммунизм». Выступая с позиции ветерана социалистического движения, Каутский отстаивал свою веру в демократию. Он высмеивал диктатуру Ленина, называя ее не чем иным, как монополией на власть единственной политической партии. Без поддержки большинства населения, обладающего правом на выражение своей политической воли, ни одно политическое движение не сможет навязать социализм вопреки желаниям народа. Такая попытка может привести лишь к неприкрытой диктатуре, которая будет вынуждена полагаться на силу и устрашение – иными словами, на террор, – чтобы удержаться у власти и подчинить общество своей воле.

Каутский нащупал тут болевую точку. И Ленин, и Троцкий ответили ему собственными сочинениями. Троцкий не стал увиливать. В брошюре «Терроризм и коммунизм» (название он позаимствовал у Каутского) он не только оправдывал использование силы во время Гражданской войны, но и настаивал на том, что подобные методы необходимы для построения социализма. «Кто хочет цели, тот не может отказываться от средства», – доказывал он. Да, к насилию ради достижения своих целей прибегали и белые, и красные, но замыслы большевиков в основе своей были направлены на благо каждого, и поэтому использование ими методов принуждения можно оправдать, в то время как подобные же методы со стороны реакционеров, служащих интересам относительного меньшинства, достойны осуждения. Все, что имеет значение, – это чистота мотивов. «Революция, – писал он, – не решается голосованием… Репрессии остаются необходимым средством подчинить себе волю противной стороны». Даже оказавшись в теснимой со всех сторон оппозиции и став главной мишенью сталинского гнева, Троцкий не отрекся от этих идей.

В радикализме порывов Троцкого не может быть никаких сомнений. В этом заключалась сама суть трагедии как лично Троцкого, так и, что более важно, всей России. Страна оказалась теперь в руках непреклонных марксистов, которые не остановятся ни перед чем ради удержания власти и навязывания своей идеологии. В «Терроризме и коммунизме» Троцкий доказывал, что любые решения партии следует понимать как мотивированные исключительно ее преданностью делу рабочего класса. Ради революции возможно все. Для ее защиты не запрещено ничего.

Терроризм тоже можно было использовать во имя революции. «Устрашение есть могущественное средство политики… – писал Троцкий из своего бронепоезда в 1920 г. – Война, как и революция, основана на устрашении. Победоносная война истребляет по общему правилу лишь незначительную часть побежденной армии, устрашая остальных, сламывая их волю. Так же действует революция: она убивает единицы, устрашает тысячи». Цензура, бессудные казни, пытки, политические аресты и изгнание – все оправдано во имя построения социализма.

Было время, когда Троцкий с недоверием относился к ленинским методам, когда он понимал, что усиление контроля неизбежно приведет к диктатуре и краху. Однако теперь он вкусил власти. Как и Ленин, Троцкий мог быть равнодушен к страданиям людей, если те страдали во имя его марксистской веры. Анжелика Балабанова была его давним другом. Наблюдая за этой трансформацией, она не могла не отметить, что Троцкий был «неофитом, который своим рвением и пылом хотел превзойти самих большевиков, неофитом, который хотел заслужить прощение за множество преступлений против большевизма, совершенных им в прошлом, – став еще более непреклонным, более революционным, более большевистским, чем любой из большевиков». Жажда удержать власть завела большевистских лидеров в беспощадный, кровавый мир, который поглотит многих из них, и не в последнюю очередь самого Троцкого.

К весне 1921 г. Гражданская война закончилась. Но недовольство большевистскими методами продолжало будоражить страну. Голод, забастовки рабочих в городах и крестьянские бунты стали проблемами для ленинского режима. Экономика лежала в руинах, подорванная годами войны и революции, принудительными экспроприациями зерна ради обеспечения городов продовольствием и большевистскими экспериментами, включавшими использование натурального обмена и отмену денежного обращения. По окончании Гражданской войны популярность Троцкого была не той, на которую он, без сомнения, рассчитывал[28]. Те самые качества, которые способствовали его успеху на посту народного комиссара по военным делам, подорвали его популярность в партийных рядах. Благодаря своему интеллекту и красноречию Троцкий, обращаясь к любой толпе, полностью овладевал слушателями, но одновременно и производил впечатление демагога. Назрело недовольство его авторитарными методами, его тщеславием, его нередко резкими и высокомерными манерами, его конфликтами с другими партийными лидерами, такими как Сталин, по вопросам военной стратегии. Большевики воспринимали Французскую революцию как пример для своей собственной. Никогда не забывая о роли, сыгранной во Франции Наполеоном, они опасались, что Троцкий может воспользоваться своим престижем в армии для организации переворота. Троцкий лишь недавно присоединился к большевикам; в их глазах его принадлежность к государственному аппарату и армии выглядела более прочной, чем его связи с партией. На бумаге Троцкий оставался народным комиссаром по военным делам, но с окончанием Гражданской войны его политическое влияние пошло на убыль.

С тем же авторитарным подходом, к которому он привык в Красной армии, Троцкий занялся вопросами экономики. Он призвал к созданию трудовых армий, которые будут организовывать демобилизованных солдат для решения конкретных задач в промышленности и сельском хозяйстве. Он выступал против предоставления профсоюзам какой-либо самостоятельности, будучи убежден, что при коммунизме у рабочих не будет необходимости бороться за улучшение условий труда или отстаивать свои права. Рабочие и руководители предприятий одинаково заинтересованы в наращивании производства, с равной выгодой для всех. В марте 1920 г. Троцкий был назначен на пост народного комиссара путей сообщения, ответственного за состояние железных дорог. И на этой должности он опирался на жесткое централизованное планирование, применял драконовские меры для борьбы с прогулами и требовал, чтобы рабочие были готовы к неоплачиваемому труду в ходе субботников и воскресников.

Идеи Троцкого порождали протесты среди рабочих. В их поддержку высказался лидер меньшевиков Рафаил Абрамович. Выступая с речью на съезде профсоюзов в Москве, он сравнил милитаризацию труда Троцким с фараоновскими методами строительства пирамид. В ответ Троцкий прибег к доктринерской формуле, заявив, что Абрамович забывает о классовой природе государственной власти. «У нас, – напомнил ему Троцкий, – принуждение осуществляется рабоче-крестьянской властью во имя интересов трудящихся масс». Подобная риторика оттолкнула даже большевиков, таких как Михаил Томский и Григорий Зиновьев, которые выступили за то, чтобы разрешить профсоюзам отстаивать права рабочих. На стороне противников Троцкого в спор вмешался Ленин, обеспокоенный тем, что методы Троцкого и его резкая критика в адрес других руководителей партии подрывают ее единство.

Вскоре партия столкнулась с более серьезным кризисом. Кронштадтские матросы проявляли нарастающее недовольство все более жесткой диктатурой и бедственным положением крестьян. Чувствуя себя в безопасности на своем укрепленном острове, они подняли мятеж с требованиями демократических прав. В дерзкой прокламации они осудили Октябрьскую революцию как шаг к порабощению народа России:

Власть полицейского монархизма перешла в руки коммунистических проныр, принесших трудящимся вместо свободы постоянный страх перед камерой пыток ЧК… На протесты крестьян, которые нашли свое отражение в стихийных восстаниях, и протесты рабочих, побуждаемых к стачкам уже самими условиями своей жизни, они отвечали массовыми расстрелами и кровожадностью, оставившей далеко позади даже царских генералов.

Их воззвание было поддержано социалистами-революционерами внутри страны и эмигрантскими группами в Европе. Власти начали опасаться возобновления Гражданской войны. Ленин и Троцкий не могли признать, что претензии матросов справедливы. Вместо этого они заявили, что мятеж инспирирован французской контрразведкой и «эсеровско-черносотенными» идеями. Троцкий был направлен в Петроград для организации контратаки. Он немедленно призвал мятежников к капитуляции, в противном случае угрожая применением Красной армии. После того как ультиматум не возымел действия, он бросил на штурм крепости крупный отряд, шедший по льду Финского залива, но матросы артиллерийским огнем батарей и боевых кораблей пробили во льду большие полыньи, и красноармейцы, пытавшиеся наступать во время сильной метели, проваливались в них и сотнями шли на дно.

Красная армия перегруппировалась. 16 марта, чтобы успеть до наступления весенней оттепели, которая сделала бы крепость неприступной, на штурм Кронштадта по голому льду двинулись гораздо более крупные силы, насчитывавшие 50 000 бойцов. На этот раз их ждал успех. Мятеж был подавлен. Оставшихся в живых матросов провели маршем по улицам Петрограда. Впоследствии 2000 из них были расстреляны; многих других ждала более мучительная смерть в новом концентрационном лагере на Соловецких островах в Белом море.

Роль Троцкого в подавлении Кронштадтского мятежа преследовала его всю оставшуюся жизнь и стала пятном на его репутации. После этого не осталось никаких сомнений в его готовности убивать ради защиты революции. Он наравне с Лениным участвовал в сознательном искажении мотивов восставших, чтобы оправдать суровые меры по подавлению мятежа. Свою версию событий Троцкий не раз повторял и позднее. Оказавшись в изгнании, Троцкий изо всех сил старался уклониться от обсуждения этого эпизода. Он даже отрицал свое участие в атаке на крепость и последующих карательных мероприятиях, а его сторонники, желая обелить имя Троцкого, не признавали его роли в кронштадтских событиях и после его смерти. Никто из тех, кто был связан с Троцким, не был заинтересован в правде. Троцкий почти не упоминает о Кронштадте в своих мемуарах и посвятил ему одно-единственное предложение в книге о Сталине, где он пренебрежительно отзывается о матросах как о «нескольких подозрительных анархистах и эсерах», которые «подогревали мятеж горстки реакционных крестьян и солдат».

Кронштадтские события произошли во время X съезда партии. На фоне многочисленных выступлений рабочих, крестьян и матросов Ленин предпринял два важных шага. Понимая, что нужно отказываться от военного коммунизма и возрождать экономику, Ленин инициировал Новую экономическую политику (НЭП) – серию реформ, позволявших возвращение к капиталистическим методам. Кроме того, Ленин столкнулся с критикой со стороны некоторых фракций внутри партии. «Рабочая оппозиция» во главе с Александрой Коллонтай выступала против привилегий, которыми партия наделила саму себя, и призывала к расширению демократии – как внутри партии, так и в обществе в целом. Коллонтай и ее союзники хотели бросить вызов бюрократической элите, которая все больше сосредоточивала в своих руках управление страной. Ленин не желал и слышать ни о чем подобном. Он настаивал на прекращении в партии фракционной борьбы, на объявлении незаконным организации оппозиции официальному курсу. Его предложение было принято подавляющим большинством – судьбоносное решение, которое поддержал и Троцкий. Оно не только прекратило свободную дискуссию внутри партии, но и привело к созданию поста генерального секретаря, задачей которого было следить за соблюдением партийной дисциплины и вербовать новых, преданных руководству членов. На этот пост в апреле 1922 г. Ленин провел Иосифа Сталина. В тот момент Сталин был мало кому известен, но всего за год он, пользуясь своей должностью, смог обеспечить себе полный контроль над партией.

Время от времени Троцкий участвовал и в жестком подавлении культурной жизни. Летом 1922 г. с его одобрения в изгнание было отправлено более 200 ведущих интеллектуалов. Их заклеймили контрреволюционерами и выслали из страны на двух кораблях. Ленин планировал этот шаг в течение нескольких месяцев: большевиков все сильнее беспокоило то, какой пример подают поэты, писатели и философы, открыто высказывающие мысли о свободе личности и публикующие независимые журналы, в особенности в Петрограде. Отдельные мыслители, такие как Николай Бердяев и Семен Франк, исполненные чувства христианского гуманизма, задумывались об альтернативном пути, пролегающем где-то между крайностями российского самодержавия и большевистской идеологии, по которому страна могла бы двигаться вперед. Большевики, однако, не допускали и мысли о терпимом отношении к подобным подрывным идеям. Как объяснял в интервью американской журналистке Луизе Брайант сам Троцкий, «те элементы, которые мы высылаем или будем высылать [за границу], сами по себе политически ничтожны. Но они потенциальное орудие в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений… все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага. И мы будем вынуждены расстрелять их по законам войны». По мнению Троцкого, эти интеллектуалы были не чем иным, как пятой колонной. Тем самым он пытался внушить Брайант мысль, что их изгнание является актом милосердия, и побуждал ее выступить в защиту большевиков в западной прессе.

В реальности большевики прекрасно понимали те ценности, которые олицетворяли эти интеллектуалы, и опасались их. Ленин и Троцкий были выходцами из той же социальной и культурной среды, но их радикальное утопическое мировоззрение резко отделило их от тех, кто остался предан индивидуальному творчеству и интеллектуальному вольнодумству. Именно такие идеалы питали оппозицию царю, и Ленин с Троцким не могли допустить, чтобы этот конкурирующий набор ценностей оказался препятствием для антигуманных большевистских догм. Их экстремистская идеология была предательством той моральной традиции, которая породила их самих.

Хотя Троцкий был по-настоящему искушенным знатоком литературы, он не гнушался использовать в полемике поверхностные марксистские аргументы. В 1922 г. твердолобые критики-марксисты оттачивали свои перья на поэтессе Анне Ахматовой. Она снискала признание в качестве одного из самых талантливых поэтов страны, и даже «Правда» посвятила ей благосклонную статью, несмотря на то что ее стихи были лишены политического содержания и описывали мир личных эмоций. Троцкий не преминул вмешаться в этот спор. В книге «Литература и революция» он избрал своими мишенями Ахматову и Марину Цветаеву – еще одну поэтессу, чьи стихи получили широкое признание в литературной среде:

С недоумением читаешь большинство наших стихотворных сборников, особенно женских, – вот уж поистине где без бога ни до порога. Лирический круг Ахматовой [и] Цветаевой… очень мал. Он охватывает… непременно бога – без особых примет. Это очень удобное и портативное третье лицо, вполне комнатного воспитания, друг дома, выполняющий время от времени обязанности врача по женским недомоганиям. Как этот не молодой уже персонаж, обремененный личными, нередко весьма хлопотливыми поручениями Ахматовой, Цветаевой и других, умудряется еще в свободные часы заведовать судьбами вселенной – это просто-таки уму не постижимо.

Нужно отдать должное Троцкому – он, по крайней мере, в теории выступал за недоктринерский подход к цензуре. Как он пишет в «Литературе и революции», «без упругой атмосферы сочувствия вокруг себя искусство не может ни жить, ни развиваться». В чаще всего цитируемом отрывке из этой книги он призывает к терпимости:

Пути свои искусство должно проделать на собственных ногах. Методы марксизма – не методы искусства. Партия руководит пролетариатом, но не историческим процессом. Есть области, где партия руководит непосредственно и повелительно. Есть области, где она контролирует и содействует. Есть области, где она только содействует. Есть, наконец, области, где она только ориентируется. Область искусства не такая, где партия призвана командовать.

Тем не менее, по мнению Троцкого, политические соображения могли перевешивать художественные воззрения. Нельзя терпеть искусство, выступающее против революции, – принцип, который разные цензоры интерпретировали по-разному. Для Троцкого речь шла о «бдительной революционной цензуре» – «чуждой кружкового злопыхательства», но все же цензуре.

Книга «Литература и революция» знаменита еще и тем, что в ней Троцкий описал свое утопическое видение культурной жизни при коммунизме:

Искусства – словесное, театральное, изобразительное, музыкальное, архитектурное – дадут этому процессу прекрасную форму. Вернее сказать: та оболочка, в которую будет облекать себя процесс культурного строительства и самовоспитания коммунистического человека, разовьет до предельной мощности все жизненные элементы нынешних искусств. Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины[29].

В 1923 г., пока влияние Сталина неуклонно росло, Троцкий продолжал писать на самые разные темы. Страна наслаждалась плодами более свободной атмосферы, созданной НЭПом. Троцкий, как и другие лидеры большевиков, был уверен, что настало время четко обозначить необходимость культурных и социальных изменений, которыми должно сопровождаться политическое преобразование страны. В сборнике статей «Вопросы быта» Троцкий исследовал проблему социального равенства женщин в эпоху кризиса семейных отношений. В послереволюционном обществе необходимо было восстанавливать инфраструктуру страны, повышать грамотность, «понижать себестоимость сапога на советской фабрике, бороться с грязью, ловить мошенников, проводить электрические провода в деревню». Его идеи бурно обсуждались, о них спорили, но, оглядываясь на 1923 г. – период, когда Ленин медленно угасал, а Сталин постепенно захватывал бразды правления, – можно заметить, что Троцкий был занят второстепенными проблемами, пока решалась судьба страны и его личное будущее.

После стольких лет воинственной риторики в адрес Ленина теперь Троцкий был готов осыпать его похвалами. Его восхищение было искренним. К 22 апреля 1920 г., когда Ленину исполнилось 50, Троцкий написал панегирик, опубликованный на первой полосе «Правды». В его высокопарном языке предвосхищен культ, который позднее сложится вокруг имени вождя революции:

Ясная научная система – материалистическая диалектика – необходима для действия того исторического размаха, какой выпал на долю Ленина, необходима, но недостаточна. Тут нужна еще та подспудная творческая сила, которую мы называем интуицией: способность на лету оценивать явления, отделять существенное и важное от шелухи и пустяков, заполнять воображением недостающие части картины, додумывать за других, и прежде всего за врагов, сочетать все это воедино и наносить удар одновременно с тем, как в голове складывается «формула» удара. Это – интуиция действия… Его научные работы только подготовка к действию. Если бы он не опубликовал в прошлом ни одной книги, он навсегда вошел бы в историю таким, каким входит теперь: вождем пролетарской революции, основателем III Интернационала.

Но у партии была долгая память. Прошлые споры не могли быть преданы забвению. В декабре 1921 г. одно любопытное происшествие выявило растущую уязвимость позиции Троцкого.

Партийные историки наткнулись на документы, относящиеся к старой полемике Троцкого с большевиками, включая его злобные нападки на Ленина. В частности, в одном письме, которое Троцкий в 1913 г. отправил Николаю Чхеидзе, о Ленине говорится как о мастере и разжигателе склок, «эксплуататоре всякой отсталости в русском рабочем движении». Архивариус партии Михаил Ольминский из уважения к Троцкому спросил его, можно ли опубликовать этот материал. В ответном письме Троцкий высказался против публикации, пояснив, что копаться в старых и забытых спорах не имеет смысла. Материал был скрыт от широкой общественности, но негласно продолжал передаваться из рук в руки, напоминая старым большевикам о том, что еще не так давно Троцкий был убежденным противником Ленина. Сталин привлекал в партию новых членов, которые не могли разбираться в прежних спорах социал-демократов друг с другом, и образ Троцкого как человека постороннего, который неоднократно критиковал Ленина, подорвал его репутацию в непрерывно растущей организации.

Троцкий не понимал, в какой мере его собственная позиция зависит от состояния здоровья Ленина. В мае 1922 г., когда Ленин перенес свой первый инсульт, ему было всего 52 года. Какое-то время после удара у Ленина наблюдался паралич правой половины тела. Целых три дня Троцкий даже не знал о болезни Ленина, пока Бухарин не разыскал его и не сообщил ему эту новость. «Это не могло быть случайно, – писал Троцкий годы спустя. – Те, которые давно готовились стать моими противниками, в первую голову Сталин, стремились выиграть время». Процесс выздоровления занял несколько месяцев, но не успел Ленин полностью восстановить силы, как последовали новые инсульты. Сталин в своей роли генерального секретаря контролировал доступ к Ленину и тщательно следил за его лечением. Кроме того, Ленин доверительно общался с ним и время от времени просил найти для него яд, чтобы он мог избежать долгой изнурительной болезни. Сталин, а также объединившиеся с ним Каменев и Зиновьев, искали способ завладеть преимуществом, подготовиться к кончине Ленина и помешать приходу Троцкого к власти.

Пока Сталин наращивал свое влияние внутри партии, Троцкий вел себя со странной пассивностью, не замечая, что другие уже вступили в борьбу за лидерство после неизбежной смерти Ленина. Историки продолжают спорить о личном отношении Ленина к Троцкому и Сталину. Конечно, были времена, когда Ленин покровительствовал Троцкому, возможно, даже видя в нем своего преемника. В апреле 1922 г., например, Ленин выдвинул Троцкого на пост заместителя председателя Совнаркома (Сталин стал генеральным секретарем партии неделей раньше). Но Троцкий отказался от этого предложения, будучи уверен, что такая должность, сама по себе дающая мало власти и пересекающаяся в смысле полномочий как с правительственными, так и с партийными органами, не обеспечит ему сколько-нибудь значительного влияния. Как он выражался в то время, «каждый нарком исполняет слишком много обязанностей, а каждую обязанность исполняет слишком много наркомов». Бюрократия стремительно разрасталась, отодвигая Троцкого все дальше на периферию. В тот год Ленин несколько раз повторял свое предложение, но Троцкий каждый раз отказывался. Надеялся ли Ленин уравновесить явное могущество партии, поручив Троцкому руководить правительством? Возможно. Но после окончания Гражданской войны Троцкий так и не занял официальной должности, которая могла бы сравниться по престижу и влиянию с тем положением, которое он когда-то занимал. Он был одним из ведущих литературных критиков страны. Он читал лекции по экономике. Он способствовал первоначальным дипломатическим успехам Советской России, помогая налаживать политические и военные связи с Германией, а также возобновить выгодные контакты с Великобританией. В глазах общественности страной продолжали руководить Ленин и Троцкий. Сам Сталин позднее признавал, что Троцкий был в стране самой популярной фигурой после Ленина.

Но почва медленно уходила у него из-под ног. Сталин, став генеральным секретарем, сразу же начал политические маневры с целью получить статус преемника Ленина. Он всегда держал Троцкого в поле зрения, но сам Троцкий не стремился к власти. Сторонники могли считать это признаком принципиальности, свидетельством отсутствия у него бонапартистских амбиций. Однако это могло быть и разновидностью высокомерия, отражением веры Троцкого в то, что его заслуги как революционера и военачальника являются гарантией того, что, когда придет время, он будет неизбежно признан единственно возможным преемником Ленина. Он был готов принять власть, но не был готов драться за нее. Это делало его малоприспособленным к предстоящей борьбе. Налицо был трагический контраст между блестящим стратегическим даром, проявленным Троцким в 1905 и 1917 гг., и стратегическими и тактическими ошибками, допущенными им за долгие месяцы болезни Ленина. На каждом повороте, даже когда преимущество было на его стороне, он действовал с недостаточной целеустремленностью. Каждый ошибочный шаг делал его все более уязвимым. Годы спустя в своих мемуарах Троцкий попытался объяснить собственную нерешительность. «Мое выступление могло быть понято, вернее сказать, изображено как моя личная борьба за место Ленина в партии и государстве. Я не мог без внутреннего содрогания думать об этом». Но на кону стояло больше, чем то, каким будет место Троцкого в истории. Он достаточно хорошо знал Сталина, чтобы понимать, что под угрозой судьба революции. Однако ему так и не удалось найти в себе решимость встать на ее защиту.

Кроме, того, Троцкий был загипнотизирован собственным пониманием марксизма. Судьбу революций определяют социальные силы – массы. Сталину подобные теории были не интересны – он хотел, чтобы рычаги власти оказались в его руках. Это означало, что нужно незаметно взять под свой контроль партийный аппарат, а затем в нужный момент использовать его в своих интересах[30]. Сталинская стратегия не укладывалась в теорию власти, которой придерживался Троцкий. Есть определенная историческая ирония в том, что в 1917 г. Троцкий, вопреки своей интеллектуальной приверженности ортодоксально-марксистской теории революции, организовал захват мостов и правительственных учреждений, потому что именно так можно было получить контроль над Петроградом. Но когда Сталин брал под контроль партию, Троцкий не осознавал, что происходит, пока не стало слишком поздно. Он казался совершенно беспомощным. Ужасающий, почти непостижимый парадокс его жизни заключается в том, что человек, чье имя и присутствие сотрясали стены высших государственных учреждений, оказался политически наивным и беззащитным перед махинациями Сталина. Такой авторитет как Милован Джилас, знаменитый югославский марксист-диссидент, дал собственную суровую оценку фундаментальной слабости Троцкого как политика: «Замечательный оратор, писатель утонченного стиля, разящий полемист, человек широкой культуры, умница, Троцкий был лишен единственного: чувства действительности»[31]. В случае Троцкого его слепота относительно происходивших вокруг него событий содержала в себе элемент самообмана и способствовала его падению.

На протяжении зимы 1922–1923 г. отношение Ленина к обоим этим людям оставалось переменчивым. Понимая, что силы покидают его, Ленин все сильнее беспокоился по поводу передачи власти. В декабре он начал составлять свое политическое завещание. В тексте, оформленном как письмо к съезду партии, он рассматривает кандидатуры возможных преемников – среди них были ветераны большевистского движения Зиновьев и Каменев, Пятаков и Бухарин, а также Сталин и Троцкий – и находит, что у каждого из них есть те или иные недостатки. Чувствуя, что в любом значимом политическом споре Троцкий и Сталин, скорее всего, окажутся во главе противоборствующих группировок, Ленин не хочет отдавать явного предпочтения ни одному из них в надежде избежать решительного раскола в рядах партии.

Товарищ Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, товарищ Троцкий… отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем Ц.К., но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

В тайне от Ленина одна из его секретарш передала копию письма Сталину, который приказал ей уничтожить текст. Но в сейфе у Ленина остались копии.

Спустя десять дней Ленин решил вернуться к этому вопросу. Он добавил в текст еще один абзац, в котором на этот раз избрал своей мишенью конкретно Сталина, призвав к его смещению:

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от товарища Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.

Ленин принял решение. Желая во что бы то ни стало обуздать власть Сталина, Ленин вызвал к себе Троцкого и убедил его выступить на XII съезде партии с критикой авторитарных методов Сталина в Грузии. Советская Россия заняла Грузию в 1921 г., оттеснив от власти популярное в стране меньшевистское правительство. Но Сталин пошел еще дальше, проведя среди грузинских большевиков до такой степени произвольную чистку, что возмутился даже Ленин. Более того, Сталин предлагал настолько сильно сосредоточить власть в руках центрального правительства, что новый Союз Советских Социалистических Республик своим отказом признавать права национальных меньшинств начинал напоминать старую административную структуру царской России – «тюрьмы народов».

Ленин теперь с подозрением относился к моральному облику Сталина и был возмущен личным оскорблением, которое Сталин нанес его жене, Надежде Крупской, когда та собирала сведения о событиях в Грузии. Ленин надиктовал Сталину письмо с угрозой «порвать между нами отношения». Оценивая события в ретроспективе, можно сказать, что это был потенциально поворотный момент: последующая история Советского Союза могла пойти в совершенно ином направлении. Но Троцкий не вступил в схватку со Сталиным, как того хотел Ленин. Удовлетворившись тем, что они с Лениным сошлись во мнениях, и будучи уверенным, что Сталин примет любые его условия, Троцкий всего лишь попросил того изменить текст своего выступления на съезде, словесно успокоив грузин и выразив свое неприятие великорусского шовинизма. Его великодушие по отношению к Сталину этим не ограничилось. Троцкий имел в своем распоряжении заметки Ленина о грузинском деле, и, если бы он поделился ими с партией, это сильно подорвало бы претензии Сталина на роль ленинского преемника. Но и на этот раз Троцкий не смог сполна воспользоваться своим преимуществом: он предоставил Политбюро решать, что делать дальше. И личное письмо Ленина Сталину, и его заметки о грузинском деле оставались неизвестными широким кругам в партии до самого 1956 г., когда с критикой Сталина выступил Никита Хрущев. Ленин предостерегал Троцкого от заключения со Сталиным «гнилых компромиссов», что бы тот ни предлагал. Но именно так Троцкий и поступил. Что же касалось политического завещания, его зачитали избранным руководителям партии, но не распространили среди всех делегатов: Сталину был нанесен лишь ограниченный ущерб.

Поразительно пассивное поведение Троцкого давно вызывало споры среди тех, кто наблюдал за его карьерой. Даже его близкий друг Адольф Иоффе упрекал Троцкого в робости в тот момент, когда ситуация требовала агрессивного стремления к власти – такого, которое могло бы сравниться со сталинским. В 1927 г. Иоффе застрелился – отчасти из-за отчаяния, охватившего его после исключения Троцкого из партии. В своей предсмертной записке Иоффе писал Троцкому: «Я всегда считал, что вам недостает ленинской непреклонности, неуступчивости». Троцкий уступил, и Иоффе был тому свидетелем.

Но он не уступил окончательно. Осенью 1923 г. Троцкий и десятки его сторонников, назвавших себя левой оппозицией, попытались бросить вызов Каменеву, Зиновьеву и Сталину. В письме Троцкого и в последующем заявлении, подписанном 46 руководящими работниками партии, они призывали к расширению внутрипартийной демократии, развороту далеко зашедшего процесса бюрократизации партии и более радикальным экономическим преобразованиям. Троцкому даже удалось развернуто изложить свои взгляды в одном из декабрьских номеров «Правды» в тщетной надежде преодолеть растущее влияние своих противников. Но у него заканчивались и варианты действий, и время.

21 января 1924 г. умер Ленин. Это был понедельник. Троцкий находился по пути на юг, в Сухум, где надеялся поправить здоровье после рецидивов лихорадки, мучавших его на протяжении трех месяцев после утиной охоты в холодном болоте. Сталин проинформировал Троцкого о смерти Ленина и, кроме того, сообщил, что похороны состоятся в субботу, не оставив Троцкому возможности вовремя вернуться в Москву. Троцкий не ощущал острой политической необходимости срочно мчаться обратно и не придал «высшего значения» своему присутствию на похоронах. Он отказался просить о чрезвычайных мерах, не потребовав вызвать специальный поезд или расчистить пути дальше к северу от снега. На самом деле похороны состоялись только в воскресенье, днем позже, и это означало, что Троцкий вполне мог на них успеть. В тот момент он уже находился в Сухуме, «лежа под одеялами на веранде санаториума», как он писал другу в 1939 г. «Частая стрельба пачками шла где-то внизу, со стороны моря. Это был салют Сухума вождю, которого в этот час хоронили в Москве».

Как он писал в «Моей жизни», высокая температура «парализовала меня в наиболее критические моменты и являлась надежным союзником моих противников». Врачи так и не смогли поставить ему окончательный диагноз; иногда они полагали, что это приступы малярии. Но и сам Троцкий признавал, что эти приступы приходились на «наиболее критические моменты», и это укрепляет подозрения, что симптомы были вызваны психологической уязвимостью, а не инфекцией. Сразу после смерти Ленина, когда борьба за власть стала открытой, Троцкому не удалось собраться с силами и отстоять свое место на Красной площади. Годы спустя он признавал, что «самый факт моего отсутствия на траурном чествовании произвел на многих друзей тяжелое впечатление». Его физическая слабость и политическая нерешительность в сочетании с коварством Сталина подорвали его положение в стране.

К моменту смерти Ленина Сталин, Каменев и Зиновьев уже были самыми заметными лидерами в Кремле. Троцкий был оттеснен на второй план. Он не просто потерпел поражение. Он был обречен.

ГЛАВА 5

Не у власти

На момент смерти Ленина вопрос о преемнике не был решен. Каменев и Зиновьев оставались союзниками Сталина, но оба смотрели на него свысока. Они были полны решимости помешать Троцкому прийти к власти и верили, что их собственный авторитет среди большевиков станет гарантией их господствующего положения. В конце концов, Каменев управлял Москвой, а Зиновьев возглавлял Ленинград и был председателем исполкома Коминтерна[32].

Троцкий знал, что сам он не пользуется широкой поддержкой внутри партии. На партийной конференции всего за несколько дней до смерти Ленина его взгляды были осуждены как «мелкобуржуазный уклон» и «прямой отход от ленинизма». Надеясь восстановить собственное влияние, он произнес на XIII съезде РКП (б), состоявшемся в мае 1924 г., настоящую клятву верности: «Я никогда не признавал и не признаю свободы партийных группировок, ибо группировка есть в данных исторических условиях только другое наименование фракции». Затем Троцкий попытался снискать расположение партии, которая менялась у него на глазах: «Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач… Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала». Боясь оказаться отвергнутым и попав в расставленную им самим западню – режим, контролируемый одной всесильной политической партией, – Троцкий был теперь вынужден состязаться за власть внутри системы, в которой его престиж стремительно таял.

Он искал способ обосновать свои претензии на ленинское наследие. Осенью 1924 г. он опубликовал статью «Уроки Октября». Желая во что бы то ни стало восстановить принадлежащее ему по праву место в истории, он в описании своей роли в большевистском перевороте представлял себя главным соратником Ленина. Он также подчеркивал ошибки Каменева и Зиновьева, которые дважды крупно разочаровали Ленина: весной 1917 г., поддержав Временное правительство, и осенью, выступив против вооруженного восстания. Сам Ленин призывал партию забыть их прегрешения. Но Троцкий – то ли из уважения к исторической правде, то ли ради сведения счетов – поставил их обоих в затруднительное положение. Его тактика бумерангом ударила по нему самому. Если Троцкий готов был раскапывать ошибки своих соперников, вряд ли ему стоило ожидать, что они не доберутся до его собственных.

Сталин сполна воспользовался той возможностью, которую ему предоставил Троцкий. Он организовал серию атак на «Уроки Октября», прибегнув к искажениям исторической правды, позднее вылившимся в полномасштабное наступление на нее: это, мол, Сталин, а не Троцкий стоял во главе всего военного планирования большевиков; это Сталин, а не Троцкий направлял вооруженные отряды, захватившие Зимний дворец. Сталин публично заявил: «Разговоры об особой роли товарища Троцкого есть легенда, распространяемая услужливыми “партийными” кумушками».

В «Уроках Октября» Троцкий утверждал, что ключевым критерием при оценке большевистских заслуг любого партийца является его поведение в 1917 г. Никто не работал тогда с Лениным так тесно, как он. Чтобы опровергнуть претензии Троцкого, Сталин с союзниками вытащили на свет все разногласия Троцкого с Лениным с 1903 г. и до 1918-го, когда они спорили о Брестском мире, и даже до 1920-го, когда они разошлись в вопросе о роли профсоюзов. Сталинская аргументация была убедительной: никто не спорил с Лениным так, как Троцкий; никто не оскорблял Ленина так, как Троцкий; следовательно, никто не предавал Ленина так, как Троцкий.

В своих воспоминаниях Троцкий описывал стратегию Сталина как пример явных «измышлений», посредством которых его разногласия с Лениным раздувались «до астрономических размеров». Когда Ленин и Троцкий приказали ВРК взять под контроль Петроград, Троцкий заметил Ленину, что необходимо вести подробную запись событий революции, чтобы избежать позднейших искажений. Тот прозорливо ответил: «Все равно будут врать без конца». Ленин был прав, но и он не предвидел, что организатором этой кампании лжи станет человек из их собственного окружения.

В 1925 г., на следующий год после смерти Ленина, Каменев опубликовал сборник материалов, посвященный спорам Троцкого с Лениным. Письма и статьи сами по себе были подлинными, но подбор был сделан так, чтобы подорвать уважение к Троцкому, особенно среди новых членов партии, которым недоставало исторической памяти. В то время численность членов Коммунистической партии составляла около 400 000 человек, и больше половины из них вступили в ее ряды в период с 1920 по 1924 г.

В чаще всего цитируемом письме, отправленном грузинскому меньшевику Николаю Чхеидзе в январе 1913 г. – вскоре после того, как Ленин реквизировал название «Правда» для своей собственной газеты, – находившийся тогда в Вене Троцкий заявлял, что «все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения».

Годы спустя Троцкий с иронией охарактеризовал это письмо как «извлеченное из мусорной кучи эмигрантских дрязг… для просвещения молодых членов партии». Но оно тем не менее вынудило его оправдываться. Он тщетно пытался притупить эффект, произведенный этой публикацией. Содержание письма, признавал он, «не может не произвести самого тяжкого впечатления на каждого члена партии, в особенности же на такого, который не прошел через испытания довоенной фракционной борьбы в условиях эмиграции». Правда, при этом он оговаривался, что теперь «такие цитаты звучат для моего уха не менее дико, чем для уха каждого другого члена партии».

Этот эпизод поспособствовал политической изоляции Троцкого как раз в тот момент, когда Сталин был на подъеме. Троцкий не мог и далее оставаться на посту народного комиссара по военным делам; в январе 1925 г. он подал в отставку. Однако Зиновьев этим не удовлетворился и потребовал исключить Троцкого из партии – шаг, который показался Сталину слишком радикальным и преждевременным, так что он отказался его поддержать. Проявляя такое снисхождение, Сталин сказал: «Метод отсечения, метод пускания крови… – опасен, заразителен, сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, – кто же у нас останется в партии?» (Сталин умел быть терпеливым и не торопился сделать так, чтобы его предостережение оказалось пророческим.) Ни Каменев, ни Зиновьев не смогли воспользоваться усиливавшейся политической изоляцией Троцкого. Они по-прежнему находились в альянсе со Сталиным, но теперь к ним присоединился Николай Бухарин. Он выдвинул теоретическое обоснование НЭПа, а также программу постепенного экономического развития в рамках смешанной системы частной собственности и государственного контроля. Эта программа отвечала ожиданиям страны, пережившей годы нищеты и неурядиц. Поддержанная Сталиным, она в свою очередь укрепляла его образ умеренного партийного лидера.

Затем Сталин бросил Троцкому еще один идеологический вызов. В конце 1924 г. он стал продвигать идею «социализма в отдельно взятой стране». Это противоречило давнему убеждению Троцкого – убеждению, которое разделял и Ленин, – что революция не сможет выжить без поддержки новых социалистических государств в Европе. И на этот раз Троцкий оказался на зыбкой почве. После того как революционная волна схлынула без каких-либо признаков нового подъема, он не мог более убедительно ссылаться на неизбежность революции в Западной Европе. Сталин выступил с противоположными аргументами. После долгих лет неурядиц страна нуждалась в стабильности. После долгих лет войны и революции страна нуждалась в мире. А Троцкий выступает за перманентную революцию, как будто Советский Союз не может стоять на собственных ногах без помощи внешних сил. Отрицая возможность построения социализма в отдельно взятой стране, Троцкий, по сути, ставил под сомнение дееспособность советского пролетариата. Лозунг о «социализме в отдельно взятой стране» превратился в клич патриотов, а призывы к «перманентной революции» стали восприниматься как радикальный и безответственный авантюризм. В глазах партии Троцкий теперь выглядел человеком, попавшим в ловушку безнадежно оптимистичной веры в революцию. Страна хотела мира; Троцкий предлагал ей славу.

Аргументы как Троцкого, так и Сталина отражали безвыходное положение, в котором находился Советский Союз. По сравнению со странами Западной Европы он оставался бедным, экономически слаборазвитым государством. Пролетариату удалось овладеть государственной властью, но до построения социалистической системы сельскохозяйственного и промышленного производства предстояло пройти еще очень долгий путь. Троцкий, как и Ленин, твердо верил в то, что революция в России станет искрой, которая зажжет костры таких же восстаний в других странах. Но этого не случилось, и сталинская идея, что социализм можно построить в пределах границ СССР, предложила альтернативный – и очень привлекательный для многих – путь вперед. Аргументы Сталина имели и еще одно преимущество: они позволили ему и на этот раз предстать в образе умеренной фигуры, чьи взгляды совпадали с ожиданиями всей страны. Ничто не предвещало тех радикальных мер, к которым он вскоре прибегнет для реализации своих планов.

Что более важно, Троцкий по-прежнему недооценивал Сталина. Для Троцкого Сталин оставался в революции фигурой маргинальной. Когда в 1930-е гг. Троцкий писал свою биографию Сталина, он провел систематический анализ истории партии – съездов, конференций, открытий и закрытий газет, подпольной переписки и встреч, – и все это для того, чтобы продемонстрировать, насколько скромной была роль Сталина в период с 1904 по 1917 г. Не без удовольствия Троцкий пренебрежительно списывал его со счетов как «выдающуюся посредственность». Сталин не был интеллектуалом, но он был мастером политических интриг; в сложившейся ситуации именно Троцкий оказался не в своей стихии. Его блестящие очерки и книги не приносили ему симпатий рядовых членов партии, в особенности новых, которые к моменту вступления в ее ряды уже прочно усваивали сталинские ценности. Как писал Троцкий в «Моей жизни», «аппарат все более явно открывал в Сталине наиболее крепкую кость от своих костей». При всем при том над Сталиным продолжала нависать тень завещания Ленина. Однако, и имея в своем распоряжении такой заряженный револьвер, Троцкий не смог заставить себя выстрелить в противника.

Его друг Макс Истмен, вернувшись в Нью-Йорк, в 1925 г. опубликовал краткое изложение событий, свидетелем которых он стал в Москве в предшествующие годы. Эта книга, вышедшая под заголовком «С тех пор, как умер Ленин» (Since Lenin Died), стала одним из первых описаний борьбы за власть и циничных нападок на репутацию Троцкого, дав беспристрастную оценку отсутствию у Троцкого способности «собирать вокруг себя людей». По просьбе Троцкого Истмен включил в текст и выдержки из завещания Ленина, надеясь привлечь к нему внимание мирового коммунистического движения. Но вскоре Троцкий отмежевался от книги Истмена под давлением Политбюро, заявив, что завещание – подделка. Он в очередной раз предпочел подчиниться и согласиться на унизительную публичную ложь, вместо того чтобы воспользоваться очевидным шансом.

Ради победы над Троцким Сталин обращался и к антисемитским предрассудкам. В 1917 г. Троцкий опасался, что враги революции используют его происхождение для дискредитации большевиков. Но он никак не мог предвидеть того, как «Бронштейном» воспользуется Сталин. В марте 1926 г. Троцкий узнал, что партийные бюрократы пытаются очернить его с помощью антисемитских сплетен. В надежде, что в дело вмешается Бухарин, Троцкий обратился к нему с письмом, где рассказал о ведущейся против него «полу-закулисной борьбе со всяческими выходками и намеками», которая создавала впечатление, что «в Политбюро бузят жиды». Но рядовые коммунисты боялись сообщать в партийные органы о черносотенной агитации, «считая, что их, а не черносотенца выгонят». «Верно ли, – задавал Троцкий вопрос Бухарину, – возможно ли, что в нашей партии, в Москве, в рабочей ячейке, безнаказанно ведется гнусная клеветническая, с одной стороны, антисемитская, с другой, пропаганда?» Записка Троцкого хорошо передает его наивное изумление. Революция триумфально победила, самодержавие вместе с его предрассудками сброшено, но Троцкий так и не смог избавиться от клейма еврея. Что бы Бухарин ни думал об обращении Троцкого, он не стал ему отвечать.

Тем временем Сталин по-прежнему давил на Троцкого, мешая ему собирать вокруг себя своих сторонников. Приступы высокой температуры тоже продолжались. Весной 1926 г. Политбюро обсуждало вопрос о разрешении Троцкому выехать на лечение в Берлин. И партийное руководство, и органы безопасности высказались против, опасаясь либо нападения на Троцкого, либо попытки с его стороны сплотить противников Сталина в Европе. Мысль о принудительной высылке его из страны «тогда еще не осеняла полицейской головы Сталина», как писал Троцкий в «Моей жизни». Политбюро оставило вопрос на усмотрение Троцкого; посоветовавшись с друзьями, он выехал в Берлин вдвоем с женой, путешествуя по поддельным дипломатическим паспортам на имя некого украинского чиновника. Но лечение в Германии оказалось бесполезным. По настоянию хирурга Троцкий перенес операцию по удалению миндалин, которую он вспоминал как весьма неприятную процедуру: «лежа неподвижно на спине», ему приходилось «захлебываться собственной кровью». Но температура вновь то и дело подскакивала. Пока Троцкий восстанавливался после операции, полицейские сообщили ему о якобы готовившемся немецкими монархистами покушении. Клиника была оцеплена, и Троцкий был вынужден искать убежища в советском посольстве. Полиция так и не предоставила никаких доказательств своего заявления, и вскоре он покинул Берлин, гадая, существовал ли такой заговор на самом деле.

Звезда Троцкого уже закатилась, и теперь Сталин выталкивал на обочину Каменева и Зиновьева. География их влияния не могла перевесить сталинского могущества. К середине весны 1926 г. ни Каменев в Москве, ни Зиновьев в Ленинграде уже не занимали руководящих постов. Вскоре и тот и другой также расстались со своими позициями в Политбюро. Решившись, наконец, выступить против Сталина, они сформировали новый союз с Троцким – Объединенную оппозицию – в надежде подорвать положение генерального секретаря внутри партии.

События за рубежом подарили им неожиданный шанс. В мае 1926 г. в знак солидарности с бастующими шахтерами в Великобритании началась всеобщая стачка. Сталин и Политбюро высказались в поддержку Совета британских профсоюзов, что означало, что местная коммунистическая партия и ее сторонники также заняли такую позицию. Но Совет, напуганный эффективностью всеобщей стачки, через девять дней после ее начала призвал прекратить бастовать, так и не добившись сколько-нибудь существенных уступок со стороны владельцев шахт или правительства. Таким образом, для левого фланга стачка обернулась обескураживающей неудачей. Троцкий и Объединенная оппозиция обвинили Сталина в некомпетентном руководстве: поддержав чрезмерно склонных к компромиссу профсоюзных лидеров, Политбюро упустило хороший шанс добиться революционных перемен.

Еще один кризис разразился в 1926 и 1927 гг., когда Сталин осуществлял сложный политический маневр. После того как надежды на революцию в Европе растаяли, Кремль увидел возможность для революционного подъема в Азии. Господствующая в Китае партия националистов Гоминьдан под руководством Чан Кайши была не против альянса с гораздо более малочисленным и слабым коммунистическим движением. Сталин полагал, что Чан Кайши не станет атаковать своих коммунистических союзников. Он рекомендовал им объединить силы с националистами, будучи твердо уверенным в том, что позднее им удастся подорвать лидирующие позиции Чан Кайши внутри Гоминьдана. Троцкий, напротив, полагал, что коммунистам лучше оставаться независимыми от буржуазного политического движения – позиция, напоминавшая его критическое отношение к политике Кремля во время всеобщей стачки в Великобритании. Его обеспокоенность положением в Китае оказалась оправданной. Столкнувшись в апреле 1927 г. с попыткой своих союзников-коммунистов и руководимых ими рабочих взять под контроль Шанхай, превосходящие силы Чан Кайши вмешались и нанесли конкурентам сокрушительное поражение, закончившееся масштабной резней (Андре Мальро увековечил эти события в романе «Удел человеческий»). Несмотря на это, Кремль рекомендовал Коммунистической партии Китая оставаться в рядах Гоминьдана. Выяснилось, что внешняя политика Сталина смертоносна для других революционеров. Троцкий, всегда искавший возможности разоблачить некомпетентность Сталина и катастрофические результаты его курса, на этот раз не промолчал: он рассылал письма и прибегал к иным способам поднять этот вопрос в партии и Коминтерне. Однако теперь его сторонники уже вынуждены были ограничиваться проведением неформальных митингов на заводах, в частных квартирах и студенческих общежитиях. Возможно, Троцкий даже задумывался о создании новой, отдельной партии, которая могла бы соперничать со сталинской. Но все эти потуги ни к чему не привели.

Объединенная оппозиция продолжала пытаться подорвать позиции Сталина. Одной из ее инициатив стала попытка добиться публикации завещания Ленина в Советском Союзе. Когда это не удалось, именно Объединенная оппозиция (без сомнения, с согласия Троцкого) переправила полный текст завещания на Запад. 18 октября 1926 г. Макс Истмен первым опубликовал его в The New York Times. Не прошло и нескольких дней, как Сталин перешел в контрнаступление. Он заклеймил Объединенную оппозицию как «социал-демократический уклон» и потребовал от ее лидеров отречься от своих взглядов. Троцкого запугать не удалось. В присутствии членов Центрального комитета он осудил Сталина как «могильщика революции». В смятении и ярости Сталин покинул зал. На следующее утро Центральный комитет проголосовал за исключение Троцкого из состава Политбюро. Его друзья не скрывали своих опасений. Юрий Пятаков воскликнул: «Сталин никогда не простит ни его, ни его внуков и правнуков!» Это было пророческим предостережением, но в тот момент ни Троцкий, ни его жена не восприняли его всерьез.

К осени 1927 г. Троцкий, Каменев и Зиновьев вместе с сотнями своих сторонников оказались исключены из партии (по словам Троцкого, в 1927 г. Надежда Крупская сказала группе оппозиционеров, что, если бы Ленин был жив, он уже сидел бы в сталинской тюрьме). В том же году режиссер Сергей Эйзенштейн вывел карикатурный образ Троцкого в знаковом фильме о революции под названием «Октябрь». Он изобразил Троцкого изнеженным интеллектуалом, который мало влиял на разворачивавшиеся вокруг него события. Униженные Каменев и Зиновьев не могли дальше оставаться вне партии. Они отреклись от своих взглядов, умоляя Сталина восстановить их членство, и он удовлетворил их просьбу. Троцкого заставили освободить занимаемую им кремлевскую квартиру, но у Сталина было припасено для него еще более радикальное средство: высылка из Москвы в Среднюю Азию[33].

Троцкий и его семья так легко не сдались. Один из его сторонников, писатель и революционер Виктор Серж, навестил Троцкого накануне высылки:

Товарищи днем и ночью следили за улицей и домом, сами находясь под наблюдением агентов ГПУ… Старик [Троцкий] принял меня в маленькой комнате окнами во двор, где стояла лишь английская кровать и стол… В куртке с сильно потертой подкладкой, бодрый и высокий, с пышной, почти совсем седой шевелюрой и нездоровым цветом лица, он, как зверь в клетке, маялся беспокойной энергией. В соседней комнате снимали копии с посланий, только что им продиктованных; в столовой принимали товарищей со всех уголков страны, с которыми он торопливо разговаривал в перерывах между телефонными звонками. В любой момент всех могли арестовать. А что после ареста? Неизвестно, но мы спешили извлечь пользу из этих последних часов, ибо это воистину были последние часы.

Троцкому и его родным было велено выехать поздно вечером 16 января 1928 г. Тысячи сторонников, извещенные о времени отправления, столпились на железнодорожных путях перед поездом, который должен был его увезти. Режим отступил, и Троцкому сообщили по телефону, что высылка откладывается на два дня. Но уже на следующее утро к нему домой пришли вооруженные агенты ГПУ, застав его врасплох. Троцкий забаррикадировался в квартире, отказываясь подчиняться и вынудив посланную за ним группу ломать дверь. Один из агентов оказался бывшим военным, который в годы Гражданской войны служил у Троцкого телохранителем. Взволнованный и смущенный, он умолял Троцкого стрелять в него. Троцкий мог лишь успокоить и приободрить его, призвав выполнять свои обязанности. Сам он продолжал пассивное сопротивление. Он отказался одеваться, не оставив агентам иного выбора, кроме как самим натягивать на него одежду. Он отказался самостоятельно идти, вынудив их вынести его через дверь и дальше по лестнице на улицу. Они доставили Троцкого с семьей на Ярославский вокзал, а не на Казанский, где накануне вечером собирались его сторонники. Здесь Троцкий вновь отказался самостоятельно идти в вагон, и вновь вооруженный конвой нес его на руках. Сыновья были вместе с ним. Младший, Сергей, ударил по лицу одного из охранников. Старший, Лев, пытался предупредить железнодорожных рабочих, как будто они могли вмешаться или протестовать. Но никто не пошевелил и пальцем. В первый раз Троцкий попал в Москву молодым революционером в 1899 г. – по этапу из одесской тюрьмы в московскую, откуда их с женой затем отправили в Сибирь. Теперь история повторялась, но на этот раз в Москву он больше не вернется.

При царе Троцкий дважды испытал на себе прелести русской ссылки: бесконечная поездка на поезде далеко вглубь Сибири, неизвестность относительно пункта назначения и полицейский надзор. Но теперь его изгнание организовывала советская власть. Когда 18 января они доехали до Самары, Троцкий послал гневную телеграмму в штаб-квартиру органов безопасности в Москве:

Когда меня арестовывали в разных странах, то не прикрывались обманом. ГПУ же нагромождает путаницу и обманы. Мне было заявлено, что я еду в среду вечером. А захватили во вторник утром без вещей и необходимых лекарств. В письменном объявлении сказано было, что меня препровождают в г. Алма-Ата, а по пути изменили на Ташкент, откуда, очевидно, направят в более отдаленный пункт. Таким образом, еду с больной женой без белья, без лекарств и без надежды получить их вскоре.

Конвой, правда, проявил предупредительность и по дороге приобрел для него необходимые предметы одежды, полотенца и мыло. Первое время сыновья ехали с родителями, но Сергей, твердо настроенный закончить свое инженерное образование, вышел из поезда на первой от Москвы остановке и возвратился в столицу. Лев продолжил путь дальше. Доехав на поезде до Фрунзе, они потратили целую неделю, чтобы через горы, по глубокому снегу, на автобусе, грузовике, санях и пешком добраться до Алма-Аты – столицы советского Казахстана.

Именно здесь Троцкий провел свой последний год в СССР. Хотя он находился под пристальным надзором, режим еще не успел наладить систему полного контроля. Троцкий вел обширную переписку со своими сторонниками, многие из которых на тот момент находились в тяжелых условиях сибирской ссылки. Из их писем он узнавал, что его высылка сопровождалась сотнями, если не тысячами арестов. Группа троцкистов в Сибири описывала унизительные условия, царившие в тюрьмах и изоляторах: например, в помещение, рассчитанное на 25 заключенных, набили 52. С ними вместе сидели «контрреволюционеры, спекулянты, валютчики, контрабандисты, убийцы, шпионы, фальшивомонетчики, взяточники, бандиты, крупные и малые воры, оккультисты, растратчики». Троцкий как можно подробнее им отвечал, радуясь возможности обсудить экономическую политику страны, ее международные отношения и любые подробности внутрипартийных дискуссий.

Кроме того, он часто отправлял в Москву письменные протесты руководителям партии и органов безопасности, требуя изменить условия его проживания или сроки ссылки. Он не находился в тюрьме и не сталкивался с физическими истязаниями, но прекрасно ощущал то унижение, которому Сталин любил подвергать своих противников. В самом начале он с семьей проживал в гостинице, но там не было кухни, а у них не хватало средств, чтобы питаться в ресторане. «Условия тюремного заключения можно создать в Москве, незачем ссылать [на] 4 тысячи верст [ок. 4200 км]», – возмущался Троцкий в одной из телеграмм. Пробыв в Алма-Ате едва ли неделю, он отправил московским чиновникам требование, чтобы ему разрешили ходить на охоту за пределы узкого радиуса, определенного местными властями. Просьба была удовлетворена. Он предвкушал, как будет охотиться на самую разную дичь, «от перепела и стрепета до барса и тигра». Но тигры обитали слишком далеко, и он пообещал не пытаться их найти.

Его высылка в Алма-Ату, а затем в Турцию стала предвестием глубоких политических и психологических проблем, которые в дальнейшем определили всю его работу. В Алма-Ате Троцкий начал писать мемуары. Сталин позволил ему перевезти в Среднюю Азию свой архив; бумаги следовали за ним на грузовике в нескольких больших, неуклюжих деревянных ящиках. Но для его задач этих документов не хватало, и он обнаружил, что постоянно обращается к своей дочери Зинаиде, сыну Сергею и другим членам семьи, запрашивая у них книги, журналы, брошюры и газеты, в том числе труднодоступные. Оставшись без власти, в изоляции, Троцкий вложил всю свою громадную энергию в литературную деятельность. Но ему требовалась помощь, а он был не тем человеком, который жалеет окружающих, включая собственных детей.

В то же самое время они с женой старались сохранить семейную жизнь. Сын Лев по-прежнему жил с ними, помогая отцу после того, как двум его секретарям запретили остаться в Средней Азии. Из Ленинграда и Москвы приходило много писем и телеграмм с новостями о семейных делах, вопросами о здоровье и хинином для Натальи Седовой, у которой обнаружились симптомы малярии. Троцкий переписывался и с сестрой Ольгой, которая к тому времени развелась с Каменевым. У Ольги возникли трудности на работе, и, как намекают ее письма, их причиной была связь с братом-изгнанником. 20 февраля Зинаида прислала тревожную весть, касавшуюся ее младшей сестры Нины. «Заболела сильно Нинушка, у нее грипп в острой форме, и врач… подозревает, что наряду с гриппом имеется туберкулезный процесс. Рекомендует ей позаботиться о санатории. Когда она сможет выходить, она должна будет сделать рентгеновский снимок, чтобы установить действительное состояние своих легких». Собственная жизнь Зинаиды становилась все более неопределенной. Она потеряла работу преподавательницы из-за «опасений, что я буду внушать “троцкизм” севастопольским домашним хозяйкам… и воспитывать в духе “нео-меньшевизма” малолетних громил».

В мае того же года Троцкий обменялся письмами со своей первой женой Александрой Соколовской. Она написала ему из Ленинграда, где, живя рядом с дочерями, внимательно следила за новостями о нем. «Дорогой друг! – писала она. – Ты, надеюсь, знаешь, что мои все политические симпатии всегда совпадают с твоими». Недавно ее саму исключили из партии; в письме она описала состоявшийся при этом диалог. «Как, вы даже против исключения Троцкого?» – спрашивали ее. «Я знаю 30 лет Троцкого как самого пламенного революционера, – отвечала она. – [Он] всегда стоял на этой позиции и даже на одно мгновение не изменял ей». Соколовская знала, что он запросил у Зинаиды длинный список книг. Сама она уже отправила ему мемуары графа Витте, но у нее возникли трудности с поиском других книг о 1880–1890-х гг. Еще она просила его писать ей о жизни в Алма-Ате и выражала беспокойство, что он живет в малярийном регионе.

Нина уже два месяца болела «чем-то вроде малярии» – продолжает свое письмо Соколовская. Дважды она лежала в больнице, но окончательного диагноза все не было. Говоря о дочерях, Соколовская с отчаянием думает об их будущем. «Как они проживут на свете?» – спрашивает она Троцкого. Недавно она получила копии двух писем, которые Троцкий послал ей 30 лет назад, когда она находилась в одесской тюрьме. «И сразу они восстановили в памяти давно-давно прошедшие дни». Ее нежные чувства к нему очевидны. Троцкий ответил ей в том же месяце, чуть позже. Тон его письма был деловым, он не писал ничего об общих воспоминаниях. Ему нужны книги, так как он начинает работать над мемуарами. Она может слать ему книги на русском, французском, немецком или английском, а статьи или брошюры еще на нескольких языках, таких как итальянский или испанский, и даже на балканских языках. Он был благодарен за ее помощь, но не отвечал взаимностью на ее нежность. Через две недели Троцкий узнал, что Нина умерла в Ленинграде от туберкулеза. На похороны его не отпустили. После Нины остались сын и дочь; ее муж, Ман Невельсон, по-прежнему находился в сибирской ссылке.

В течение того года Сталин постепенно менял свою стратегию. В момент высылки Троцкого из Москвы Сталин по-прежнему находился в союзе с Бухариным, но с начала лета 1928 г. режим стал прибегать к радикальным мерам, результатом чего стал первый Пятилетний план, который включал в себя стремительную индустриализацию и – более зловеще – принудительную коллективизацию сельского хозяйства. Эта политика, ставшая известной как «левый поворот», выглядела более безжалостной версией планов самого Троцкого. Отказавшись от НЭПа, Сталин начал резкий рывок к экономической модернизации, осуществляемый за счет крестьянства.

Складывавшаяся политическая ситуация усугубляла личную трагедию Троцкого. Не все его сторонники проявляли стойкость. Находясь в изоляции в Алма-Ате, Троцкий узнавал о компромиссах прежних союзников и друзей. Юрий Пятаков, Владимир Антонов-Овсеенко, Карл Радек и Евгений Преображенский, среди прочих, приняли сталинский курс и покинули ряды оппозиции. Из Москвы и Харькова, а также из городов Сибири до него доходили известия о новых арестах. В июне группа московских троцкистов сообщила ему об арестах в столице «рабочих-большевиков». Они сетовали на уровень демократии в партии. «Насаждать демократию сверху и по приказу нельзя, – писали они ему. – Нужно основательно встряхнуть аппарат, выбросить из него не только пьяниц и взяточников… но и всех чиновников, оппортунистов… Далее… необходимо немедленно прекратить всякие репрессии, ссылки, аресты и пр.»

К осени режим начал ужесточать контроль за самим Троцким. С апреля по октябрь он разослал 800 политических писем и «около 550» телеграмм, а сам получил порядка 1000 писем и 700 телеграмм, «в большинстве коллективных». Каждое письмо копировалось и анализировалось органами безопасности, а затем для Сталина готовилось его краткое изложение. Власти не могли и далее терпеть наличие столь устойчивой связи между Троцким и его сторонниками. Письма и телеграммы, отправленные Троцким или адресованные ему, прекратили доставлять. Посредника, который тайком забирал и привозил почту, выявили и арестовали. Троцкому не терпелось узнавать новости от Зинаиды, но и ее письма до него не доходили. «Начиная с конца октября, – писала Седова другу, – мы оказались в почтовой блокаде. Конечно, на этом дело не остановится. Мы ждем чего-нибудь похуже». Сталин еще имел на них планы.

Он не мог больше терпеть присутствия Троцкого в Советском Союзе, но Политбюро тянуло с его высылкой из страны. На встрече в середине января три члена Политбюро проголосовали против высылки, а Бухарин, по некоторым свидетельствам, разрыдался, раскаиваясь за свое прежнее поведение по отношению к Троцкому. Возможно, он еще и испытывал нехорошие предчувствия относительно того, как Сталин поступит дальше – с Троцким, с ним самим, с любым из них. Вопреки их возражениям Сталину удалось протолкнуть свое решение. С постановлением о высылке за границу Троцкого ознакомили 20 января 1929 г. Он обвинялся в «контрреволюционной деятельности, выразившейся в организации нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против Советской власти».

Через два дня Троцкий, его жена и их сын Лев под вооруженным конвоем были посажены в автобус, который довез их до горного перевала Курдай. Из-за сильных снежных заносов группе выделили специальный трактор, который должен был провести через Курдай семь автомобилей. «Во время заносов, – пишет Троцкий в мемуарах, – на перевале замерзло семь человек и немалое число лошадей. Пришлось перегружаться в дровни». Чтобы преодолеть 30 километров, им потребовалось семь часов. Поездом они доехали до станции недалеко от Москвы, где, по настоянию Троцкого, к ним присоединились его младший сын и жена старшего. Троцкому сообщили, что его высылают в Константинополь. Он отказался подчиниться распоряжению, требуя, чтобы его отправили в Германию. По какой-то причине власти колебались, оставив его с семьей одних в железнодорожном вагоне на 12 дней и ночей, пока наверху решали, что делать дальше. Через регулярные промежутки времени высылаемым доставляли продукты и топливо, но выходить из поезда им не разрешалось. Они читали французские романы и курс русской истории Ключевского, играли в шахматы и получали газеты, сообщавшие им об арестах сотен троцкистов. Лишь 8 февраля чиновник сообщил Троцкому об отказе Германии его принять. Согласен он был или нет, но его отправляли в Турцию.

Поезду, который теперь сильно удлинился из-за более многочисленного конвоя, потребовалось два дня, чтобы отвезти их на юг, в Одессу, где Сергей простился с семьей и вернулся в Москву. Больше они его никогда не увидят. Их повезли прямо в порт, где они поднялись на борт парохода «Ильич», названного в честь Ленина. Чтобы пройти первую сотню километров по Черному морю, пароходу потребовалась помощь ледокола. Троцкий с женой и сыном Львом были единственными пассажирами, если не считать двоих сотрудников ГПУ, обеспечивавших их изоляцию.

Кремль твердо хранил молчание по поводу высылки Троцкого, а в западной прессе множились слухи. Коммунистические газеты Европы сообщали, что тот покидает страну добровольно, вероятно, с официальной или полуофициальной миссией и со значительным числом сопровождающих. Это была целенаправленная дезинформация. В конце января 1929 г. The New York Times начала сообщать о задержаниях сторонников Троцкого: началась настоящая «война против Троцкого», в ходе которой арестовывались «колеблющиеся, которые стояли на распутье»; их ожидала «строгая изоляция». Уолтер Дюранти, глава корпункта The New York Times в Москве, чьи репортажи из Советского Союза позднее стали мишенью уничтожительной критики за безоговорочное принятие им тезисов сталинской пропаганды, в статье на первой полосе газеты писал, что арестованные планировали разжечь гражданскую войну и организовали подпольную типографию. Троцкий к тому же, «по сообщениям, собрал целую армию на афганской границе» – абсолютно беспочвенное утверждение. По мнению Дюранти, Троцкий «в глазах всего мира был самым опасным смутьяном». В начале февраля Дюранти цитировал официальные заявления, что Троцкий распространял подрывные листовки и выстроил целую подпольную сеть для рассылки своих писем. Поэтому Сталин и принял решение отправить его в изгнание – точно так же, как Ленин ранее высылал из страны своих бывших коллег, таких как лидеры меньшевиков Юлий Мартов и Федор Дан. Всего через несколько дней The New York Times – вновь на первой полосе – сообщала, что во время «ужасной метели и урагана» на Черном море Троцкий пропал с корабля; его местонахождение остается «загадкой», и есть опасения (или надежды?), что он не доберется до пункта назначения живым[34].

Истина была гораздо более будничной. Режим никого не оповестил о своих планах, чтобы избежать таких же демонстраций, какие прошли в Москве, когда Троцкого отправляли в Алма-Ату. Кроме того, Сталин хотел сохранить свободу рук; он даже собирался выполнить просьбу Троцкого о высылке его в Германию, и лишь после того, как Германия отказала Троцкому в визе, его тайно вывезли в Турцию. По прибытии в Константинополь Троцкому вручили конверт с 1500 американских долларов – суммой оскорбительной для лидера революции и основателя Красной армии. Но Троцкий был практически нищ; он проглотил гордость и принял конверт. Оказавшись в Турции, он сразу же выразил протест против условий своей высылки, полагая, что Сталин и правительство Мустафы Кемаля Ататюрка вступили в сговор против него. Но турецкие государственные служащие предоставили ему гарантии безопасности и приветствовали его как гостя. Надеясь спасти революцию, которую он помог совершить, Троцкий намеревался сплотить вокруг себя единомышленников из числа радикалов и коммунистов на Западе. Он был уверен, что Сталина еще можно свергнуть.

ГЛАВА 6

В изгнании

С политической точки зрения Троцкий уже вышел в тираж, однако он продолжал приковывать к себе внимание. Образ изгнанного революционера, ближайшего соратника Ленина, завораживал столицы и правительственные канцелярии Европы.

Троцкий вернулся к стратегии, которая один раз уже привела его к успеху. Он создал вокруг себя новую сеть активных марксистов, таких же как он сам, чтобы с ее помощью бросить вызов наркомам в Кремле – точно так же, как когда-то они с Лениным вступили в схватку сначала с царем, а затем с Временным правительством. Однако сейчас Троцкому противостояла не разваливающаяся и потерявшая ориентиры монархия, а беспощадная машина, не понаслышке знающая, что такое заговор, и по факту имеющая тот же исторический опыт, что и сам Троцкий. На этот раз у небольшой группы недовольных и изолированных революционеров не было ни единого шанса.

Несколько недель Троцкий провел в советском консульстве в Константинополе, где, к его удивлению, к нему отнеслись с почтением и уважением. Западная пресса жаждала, чтобы он высказался. Он пошел ей навстречу, опубликовав статьи в британских и американских газетах, в том числе четыре заметки в The New York Times. Троцкий не сдерживался: он рассказал об успешных интригах Сталина в тот момент, когда Ленин лежал при смерти, об условиях своей ссылки в Алма-Ате и об арестах других бывших лидеров большевиков. Он повторил свою характеристику Сталина, вновь назвав его «могильщиком революции». Лишь после выхода этих статей Кремль публично прокомментировал высылку Троцкого. Давая объяснение действиям властей, московские газеты утверждали, что Троцкий «задействовал нелегальные типографии», призывал «выходить на антисоветские демонстрации», а также «был и остается меньшевиком». Трудно поверить, чтобы столь жалкие обвинения могли убедить нейтрального наблюдателя в измене Троцкого. Но Сталина не интересовало общественное мнение на Западе; объяснение требовалось прежде всего для коммунистического движения. С клеймом меньшевика Троцкого можно было отправить в ту же самую «сорную корзину истории», куда ранее он сам определил Юлия Мартова.

Тем не менее в радикальных кругах его изгнание произвело шок. В апреле того же года, по сообщению The New York Times, в нью-йоркский рабочий клуб в Верхнем Ист-Сайде, где собирались троцкисты, вломились сорок «сталинцев». Они пришли туда, «вооруженные кастетами, ножами и длинными кусками резиновых шлангов». По словам журналиста, «когда прибывшая полиция прекратила побоище, один человек был, по-видимому, смертельно ранен ножом, возле трибуны были обнаружены восемь выбитых зубов, а в зале, изорванные в клочья, валялись шесть мужских пальто и женских платьев». Подобные же вспышки насилия между сторонниками Сталина и Троцкого происходили по всей Европе.

Вынужденный освободить занимаемые им комнаты в консульстве, Троцкий переехал в гостиницу. В течение нескольких недель он пытался добиться визы в одну из западноевропейских стран. Куда бы он ни обращался, везде демократические правительства отказывали ему во въезде. Его не впустили к себе Нидерланды, хотя в 1918 г. эта страна радостно распахнула двери перед германским кайзером Вильгельмом II, отказавшись выдать его союзникам, когда те пытались привлечь его к суду за военные преступления. Франция сослалась на высылку Троцкого в 1916 г., напомнив ему, что соответствующего распоряжения никто не отменял. Норвегия заявила, что уважает право на политическое убежище, но при этом выразила опасения по поводу его безопасности. По некоторым сведениям, Троцкий просил Максима Горького вступить от его имени в переговоры с итальянскими властями, надеясь, что он сможет приехать к Горькому на Капри, но и из этого ничего не вышло.

Его попытки въехать в Германию тоже ни к чему не привели. Тамошние коммунисты выражали к нему ненависть, обещая «обезвредить Троцкого, как только он пересечет германскую границу». Точно так же и лидеры нацистов на страницах одного из своих журналов Illustrierter Beobachter писали: «Троцкий, этот советско-еврейский кровопийца, во время своего изгнания желает проживать в Берлине. Нам придется сохранять бдительность в отношении этого еврейского убийцы и преступника». Два месяца спустя нацисты предупредили, что, если Троцкий вдруг соберется приехать, его «пристрелят как бешеную собаку». В итоге в Германии Троцкому тоже отказали. Как писали в The New York Times, «может статься, что, приняв его, Германия больше не сможет его выдворить в случае, если его присутствие станет нежелательным».

Он возлагал надежды на Англию. Джордж Бернард Шоу, Герберт Уэллс и Джон Мейнард Кейнс выступили с ходатайствами в его пользу. Другие известные личности, такие как Редьярд Киплинг и физик сэр Эрнест Резерфорд, наотрез отказались присоединиться к этим призывам. Британское правительство предпочло не ставить себя в двусмысленное положение и отказало Троцкому. По мнению Шоу, «те, кто испытывают беспричинный страх перед [Троцким] как перед пойманным львом», должны позволить ему въехать в Великобританию «хотя бы для того, чтобы получить в свои руки ключ от его клетки». В досаде Шоу провозгласил, что турецкое правительство подает британскому «пример великодушия».

Для Троцкого все эти отказы оказались полезным уроком в том, как функционируют западные демократии. «Демократическая и социал-демократическая пресса [в Германии], – писал он в «Моей жизни», – не без злорадства выставляла на вид то обстоятельство, что стороннику революционной диктатуры приходится искать убежища в демократической стране». Он продолжал добиваться хоть какой-либо визы, посылая прошения правительствам и публичным фигурам в надежде найти прибежище ближе к центру политической жизни, но все было безрезультатно. «Мне с разных сторон объясняют, что мое неверие в демократию есть основной мой грех, – отмечал Троцкий. – А когда я прошу, чтоб мне дали небольшой предметный урок демократии, охотников не обнаруживается».

К апрелю Лев Седов нашел безопасное прибежище для своих родителей на острове Принкипо в Мраморном море, в полутора часах на пароходе от Константинополя. Троцкий приспособился к новой жизни на «просторной обветшалой вилле, снятой в аренду у какого-то разорившегося паши»[35], как писал Исаак Дойчер. Турецкие власти проявили себя любезными хозяевами. Они обеспечили на вилле охрану, чтобы защитить Троцкого от сталинских агентов и жаждущих мести белоэмигрантов; они никогда не препятствовали постоянному потоку посетителей и корреспонденции. Уже через несколько недель Троцкий отмечал Первомай в компании приехавших к нему в гости британских социалистов Сиднея и Беатрис Вебб. В Москве тем не менее продолжалась топорная антитроцкистская кампания. Во время первомайского парада на Красной площади мимо зрителей двигались две платформы с карикатурами на Троцкого: на одной он изображался «в виде кентавра, оседланного сэром Остином Чемберленом, британским министром иностранных дел, образ которого дополняли монокль и цилиндр»; на другой он, одетый крестьянином, плясал под дудку буржуазных капиталистов.

Лживые публикации в западной прессе сбивали с толку общественное мнение. В июле 1929 г., например, The New York Times вышла со статьей, в которой утверждалось, что высылка Троцкого в Турцию с самого начала была уловкой. «Вся история о вражде Сталина и Троцкого является лишь ширмой, имеющей целью расчистить Троцкому дорогу к тому, чтобы разыграть коммунистическую карту в европейских столицах». Заметка заканчивалась утверждением, что Троцкий «непрерывно находится на связи со Сталиным» и вскоре вернется в Москву, поскольку составленный им и Сталиным план – спровоцировать волнения в европейских странах – провалился.

Троцкий опасался, что правительству Ататюрка его присутствие вскоре станет в тягость. Но Турция оставалась надежной гаванью. Троцкий провел там четыре с половиной года, и этот период оказался необычайно плодотворным. (После того как в феврале 1932 г. Кремль лишил его и его семью советского гражданства, турецкие власти еще и выдали им документы, дававшие ему возможность передвигаться по миру.) Чтобы заработать на жизнь, он заключил договоры на написание книги воспоминаний и исторического труда о революции. Западные издатели платили ему десятки тысяч долларов – достаточно, чтобы Троцкий смог нанять секретарей и переводчиков, взять на работу кухарку и горничную, а также оказывать материальную поддержку небольшому числу своих сторонников на Западе. На протяжении следующих десяти лет Троцкий состоял в переписке с десятками из них. Он тратил довольно много времени на то, чтобы советовать, вдохновлять, укорять, разворачивать их вправо или влево, – все это в попытке сколотить жизнеспособное движение. Это была изнурительная работа, справиться с которой был способен лишь несгибаемый революционер. Для снятия напряжения он любил бывать на свежем воздухе, предпринимая долгие, требующие значительных физических усилий лодочные прогулки, чтобы поохотиться на соседних островах или порыбачить в открытом море.

К июлю Троцкий начал выпускать новый журнал – «Бюллетень оппозиции», – в чем ему помогал его сын Лев. (Тем летом Лев предпринял тщетную попытку добиться разрешения на возвращение в Москву, чтобы повидаться с женой и сыном, которых он оставил в СССР, но его просьба была отклонена.) «Бюллетень» был задуман для сплочения сторонников Троцкого и разоблачения преступной природы сталинского режима. Хотя его тираж никогда не превышал тысячи экземпляров, он читался в партийных кругах, попадая в Советский Союз через дипломатов и журналистов. Говорят, что и Сталин внимательно изучал каждый номер. Сталин был, по сути, одержим Троцким. По словам покойного Дмитрия Волкогонова, который получил доступ к ранее неизвестным материалам из архива Сталина, тот распорядился, чтобы для него переводили практически все, что писалось Троцким или о Троцком в западной прессе. Работы Троцкого по-русски он читал с огромным вниманием, часто отмечая абзацы и оставляя на полях комментарии.

Троцкий использовал «Бюллетень» как канал распространения информации, поступающей из Советского Союза, а также для анализа политических кризисов. На страницах десятков номеров журнала отразилась вся история десятилетия. В первом номере Троцкий опубликовал сообщение своих сторонников, которые находились на каторжных работах в сибирском лагере под Тобольском. В том же 1929 г., но чуть позднее, близкий друг и соратник Троцкого Христиан Раковский прямо из ссылки описывал, как сдвиг в политике Сталина, его «левый разворот», деморализует троцкистов.

Распространяя «Бюллетень» и переписываясь со сторонниками по всей Европе и Северной Америке, Троцкий вновь возвращался к хорошо знакомому ему типу политической деятельности. Без сомнения, он верил, что продуманная стратегия может ослабить Сталина. Как раз в этот период он работал над своей автобиографической книгой «Моя жизнь» и вспоминал в ней первые революционные брошюры, которые он изготавливал для рабочих в Николаеве. «Если б сверху “трезвым” взглядом поглядеть на эту группку… – какой убогой фантазией представился бы ее замысел повалить могущественное вековое государство?» Почему бы подобной стратегии не сработать снова? С самого 1897 г., вспоминал он, «я вел борьбу преимущественно с пером в руке». Но написанное Троцким так никогда и не стало для Сталина реальной угрозой, даже когда в феврале 1931 г. Лев переехал в Берлин, чтобы открыть там редакцию «Бюллетеня».

Всего за несколько недель до отъезда Льва старшая дочь Троцкого Зинаида добралась до Принкипо вместе со своим пятилетним сыном Севой. Ее пригласил Троцкий, и она надеялась найти себе место в рядах оппозиции, чтобы работать рядом с отцом, как это делал ее единокровный брат Лев. В СССР ей пришлось оставить своего мужа Платона Волкова (который находился в ссылке) и дочь от предыдущего брака. О девочке заботилась бабушка, Александра Соколовская, которая к тому же воспитывала двух детей умершей Нины. Эта большая семья лишь начинала свой путь на Голгофу.

Пока он несколько лет жил в Турции, Троцкий имел возможность наблюдать, как параллельно разворачиваются две катастрофы – одна в Советском Союзе, а другая в Германии. После начала первой сталинской пятилетки Троцкий узнавал о разрушительных последствиях насильственной коллективизации. Это был грандиозный и жестокий опыт социальной инженерии: принудительный перевод в колхозы миллионов крестьян, ранее живших обработкой своих небольших наделов. В сельской местности коллективизация породила хаос и привела к смерти миллионов людей, в том числе так называемых кулаков, которых обвиняли (часто несправедливо) в том, что они владеют слишком большим имуществом и эксплуатируют других крестьян. В партии считалось аксиомой, что на каком-то этапе будет необходимо досуха выжать соки из крестьян, чтобы накормить города, получить необходимые средства для поддержания промышленного роста и дать возможность ставшим лишними сельскохозяйственным работникам переехать в городские центры, где они смогут начать работать на новых заводах и электростанциях. Во многом эта экономическая стратегия напоминала стратегию самого Троцкого. Но он был сторонником постепенности во внутренних преобразованиях; в 1920 г. он настаивал на экономических реформах, которые очень напоминали НЭП, и это за целый год до того, как подобную программу инициировал Ленин. После старта коллективизации, в конце 1929 г., Троцкий высказывал опасения относительно ее цены в человеческих жизнях, подчеркивая, что такие меры должны вводиться медленно и на добровольной основе. Он призывал остановить раскулачивание и даже выступил в поддержку рыночных механизмов (которые были компонентом НЭПа) как способа обеспечить рост экономики. Правда, смысл таких заявлений состоял также и в том, чтобы отмежеваться от Сталина. Троцкий так и не объяснил, как простое убеждение сможет заставить упрямых, привязанных к традиции крестьян бросить свои небольшие наделы ради вступления в крупные коллективные хозяйства. В реальности же с началом первой пятилетки многие его прежние сторонники отказались от поддержки Троцкого и встали под знамя сталинизма. Они осознавали, что заявленные цели Пятилетнего плана – в частности, быстрая индустриализация – соответствуют более ранней риторике Троцкого. Это очевидное сходство между экономической стратегией Троцкого первой половины 1920-х гг. и сталинским «левым поворотом» сделало невозможным для Троцкого и его сторонников объединение сил с Бухариным, который выступал против суровых, принудительных мероприятий первой пятилетки, а такой союз мог бы поколебать монополию Сталина на власть. Кроме того, когда речь заходила о страданиях в результате коллективизации, Троцкий мог быть весьма непоследовательным. В 1936 г. он ставил под сомнение сообщения о массовом насилии над крестьянами: «В настоящее время уже вряд ли кто-либо решится повторять либеральный вздор, будто коллективизация в целом явилась продуктом голого насилия».

Гораздо меньше идеологических дилемм вставало перед Троцким, когда он наблюдал за приходом к власти Гитлера. Тут он мог без труда разглядеть фиаско сталинской политики. С конца 1920-х гг. Кремль запрещал западным коммунистическим партиям сотрудничать с социал-демократами, которые считались теперь просто «социал-фашистами», идеологическими двойниками самих нацистов. В Германии такая политика привела к страшным последствиям. Пока национал-социалисты Гитлера набирали электоральное влияние, сталинский курс фактически парализовал левый фланг, сознательно разделив коммунистов и социал-демократов; результат был трагическим и абсолютно прогнозируемым. Троцкий не испытывал ничего, кроме презрения к этой политике Сталина и к позиции своих бывших сторонников, таких как Карл Радек, которые теперь гнули сталинскую линию. В «Бюллетене оппозиции» Троцкий со свойственным ему язвительным остроумием писал:

Разница между блондинами и брюнетами не так уж велика, во всяком случае значительно меньше, чем между человеком и обезьяной. Анатомически и физиологически блондин и брюнет принадлежат к одному и тому же животному виду, могут принадлежать к одной и той же национальности, даже к одной и той же семье, наконец, оба могут быть одинаковыми подлецами, – и тем не менее цвет кожи и волос имеет свое значение, не только в полицейском паспорте, но и вообще в жизненном обиходе. Радек же… хочет непременно доказать, что брюнет есть собственно говоря блондин, но со смуглой кожей и черными волосами.

Троцкий оставался последовательным в своих предостережениях относительно Германии. В случае прихода Гитлера к власти он предвидел вероятность общеевропейской войны. Гитлеру эти предчувствия Троцкого были хорошо известны. В 1931 г., встречаясь с редакторами одной консервативной газеты, Гитлер разглагольствовал перед ними о своих врагах, «стуча кулаком по столу и иногда переходя на крик – о коммунистах, Ватикане, евреях, масонстве, прессе, Карле Марксе, Троцком и городе Берлине».

Отрезанный от Советского Союза, оказавшийся в полуизоляции, Троцкий целиком отдался писательскому труду. Он всегда был плодовитым автором, но теперь он писал, чтобы заработать на жизнь, а также чтобы отстоять свое место в истории. Сталин приступил к систематическому извращению прошлого – к тщательно продуманной кампании по затушевыванию и очернению роли Троцкого в большевистской революции, а также раздуванию собственной. На эту кампанию Троцкий откликнулся своей книгой «Сталинская школа фальсификаций». Опираясь на материалы из своего архива, он опубликовал тексты публичных выступлений 1920-х гг. и письма Ленина. Помимо этого, он вновь обратился к событиям революции, чтобы продемонстрировать свою важнейшую роль в захвате власти.

Самыми масштабными его проектами были воспоминания – они вышли под названием «Моя жизнь» – и трехтомная «История русской революции». Обе эти книги широко читались и переводились; и та и другая являлись настоящими политическими заявлениями. Рассказ Троцкого о революции сыграл важную роль в том, как запомнились человечеству события 1917 г.: водоворот толп, героические солдаты и матросы, люди, захваченные потоком Истории, подталкиваемые ее трагедиями и увлекаемые ее надеждами[36]. В конце 1930-х гг. Троцкий приступил к своему третьему крупному проекту – биографии Сталина. Она осталась неоконченной и находилась на его письменном столе в день его убийства в августе 1940 г.

Эти три книги – его мемуары, его история революции и его изложение жизни Сталина – объединяет одна последовательно проведенная тема. Троцкий по-прежнему был убежден (и неизменно убеждал других) в том, что режим, который пытались установить они с Лениным, никогда не задумывался как прообраз той диктатуры, которую строил под себя Сталин. У этой его веры были как глубоко личные, так и исторические аспекты, и она занимала центральное место в той дилемме, с которой Троцкий столкнулся в изгнании. Документируя свое и Ленина участие в создании первого в мире социалистического государства, он чувствовал себя обязанным утверждать, что в их замыслах присутствовал некий иной тип диктатуры. Сталинизм, по его мнению, нельзя было считать естественным и неизбежным следствием большевизма. Троцкий не мог примириться с мыслью, что Сталин, возможно, является истинным наследником Ленина и, следовательно, – парадоксальным образом – самого Троцкого. Поэтому он живописал преступления Сталина, закрывая глаза на преступления Ленина. Казалось, его преследовали опасения, что он сам приложил руку к созданию системы, которая уничтожала его семью вместе с его мечтой о социалистической утопии. Он доказывал, что кровопролитие, развязанное им во имя защиты революции, по окончании Гражданской войны должно было прекратиться, и поэтому его нельзя увязывать с теми искаженными и корыстными целями, которыми руководствуется сталинизм. Фридрих Энгельс предвидел эту дилемму. В письме к Вере Засулич в 1885 г. он заметил:

Люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали, – что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории, той иронией, которой избежали немногие исторические деятели.

Эта проблема очень беспокоила Троцкого в последнее десятилетие его жизни.

Во время своего пребывания в Турции Троцкий совершил одно неожиданное путешествие. В конце 1932 г. группа левых студентов из Дании пригласила его прочитать лекцию, посвященную 15-й годовщине большевистской революции. Узнав о приглашении, датская монархия выразила свое недовольство: большевики убили двух сыновей и нескольких внуков датской принцессы Дагмар, которая стала российской императрицей и матерью Николая II. Тем не менее 14 ноября Троцкий с женой отплыли из Константинополя, направляясь в Копенгаген. Европейская пресса следила за его путешествием, постоянно предаваясь диким домыслам о том, что он намерен тайно встретиться с эмиссаром Кремля или организовать заговор по свержению Сталина. В действительности эта поездка продемонстрировала его изоляцию. Греческие власти не разрешили ему посетить Афины. Итальянское правительство (во главе с Муссолини) позволило ему покинуть корабль в Неаполе и под конвоем полиции осмотреть руины в Помпеях. Оттуда он отправился в Марсель. Французские официальные лица очень нервно отреагировали на его прибытие. Они вынудили его сойти на берег не там, где обычные пассажиры. Автомобилем и поездом его спешно доставили в Дюнкерк на берегу Ла-Манша, где он поднялся на борт другого судна, следовавшего в Данию.

Троцкий выступил со своей лекцией – конспектом его истории революции – перед аудиторией в 2000 человек. Это было его последнее выступление перед большим скоплением людей. Троцкий являлся живым воплощением большевистской революции, и его лекция, прочитанная по-немецки, заворожила слушателей. Но остальные восемь дней его визита в Данию не были богаты событиями. Под пристальным надзором полиции он едва осмотрел Копенгаген и, несмотря на все усилия, не смог продлить свое пребывание или получить разрешение на поездки по стране. Десятки сторонников приезжали со всех уголков Европы, чтобы с ним встретиться. Кроме того, он провел много времени у телефона, разговаривая со Львом, который находился в Берлине, где в это время также была и Зинаида. Ранее Троцкий настоял, чтобы она отправилась туда для лечения серьезного психиатрического расстройства (возможно, она страдала от шизофрении). Ее сын Сева оставался на Принкипо, и Лев все более откровенно давал родителям понять, что мальчика нельзя отправлять к матери, – она была не состоянии о нем заботиться.

Не имея возможности остаться в Дании, Троцкий по морю направился в Антверпен, а оттуда поездом в Париж. Чуть ранее французские власти заверили его, что он сможет ненадолго задержаться в Париже, чтобы повидаться со Львом, но, оказавшись во французской столице, он вновь был принужден сразу уехать. Троцкий провел со Львом всего несколько часов в Марселе, после чего их с Натальей Седовой спешно посадили на корабль и отправили в Италию. К их удивлению и радости, Министерство иностранных дел Италии согласилось выдать им транзитную визу. Как только Троцкий добрался до Италии, вызванное поездкой эмоциональное напряжение прорвалось наружу. Седова писала Льву в Париж: «Мы долго сидели с папой в темном купе и плакали». Им удалось осмотреть Венецию, перед тем как наконец вернуться на Принкипо 12 декабря. Всего через несколько недель личные и политические трагедии разрушат их жизнь.

В конце декабря, вопреки предупреждениям Льва, Севу отправили в Берлин к матери, ошибочно надеясь дать Зинаиде какую-то психологическую опору. Она оказалась неспособна заботиться о мальчике. Более того, полиция настаивала, чтобы она покинула страну в течение месяца, до выборов в Германии, которые должны были привести к власти Гитлера. Сама она была в отчаянии от неспособности Троцкого тепло ее принять или найти для нее роль в своей деятельности. Она долгое время восхищалась своим отцом издалека. Теперь же все вокруг нее рушилось. 5 января Зинаида, раздавленная депрессией и оторванная от мужа, забаррикадировала дверь в свою квартиру, а затем включила на кухне газ. Лев телеграммой сообщил родителям о судьбе сестры. Как об этом рассказывал сам Троцкий, в телеграмме «под каждой строкой чувствовалось невыносимое нравственное напряжение»; Лев «оказался с трупом старшей сестры и ее шестилетним мальчиком на руках». Льву также удалось связаться по телефону с оставшимся в Москве братом и сообщить ему трагическую весть. Это был последний раз, когда обреченные на гибель братья говорили друг с другом. Вину за смерть Зинаиды Троцкий возлагал на Сталина, напоминая, что тот лишил ее родины и советского гражданства. Он послал матери Зинаиды Александре Соколовской письмо с сообщением об этой новой трагедии. «Крепко, крепко обнимаю твою седую голову и смешиваю свои слезы с твоими», – писал он ей. Они с женой заперлись в уединении, будучи не в силах выйти из комнаты, едва способные есть и разговаривать с домочадцами. Когда через несколько дней Троцкий появился на людях, он выглядел сильно постаревшим, а на его голове было гораздо больше седых волос.

Ответ Соколовской дошел до него в конце августа. После смерти своей «лучезарной голубки» она также пребывала в отчаянии. Она призналась Троцкому, что, глядя на внуков, больше не верит в жизнь и сомневается, что «они вырастут». Она считала Троцкого ответственным за смерть Зинаиды. Зинаиде требовалось от него больше времени, внимания и любви. Соколовская поняла, насколько хрупкими были Нина и Зинаида, еще в начале 1928 г., когда их отца сослали в Алма-Ату и их физическое и эмоциональное самочувствие оказалось под вопросом. «Как они проживут на свете?» – спрашивала она его тогда. У него не было ответа. Пять лет спустя обе дочери были мертвы.

Его отчаяние усугублялось событиями в Германии. В конце января Гитлер стал канцлером. Троцкий начал беспокоиться за Льва. Нацисты запретили «Бюллетень оппозиции», и Лев, опасаясь за свою жизнь, перешел на нелегальное положение. Ему нужно было выбираться из Германии. Где-то в марте он смог добраться до Парижа.

Сначала из Турции, а затем из Франции, куда он переехал в июле 1933 г., Троцкий регулярно выпускал статьи с обличениями Гитлера и Сталина. «Движение Гитлера… выражает безнадежность капиталистической Германии в упадочной Европе, которую Версальский мир окончательно превратил в сумасшедший дом», – писал Троцкий. В этом была вина Сталина, потому что «совершенно ложна была политика коммунистической партии. Ее руководство исходило из того абсурдного соображения, будто социал-демократия и национал-социализм представляют собою две “разновидности фашизма”, будто они, по злополучной формуле Сталина, “не антиподы, а близнецы”». Коминтерн настаивал, что его курс безупречен, и отмахивался от перспективы победы Гитлера. Но Троцкий гораздо лучше понимал ситуацию. С его точки зрения, победа Гитлера для рабочего класса Европы была решительным шагом назад. Троцкий писал в «Бюллетене оппозиции»: «Да, пять миллионов коммунистов успели еще поодиночке подойти к урнам. Но в предприятиях и на улицах их нет… Бюрократический террор сталинизма парализовал их волю прежде, чем пришла очередь для бандитского террора фашизма».

Троцкий не испытывал никаких иллюзий относительно Гитлера и выражал сомнения в том, что Сталин окажется надежным заслоном против нацизма, но при этом он сохранял преданность Советскому Союзу. В марте 1933 г. Троцкий предложил членам Политбюро свою личную помощь. Сталин, писал он им, ведет страну к катастрофе, и Троцкий сравнивал его с Керенским и испанским диктатором Примо де Риверой накануне их падения: «Я считаю своим долгом сделать еще одну попытку обратиться к чувству ответственности тех, кто руководит в настоящее время Советским государством». Но никакой реакции не последовало.

Хотя годы, проведенные Троцким в Турции, были самыми плодотворными за все время его изгнания, он страстно желал перебраться поближе к центру европейской политической жизни. Он уже когда-то жил во Франции и теперь решительно настроился искать убежища в этой стране. С помощью многочисленных друзей Троцкому удалось добиться отмены распоряжения 1916 г. о своей высылке. Разрешение на проживание во Франции было ему предоставлено, но оно сопровождалось серьезными ограничениями: Троцкий не мог приезжать в Париж, должен был жить в одном из южных регионов, обязывался воздерживаться от публичных выступлений и от раскрытия своей личности, а также соглашался находиться под строгим надзором полиции. Трудно сказать, были ли эти условия вызваны желанием обеспечить безопасность Троцкого или реальными опасениями, что он может дестабилизировать Французскую республику.

В середине июля Троцкий с женой и тремя секретарями прибыли в Марсель, откуда они перебрались в Сен-Пале – небольшой городок на Атлантическом побережье, где пробыли несколько месяцев. Лев настоял на столь суровых предосторожностях, что ни пресса, ни сталинские агенты так и не выяснили, где находится Троцкий. При посредничестве Льва Сен-Пале посетили несколько известных писателей и интеллектуалов. Андре Мальро провел с Троцким полдня, навещала его и Симона Вейль. Они не распространялись об этих визитах и не раскрывали места, где встречались с изгнанником. Французское правительство, впечатленное скрытностью Троцкого, ослабило наложенные на него ограничения и разрешило ему переехать ближе к Парижу, в Барбизон. Но опасения за его жизнь никуда не делись. Чтобы встретиться с ним, посетителям нужно было пройти через сложную систему безопасности. Один британский деятель левых взглядов оставил описание того, как в 1934 г. его везли на встречу с Троцким. «Это было довольно волнующе», – вспоминал он.

В полночь нас привезли на вокзал в Париже, посадили в вагон, но держали в неведении относительно пункта назначения. Из поезда, согласно инструкциям, мы вышли в определенное время и были опознаны товарищем, снабженным присланным по телеграфу описанием нашей внешности. Спешно помчались дальше, были пропущены через несколько проверок и, наконец, встречены с бурной сердечностью лично Львом Троцким. Атмосфера конспиративной таинственности, которая в школьные годы показалась бы нам увлекательной, являлась лишь мрачным напоминанием о том, что все эти неудобные меры предосторожности вызваны неоднократными угрозами покушения.

Несмотря на подобные предосторожности, инкогнито Троцкого иногда нарушалось, и тогда на него набрасывалась пресса. После раскрытия каждого убежища ему приходилось переезжать в другой город. Наконец они с женой почти год спокойно прожили в отдаленной альпийской деревеньке поблизости от Гренобля, в доме школьного учителя, где у них не было ни секретарей, ни телохранителей. Троцкий мог там читать, но едва ли был в состоянии писать.

Он находился во Франции, когда узнал, что в марте 1935 г. в Москве арестовали его младшего сына Сергея Седова. Сергей стал жертвой волны репрессий, последовавших за убийством ленинградского партийного лидера Сергея Кирова 1 декабря 1934 г. Всего через несколько месяцев партия приступила к обстоятельной чистке своих рядов от всех бывших сторонников Зиновьева, Каменева и Троцкого. Троцкий с тревогой следил за последствиями покушения на Кирова, предчувствуя, что Сталин безжалостно воспользуется этим инцидентом в собственных целях. Сергей Седов был по профессии инженером. Он остался в Советском Союзе, чтобы продолжить учебу, в уверенности, что его аполитичность даст ему определенную степень защиты. Вслед за арестом Сергея Кремль выпустил публичное заявление, в котором уверял, что тот находится не в тюрьме, а «под наблюдением органов с целью лишить его связи с отцом». Как утверждала Седова, они с Сергеем обменивались лишь самыми банальными сообщениями о здоровье друг друга. Она пыталась переслать некоторую сумму денег его жене, работавшей в московской библиотеке, но норвежский банк вернул деньги с пометкой «адресат неизвестен». Это означало, что жена Сергея тоже арестована. Седова восприняла арест невестки как акт «личной мести» со стороны Сталина.

Позднее, в начале 1937 г., Троцкий сделал достоянием общественности еще один аспект ареста Сергея. Советская пресса утверждала, что фамилия Сергея не Седов, а Бронштейн, чтобы подчеркнуть, по словам Троцкого, «ее еврейское звучание». «Сын обвиняется ни более и ни менее как в покушении на истребление рабочих. Так ли уже это далеко от обвинения евреев в употреблении христианской крови?» Троцкому было хорошо известно, что Сталин уже использовал антисемитизм в своей борьбе против оппозиции. Арест Сергея обеспечил ему еще один циничный повод для этого.

К февралю 1937 г. местонахождение Сергея оставалось неизвестным. В открытом письме, обращенном «к совести мира», Седова сообщала, что Сергей был «арестован вместе с тысячами других… просидел восемь (?) месяцев в московской тюрьме, затем был выслан в Красноярск», где ему дали возможность работать на заводе. Но этот компромисс оказался уловкой, потому что именно в Красноярске его обвинили «в подготовке массового отравления рабочих». В отчаянии Седова публично обращалась за поддержкой. Но поколебать Сталина не удастся. Родители Сергея могли подозревать всякое, но они так никогда и не узнали правду о его судьбе: 29 октября 1937 г. он был казнен выстрелом в затылок.

Находясь во Франции, Троцкий ни минуты не чувствовал себя абсолютно уверенно. Требования о его высылке доносились со стороны и воинствующих коммунистов, и правых чиновников. После убийства Кирова газета Французской коммунистической партии L’Humanité заявила, что «руки Троцкого покрыты кровью Кирова». Троцкий опасался, что изменчивые течения французской внутренней и внешней политики (правое правительство Эдуарда Даладье и Пьера Лаваля весной 1935 г. заключило союз с Кремлем) приведут к тому, что его депортируют из Франции – например, на французский остров Мадагаскар, поскольку ни одна другая страна не выражала желания его принять. От безнадежности Троцкий запросил убежища в Норвегии, где к власти только что пришло социал-демократическое правительство. После неоднократных ходатайств Троцкому дали въездную визу.

Он добрался до Норвегии 18 июня 1935 г., но очень скоро столкнулся с ограничениями, похожими на те, от которых он настрадался во Франции. Учитывая его сомнительную славу, никто не соглашался сдавать ему жилье. Наконец, издатель-социалист Конрад Кнудсен приютил его у себя дома, в небольшой деревушке, расположенной в 50 километрах к северу от Осло. Как уже нередко бывало, напряженная неопределенность существования сказалась на здоровье Троцкого. Он проболел все лето и к октябрю был вынужден на шесть недель лечь в больницу, чтобы восстановиться после долгого тяжелого переутомления.

Только после этого Троцкий смог вернуться к литературному труду. В течение года он закончил книгу «Преданная революция» – откровенный анализ ситуации в Советском Союзе на пике сталинской диктатуры. Как и большинство текстов Троцкого о большевистском режиме, «Преданная революция» выражала множество смешанных чувств и идей. Троцкий защищал коллективизацию, называя ее «поистине грандиозной революцией в обобществленном сельском хозяйстве». Он с похвалой отзывался о беспрецедентных темпах промышленного развития Советского Союза. «Социализм, – писал он, – доказал свое право на победу… не языком диалектики, а языком железа, цемента и электричества». Но при этом Троцкий осуждал произвольное насилие со стороны Кремля. Возможно, он думал о своем сыне Сергее, когда писал, что «все выдающееся и непокорное в рядах молодежи систематически уничтожается, подавляется или физически истребляется». СССР – это «тоталитарный режим страха, лжи и лести», полагающийся на концентрационные лагеря, одиночные камеры и сибирскую ссылку, чтобы запугать оппозицию и широкие слои населения. Троцкий почти нехотя приходил к выводу, что советский и нацистский режимы «убийственно похожи друг на друга». В те годы очень немногие были готовы признать справедливость этого проницательного замечания.

По мнению Троцкого, в основе этой трагедии лежали две фундаментальные причины. Ленин не предвидел, что после первой в мире пролетарской революции Россия окажется в долгой изоляции. В Европе революций так и не случилось, что сделало Россию уязвимой и одинокой: уязвимой перед ставкой Сталина на укоренившуюся, безжалостную бюрократию и одинокой среди враждебных капиталистических государств, стремящихся во что бы то ни стало удушить ее. Ленинская идея оставалась жизнеспособной, что доказывалось беспрецедентным экономическим развитием страны, направляемым методами централизованного планирования; однако Сталин предал эту идею. Единственной опорой для Троцкого оставалась его твердая вера в то, что экономический рост страны и государственный контроль над промышленностью и природными ресурсами однажды позволят преодолеть последствия личной диктатуры Сталина.

Троцкий находился в Норвегии, когда в центре мирового внимания оказались события в Мадриде и Москве. В июле 1936 г. испанские вооруженные силы под командованием генерала Франсиско Франко подняли мятеж против правительства. Это стало началом Гражданской войны в Испании. А 19 августа в Москве открылся первый из трех печально известных «показательных процессов». Шестнадцать подсудимых, среди которых были Лев Каменев и Григорий Зиновьев, обвинялись в государственной измене, заговоре и попытках покушения на Сталина. Далее в обвинительном заключении утверждалось, что в центре террористического заговора стоял Троцкий, которому помогал его сын Лев. Главным пунктом обвинения было создание «троцкистско-зиновьевского террористического центра», на который возлагалась ответственность за убийство Кирова. В течение пяти дней вошедшие в роль раскаивающихся предателей подсудимые признавались в неправдоподобных преступлениях. Зиновьев, некогда бывший одним их ближайших соратников Ленина, заявил, что он был «вторым после Троцкого» в деле организации заговора с целью убийства Сталина, Ворошилова и других руководителей СССР. «Мой дефективный большевизм превратился в антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм, – заключал Зиновьев, – это разновидность фашизма». Еще один подсудимый – Иван Смирнов, в годы Гражданской войны близкий соратник Троцкого и организатор разгрома адмирала Колчака – заявил, имея в виду бывшего наркома по военным делам: «Тот, кто посылает директивы и установки на террор, тот враг, тот на другой стороне баррикад».

Троцкий пытался понять суть происходящего. Ко второму дню процесса он начал выпускать заявления: он предлагал предоставить себя в распоряжение комиссии по политическому терроризму под эгидой Лиги Наций и даже соглашался на экстрадицию в Москву, если независимая комиссия признает его виновным в преступлениях, приписываемых ему Кремлем. Он сравнивал происходящее на процессе с рассказом Эдгара Алана По «Колодец и маятник». «[Обвиняемые] находятся под нравственным давлением, – писал он, – которое неспособны вынести никакие человеческие нервы». Советские власти настаивали на его высылке из Норвегии под тем предлогом, что Осло не может предоставлять убежище такому отъявленному преступнику. Однако они не просили о его выдаче на основании вынесенного на процессе приговора, потому что это повлекло бы беспристрастное разбирательство в норвежском суде.

Хотя норвежские чиновники не поддавались требованиям о высылке, их все сильнее беспокоило его присутствие в стране. Министром юстиции Норвегии в то время был Трюгве Ли, который позднее станет первым генеральным секретарем Организации Объединенных Наций. Под давлением со стороны Кремля и пронацистски настроенных сил в самой Норвегии Ли распорядился интернировать Троцкого и его жену. Их задержали в доме Кнудсена и поместили под домашний арест, где их охраняли 20 полицейских. Их почту цензурировали, им не разрешалось получать газеты. Все это было на руку Сталину. После первого показательного процесса Троцкий стал мишенью резких публичных атак со стороны Кремля и его сторонников. Но он почти не мог на них отвечать; более трех месяцев они с женой находились в условиях бессудного заключения. Единственным утешением для него стала небольшая книжка, которую Лев – при содействии Виктора Сержа, не так давно освобожденного из ссылки и получившего разрешение выехать во Францию, – напечатал в Париже. Она разоблачала фактологические несоответствия процесса, в том числе утверждение прокурора, что в ноябре 1932 г. Лев вел секретные переговоры с отцом в отеле «Бристоль» в Копенгагене: этот отель не работал с 1917 г., а Лев никогда не бывал в Копенгагене.

Норвежские официальные лица, уступая давлению Кремля и местных прогерманских активистов, по-прежнему были непреклонны. Они настаивали на том, что Троцкий нарушил условия своего пребывания в стране, выступая с комментариями по поводу политических событий за рубежом. В какой-то момент Троцкий потерял терпение и бросил в лицо Трюгве Ли слова, которые окажутся пророческими. Так громко, что его слышали в министерском коридоре, он заявил:

Это ваш первый акт сдачи перед фашизмом в вашей собственной стране. Вы за это заплатите. Вы считаете, что находитесь в безопасности и свободны обращаться с политическим изгнанником так, как вам заблагорассудится. Но близится день – запомните это! – день близится, когда нацисты выбросят вас из вашей страны.

Через четыре года, после захвата немцами Осло, Ли и другие министры вместе с престарелым королем Хоконом дожидались на побережье корабля, который должен был доставить их в Англию, и король напомнил им всем о «проклятии Троцкого».

Ни одна страна не выражала готовности встретить его с распростертыми объятиями. Правительства опасались принимать такого отъявленного революционера, и многие либерально настроенные деятели, которые в ином случае, возможно, ему бы сочувствовали, не торопились выступать с публичной поддержкой. В том же году, чуть раньше, Гитлер ввел немецкие войска в Рейнскую область, что было прямым нарушением Версальского договора, предписывавшего демилитаризацию региона. Ни Франция, ни Англия не предприняли никаких шагов, чтобы обеспечить соблюдение договора и пресечь первое вооруженное поползновение Гитлера. Все эти процессы были выгодны Сталину; на фоне подъема нацизма многие не торопились критиковать советскую политику, поскольку мир все сильнее разделялся на сторонников Сталина и Гитлера. Троцкий оказался меж двух огней.

Его спасение стало результатом усилий двух очень неожиданных благодетелей. Супруги-художники Диего Ривера и Фрида Кало направили правительству Мексики, которое возглавлял президент Ласаро Карденас, петицию с просьбой предоставить Троцкому визу, и их попытка увенчалась успехом[37]. Трюгве Ли сообщил ему эту новость 18 декабря, а уже на следующий день он отправил Троцкого с женой через Атлантику на нефтяном танкере. Они были единственными пассажирами, не считая охраны. 9 января 1937 г. корабль достиг берегов Мексики. Их встречала Кало вместе с мексиканскими официальными лицами и американским троцкистом Максом Шахтманом. Троцкого и Седову на президентском поезде доставили в Мехико, где Ривера и Кало поселили их в своем доме в пригороде Койоакане. Климат, потрясающие пейзажи, открытый, расслабленный прием со стороны мексиканских властей вселили в них ощущение подлинного обновления. «Мы дышали очищенным воздухом, – писала Седова друзьям. – Автомобиль доставил нас к поезду… он вез нас через поля пальм и кактусов в пригородах Мехико; синий дом, густо заросшее патио, просторные комнаты, коллекции доколумбового искусства, картины отовсюду: мы на новой планете, в доме Риверы». Там они прожили два года. Но у Троцкого не было склонности расслабляться. Ему был неведом покой. После нескольких месяцев домашнего ареста в Норвегии в его распоряжении был Синий дом с его просторным внутренним двором. Американская писательница Элеонор Кларк часто видела его ходящим «взад и вперед, взад и вперед, как лев в зоопарке»[38]. Как и в Турции, он быстро собрал штат переводчиков и стенографистов. Американские сторонники нашли добровольцев, которые согласились работать охранниками. 23 января, через две недели после приезда Троцкого в Мексику, в Москве открылся второй показательный процесс.

Среди подсудимых на этот раз были партийные деятели, которые когда-то были его ближайшими союзниками, – Карл Радек, Юрий Пятаков, Христиан Раковский и другие. Теперь они свидетельствовали против Троцкого, обвиняя его в планировании промышленного саботажа и стремлении расчленить Советский Союз с целью передачи отдельных территорий нацистской Германии и империалистической Японии. Чтобы организовать все это, Троцкий, по их утверждениям, тайно встречался с помощником Гитлера Рудольфом Гессом. В деле фигурировали и оба его сына: Лев был главным приспешником отца, а Сергей пытался отравить рабочих.

Находясь в Мексике и имея прямой доступ к американской и международной прессе, Троцкий развил бешеную активность, выступая с заявлениями и отправляя сотни инструкций для Льва в Париже и для своих сторонников в Нью-Йорке. Он запрашивал вырезки из старых советских газет и другие материалы, чтобы с их помощью опровергать заявления Кремля. Продемонстрировать несостоятельность некоторых самообличительных заявлений подсудимых оказалось достаточно просто. Пятаков, например, утверждал, что в декабре 1935 г. летал из Берлина в Осло с единственной целью встретиться с Троцким и обсудить их заговор. Но Троцкий доказал, что за весь тот декабрь в Осло не приземлился ни один иностранный аэроплан (что, помимо прочего, показывает, в каком зачаточном состоянии находилась в те годы европейская коммерческая авиация, особенно в зимний период). Таким образом, «несчастного Пятакова… ГПУ заставило лететь ко мне на воображаемом аэроплане, как святейшая инквизиция заставляла ведьм летать на метле на свидание к дьяволу», писал Троцкий. Все остальные признания, особенно в том, что касалось его самого, были построены на таких же жалких подлогах и фальсификациях, настаивал он. Но Сталин «уже не может остановиться. Он похож на человека, который пьет соляной раствор, чтобы утолить жажду».

Кроме того, Троцкий обратил внимание на антисемитский аспект процессов, в частности, на то, что советская пресса делала акцент на изначальных фамилиях Каменева и Зиновьева – Розенфельд и Радомысльский. В Нью-Йорке на это гневно отреагировал пишущий на идише журналист Бен Цион Гольдберг:

Сам факт, что Троцкий внезапно обнаружил евреев с еврейским вопросом, с идишем и даже с еврейской территорией, кажется мне странным… Чтобы уязвить Сталина, Троцкий считает правильным выставить Советскую Россию антисемитской… Для нас это очень серьезный вопрос… Когда речь заходит об антисемитизме, мы привыкли смотреть на Советский Союз как на наше единственное утешение.

Даже Стивен Уайз, самый знаменитый американский раввин своего поколения, счел утверждение Троцкого об антисемитизме Сталина «трусливым приемом». Но Троцкий не отступал. Перед лицом нередко враждебных высказываний западных апологетов советского режима он призывал к образованию беспристрастной международной комиссии для повторного исследования доказательств – комиссии, состоящей из «людей, которые неоспоримо пользуются авторитетом и общественным доверием».

Московские процессы, рост напряженности в Европе, неожиданный переезд Троцкого в Мексику и его красноречивые заявления о собственной невиновности лишь усугубили смущение многих либеральных и радикальных деятелей в Америке, которые и без того испытывали противоречивые чувства по поводу политических и идеологических дилемм 1930-х гг. Великая депрессия и победы Гитлера и Муссолини подточили у многих интеллектуалов веру в демократию – веру, которую администрация Рузвельта при всей своей энергичности не смогла восстановить. Живя в Мексике, Троцкий мог следить за их дискуссиями в леворадикальных журналах. Это были непростые отношения и для первого, и для вторых. Троцкий едва терпел реформистски настроенных либералов, а нью-йоркским радикалам, желавшим видеть в Троцком одного из их числа, было трудно понять, что, в отличие от них, он был подлинным революционером.

Два американских еженедельника – The Nation и The New Republic – взбесили Троцкого своей легковерностью при освещении московских процессов. В передовице от февраля 1937 г. редакция The New Republic задавалась вопросом: «Что мы, собственно говоря, знаем об этих процессах?» Поскольку подсудимые «полностью признали свою вину по всем пунктам», вряд ли имелись основания сомневаться в честности судопроизводства. Малколм Каули, который с 1931 г. работал редактором книжного раздела журнала и был одним из самых уважаемых американских критиков, не гнушался грубой апологетикой, когда речь заходила о происходящем в Москве. Он писал, что «либералы, вмешивающиеся в эти споры по нравственным основаниям, – марионетки и простофили». Принимая обвинительное заключение и признания подсудимых за чистую монету, Каули опубликовал подробный обзор стенограммы второго процесса, которая была опубликована через несколько недель после его завершения. В апрельском номере The New Republic за 1937 г. он утверждал, что «признания были, без сомнения, искренними» и что процессы подтвердили «скрупулезность и добросовестность советских властей»:

Ненависть Троцкого к Сталину заставила его зайти слишком далеко для тех, кто соглашался считать его лидером; это вовлекло их в заговоры, убийства и акты саботажа, это оторвало их от масс. А эгоцентризм Троцкого, отсутствие у него чувства личной преданности подтолкнули его к отречению от русских троцкистов сразу же, как только их обнаружили и арестовали… Это не великий лидер, преданный своими сторонниками; это сторонники, преданные и отправленные на гибель великим лидером.

Что же касалось Советского Союза, то «он по-прежнему является наиболее прогрессивной силой во всем мире».

Публикации в The Nation были не менее тенденциозными. Вскоре после первого показательного процесса, состоявшегося в августе 1936 г., автор редакционной статьи там утверждал: «Не может быть никаких сомнений, что диктатура в России умирает, уступая место новой демократии». В том же номере Луис Фишер, который прожил в Москве несколько лет, опубликовал статью о новой советской конституции. По мнению Фишера, «беспощадность и террор перестали быть самым верным оружием государства… Мир видел парламентские режимы, которые превратились в диктатуру. Большевистская диктатура – первая, которая добровольно уступает место демократии». Позднее, в январе 1937 г., журнал продолжил придерживаться своей наивной, если не сказать осознанно вводящей в заблуждение, линии. Его авторы ссылались на репортажи Уолтера Дюранти в The New York Times как на причину, по которой следовало полностью принять признания подсудимых. «В открытом суде в присутствии иностранных корреспондентов и представителей дипломатического корпуса Радек мог бы сказать всего несколько слов в опровержение и этим взбудоражить весь мир, – фантазировал автор одной передовицы. – То, что он этого не сделал, придает его признаниям весомую убедительность».

Возмущенный подобными статьями, Троцкий отказался принять у себя редактора The Nation Фрeду Керчуэй. В феврале 1937 г. он писал Герберту Солоу: «Я не могу вести личную беседу с человеком, у которого есть сомнения в том, что я не союзник Гитлера и микадо. Я предоставляю ей полное право испытывать эти сомнения в ее собственном доме, но не в моем». Троцкий был решительно настроен «отказаться от нейтралитета в отношении The Nation и The New Republic», «уничтожить их влияние на радикальную мысль». Их редакторы «напыщенны, претенциозны и лицемерны» и «препятствуют всякому движению вперед».

С высоты наших сегодняшних знаний нам почти невозможно примерить на себя то состояние умов, которое преобладало тогда в определенных интеллектуальных кругах на Западе. Писатели и университетские преподаватели, умные и критически мыслящие во всех иных отношениях, были настолько зачарованы сталинской Россией, что верили в возмутительные обвинения, которые выдвигались против тех, кто относился к числу ближайших соратников Ленина: в то, что они собирались убить Ленина и Сталина, совершить предательство в пользу Германии и Японии, организовать промышленные диверсии, крушения поездов, отравление рабочих. Троцкому приходилось защищать их всех, даже тех, кто, как Каменев и Зиновьев, когда-то сами интриговали против него.

Всего через несколько месяцев после приезда в Мексику Троцкий вступил в переписку с основателями Partisan Review – антисталинистского журнала, издатели которого надеялись сделать свое детище противовесом влиянию апологетов Кремля. Вначале он приветствовал появление нового журнала и принял приглашение публиковаться в нем в надежде, что журнал будет «безжалостно бороться с идеологическими отравами как II Интернационала, так и III Интернационала – отравами, которые столь же вредны в сфере культуры, науки и искусства, как и в сфере экономики и политики». Но вскоре он понял, что представленная в журнале смесь из политических комментариев и литературных обзоров ему не по вкусу. В январе 1938 г. он писал критику Дуайту Макдональду: «Мое общее впечатление таково, что редакторы Partisan Review – способные, образованные и интеллигентные люди, но им нечего сказать». Приглашенный стать участником симпозиума по марксизму, Троцкий не увидел пользы в своем участии: «Некоторые из гостей – политические трупы. Как можно доверять трупу решать, жизнеспособен ли марксизм?»

Троцкий также переписывался с критиком Филипом Равом, который, как и Макдональд, был редактором Partisan Review. Троцкий признавал, что журнал независим от сталинистского склада ума. «Но одной независимости недостаточно», – предостерегал он Рава:

Одни меры необходимы для борьбы с ложной теорией, а другие – для борьбы с эпидемией холеры. Сталинизм несравнимо ближе к холере, чем к лжетеории. Борьба должна быть напряженной, жестокой, беспощадной. Присутствие элемента «фанатизма» не только допускается, но и приветствуется. Оставим филистерам насмехаться над «фанатизмом». Ничто великое в истории не совершалось без фанатизма.

Разногласия по поводу московских процессов вылились в жаркие споры. Философ Сидни Хук, некогда убежденный марксист, из уважения к истине развернул кампанию по опровержению выдвинутых против Троцкого обвинений. В феврале 1937 г. Хук написал Альберту Эйнштейну в Принстон, прося его поддержать идею создания международной комиссии по проверке утверждений советских властей. Эйнштейн охотно соглашался, что «каждый обвиняемый должен иметь возможность доказать свою невиновность», но не понимал, каким образом публичные слушания могут помочь Троцкому. Когда Хук стал настаивать и даже лично посетил Эйнштейна с целью переубедить его, тот отказался поддержать инициативу, заметив, что «и Сталин, и Троцкий – политические гангстеры».

Но призыв Троцкого к созданию комиссии по расследованию не остался без внимания. В марте 1937 г. в Мексику прибыла группа американцев и европейцев во главе с философом Джоном Дьюи. Они собирались побеседовать с Троцким и оценить собранный им материал[39]. Комиссия собралась в Синем доме Риверы и Кало в пригороде Мехико Койоакане, где почти целую неделю занималась заслушиванием показаний. Последним показания давал сам Троцкий. Он выступал перед членами комиссии около четырех часов, объясняясь на неровном и спотыкающемся английском, поскольку решил, что использование языка, который они понимали, важнее недостатка беглости. Он тщательно подготовился к выступлению, поручив Льву прислать из Парижа бесчисленное множество статей, доказывающих ложность сталинских обвинений. На протяжении всей недели Дьюи и Троцкий держались друг от друга на расстоянии главным образом для того, чтобы гарантировать объективность слушаний. Но как только Троцкий закончил свои показания, у них появилась возможность поговорить и продемонстрировать взаимное уважение. Альберт Глотцер – американец, тесно сотрудничавший с Троцким в Мексике и составивший рукописную стенограмму заседаний комиссии, – вспоминал, как вечером того же дня эти двое вместе сидели за столом. По его словам, Дьюи заметил Троцкому: «Если бы все коммунисты были похожи на вас, я был бы коммунистом». А Троцкий с не меньшей любезностью ответил: «Если бы все либералы были похожи на вас, я был бы либералом». Комиссия Дьюи выпустила свой отчет в том же году. В нем говорилось, что московские процессы были не чем иным, как «судебной инсценировкой», а Троцкий невиновен в предъявляемых ему обвинениях. Дьюи был широко известен в Америке, что обеспечило отчету комиссии широкое внимание. Но в Европе прессу беспокоила напряженность вокруг стремившейся к реваншу Германии; о комиссии Дьюи там почти не говорили. К тому же, в условиях сложившейся к тому времени идеологической поляризации было маловероятно, чтобы подробный отчет комиссии Дьюи с его однозначным выводом о невиновности Троцкого смог переубедить непереубеждаемых.

Весной того же 1937 г., не прекращая своей бурной деятельности, Троцкий предался короткому роману с Фридой Кало. Это была безрассудная авантюра. Кало и Ривера не славились супружеской верностью, но при этом Ривера был страшно ревнив; узнай он об их связи, он бы, скорее всего, вышвырнул Троцкого из своего дома – если бы сперва не пристрелил его. Такой разрыв создал бы для Троцкого политические трудности в Мексике, о чем ему не преминули напомнить сотрудники его штаба. Роман с Кало оставил трещину в отношениях Троцкого и Седовой. Он и раньше увлекался другими женщинами, но к тому моменту они с женой уже испытали весь спектр эмоционального отчаяния – политический крах, ссылка, смерть его дочерей, исчезновение их младшего сына. Однажды в июле Троцкий ушел из дома, поселившись в небольшой гостинице. Оттуда он слал Седовой частые письма, выражавшие горечь и привязанность. Одно из них было игривым и страстным описанием его любви к ней, сопровождаемым красочными эротическими подробностями. В других письмах и в разговорах по телефону – вероятно, стыдясь за свое поведение и желая смутить ее упоминанием возможной неверности с ее стороны, – он напоминал Седовой, как в 1918 г., когда они жили в Кремле, за ней ухаживал один молодой человек. Седовой оставалось только пытаться погасить его застарелую ревность. Они помирились и возобновили совместное времяпрепровождение с Риверой и Кало, выезжая на пикники, как если бы ничего не случилось.

Лев по-прежнему был ближайшим помощником отца. В Париже его задачами были выпуск «Бюллетеня оппозиции», поддержание контактов с огромным количеством сторонников и выполнение частых и настоятельных поручений отца. Кремль прекрасно знал о роли Льва и нашел способ скомпрометировать его работу. Русский эмигрант, которого звали Марк Зборовский, был внедрен в сложившуюся вокруг Льва группу троцкистов. К осени 1936 г. Зборовскому стали поручать ответственную работу: вместе со Львом он работал над «Бюллетенем», помогал вести корреспонденцию, хранил папки с материалами, связанными с оппозицией. Зборовский бесспорно стоял за похищением архива Троцкого в Париже в ноябре 1936 г., когда было украдено почти 90 килограммов документов. Это был не первый случай, когда Кремль с успехом проникал в ближний круг Троцкого. Сейчас известно, что несколько телохранителей, нанятых Троцким в Турции, были кремлевскими агентами, которым было поручено пристально наблюдать за ним, но не причинять ему вреда.

На протяжении зимы 1937–1938 г. Лев начал чувствовать недомогание. Он испытывал колоссальное давление: со стороны требовавшего безостановочной работы отца, из-за трудностей в личной жизни, от постоянной нехватки средств – как-то раз он пожаловался Троцкому, что иногда у него нет денег «даже на то, чтобы купить почтовых марок», – и от общей политической напряженности эпохи. В феврале наблюдавшие его врачи, подозревая аппендицит, убедили его согласиться на хирургическую операцию на брюшной полости. Под псевдонимом он поступил в маленькую частную клинику, среди персонала которой были и эмигранты из России. Операция прошла нормально, и Лев, казалось, шел на поправку, но через несколько дней у него случился приступ мучительной боли. Спотыкаясь, он бродил по коридорам и нечленораздельно кричал; изо рта у него шла пена. Обнаружившие его в таком состоянии врачи попытались оказать помощь, но вскоре он умер.

Диего Ривера услышал об этом по радио и бросился искать Троцкого, который гостил у друзей в другом пригороде Мехико. Как только Ривера сообщил печальную весть Троцкому, тот поспешил назад в Койоакан, чтобы рассказать обо всем жене. Смерть Льва Седова стала сокрушительным ударом. Дочери Троцкого умерли, Сергей находился в заключении и, вероятно, тоже был мертв. Теперь же все его дети, все их дети покинули этот мир. Для Троцкого смерть Льва имела особые последствия. Троцкий был не самым удобным отцом или соратником по работе. Все неловкости и трудности, которые вынуждены были терпеть другие, Лев переносил в еще большей степени. Троцкий не щадил себя, был взыскателен в своих требованиях к другим и лишь изредка щедр на похвалу. Как на своем опыте убедилась Элеонор Кларк, «любая помеха для него превращалась в препятствие мирового масштаба». Он часто ругал Льва за проблемы с редактированием и печатью «Бюллетеня», за задержки с его распространением. В феврале 1937 г. Троцкий, занимаясь сбором материалов о втором московском процессе, отправил Льву письмо, в котором сообщал, что тот выполняет свою работу столь неряшливо, что это граничит «с предательством», после чего продолжил: «Трудно сказать, какие удары наихудшие, то ли те, что исходят из Москвы, то ли те, что из Парижа». А в январе 1938 г., с нетерпением ожидая выхода номера «Бюллетеня», посвященного отчету комиссии Дьюи, Троцкий вновь ругал Льва, называя его стиль работы «преступлением» и угрожая перевести редакцию в Нью-Йорк.

Охваченные горем, Троцкий и Седова отгородились от окружающих; целую неделю они едва выходили из своей комнаты. Однако Троцкий не капитулировал. Вскоре он подготовил прочувствованный некролог, в котором откровенно описывал трудности в их отношениях и опасности, с которыми Лев сталкивался в Париже. Он настаивал, что в смерти его сына виновны кремлевские агенты, независимо от того, «пришлось ли московским мастерам еще дополнительно прибегать к химии, или же достаточным оказалось всего того, что они сделали раньше». Что до него самого и его жены, он ясно давал понять всю глубину их отчаяния: «Вместе с нашим мальчиком умерло все, что еще оставалось молодого в нас самих». Намереваясь во что бы то ни стало разоблачить предполагаемый заговор, он требовал проведения тщательного расследования. Французские врачи сообщили, что не смогли обнаружить никаких следов того, что Лев был отравлен или что курс его лечения был злонамеренно нарушен. Троцкий был уверен в обратном и с помощью адвокатов и политических сторонников настаивал на дальнейшем расследовании. В середине 1950-х гг. частичное признание самого Зборовского помогло западным исследователям доказать, что он был сталинским агентом, у которого вполне могла иметься возможность убить Льва или организовать его смерть. Лев был важнейшим политическим помощником отца. Без сомнения, Сталин хотел убрать его с дороги; имеются некоторые основания полагать, что агенты планировали похитить Льва и доставить его в Москву, где его ждал суд и обвинительный приговор. В любом случае никто так и не смог точно выяснить, что именно произошло со Львом Седовым в те февральские дни 1938 г.

Кровожадность Сталина удовлетворить было непросто. Однажды он заметил одному из своих приближенных: «Величайшее наслаждение заключается в том, чтобы выбрать врага, приготовить все для его уничтожения, безжалостно расправиться с ним и с чистой совестью лечь спать». Помимо двух дочерей Троцкого и двух его сыновей, чьи смерти прямо или косвенно были организованы Сталиным, еще множество родственников были брошены в тюрьму или казнены: его первая жена[40], старший брат, младшая сестра, племянница, трое племянников и трое зятьев были расстреляны; другие племянницы и племянники и одна внучка оказались в тюрьме и ссылке; судьбах двух детей его дочери Нины и сына Льва неизвестны. Все выглядело так, как будто кто-то составил семейное древо Троцкого, а затем систематически обдирал с него ветви. Под прицел попадали и другие люди, тесно сотрудничавшие с ним в прошлом. Эрвин Вольф работал на Троцкого в Норвегии; в 1936 г. он прибыл в Испанию, где был убит сталинскими агентами. Рудольф Клемент – немецкий эмигрант, во Франции работавший у Троцкого помощником, а затем ставший секретарем IV Интернационала, – летом 1938 г. был похищен и убит в Париже; его изуродованное тело нашли в Сене.

После смерти Зинаиды в Берлине за ее сыном Севой присматривал его дядя Лев, подыскивавший дома и приюты, где тот мог бы жить. Но после смерти Льва Севу взяла к себе давняя спутница Льва Жанна Мартин Молинье, которая ранее порвала связь с основной массой троцкистов. Потребовались напряженные усилия активистов и друзей Троцкого, чтобы вернуть опеку над Севой и организовать его переезд в Мексику, где он в августе 1939 г. воссоединился с семьей деда; ему тогда было 13 лет. Троцкий однажды выразил озабоченность, что Сева, научившись в европейских школах говорить по-французски и по-немецки, забывает русский язык. Но после того как мальчик приехал в Мексику, Троцкий понял, что внуку нужно дать шанс на нормальную жизнь. Он проинструктировал всех домочадцев, включая Седову и телохранителей, чтобы они никогда не разговаривали с ним по-русски и никогда не обсуждали при нем политику. Сева вырос в Мехико под именем Эстебан Волков, посещал частную школу, основанную беженцами из Испании, получил химическое образование и работал исследователем в фармацевтической промышленности; он женился и вырастил четырех дочерей.

Пока в Москве разворачивались все новые чистки и судебные процессы, мыслящие люди в левом движении начали пересматривать свое понимание сталинизма и его истоков в радикальных методах самого Ленина. Это с неизбежностью вызывало вопросы о том, как властью распоряжался сам Троцкий. Некоторые из его критиков, в том числе анархистка Эмма Гольдман, указывали на его роль в подавлении Кронштадтского восстания 1921 г. «Троцкий не в силах понять, – писала Гольдман, – что можно питать отвращение к дикарю в Кремле и к его жестокому режиму и в то же время не снимать со Льва Троцкого вины за преступление против матросов Кронштадта». Гольдман отказывалась видеть сколько-нибудь значительную разницу между Сталиным и Троцким. Сталин «не был спущен с небес как подарок незадачливому русскому народу, – настаивала она. – Он всего-навсего продолжает большевистские традиции, пусть и в более безжалостной форме».

Другим таким критиком был писатель Виктор Серж – один из считаных сторонников Троцкого, которым хватало мужества с ним спорить. Родившийся в семье русских эмигрантов в Бельгии, Серж присоединился к большевикам в 1919 г. в Петрограде. Однако поддержав в 1920-е гг. Троцкого, он пал жертвой сталинских репрессий и в 1933-м был арестован, а затем отправлен в ссылку в Оренбург. Сторонники на Западе сплоченно выступили в его поддержку; благодаря их усилиям в 1936 г. он был освобожден и получил разрешение выехать в Париж. Серж быстро установил контакт со Львом Седовым и начал переписку с Троцким в Мексике. Но вскоре он осознал, что оппозиция Сталину пропитана идеологической нетерпимостью, в то время как ей требовалось отстаивать политическую свободу. В своих воспоминаниях «От революции к тоталитаризму» Серж рассказывал, как заклинал Троцкого, «чтобы он включил в программу оппозиции требование свободы советских партий… Единственная проблема, которую красная Россия 1917–1927 гг. так и не сумела поставить, – проблема свободы, единственная необходимая декларация, которую не приняло советское правительство, – Декларация прав человека».

В апреле 1936 г., вскоре после прибытия Сержа в Париж, Троцкий в переписке с ним выразил свою давнюю враждебность к меньшевикам, которые некогда были союзниками большевиков в рамках социал-демократического движения, но в 1917 г. разошлись с Лениным по вопросу об однопартийном правлении. Несмотря на это, многие из них в годы Гражданской войны плечом к плечу с большевиками сражались против белых армий. В последующие годы они подверглись репрессиям, которые исходили как от Ленина, так и от Сталина. Тем не менее Троцкий сохранял к ним неприязненное отношение. На вопрос, каким будет курс IV Интернационала по отношению к меньшевикам в случае прихода к власти, Троцкий без промедления дал циничный ответ: «Если сторонники меньшевиков будут сажать в тюрьмы и убивать новых либкнехтов [немецкий коммунист Карл Либкнехт был убит в Берлине в 1919 г. вместе с Розой Люксембург], то мы, конечно, меньшевиков по головке не погладим». Но меньшевики были неповинны в убийстве лидеров немецких коммунистов, и лишь немногие из них встали на сторону белых в Гражданской войне. Со стороны Троцкого это была чистая демагогия[41].

Троцкий отверг критику Сержа и порвал с ним отношения. Но Серж был столь же непоколебим. В своих воспоминаниях он писал:

Мне представляется, что смысл нашей оппозиции многие понимали по-разному. Подавляющее большинство видело ее предназначение в сопротивлении тоталитаризму во имя демократических устремлений начала революции; в то же время некоторые наши руководители из числа старых большевиков, напротив, стремились защитить идеологическую ортодоксию, которая остается по сути своей авторитарной, хотя и не исключает некоторый демократизм… Если бы, будучи изгнанным из СССР, [Троцкий] сделался идеологом обновленного социализма, носителем критического духа, если бы он меньше боялся разногласий и больше – догматизма, быть может, он снова обрел бы величие. Но он остался пленником собственной правоверности, тем более что посягательство на нее ему ставили в вину как предательство. Он хотел продолжить в мировом масштабе российское движение, которое завершилось в самой России, уничтоженное дважды – револьверами палачей и изменением менталитета.

В качестве ответа критикам Троцкий написал брошюру «Их мораль и наша», опубликованную им в 1938 г. (и посвященную памяти Льва Седова). Этот текст перекликался с теми идеями, которые Троцкий высказывал начиная с 1919 г., защищая монополию большевиков на власть и использование революционного террора. Он вновь представил пространную апологию принуждения на службе политических идей, если сами эти идеи кажутся лично ему наиболее достойными. «Средство может быть оправдано только целью, – писал он. – Но ведь и цель, в свою очередь, должна быть оправдана. С точки зрения марксизма, который выражает исторические интересы пролетариата, цель оправдана, если она ведет к повышению власти человека над природой и к уничтожению власти человека над человеком». То, что классовая борьба – единственный путь к достижению свободы, было для Троцкого вопросом веры. Могут быть оправданы практически любые средства, если только они порождены искренним желанием способствовать классовой борьбе. После всех трагедий и бедствий, затронувших его семью, и после миллионов жертв революции, поборником которой он являлся, Троцкий продолжал твердо защищать захват власти большевиками и оставался противником упорядоченной парламентской демократии, основанной на уважении к гражданским свободам и правам меньшинств. Он по-прежнему был убежден, что справедливости можно добиться с помощью диктатуры – по крайней мере, такой диктатуры, какую он себе представлял. И он по-прежнему отказывался признавать какую-либо моральную ответственность за гибель невинных людей, вызванную им самим и его идеями.

На брошюру Троцкого решил откликнуться Джон Дьюи. Он был знаком с Троцким и восхищался им, но от его внимания не ускользнула логическая ошибка, лежащая в основе аргументации Троцкого:

Выбор классовой борьбы в качестве средства должен оправдываться исходя из взаимозависимости средств и цели на основании изучения фактических последствий ее использования… Что это действительно средство такого рода должно быть показано не путем «дедукции» из какого-либо закона, но путем изучения фактических взаимосвязей средств и их последствий; анализа, который, принимая освобождение человечества как цель, обеспечивал бы свободный и непредвзятый поиск средств, с помощью которых такая цель может быть достигнута[42].

Но Троцкий смотрел на вещи совершенно иначе. Его вера в классовую борьбу имела гораздо больше общего с теологической убежденностью, с тем типом веры, который характеризует религиозные убеждения, чем со скрупулезным уважением к научному или историческому анализу. Хотя статья Дьюи и разочаровала его, он не стал отвечать на нее в печати.

В 1939 г. в дискуссию вмешался и Джордж Оруэлл. На тот момент он хорошо знал об оппозиции Троцкого Сталину, но при этом не поддавался обаянию Троцкого:

Пожалуй, его ответственность за [диктатуру в России] не меньше, чем у кого-либо из ныне живущих, и нет никакой уверенности в том, что как диктатор он был бы предпочтительнее Сталина, хотя, несомненно, в интеллектуальном отношении он гораздо более интересен. Важнейшим шагом является отказ от демократии, то есть от основополагающих ценностей демократии. Как только такое решение принято, Сталин – или, во всяком случае, кто-то вроде Сталина – не заставит себя ждать.

Эмма Гольдман, Виктор Серж, Джон Дьюи, Джордж Оруэлл – каждый из этих людей был убежденным противником сталинизма, и каждый из них, несмотря на уважение к мужеству Троцкого, расходился с ним по вопросам морали и демократии. Как Серж убедился на собственном опыте, Троцкий был «пленником собственной правоверности».

Но приверженность Троцкого марксизму-ленинизму ставила перед ним трудный выбор: сохранять ли ему, по крайней мере формально, свое членство в III Интернационале? Это было ленинское творение, идея которого была выдвинута вождем революции в 1919 г.; оно было призвано прийти на смену II Интернационалу, который представлял собой коалицию социалистических партий. III Интернационал, он же Коминтерн, задумывался как средство мобилизации революционных партий Европы на то, чтобы следовать примеру победивших большевиков. После триумфа Гитлера в Германии Троцкий и его сторонники называли себя членами IV Интернационала, но формально он был учрежден лишь в сентябре 1938 г. на встрече во Франции, где присутствовал 21 делегат. Троцкий часто писал о том, какие большие надежды он возлагал на эту новую коалицию. В апреле 1938 г. в письме Виктору Сержу Троцкий настаивал, что «лишь IV Интернационал станет в ближайшем будущем революционным фактором». А в октябре, выступая в записи перед своими сторонниками в Нью-Йорке, Троцкий заверил аудиторию, что «в течение ближайшего десятилетия программа IV Интернационала сделается путеводной звездой миллионов, и они будут знать, как штурмовать землю и небо». Но этому не суждено было сбыться; его неуместный оптимизм не мог скрыть того факта, что IV Интернационал, расколотый между конкурирующими идеологическими направлениями и напичканный сталинскими агентами, так и не смог ни привлечь в свои ряди больше нескольких тысяч последователей, ни стать серьезной угрозой существующему в Европе или Северной Америке политическому строю.

Наблюдая за перевооружением Германии и успехами Франко в Испании, Троцкий осмысливал вероятные сложности грядущего конфликта. В своей статье «Перед новой мировой войной» он писал: «Пресса каждый день оглядывает мировой горизонт, ища дыма и пламени… Стрелять будут, но кто в кого – не известно». Мелкие государства шумно ратовали за мир, но все их жесты напоминали «кукольную комедию у жерла вулкана». И пока советская дипломатия настаивала на заключении договора о безопасности с Англией и Францией, Троцкий уже в августе 1937 г. – за два года до пакта Молотова – Риббентропа – предвидел высокую вероятность того, что, если такое соглашение не состоится, «союз Гитлера со Сталиным станет не только возможностью, но и неизбежностью». Но в случае войны Советский Союз нужно было защищать. Он оставался государством рабочих, поскольку средства производства находились в руках народа, как если бы один этот факт, по мнению Троцкого, определял социализм.

По мере нарастания угрозы войны в его голову все чаще приходили мысли о судьбе евреев. В феврале 1932 г. Троцкий писал одному нью-йоркскому издателю, что он «против сионизма и всех других форм самоизоляции со стороны еврейских рабочих». В конце 1933-го в интервью The New York Times Троцкий сказал, что рассматривает антиеврейские меры Гитлера как способ отвлечь население от социальных проблем страны. Но он понимал, что еще недостаточно изучил «еврейский вопрос»[43]. Пять лет спустя, в сентябре 1938 г., когда ситуация в Германии обострилась еще сильнее, Троцкий призвал своих сторонников в IV Интернационале выступить против антисемитизма: «Прежде, чем издохнуть или утопить человечество в крови, капитализм отравляет мировую атмосферу ядовитыми парами национальной и расовой ненависти. Антисемитизм является ныне одной из наиболее злокачественных конвульсий капиталистической агонии». Через три месяца, после событий Хрустальной ночи, тревога Троцкого еще более усилилась. В заметке «Еврейская буржуазия и революционная борьба» он писал:

Число стран, изгоняющих евреев, непрерывно возрастает. Число стран, способных принять их, убывает. Можно без труда представить себе, что ждет евреев в самом начале будущей мировой войны. Но и без войны дальнейшее развитие мировой реакции означает почти с неизбежностью физическое истребление еврейства.

Он не мог себе представить никакой альтернативы. Идея о переселении в Палестину «оказалась трагическим призраком». Биробиджан – еврейский автономный округ в СССР у границы с Китаем – был «бюрократическим фарсом». Троцкий одновременно выражал глубокую обеспокоенность судьбой евреев и предлагал бестолковые идеологические рецепты того, что им следует делать. «Сейчас более, чем когда-либо, судьба еврейского народа – не только политическая, но и физическая судьба – неразрывно связана с освободительной борьбой международного пролетариата».

Лишь однажды, в январе 1937 г., уже приехав в Мексику, Троцкий, отвечая на серию вопросов нью-йоркской газеты «Форвертс» и рассуждая о преследовании евреев в Германии, отступил от своего давнего убеждения в неизбежности ассимиляции евреев в странах проживания. Даже при социализме, как он теперь понимал, евреям вполне может потребоваться временное территориальное решение. Но внимательный анализ этого интервью и других писем и выступлений не оставляет сомнений в том, что это было неохотное признание реальности, а не глубинный сдвиг в его мышлении или осознание себя одним из беззащитных евреев. Он по-прежнему если не с неприязнью, то со скепсисом относился к идее еврейского национального очага в Палестине.

Дружба Троцкого с Диего Риверой не пострадала из-за романа с Фридой Кало. Но к началу 1939 г. их развели политические разногласия и личные амбиции Риверы. К тому моменту Ривера начал поддерживать связи с маргинальными анархистскими и профсоюзными группировками, настроенными резко враждебно по отношению к Троцкому. Он заявил о своем выходе из IV Интернационала и осудил Троцкого за то, что тот не поддержал леворадикального кандидата, который должен был прийти на смену президенту Карденасу после окончания его срока. Затем Ривера основал собственную новую партию[44]. Троцкий, который ранее обещал не вмешиваться во внутренние дела Мексики, пришел к выводу, что настало время отказаться от покровительства Риверы и покинуть Синий дом. С некоторыми усилиями его штаб смог подыскать подходящее новое жилище в нескольких кварталах от прежнего – виллу на Авенида Вьена. Приведение ее в порядок заняло пару месяцев. Троцкий переехал в мае и именно оттуда наблюдал за началом войны в Европе.

После заключения в августе 1939 г. пакта Молотова – Риббентропа Советский Союз оккупировал восток Польши, а затем потребовал от получивших независимость после Первой мировой войны Эстонии, Латвии и Литвы разрешить размещение советских войск на своей территории. Прибалтийские страны не могли противостоять этому требованию. К весне 1940 г. Сталин включил их в состав СССР. Троцкий отказался осудить эти действия, убежденный в необходимости обороны первого в мире коммунистического государства любой ценой. В ноябре 1939 г. война добралась до Финляндии. Сталин вторгся в эту страну, понимая необходимость расширения сети оборонительных рубежей вокруг Ленинграда. Но финны храбро сопротивлялись, продемонстрировав низкую боеспособность Красной армии и тем самым дав надежду Гитлеру. Советские войска смогли добиться успеха лишь после 100 дней ожесточенных боев. Троцкий продолжал защищать сталинское наступление и даже, вопреки всем очевидным свидетельствам, утверждал, что Красная армия вмешалась в конфликт на стороне угнетаемого финского пролетариата. Его замысловатые рассуждения на этот счет сильно озадачили его сторонников в Нью-Йорке и других местах.

В июне 1940 г. рухнула французская оборона, позволив вермахту занять Париж. Троцкий понимал, что триумф Германии подрывает сталинскую стратегию, выстроенную из расчета на продолжительную войну между Францией и Германией, как это было в Первую мировую. Но Германия не увязла на западе. Это была катастрофа. Троцкий не прекращал подчеркивать «преступную и зловещую роль, которую сыграли Кремль и его Коминтерн». Сталин рассчитывал, что пакт о ненападении с Гитлером поможет выиграть время для подготовки к войне, но он совершил фундаментальную стратегическую ошибку. Согласившись на раздел Польши, Сталин позволил исчезнуть «польскому буферу», дав Германии «общую границу с СССР». Троцкий понимал, что немецкие «победы на Западе – только подготовка грандиозного движения на Восток». Сталин хотел избежать войны, но это еще не значило, что «война пощадит Сталина».

На фоне мрачных новостей, приходивших из Европы, Троцкий смог дать волю своему язвительному перу. Ему нужно было зарабатывать деньги на содержание семьи и дома вместе со множеством переводчиков, машинисток и охранников; он получил хороший аванс за биографию Сталина, но рукопись уже больше чем на год отставала от графика. Ему становилось все труднее писать. Он страдал гипертонией и предполагал, что умрет от инсульта. Врачи рекомендовали ему покой и послеобеденный сон. Он часто начинал свой день с кормления цыплят и кроликов в клетках, которые стояли во внутреннем дворике виллы. В другое время, когда у него появлялось настроение, он выезжал за город на пикник или на поиски необычных кактусов, которые он выкапывал и привозил домой.

В последние годы жизни Троцкий неустанно боролся за то, чтобы получить разрешение на въезд в США. Америка пленила его с того момента, как он впервые приехал туда в 1917 г.; к тому же он полагал, что будет там в большей безопасности. Весной 1938 г. Троцкий переписывался с Кассом Кэнфилдом из издательства Harper and Brothers, ища возможность поработать в Нью-Йорке, где он мог бы получить доступ к старым газетам. Он связывался со сторонниками, такими как Джеймс Кэннон, на предмет организации его приезда в Калифорнию. Он обращался к Роджеру Болдуину, лидеру Американского союза защиты гражданских свобод. Всюду его ждала неудача. В декабре 1938 г. в интервью газете The Daily News Троцкий высказал свое разочарование тем, что Америка отказывается его принять. Однажды он уже приезжал в Нью-Йорк «без всякого паспорта, без всякой визы, без всяких абсурдных и унизительных формальностей! Ваши иммиграционные власти беспокоились, нет ли у меня трахомы, но их абсолютно не волновали мои идеи». Теперь он обратился за помощью с визой к крайне неожиданному посреднику.

Мартин Дайс был реакционным конгрессменом-демократом из Техаса, который в период с 1938 по 1944 г. возглавлял Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Осенью 1939 г. в его штабе обсуждалась идея пригласить Троцкого дать показания об истории сталинизма. Сторонники Троцкого возражали против этого плана – это могло быть истолковано как сотрудничество с крайне правыми, – но ему так хотелось получить американскую визу, пусть даже временную, что он сделал все возможное, чтобы угодить комиссии[45]. Визит Троцкого в Остин намечался на октябрь 1939 г. Но Дайс вскоре отменил приглашение, заявив, что Мексика отказалась гарантировать возвращение Троцкого. Тем не менее Троцкий со своим штабом продолжали зондировать все возможные способы. Он тайно встречался с американскими консульскими работниками, предлагая поделиться конфиденциальной информацией о Мексиканской коммунистической партии и сталинских агентах в США. Возможно, он пытался изобразить себя полезным американской разведке ради получения визы, а может, учитывая оказываемое на него давление, в самом деле полагал, что чем больше американцы знают, тем в большей безопасности он находится.

Контакты Троцкого с комиссией Дайса дали мексиканским сталинистам еще один повод для нападок на него. Следуя указаниям из Кремля, они уже давно изображали Троцкого агентом западного империализма; с приходом к власти Гитлера советская пропаганда принялась связывать его с фашизмом. Его очевидная готовность к сотрудничеству с Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности дала его врагам новый козырь. Они начали распространять слухи, что Троцкий собирается разгласить сведения о деятельности коммунистов в Латинской Америке и даже готов обсуждать нефтяную промышленность Мексики – тему щекотливую как внутри страны, так и в мексикано-американских отношениях. Все это способствовало компрометации Троцкого в левых кругах, где с момента его прибытия в Мексику то нарастала, то затихала кампания за выдворение его из страны как нежелательного иностранца.

Но мексиканские сталинисты преследовали и более зловещую цель: они желали ему смерти. Ранним утром 24 мая 1940 г. 20 вооруженных до зубов мужчин устроили внезапное нападение на виллу Троцкого. Их лидером был мексиканский художник Давид Сикейрос. Будучи убежденным сталинистом, Сикейрос сражался против Франко в составе Интернациональных бригад, а затем вернулся в Мексику, полностью готовый следовать указаниям Кремля. Собранная им группа нападавших, переодевшись в форму мексиканских солдат и полицейских, атаковала отряд полиции из пяти человек, которому было поручено охранять Троцкого и который размещался в небольшом домике у стен виллы. Почти все полицейские в этот момент спали, и нападавшие смогли связать их, не сделав ни единого выстрела. При содействии Роберта Шелдона Харта – одного из американских телохранителей Троцкого, которые незадолго до этого прибыли из Нью-Йорка, – нападавшие около четырех утра смогли проникнуть на виллу через раздвижную дверь гаража, что позволило им взять под контроль всю территорию и блокировать телохранителей в их небольшой казарме. Настроенные во что бы то ни стало убить Троцкого, они открыли автоматный огонь по спальням и бросили туда зажигательные гранаты. Седова столкнула Троцкого с кровати и легла на него сверху (страдая от бессонницы, тот чуть раньше принял снотворное, из-за чего не смог сразу проснуться).

Сева тоже упал с кровати на пол и забился в угол. Но даже так одна из пуль, пробив матрас, задела его лодыжку. От зажигательной гранаты в его спальне, которая примыкала к спальне деда, начался пожар; Седовой пришлось тушить его одеялом. Атака длилась около 15 минут. Нападавшие расстреляли более 300 патронов, после чего скрылись, захватив обе машины Троцкого. Когда на место прибыла полиция и журналисты, Троцкий был готов говорить с ними, и его энергичный, боевитый настрой – он только что пережил смертоносную атаку, но отделался лишь небольшими порезами от разбитого стекла – дал полицейским повод подозревать, что нападение было инсценировкой. Расследование вскоре показало, что Харт исчез – предположительно, похищен нападавшими. Но по мере накопления улик против Харта Троцкий все более настойчиво выступал в его защиту – даже после того, как тело Харта было обнаружено в укрытии. Нападение бросало тень на Троцкого. Полиция по-прежнему подозревала, что он сам инсценировал его, чтобы использовать как аргумент против тех, кто настаивал на его выдворении. Полицейские допросили домочадцев и задержали двух телохранителей Троцкого, надеясь, что они дадут показания против него. Коммунистическая пресса повторяла ту же версию.

Через неделю после нападения Троцкий направил письмо президенту Карденасу. Он пережил покушение «огромной машины убийств», а его внуку требуется ежедневная медицинская помощь, чтобы вылечить раненую ногу. Но прямо сейчас, писал он, полиция совершает «несправедливую ошибку», превращая жертв в обвиняемых. Карденас вмешался, приказав освободить людей Троцкого.

Твердо настроенный отразить следующую атаку, Троцкий организовал вокруг виллы усиленную охрану. С десяти вечера до семи утра никому не разрешалось работать на пишущих машинках. По ночам охранники должны были оставаться на ногах, держа наготове заряженное оружие и совершая обходы каждые 15 минут. На 22 июня их арсенал включал в себя дробовик, автомат Томпсона и различные винтовки и пистолеты, в том числе револьвер Кольта 38-го калибра лично для Троцкого и автоматический пистолет для его жены. Пять дней спустя они задумались о получении разрешения на дополнительное оружие: 12 ручных гранат, четыре автоматических винтовки, два автомата, четыре противогаза и 20 осветительных ракет. Все это предназначалось для отражения атаки вроде той, которую они только что пережили. У Сталина, однако, имелся в запасе более коварный план.

Осенью 1938 г. испанец Рамон Меркадер, представившись вымышленным именем Жак Морнар, начал ухаживать за молодой и наивной американской троцкисткой Сильвией Агелофф. Их познакомил в Париже друг Сильвии, который был участником заговора с целью внедрения в ближайшее окружение Троцкого. Ее сестра Рут Агелофф время от времени работала у Троцкого, выполняя обязанности машинистки, переводчицы и референтки. Морнар выдавал себя за бизнесмена из Бельгии, но на самом деле был активистом испано-кубинского происхождения, который сражался против Франко во время Гражданской войны в Испании[46]. Сблизившись с Сильвией, он постепенно внушил ей доверие к себе и уже в 1940 г. сопровождал ее в Мексику, где она навещала сестру на вилле Троцкого. К тому времени Морнар уже успел съездить в Северную Америку по фальшивому паспорту на имя Фрэнка Джексона; неизменно доверчивая Сильвия приняла его объяснение, что поддельные документы были нужны для того, чтобы избежать призыва в бельгийскую армию. Дисциплинированный, терпеливый, всегда помнящий о своей цели, Джексон был осторожен и не просил допустить его на виллу. Он оказывал Троцким и их друзьям небольшие услуги, пользуясь своей машиной для выполнения поручений или чтобы отвезти кого-нибудь в аэропорт. Таким образом он смог втереться в доверие к семье – примерно так же, как это сделал Зборовский в отношении Льва Седова.

К весне 1940 г. Троцкий чувствовал себя достаточно хорошо знакомым с этой парой, чтобы пригласить их на пикник в сопровождении вооруженных телохранителей. После майского нападения вилла находилась на осадном положении, но Троцкий отказывался следовать протоколам безопасности, разработанным его охраной. Джексону позволили проходить на виллу без личного досмотра. В августе он попросил Троцкого просмотреть написанную им статью о внутриполитической ситуации во Франции. Троцкий, всегда готовый оказать помощь потенциальному стороннику, согласился и пригласил Джексона в кабинет. Для Джексона это стало генеральной репетицией. Статья Троцкого не впечатлила, и он разочарованно отозвался о ней в разговоре с женой. Через несколько дней, 20 августа, Джексон вернулся на виллу. Хотя стояло лето, поверх костюма на нем был плащ. Охранники и на этот раз не стали его обыскивать. Джексон нашел Троцкого во дворе, где Седова заметила их возле клеток с кроликами. Затем они зашли в кабинет.

Вскоре Седова услышала страшный крик. Она бросилась в кабинет, охранники последовали за ней; там они обнаружили Троцкого с залитым кровью лицом, стоящим над распростертым на полу Джексоном. Троцкий сказал им, что Джексон выстрелил в него из револьвера, и приказал охранникам не причинять ему вреда, чтобы он смог рассказать, кто его подослал. Получив серьезную рану, Троцкий быстро терял силы и вскоре оказался лежащим на полу. Способ покушения был ясен. Пока Троцкий читал статью, Джексон зашел за кресло и вонзил ему сзади в череп ледоруб, полагая, что такой удар быстро и бесшумно убьет Троцкого. Но «старик» вскочил и набросился на него, вырвав у него из рук ледоруб и опрокинув самого Джексона на пол. В таком виде их и застали Седова с охранниками. Троцкий оставался в сознании и контролировал себя. Но он понимал, что удар смертелен. «Я чувствую здесь ‹…› что это конец, на этот раз они имели успех», – сказал он Седовой, указывая рукой на сердце.

В этот момент из школы вернулся Сева. Он увидел деда распростертым на полу перед Седовой. Тот поднял свой взгляд, заметил мальчика и приказал увести его. В ту неделю Троцкий работал над биографией Сталина. «Куски из незаконченной части манускрипта лежали в кабинете Троцкого, длиннейшие, узкие бумажные ленты, приклеенные один листок рукописи к другому, – писал год спустя его американский переводчик Чарльз Маламут. – Во время борьбы с убийцей некоторые части манускрипта были залиты кровью, а другие совершенно уничтожены».

Троцкого срочно доставили в больницу. Когда медсестры начали раздевать его, он попросил, чтобы это сделала жена. Все еще находясь в сознании, он признался ей в любви, а затем прошептал: «Скажите нашим друзьям – я уверен в победе IV Интернационала. Вперед!» Это были его последние слова. Хирурги боролись за его жизнь четыре часа. Но ледоруб сделал свое дело, пробив черепную коробку и глубоко проникнув в мозг. На следующий день, через 26 часов после нападения, он скончался.

За несколько месяцев до смерти Троцкий еще раз провозгласил свою веру в революцию. «Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности». После всех страданий, которые он причинил людям и которым подвергся сам, эта беззаветная преданность составляет трагедию, лежащую в самой сердцевине всей его жизни: она началась с заразительного идеализма и закончилась в путах смертоносной мечты.

Эпилог

Сол Беллоу собирался встретиться с Троцким на следующий день после нападения. Они с женой и еще одной парой специально приехали в Мексику, и визит двух мужчин к Троцкому должен был состояться после обеда. В свои 25 лет Беллоу воображал себя троцкистом. Его первый рассказ еще только должен был выйти в Partisan Review. Узнав о покушении, Беллоу с другом бросились в больницу, где полицейские, думая, что они журналисты, пропустили их в палату. Там они увидели открытый гроб с телом Троцкого. «Его скулы, нос, борода, горло – все было покрыто кровью и радужными струйками засохшего йода», – вспоминал Беллоу годы спустя.

Убийство Льва Троцкого потрясло мир. Десятки тысяч людей, движимых любопытством или сочувствием, выстроились вдоль улиц Мехико, когда катафалк с телом медленно двигался сквозь толпу. Заголовки газет оповещали о его ужасном конце. The New York Times отдавала должное мужеству Троцкого перед лицом неумолимой угрозы, исходившей от Сталина: он «знал, кто и почему его убил. Длинная рука сталинского ОГПУ годами тянулась к нему в Стамбуле, в Норвегии и, наконец, в далекой Мексике. Она попыталась бы дотянуться до него даже на луне». Но кровавая трагедия не удержала эту газету от некоторых безответственных измышлений. В опубликованном там некрологе сообщалось, что в 15-летнем возрасте Троцкого исключили из школы за «осквернение священной иконы, образа Русской православной церкви», а также, что его отец был химиком. Оба утверждения были ложными. Далее авторы некролога – без сомнения, под влиянием Уолтера Дюранти – утверждали, что после того, как в январе 1929 г. Троцкий был выслан в Турцию, он «стал готовиться к возвращению к власти посредством революции». Такая журналистская работа явно не соответствовала масштабу исторической фигуры, сколь угодно противоречивой. В редакционной статье, явно стараясь избежать сентиментальности, газета живописала его «жалкой фигурой в изгнании: его дети умерли, его деньги иссякли, его имя опорочено, круг его последователей сжался до размера небольшой разношерстной группы, называвшей себя “IV Интернационалом”».

В Москве пресса предсказуемо превзошла во лжи саму себя, раструбив о «бесславном конце», постигшем «убийцу, предателя и международного шпиона». Через несколько дней после его смерти «Правда» писала: «Троцкий запутался в своих собственных сетях, дойдя до предела человеческого падения. Его убили его же сторонники». Это стало официальной партийной позицией на десятилетия вперед.

После смерти Троцкого его вдова обратилась к правительству США за разрешением привезти его тело в Нью-Йорк, где его сторонники могли бы с ним проститься. Но государственный департамент ответил отказом. Троцкого кремировали, а прах захоронили на территории последнего дома, где он жил. Высокий, внушительный гранитный монумент, украшенный серпом и молотом, стоит всего в нескольких метрах от того места, где он был убит.

Мексиканская полиция допросила Фрэнка Джексона, которого первое время лечили в той же больнице, где умирал Троцкий. Джексон – он же Жак Морнар, он же Рамон Меркадер – твердо придерживался заранее составленной легенды и так и не раскрыл информацию о своих политических хозяевах. Он был приговорен к 20 годам заключения и отбыл весь срок. По сведениям The New York Herald Tribune, первые десять лет он провел в «роскошных апартаментах с коврами», с «хорошо укомплектованной библиотекой, небольшой кухней, где он мог приготовить себе перекусить, и отдельной спальней». Его мексиканский адвокат вносил большие суммы на его содержание. Источник этих средств, предположительно, находился в Кремле. Тем не менее Меркадер жил в постоянном страхе, уверенный, что либо сторонники Троцкого найдут способ отомстить, либо агенты Сталина заставят его замолчать навсегда. Он бросался на посетителей и журналистов, которых приводили на встречи с ним. Но в начале 1952 г. новый начальник тюрьмы перевел большую группу привилегированных заключенных, в том числе и Меркадера, из их особых апартаментов в обычные камеры. После освобождения в 1960 г. Меркадера сначала доставили в кастровскую Гавану, затем в Прагу и, наконец, в Москву, где на тайной церемонии в Кремле Леонид Брежнев вручил ему высокие награды – Золотую звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Остаток своей жизни Меркадер провел в разъездах между Гаваной и Москвой. Он умер на Кубе в октябре 1978 г. и был похоронен в Москве. Вплоть до сегодняшнего дня его портрет занимает почетное место в российском Музее КГБ.

У Давида Сикейроса дела сложились еще лучше. Мексиканской полиции потребовалось больше четырех месяцев, чтобы настигнуть его после того, как он принял участие в вооруженном нападении на виллу Троцкого. Однако, представ перед судом, Сикейрос обрушился на судей, обвинив бывшего президента Карденаса в том, что тот приютил контрреволюционера, чье присутствие в стране подрывало стабильность и безопасность Мексики. Сикейрос был оправдан по основным пунктам обвинения, включая убийство Роберта Шелдона Харта и покушение на убийство Троцкого. Президент Мануэль Авила Камачо позволил ему избежать тюрьмы – Сикейрос уехал в Чили, но в начале 1943 г. он вернулся в Мексику и жил там до самой своей смерти в 1974-м. Как при жизни, так и после смерти он считался национальным достоянием Мексики.

Пережить своих врагов довелось не Троцкому, а Сталину. Через десять месяцев после смерти Троцкого Сталин – имея убедительные данные разведки, что Гитлер планирует вторжение, – допустил внезапное нападение вермахта на Советский Союз. Но в итоге Москва и ее демократические союзники добились победы, сделав Сталина хозяином Восточной Европы. Предсказание Троцкого не сбылось: Сталин и его режим пережили войну, создали Организацию Варшавского договора и вступили в борьбу с США за глобальное первенство. Сталин умер от естественных причин в марте 1953 г. Его смерть стала потрясением для Кремля, но его наследники смогли продержаться до 1991 г., когда Советский Союз, повторив судьбу своих режимов-сателлитов, отправился в сорную корзину истории.

Сторонники Троцкого не были столь успешны, как его враги. Через неделю после подписания пакта Молотова – Риббентропа в сентябре 1939 г. Троцкий предсказывал, что «трудящиеся массы образуют мировую социалистическую федерацию народов во главе с IV Интернационалом на замену существующим системам правительств». Но IV Интернационал всегда был не более чем плохо организованным сборищем ортодоксальных марксистов, то критикующих Сталина, то защищающих его наследников. Его история – это история вечных склок в постоянно сужающемся кругу, где каждая группировка утверждала, что она лучше всех остальных понимает философию Троцкого и поэтому может претендовать на то, чтобы ему наследовать.

Автор этой книги однажды стал свидетелем того, как троцкистская молодежь из Лиги спартакистов спорила с советским украинским диссидентом Леонидом Плющом, когда тот в конце 1970-х гг. выступал в Гарварде (в брежневском СССР Плющ за свою ненасильственную деятельность был заключен в психиатрическую больницу). Эти молодые активисты, так высоко ценившие Троцкого и свое понимание большевистской революции, не могли признать простую истину того, что пережил Плющ. Они по-своему были настолько же оторваны от реальности, как и их кумир, пока тот был жив. Даже Наталья Седова, которая осталась преданной делу сохранения наследия Троцкого, со временем устала от пылких попыток его учеников заставить реальность соответствовать их предвзятым идеологическим представлениям. В 1950 г., когда руководство IV Интернационала приветствовало корейскую войну как борьбу против американского империализма, Седова вышла из состава его Исполнительного комитета. «Я не вижу в вашей политике его идей», – написала она в своем заявлении. Однако среди серьезных историков и политических наблюдателей были и такие, как Исаак Дойчер, которым антисталинская позиция Троцкого помогла сохранить веру в марксизм и продолжить стремиться к преодолению тягостного наследия Сталина, под которым оказалась погребена душа социализма.

Сталинские наследники тоже приходили в замешательство, не зная, как относиться к Троцкому. В конце 1980-х гг., в условиях инициированной Михаилом Горбачевым политики гласности, когда власти стали разрешать более честное изучение советского периода истории, с оценкой фигуры Троцкого возникли сложности. В четвертом издании «Советского энциклопедического словаря», которое вышло в свет в 1987 г., его имя не упоминалось, а сам Горбачев в своем докладе, посвященном 70-летней годовщине революции, в ноябре того же года заявлял, что после смерти Ленина Троцкий «проявил непомерные притязания на лидерство в партии… Троцкий и троцкисты отрицали возможность построения социализма в условиях капиталистического окружения, [a] во внешней политике делали ставку на экспорт революции». Иными словами, Троцкий «в полной мере подтвердил ленинскую оценку его как чрезмерно самоуверенного, всегда виляющего и жульничающего политика». Лишь в январе 1989 г. московская «Литературная газета» признала, что ответственность за убийство Троцкого лежит на Кремле.

Сегодня его политическое влияние может казаться совсем слабым, но в сознании людей Троцкий жив до сих пор. Джордж Оруэлл создал образ «ренегата и перевертыша»[47] Эммануэля Гольдштейна – главного врага Старшего Брата в романе «1984», – чье лицо транслируется на экраны по всей Океании, чтобы вызвать у ее граждан приступы ненависти и страха. Гольдштейн, некогда «входивший в число лидеров Партии и считавшийся почти ровней самому Старшему Брату», теперь был «первопредателем, первым осквернителем партийной чистоты. Все дальнейшие преступления против Партии, все измены и акты вредительства, все ереси и уклоны прямо следуют из его учения». Но книги Гольдштейна по-прежнему тайно распространялись в среде подпольной оппозиции, разлагая Океанию изнутри, – как раз то, в чем Сталин обвинял Троцкого.

Голливуд и киноиндустрия тоже его не забыли. В вышедшем в 1972 г. фильме Джозефа Лоузи «Убийство Троцкого» (The Assassination of Trotsky) его сыграл Ричард Бертон. В кинокартине «Фрида» (Frida) внимание сосредоточено на романе Троцкого с Фридой Кало. А снятый в 2009 г. канадский художественный фильм «Троцкий» (The Trotsky) рассказывает историю старшеклассника, который живет и занимается школьной политикой, следуя заветам Троцкого. Популярные музыкальные группы в Европе вспоминают о нем в текстах своих песен. Самые известные случаи – хит No More Heroes («Больше никаких героев») британской рок-группы The Stranglers и композиция Juif et Dieu («Еврей и Бог») французского исполнителя Сержа Генсбура, в которой упоминается целый перечень еврейских творцов и революционеров от Иисуса до Маркса, Троцкого и Эйнштейна. В сфере литературы Сол Беллоу в 1953 г. создал персонажа Оги Марча, случайно встречающего Троцкого в провинциальном мексиканском городе; вскоре Оги просят на время притвориться племянником Троцкого, чтобы обеспечить безопасность «Старика». Американский писатель Айзек Розенфельд в своем рассказе «Мир верха» (The World of the Ceiling, 1956) пересказывает яркий сон: чахоточный Троцкий, только что бежавший из Сибири, прячет подрывные листовки от рыскающих по улицам российского города казаков. Время, проведенное Троцким в Нью-Йорке, легло в основу одной из глав вышедшего в 1983 г. романа «Новости конца света» (The End of the World News) британского писателя Энтони Бёрджесса, а действие романа «Лакуна» (The Lacuna, 2009) американки Барбары Кингсолвер разворачивается в доме Риверы и Кало в Мехико. Троцкий у Кингсолвер говорит одному из своих секретарей: «Подумать только, в 1917 году я командовал пятимиллионной армией. А теперь одиннадцатью курами»[48].

Сегодня, спустя почти столетие после большевистской революции и десятки лет после его смерти, Лев Троцкий, как и идеи, вдохновлявшие его самого и всю его деятельность, кажутся все более далекими. Революция, для успеха которой он так много сделал, рухнула под грузом своего исторического наследия. С нами остается убедительный образ бескомпромиссного революционера, блестящего журналиста, яркого историка и публициста, который никогда не поступился своей верой в догмы марксизма, никогда не сомневался в необходимости использовать насильственное принуждение как инструмент исторического прогресса, никогда не задался вопросом, может ли воображаемая им пролетарская диктатура в реальности стать выходом из всех политических, экономических и социальных затруднений.

Годы, проведенные им в изгнании, его откровенная критика Сталина, судьбы четырех его детей и его собственная гибель в результате покушения заслуживают большего, чем скупое сочувствие. Подвергаясь нападкам и угрозам, оставшись практически беззащитным, Троцкий стал слишком человеческой фигурой, объектом насмешек как советских, так и западных политических лидеров. Сам он, в свою очередь, никогда не отрекался от своего призвания – быть революционером. Его мужество и решимость были источником его обаяния в той же мере, в какой они стали причиной его гибели. После отрешения от власти Троцкий, вопреки страхам Кремля и надеждам своих сторонников, более не представлял для Сталина реальной угрозы. Но он ни за что не соглашался отречься от революции, которая сначала предала, а затем уничтожила его. Он не мог отречься от самого себя.

Пояснение к источникам

Исследуя жизнь и деятельность Льва Троцкого, я опирался на многочисленные первичные источники. Он был плодовитым писателем, и ни одна его биография не может быть полной без внимательного ознакомления с книгой его воспоминаний «Моя жизнь», с его описаниями революционных событий «1905 год» и «История русской революции», а также с его книгами о Ленине и Сталине. Репортажи Троцкого периода Балканских войн были изданы в переводе на английский в сборнике The War Correspondence of Leon Trotsky: The Balkan Wars, 1912–1913 («Военные письма Льва Троцкого: Балканские войны 1912–1913 гг.») под редакцией Джорджа Вейсмана и Данкана Уильямса. Кроме того, мне выпала честь провести несколько недель в Библиотеке Хоутона Гарвардского университета, где хранится большой архив его документов, в том числе письма и статьи, написанные в среднеазиатской ссылке и в изгнании за рубежом. Я часто обращался к материалам, хранящимся в архиве Исследовательского института идиша (YIVO) в Нью-Йорке. Я также работал с материалами в архиве и библиотеке Института Лавона по исследованию рабочего движения в Тель-Авиве.

Мне бы хотелось особо отметить общение с двумя людьми, которые лично знали Троцкого. Его внук Эстебан Волков пригласил меня в Музей Троцкого в Мехико и любезно поделился со мной воспоминаниями о своем деде. В Нью-Йорке я встречался с Лиллиан Поллак; будучи политической сторонницей Троцкого и поддерживая дружбу с сестрами Агелофф, она навещала его в Мексике в конце 1930-х гг. Возможно, это последние люди, хранящие о Троцком живую память.

Существует обширная литература о Троцком, созданная людьми, знавшими его лично. Мне бы хотелось особо упомянуть книгу Г. А. Зива «Троцкий: характеристика (по личным воспоминаниям)», две книги Макса Истмена – Leon Trotsky: The Portrait of a Youth («Лев Троцкий: Портрет молодого человека») и Since Lenin Died («С тех пор, как умер Ленин») – «От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера» Виктора Сержа, а также «Жизнь и смерть Льва Троцкого», которую Серж издал вместе с вдовой Троцкого Натальей Седовой.

Помимо этого, я пользовался большим количеством вторичных источников, в первую очередь знаменитой трехтомной биографией Троцкого, написанной Исааком Дойчером и публиковавшейся в 1950-е и 1960-е гг. При том, что Дойчер был великолепным писателем и провел обширные и беспримерные в истории вопроса исследования, я считаю, что в своих работах он чрезмерно снисходительно относится к поддержке Троцким и Лениным жестоких политических репрессий в годы их пребывания у власти. Местами, когда речь заходит о политической проницательности Троцкого, биография Дойчера превращается в агиографию. Кроме того, я не согласен с оценкой Дойчером Сталина и его наследия.

Еще одним богатым источником информации была книга The Social and Political Thought of Leon Trotsky («Социальная и политическая мысль Льва Троцкого») Баруха Кней-Паца – несомненно, самое исчерпывающее описание теоретических взглядов Троцкого. Работы Роберта Вистриха, в том числе его биография Троцкого и книга Revolutionary Jews from Marx to Trotsky («Евреи-революционеры от Маркса до Троцкого»), дали мне много пищи для размышлений. Биографический очерк Ирвинга Хоу послужил образцом того, как в сжатой форме изложить жизнь Троцкого и его деятельность как журналиста и теоретика марксизма. Было полезно ознакомиться и с другими, более недавними работами, посвященными жизни Троцкого – Джоэля Кармайкла, Иана Тэтчера, Дмитрия Волкогонова, Роберта Сервиса и Бертрана Пэтноуда, – поскольку они использовали материалы, к которым у Дойчера не было доступа. Хотя я не всегда согласен с их выводами – Сервис, в частности, часто подвергает характер и личность Троцкого необоснованной критике, которую я не разделяю, и, как мне кажется, упускает из виду многогранность отношения Троцкого к своему еврейскому происхождению, – их работы помогли мне получить более полное представление о различных аспектах его жизненного пути. Книга Trotsky and the Jews («Троцкий и евреи») Иосифа Недавы содержит подробный обзор всех источников, связанных с отношением Троцкого к своим еврейским корням и к испытаниям, которые при его жизни выпадали на долю других евреев. Я часто обращался к этой книге, чтобы сориентироваться в проблематике, время от времени не соглашаясь с Недавой в оценке тех или иных обнаруженных им материалов. Магистерская диссертация Иосифа Кестера, представленная к защите в Тель-Авивском университете и посвященная еврейским мотивам в жизни Троцкого (на иврите), также оказалась весьма полезной, как и дипломная работа Леонарда Рубинштейна, которую он с отличием защитил в Уэслианском университете.

На английском языке существует огромное количество книг, рассказывающих о событиях Русской революции. Я основывался на работах Адама Улама, Александра Рабиновича, Орландо Файджеса, Михаила Геллера, Александра Некрича и Рекса Уэйда. Кроме того, я периодически обращался к книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», к книге «Записки о революции» Николая Суханова, а также к воспоминаниям Владимира Войтинского Stormy Passage («Бурный переход»). Все трое в 1917 г. находились в Петрограде и видели Троцкого в действии в разные исторические моменты.

«Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг.», вышедшая на русском языке в Москве в 2007 г. под редакцией Л. Б. Миляковой, оказалась ценным источником сведений о том, как образ Троцкого использовался для нападок на уязвимые группы еврейского населения.

Книга Лесли Чемберлен Lenin’s Private War: The Voyage of the Philosophy Steamer and the Exile of the Intelligentsia («Личная война Ленина: путешествие “философского парохода” и изгнание интеллигенции») дает важную информацию об отношении Троцкого к независимым российским интеллектуалам. Элизабет Вуд из Массачусетского технологического института, сотрудничающая с гарвардским Центром российских и евразийских исследований имени Дэвиса, обратила мое внимание на свою книгу The Вaba and the Сomrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia («Баба и товарищ: гендер и политика в революционной России»), в которой она обсуждает работы Троцкого, посвященные русским народным традициям и быту. Книга Игала Халфина Intimate Enemies: Demonizing the Bolshevik Opposition, 1918–1928 («Внутренние враги: демонизация большевистской оппозиции, 1918–1928 гг.») демонстрирует малоизвестные примеры того, как издевались над Троцким и другими оппозиционерами. Геннадий Эстрайх из Нью-Йоркского университета рассказал мне об эпизодах из жизни Аврама Кагана и его газеты «Форвертс», которые были связаны с деятельностью Троцкого, а доктор Генри Коэн поделился статьей из журнала Esquire об отношениях Троцкого и нью-йоркских официантов. Павел Ильин любезно сообщил мне информацию о переименовании городов и поселков в честь советских лидеров. Максим Шрайер из Бостонского колледжа привлек мое внимание к поэме, написанной в честь Троцкого его двоюродной племянницей Верой Инбер.

Под редакцией Терри Бразерстоуна и Пола Дьюкса вышел сборник The Trotsky Reappraisal («Переоценка Троцкого»), содержащий множество достойных внимания публикаций, в том числе очерк Валерия Бронштейна (внучатого племянника Троцкого) о судьбе родственников Троцкого под властью Сталина.

Очерк Уильяма Чейза под заголовком «Троцкий в Мексике. К истории его негласных контактов с правительством США (1937–1940)» вышел на русском языке в журнале «Отечественная история» (1995 г. № 4); в нем изучаются ранее неизвестные попытки Троцкого въехать в США.

В ходе работы я просматривал старые номера The New York Times, The Nation, The New Republic, «Правды» и «Известий», а также пользовался множеством научных статей в самых разных журналах.

Благодарности

Прежде всего я благодарен Аните Шапира и Стивену Дж. Зипперштейну – редакторам серии биографических очерков о евреях Jewish Lives – предложившим мне взяться за написание этой книги. Их советы и суждения помогали мне пробираться сквозь труднопроходимую чащу исторических событий и личностей. Айлин Смит и Сара Миллер из издательства Yale University Press очень поддержали меня на заключительном этапе, когда я приблизился к финишной черте. Рональд Аронсон из Университета Уэйна и Сьюзен Вейсман из Колледжа Святой Марии ознакомились с рукописью и представили компетентную критику и замечания. То же самое сделали мои друзья Борис Кац и Сюзанна Кэйсен. Все они старались переубедить меня там, где я мог ошибаться, и по большей части я принимал их советы.

Как всегда, я благодарен за возможность работать в Центре российских и евразийских исследований имени Дэвиса в Гарвардском университете. Непрерывные дискуссии и взаимодействие с коллегами в его стенах оказались бесценными. Мне также выпала честь получить доступ к Библиотеке Уайденера, где сотрудница славянского отдела Люба Дикая проявила ко мне по-настоящему дружеское отношение. Работники гарвардской Библиотеки Хоутона, в которой хранится архив Троцкого, были неизменно терпеливы и компетентны в ответах на мои бесконечные документальные запросы. А мои коллеги из Amnesty International USA продемонстрировали свою поддержку, дав мне академический отпуск на ранних этапах работы над этой книгой.

Мой литературный агент Робин Строс и на этот раз отнеслась к моему труду с вниманием бо́льшим, чем велит простой профессионализм. Наконец, моя жена Джилл Джэноуз и наш сын Бен неизменно демонстрировали стойкость и понимание, пока я занимался исследовательской и писательской работой.

Примечания

1

В 1920-е гг. Инбер, как и многие другие писатели и поэты, печатала произведения с восхвалениями Троцкого. Но после изгнания Троцкого из страны она была вынуждена отречься от него и прочих деятелей оппозиции и даже выступить с требованием их расстрела. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2

Троцкий предпочитает тут расплывчатый эвфемизм – «национальное неравноправие», вместо того чтобы прямо указать на антисемитские предрассудки властей.

3

Здесь и далее перевод Т. М. Шуликовой. – Прим. пер.

4

Лидер Бунда Марк Либер тут же возразил Троцкому саркастической ремаркой: «Среди которого они никогда не работали».

5

В своей работе о революции 1905 г. Троцкий писал о социальных и политических факторах, провоцировавших погромы.

6

Иосиф Джугашвили возьмет псевдоним Сталин в январе 1913 г.

7

Щегловитов стал одной из жертв массовых расстрелов, организованных большевиками в Москве после неудавшегося покушения на Ленина в августе 1918 г.

8

В своих воспоминаниях Троцкий пишет, что 13 января было воскресеньем.

9

Перевод издательства «Радикальная теория и практика». – Прим. ред.

10

Вопреки описанию Гольдман, борода и волосы у Троцкого были темного цвета.

11

В объявлении должно было стоять «Л. Д. Троцкий», то есть «Лев Давидович».

12

В радикальных кругах Нью-Йорка Троцкий настолько выделялся ораторским мастерством, что в знак признания его красноречия один угол к северу от Центрального парка прозвали «углом Троцкого».

13

Перевод Л. А. Карповой. – Прим. пер.

14

Перевод под ред. А. Грачева и др. – Прим. пер.

15

Александр Керенский, правительство которого будет свергнуто Лениным и Троцким в октябре, в первый и единственный раз встретился с ними на этом съезде.

16

В современной историографии факт получения большевиками немецких денег обычно считается недоказанным. – Прим. науч. ред.

17

Перевод Т. В. Китаиной. – Прим. пер.

18

Перевод А. И. Ромма. – Прим. пер.

19

В другом варианте цитаты – «на свалку истории». Автор в своем примечании указывает именно этот вариант, svalka. – Прим. пер.

20

«Это кружит голову» (нем.). – Прим. пер.

21

Состоявшиеся через несколько недель выборы в Совет крестьянских депутатов принесли подавляющее большинство левым социалистам-революционерам.

22

В момент революции и какое-то время после нее французский дипломат Луи де Робьен был аккредитован в Петрограде, где несколько раз встречался с Троцким. Наблюдая за тем, как Троцкий принимает решения в качестве наркома по иностранным делам, де Робьен пришел к выводу, что тот «погружен в свои мечты, которые являются для него реальностью и на которых он основывает все свои действия». См. Louis de Robien, The Diary of a Diplomat in Russia, 1917–1918 (New York, 1967), 174.

23

Годы спустя Троцкий назвал этот мирный договор «капитуляцией безоружной революции перед могущественным хищником». См. “Joseph Stalin,” Life (2 октября 1939 г.), p. 73. (Троцкий Л. Иосиф Сталин: опыт характеристики // Троцкий Л. Портреты революционеров: Сборник / Ред. – сост. Ю. Г. Фельштинский. – М.: Моск. рабочий, 1991. С. 59.)

24

Белые со своей стороны также проводили жестокую кампанию политических репрессий.

25

Симон Петлюра (1879–1926) был украинским националистом и противником большевиков, которого давно обвиняют в организации кровавых погромов еврейских общин на Украине в годы Гражданской войны. Он был убит 25 мая 1926 г. в Париже в результате покушения.

26

В Советском Союзе евреи считались отдельной национальностью, поэтому со стороны Троцкого не было такой уж непоследовательностью заявлять себя евреем по национальности и в то же время отрицать наличие у себя какой-либо религиозной принадлежности.

27

Перевод Г. Я. Рудого. – Прим. пер.

28

В декабре 1918 г. небольшой город Иващенково под Самарой был переименован в его честь в Троцк, а в 1923-м Троцком стала Гатчина, расположенная недалеко от Петрограда. До него так почтили только Ленина, именем которого еще при жизни назвали несколько городов и деревень. Петроград стал Ленинградом в 1924 г., уже после смерти Ленина. В честь Сталина переименований не было до марта 1924 г., когда Юзовка на Донбассе получила имя «Сталин», а чуть позднее – «Сталино». В 1957 г., через четыре года после смерти Сталина, город опять сменил название, став Донецком. Царицын был переименован в Сталинград в апреле 1925 г.

29

Какое-то время взглядами Троцкого на культуру был увлечен молодой Сол Беллоу. «Он просто надул меня, – писал Беллоу позднее одному своему другу. – Увы ему, бедняге, и увы всем нам».

30

Как к концу жизни признавал сам Троцкий, стратегия Сталина породила «единственный пример в мировой истории: Сталин успел сосредоточить в своих руках диктаторскую власть, прежде чем один процент населения узнал его имя!»

31

Перевод О. Л. Кирилловой. – Прим. пер.

32

Коммунистический интернационал (Коминтерн, или III Интернационал) был основан в 1919 г. в Москве с целью объединения тех социалистов, которые отвергали курс II Интернационала, ориентированный на реформы, а не революцию. Коминтерн неизменно являлся инструментом советской внешней политики.

33

Приведу пример того, насколько запутанной тогдашняя политическая ситуация казалась западным наблюдателям. The New York Times, обсуждая грядущую высылку Троцкого, писала, что «вытесненная из партии оппозиция выступала за сохранение всего того, что отрезало Россию от западной цивилизации». Предпочтение следовало отдать Сталину, ибо он двигал «Россию в направлении здравомыслия». См. The New York Times, January 1, 1928, E4. Как ни странно, подобное отношение было широко распространено на Западе. Аврам Каган – легендарный редактор нью-йоркской газеты «Форвертс» – в сентябре 1926 г. писал другу, что он удовлетворен победой Сталина над «дикими, кровожадными тактикой и риторикой Зиновьева и Троцкого». По мнению Кагана, возвышение Сталина должно было увеличить шансы на демократизацию Советского Союза и благоприятно сказаться на отношениях Москвы с международным социалистическим движением. Позднее он сожалел о своей ошибочной оценке.

34

27 октября 1937 г. в письме своему американскому стороннику Герберту Солоу Троцкий отозвался о Дюранти как об «одном из самых жалких лжецов современной прессы».

35

Здесь и далее перевод А. А. Цыпленкова. – Прим. пер.

36

Вопреки большевистскому мифу, на следующий день после переворота жители Петрограда в массе своей еще не понимали, что Временное правительство пало, а власть захватывают большевики.

37

В 1929 г. Ривера был исключен из Мексиканской коммунистической партии в ходе широкой и во многих случаях неизбирательной чистки, инспирированной из Москвы. После этого он объявил себя троцкистом.

38

В 1937 г. Элеонор Кларк провела несколько месяцев в доме Троцкого, где выполняла роль переводчицы; в то время ей было 18 лет. В своем романе «Глория Мунди» (Gloria Mundi, 1979) она вспоминала дни, проведенные ею у Троцкого.

39

Возглавить эту комиссию Джона Дьюи смог убедить Сидни Хук. Дьюи и другие участники получали множество угроз и обращений от американских сталинистов, которые требовали от них выйти из ее состава. Кроме того, Дьюи поступило предложение совершить поездку в Советский Союз, чтобы лично убедиться в том, насколько там все прекрасно, – предложение, которое он немедленно отверг.

40

Несмотря на то что Троцкий бросил Соколовскую с двумя маленькими дочерями в Сибири, когда первый раз бежал из ссылки в 1902 г., она оставалась верной ему до конца. Еще в августе 1935 г., когда он был во Франции, она писала ему о тяжелых условиях, в которых находилась семья. В том же письме она благодарила его за скромную материальную поддержку, которую он ей оказывал: «Я очень тронута, как всегда, Вашим внимательным отношением ко мне». Позднее ее отправили в Сибирь, а в 1938 г. расстреляли.

41

Оказавшись в изгнании, Троцкий сохранял враждебное отношение к меньшевикам. В 1931 г. это привело его к ужасному просчету: он выступил с критикой нескольких ведущих меньшевиков, процесс над которыми в это время шел в Москве. Обвиненные во вредительстве и сговоре со своими коллегами-эмигрантами против сталинского режима, они были осуждены на основании признаний и сфальсифицированных доказательств, то есть примерно теми же методами, которые применялись в ходе более поздних показательных процессов. Пять лет спустя Троцкий публично раскаялся в этом своем решении.

42

Перевод М. Кривошеева под ред. В. Ищенко. – Прим. пер.

43

В письме Герберту Солоу от 29 января 1934 г. Троцкий писал, что «сейчас “еврейский вопрос” вновь становится актуальным. Меня со всех сторон просят высказаться на эту тему. К сожалению, я очень мало изучал ее в прошлом». Это письмо было написано вскоре после прихода Гитлера к власти.

44

Ривера был безнадежно невежественен в политике. После Второй мировой войны он заявил приехавшему к нему с визитом американскому активисту, что Троцкого убили по приказу Гитлера, потому что, как уверял художник, Сталин собирался вызвать своего бывшего соратника в Москву, где тот должен был принять на себя командование Красной армией! Я благодарен профессору Хилари Патнему из Гарвардского университета за это сообщение о его встрече с Риверой в Мехико.

45

Фреда Керчуэй из журнала The Nation однажды назвала Дайса «человеком-гестапо из Техаса».

46

Зимой 1939–1940 г., после поражения испанских республиканцев, в Мексике нашли убежище более тысячи ветеранов Интернациональных бригад. У Троцкого были все основания опасаться, что в их рядах много убежденных сталинистов, любой из которых может стать наемным убийцей. В самом деле, нападения на Троцкого совершили двое из них – Сикейрос и Меркадер.

47

Перевод Л. Д. Бершидского. – Прим. пер.

48

Перевод Ю. Полещук. – Прим. пер.

Content

Джошуа Рубинштейн
Троцкий: Жизнь революционера

Предисловие

Молодой революционер

Революция 1905 г

Независимый марксист

Революция 1917 г

Не у власти

В изгнании

Эпилог

Пояснение к источникам

Благодарности

Примечания