Виктор Таки

Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии

УДК 327.8(47+560)(091)

ББК 63.3(2)-68

Т15

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Мартынюк

Перевод с английского В. Таки

Виктор Таки

Турецкие войны России: Царская армия и балканские народы в XIX столетии / Виктор Таки. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия Historia Rossica).

В результате завоеваний в ходе русско-турецких войн XIX столетия российские чиновники и военные деятели столкнулись с серьезными проблемами, связанными с управлением полиэтническим населением на востоке Балкан. Этот вызов ставил перед ними трудноразрешимые дилеммы и вопросы: какие этнические группы вооружать, а каким отказывать? Как управлять миграционными потоками для замещения убывшего населения и как поступать с беженцами-мусульманами? Как соблюсти баланс в религиозно-конфессиональной политике, противоречия которой противоборствующие стороны стремились, в зависимости от реалий на поле боя, усилить или ослабить? На основе ранее не опубликованных архивных материалов и широкого круга первоисточников Виктор Таки исследует взаимодействие царских вооруженных сил с населением Балкан после Французской революции и Наполеоновских войн. По мнению автора, конечные решения царских стратегов и полководцев отражали характерные для XIX столетия тенденции в переосмыслении роли «народа» в военных конфликтах, а изучение подходов царской администрации к управлению населением на Балканах позволяет по-новому взглянуть на имперскую политику России в контексте глобального процесса «демократизации» войны. Виктор Таки – специалист по истории России и Юго-Восточной Европы в Новое время, PhD, преподаватель истории в Университете Конкордия в Эдмонтоне, Канада.

В оформлении обложки использована Аллегорическая военная карта 1877 года Фреда У. Роуза. Библиотека Корнеллского университета.

ISBN 978-5-4448-2807-6

© University of Toronto Press 2024. Original edition published by University of Toronto Press, Toronto, Canada

© В. Таки, перевод с английского, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

10 июня 1877 года, в день переправы русской армии через Дунай, Александр II обратился с манифестом к болгарскому населению. В нем царь упомянул войны, которые вели его прародители «за облегчение бедственной участи христиан Балканского полуострова», в результате которых им удалось «последовательно обеспечить участь Сербов и Румын». Теперь же, говорил царь, настало время «оградить навеки вашу народность и утвердить за вами те священные права, без которых немыслимо мирное и правильное развитие Вашей гражданской жизни». Согласно манифесту, задача России заключалась в том, чтобы «согласить и умиротворить все народности и вероисповедания в тех частях Болгарии, где совместно живут люди разного происхождения и разной веры». Александр II заявлял, что отныне «одинаково будут обеспечены жизнь, свобода, честь, имущество каждого христианина, к какой бы церкви он ни принадлежал»[1].

Обращаясь к балканским мусульманам, царь также упомянул о «недавних жестокостях и преступлениях, совершенных многими из [них] над беззащитным христианским населением», однако пообещал воздержаться от мести и подвергнуть «справедливому, правильному и беспристрастному суду лишь тех немногих злодеев, имена которых были известны и османскому правительству, оставившему их без должного наказания». Остальные же мусульмане должны были «подчинит[ься] безусловно законным требованиям тех властей, которые с появлением войска Моего будут установлены» и сделаться «мирными гражданами Общества, готового даровать [им] все блага правильно устроенной гражданской жизни. Ваша вера останется неприкосновенной; ваша жизнь и достояние, жизнь и честь ваших семейств будут свято охраняемы»[2].

Семь или восемь месяцев, последовавших за оглашением манифеста, стали одним из наиболее катастрофических периодов в истории Балканского полуострова (см. карту 1 на вкладке). Тысячи мусульман бежали из центральной части Дунайской Болгарии и с тех забалканских территорий, которые были заняты в июне и июле основными силами русской армии и ее передовым отрядом под командованием генерал-лейтенанта И. В. Гурко. Затем неудача, постигшая русскую армию под Плевной в середине июля, стала причиной отступления русского авангарда на север, отступления, в котором солдат Гурко сопровождали десятки тысяч забалканских болгар-беженцев. Падение Плевны, последовавшее после четырехмесячной осады, и финальный бросок русской армии через Балканы к Адрианополю и Константинополю в январе 1878 года вызвали еще более масштабный исход забалканских мусульман. Общее число жертв и беженцев среди мусульманского населения территорий, которые после войны вошли в состав Болгарского княжества и автономной области Восточная Румелия, по-видимому, составляло полмиллиона человек[3]. В результате война 1877–1878 годов, известная в турецкой историографии как Доксанюч харби, стала синонимом катастрофы. Эта война явилась важным этапом в процессе сокращения мусульманского населения в Европе, начавшегося после Греческого восстания 1821 года и завершившегося окончательным падением Османской империи в начале 1920‑х годов[4].

Количество жертв и беженцев в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов поражает, особенно если принять во внимание, что это был не первый случай перехода Балкан русскими войсками. Русско-турецкая война 1828–1829 годов сопровождалась занятием тех же территорий, однако не спровоцировала бедствий подобного масштаба для мусульманского населения[5]. Несмотря на то что театр военных действий и зона послевоенной оккупации в 1829–1830 годах были меньше, чем в 1877–1879 годах, они включали восточнобалканские территории с наибольшим количеством мусульман[6]. Соответственно, сравнение двух войн и последовавших за ними оккупаций составляет естественный, хотя и до сих пор почему-то не предпринятый прием для всякого, кто стремится понять, что произошло в восточной части Балканского полуострова в конце 1870‑х годов. Очевидно, что беспрецедентное по масштабам вынужденное перемещение восточнобалканских мусульман в 1877–1878 годах объясняется среди прочего решениями русского командования, которые сильно отличались от стратегии их предшественников в 1828–1829 годах.

Рассмотрение этих решений, а также интеллектуального контекста, в котором они были приняты, дополнит наши представления об истории участия России в судьбах населения Балканского полуострова[7]. Существует немало исследований той роли, которую сыграла Российская империя в ходе превращения «Европейской Турции» в совокупность малых национальных государств Юго-Восточной Европы. Однако до сих пор не была предпринята попытка оценить вклад военных – именно как военных – в этот процесс. Советские, российские и западные историки изучили роль царской дипломатии в разработке международных договоров, предусматривавших автономию или независимость Греции, Сербии, Румынии и Болгарии[8]. Хотя временные российские администрации в Дунайских княжествах в 1828–1834 годах и в Болгарии в 1877–1879 годах возглавлялись военными, их деятельность также рассматривалась как аспект внешней политики России[9]. Не отрицая важность Министерства иностранных дел в формировании балканской политики России, настоящее исследование акцентирует не менее значимую роль русской армии. Принимая за основу знаменитое определение войны как продолжения политики другими средствами, данная книга рассматривает русскую армию как одного из главных политических акторов в восточнобалканском регионе. Наряду с описанием военных действий, составлявших главный предмет прошлых исследований русско-турецких войн[10], здесь предпринимается попытка реконструировать интеллектуальные и культурные факторы, определившие политику российских командующих в отношении различных групп балканского населения.

Существенная разница между стратегиями, которым следовало российское командование в 1828–1829 и в 1877–1878 годах, отражала процесс переосмысления роли населения в войне, который происходил в XIX веке. Это переосмысление было частью более широких перемен в образе ведения войны, трансформировавших отношения между армией и населением в период после Французской революции. Опыт революционных и Наполеоновских войн способствовал более внимательному отношению европейских и российских военных к населению как основе военной мощи и одновременно потенциальному источнику сопротивления. Вследствие этого попытки воплотить модель мобилизованной нации в посленаполеоновский период сочетались с поиском способов нейтрализации потенциально враждебных групп населения на территориях, составлявших вероятный театр военных действий. И хотя данный подход был в полной мере воплощен только в эпоху мировых войн, отдельные его элементы становились все более заметными в планах российский стратегов и в политике временных военных властей на Балканах в ходе русско-турецких войн XIX века. Тем самым «турецкие кампании» России составляют важный, хотя еще и недооцененный аспект изменения характера войны в период между падением Наполеона и Первой мировой войной.

Эти без малого сто лет оказались на редкость мирными в истории Европы, по крайней мере если сравнивать частоту и интенсивность войн 1815–1914 годов с конфликтами XVI, XVII или XVIII века[11]. После почти непрерывных войн революционного и наполеоновского периода Европейский континент наслаждался продолжительным периодом мира. Конечно, середина XIX столетия была отмечена революционными потрясениями во многих европейских странах, а также войнами, сопровождавшими объединение Италии и Германии. И все же эти конфликты оказались быстротечными, и, как, следствие, к началу XX века большинство европейцев не осознавали масштабов изменений в образе ведения войны и того, что́ эти изменения означали для отношений армии и населения. Как продемонстрировала Первая мировая война, изменения эти были тем не менее вполне реальны, и повторявшиеся каждые 15–25 лет «турецкие» войны России предоставляют наилучшую возможность проследить их нарастание. Рассмотрению данных изменений должен, однако, предшествовать обзор восточнобалканского региона, который составил главный театр русско-турецких войн данного периода.

***

Российско-османское противостояние началось в конце XVII века в северопричерноморском регионе. Позже основной театр русско-турецких войн сместился к нижнему Дунаю и в конце концов охватил всю восточную часть Балканского полуострова[12]. Тюркское название «Балкан» вошло в европейскую географическую литературу в первые годы XIX столетия как политически нейтральная замена понятия «Турция в Европе», однако вскоре и этот термин приобрел негативные коннотации[13]. Соответственно, дискуссии относительно того, что является, а что не является частью Балкан, превратились в один из важных аспектов историографии и общественно-политической мысли данного региона[14]. Хотя Дунай и его приток, река Сава, составляют естественную географическую границу Балкан на севере, такое определение региона плохо согласуется с историческими и культурными реалиями, определяемыми столетиями османского господства как к югу от Дуная и Савы, так и к северу от них, и, в частности, в княжествах Валахия и Молдавия[15].

Эти православные страны вошли в орбиту османского влияния в период между концом XIV и началом XVI столетия и оставались в ней вплоть до второй половины XIX века. На протяжении раннемодерного периода дань, которую княжества платили султану, неуклонно возрастала, и в конце концов местные господари были заменены греками-фанариотами[16]. Таким образом Порта консолидировала свой контроль над Валахией и Молдавией в ответ на возросшую угрозу со стороны монархии Габсбургов и особенно России. После неудачного Прутского похода Петра Великого в 1711 году каждая русско-турецкая война сопровождалась занятием российскими войсками территории княжеств. Несмотря на то что русско-турецкие договоры неизменно возвращали Молдавию и Валахию под власть Порты, Россия со временем установила формальный протекторат над княжествами и использовала его для ограничения османского влияния в этих странах[17].

Неоднократные оккупации Молдавии и Валахии и режим протектората не способствовали популярности России в княжествах и в конце концов стали одним из факторов возникновения современного румынского национализма, характеризующегося отчетливой враждебностью по отношению к России[18]. Однако эта враждебность долгое время ограничивалась элитами княжеств и не распространялась на массу населения. В результате на протяжении большей части XIX столетия Россия пользовалась остаточной симпатией местных крестьян, которые продолжали видеть в православном царе своего защитника[19]. Относительная гомогенность молдавского и валашского населения с религиозной и этнической точек зрения также являлась преимуществом. После вхождения Бессарабии в состав Российской империи в 1812 году и реинтеграции османских крепостей и прилежащих к ним земель на левом берегу Дуная в состав Валахии в 1829 году российская армия больше не сталкивалась с мусульманским населением на этих территориях.

К югу от Дуная ситуация принципиально отличалась. Здесь османское завоевание XIV и XV веков привело к разрушению государств болгар и сербов и к обращению в ислам или к эмиграции их элит[20]. Превращенные в пашалыки, территории современной Болгарии и румынской Добруджи были населены смешанным христианским и мусульманским населением. Наряду с болгарами, составлявшими большинство православного населения восточных Балкан, здесь проживали греки и румыноязычные влахи (арумыны). Греки были особенно многочисленны в портах на западном побережье Черного моря и в прибрежных районах, а также в крупных городах, таких как Адрианополь и Филиппополь (Пловдив). Греки также преобладали среди духовенства в регионах с преимущественно болгарским населением, и это обстоятельство в конце концов спровоцировало болгарскую националистическую реакцию, выразившуюся в греко-болгарской церковной распре 1870 года[21]. Христианское население Добруджи было еще более пестрым: наряду с этническими болгарами оно включало и румын, и украинских казаков, и русских старообрядцев[22]. Наконец, не все христиане восточных Балкан были православными, поскольку некоторое количество болгар в регионе Филиппополя в XVII столетии обратились в унию.

Мусульмане восточных Балкан были столь же неоднородны по своему этническому составу, сколь и христиане. Наиболее многочисленную группу составляли турки-османы, в основном проживавшие в городах, хотя в регионе Делиормана, на северо-востоке, они также преобладали и в сельской местности[23]. Этноконфессиональную мозаику данного пространства усложняли мусульмане – выходцы из Российской империи, ставшие особенно многочисленными после Крымской войны, когда значительное число крымских татар переселилось в Добруджу. Наряду с крымскими татарами здесь встречались и черкесы, происходившие из западной части Северного Кавказа, хотя их проживание на восточных Балканах оказалось недолгим. На юге, в Родопских горах, имелось значительное количество помаков, или болгароязычных мусульман, чье происхождение является предметом довольно оживленной дискуссии в исторической и этнографической литературе[24].

Политическая организация Османской империи отражала конфессиональную и этническую разнородность ее населения. Со времени османского завоевания Константинополя в 1453 году империя представляла собой совокупность конфессиональных общин (в XIX столетии называвшихся милетами), пользовавшихся значительной нетерриториальной автономией[25]. Несмотря на то что в современной западной историографии порой встречается представление об Османской империи как некоем прообразе мультикультурализма и культурного многообразия, необходимо подчеркнуть, что члены конфессиональных общин находились в весьма неравном положении. На протяжении столетий балканские христиане не имели права носить оружие, должны были спешиваться в присутствии мусульманина, не могли строить церкви, превышавшие по высоте соседние мечети, и в целом были поражены в правах. Они также платили большие налоги, наиболее важным из которых была джизья, или «налог за защиту», восходивший своими корнями к постановлениям пророка Мухаммеда в отношении «людей книги» (дзимми) – евреев и христиан. В то же время такой неоднозначный османский институт, как девширме, или «налог кровью», заключавшийся в отборе христианских мальчиков для янычарского корпуса, перестал существовать задолго до XIX века, в то время как с середины столетия вестернизирующие реформы султанов (известные как Танзимат, или реорганизация) провозгласили равноправие мусульман и немусульман, по крайней мере на уровне общего принципа[26].

Физическая география восточнобалканского региона соответствовала сложности его этноконфессионального ландшафта. В отличие от низменного и заболоченного северного берега Дуная, южный берег реки был, как правило, высоким и крутым, составляя тем самым естественную оборонительную линию, дополняемую несколькими османскими крепостями. Из них наиболее значительными были Видин, Никополь, Рущук и Силистрия. Область Добруджи, формируемая северным изгибом Дуная, его дельтой и побережьем Черного моря, защищалась несколькими второстепенными крепостями – Тульчей, Исакчей, Мэчином и Гирсовом. Крепость Варна была самым существенным османским оплотом на побережье. Вместе с Силистрией, Рущуком и Шумлой она составляла так называемый кадрилатер, или четырехугольник, являвшийся центральным элементом османской обороны на нижнем Дунае.

Балканские горы формировали вторую естественную линию обороны, проходившую с востока на запад на расстоянии сотни километров к югу от Дуная. Лесистые северные склоны этих гор делали турецкий термин «Балкан» (дословно: «гора, покрытая лесом») весьма уместным. К югу от Балканских гор находилась долина Марицы, протекавшей по диагонали с северо-запада на юго-восток вплоть до Адрианополя, после чего река поворачивала на юг и несла свои воды в Эгейское море. Южные склоны долины Марицы формировались Родопскими горами, простиравшимися вдоль северного побережья Эгейского моря. К юго-западу от Родоп находилась Македония, регион, который с конца XIX века станет предметом ожесточенного конфликта между болгарскими и греческими националистами[27]. К юго-востоку от Адрианополя смешанное болгарское, греческое и мусульманское население жило повсюду, вплоть до стен османской столицы Константинополя – города, который был столь же многоконфессиональным и полиэтничным.

Таков был этноконфессиональный ландшафт, в котором русская армия неоднократно сталкивалась с османскими силами в ходе войн XIX столетия. Изменяющиеся представления русских военных о балканском населении необходимо поместить в контекст превращения населения в важнейший фактор модерной войны, которое в свою очередь было тесно связано с процессом демократизации, инициированным Американской войной за независимость и Великой французской революцией.

***

Как только нация была провозглашена источником политической власти, важнейшим вопросом стало определение состава нации, поскольку именно от него зависело успешное преодоление противоречий или же их перерастание в открытый гражданский конфликт. По утверждению англо-американского социолога Майкла Манна, «темная сторона демократии» проявляется тогда, когда народ как источник власти идентифицируется с этническим большинством. Смешение суверенного «демоса» с преобладающим этносом приводит к исключению этнических меньшинств и создает базовые предпосылки для их изгнания или даже уничтожения. Радикализированные военным поражением или экономическим кризисом лидеры этнического большинства могут начать проводить смертоносную политику в отношении этнического меньшинства в том случае, если чувствуют угрозу с его стороны (или со стороны его внешних протекторов) и в то же время ощущают себя способными превентивным образом уничтожить это меньшинство. Именно это, согласно концепции Манна, происходило в случае практически всех этнических чисток и геноцидов, имевших место в XX веке[28].

Исследование Манна помогает понять последствия «демократизации» европейского способа ведения войны после Французской революции. Революционная мобилизация превратила в солдат всех мужчин, способных носить оружие, по крайней мере в принципе, и продемонстрировала ужасающий потенциал народной войны, проводимой самим народом и во имя народа[29]. Столкнувшись с этим явлением, европейские великие державы были вынуждены провести военные реформы, которые в конце концов породили массовые армии, состоящие из вооруженных граждан, сочетавших кратковременную срочную службу с длительным пребыванием в резерве. Тем самым был создан конкретный институт, в рамках которого армия идентифицировалась с народом, по крайней мере с мужской его половиной[30]. В то же время эти военные реформы поставили на повестку дня вопрос о тех группах населения (на территории вероятного противника или же на своей собственной), которые по различным причинам не могли стать частью данного народа и, соответственно, армии, которая с этим народом ассоциировалась.

Как только народ был переосмыслен как военная сила, военные стратеги перестали рассматривать в качестве нейтрального гражданское население территорий, составлявших театр боевых действий. Опыт Наполеоновских войн, особенно в Испании, части Италии, Германии и России, где французские армии встретили значительное сопротивление со стороны местного населения, заставил военных задуматься о способах нейтрализации потенциально враждебных групп[31]. Одновременно военные стали стремиться заручиться поддержкой потенциально благорасположенных к армии групп населения. В результате гражданское население вероятных театров военных действий превращалось в потенциальных жертв репрессивной политики военных властей, посредством которой последние стремились обеспечить благоприятную среду для действия армии. Осуществление такого подхода к населению стало возможным благодаря развитию военной статистики в постнаполеоновскую эпоху, характеризовавшуюся так называемым «статистическим бумом»[32].

Военные, безусловно, не были единственной профессиональной группой, проявлявшей интерес к статистике населения. На протяжении XIX столетия правительства европейских государств использовали статистическую информацию для определения религиозного, этнического и лингвистического состава своих граждан или подданных, с тем чтобы создать из разнородного населения монолитное национальное сообщество. Эта цель, однако, оказалась гораздо более достижима на западе Европы[33]. На востоке же старого континента неспособность имперских бюрократий ассимилировать разношерстное население выдвигала на первый план оборонительные соображения военных. Подобно своим французским и немецким коллегам, австрийские, русские и османские военные начали рассматривать всеобщую воинскую повинность как способ укрепить лояльность разнородных категорий населения и даже сформировать общую имперскую идентичность. В то же время отсутствие гарантии успеха подобного предприятия заставляло военных определять заранее те группы населения, которые необходимо было нейтрализовать ввиду их действительной или предполагаемой враждебности к правительству и армии, которая могла иметь фатальные последствия в условиях будущей войны[34].

Конкретные методы обращения с потенциально нелояльными или враждебными категориями населения были впервые опробованы в местах, где граница между гражданским населением и военными изначально была размытой. Будь то во французском Алжире, на Северном Кавказе или в британской Индии, европейские военные столкнулись с формами сопротивления, которые не предполагали четкого разделения на мирное население и комбатантов. На вызов партизанской войны европейские колонизаторы ответили политикой выжженной земли, захватом заложников, переселением местных жителей и основанием европейских поселений[35]. Наиболее одиозный, хотя, возможно, и не самый жестокий метод политики управления населением в XX веке – концентрационные лагеря – также был впервые опробован в колониальном контексте: сначала испанцами, во время Кубинской войны за независимость, а затем британцами в ходе Англо-бурской войны 1899–1902 годов[36].

В то же время необходимо подчеркнуть, что «колониальные» методы не были следствием только лишь изначальной размытости границы между комбатантами и некомбатантами, характеризовавшей местные формы сопротивления колониальному завоеванию. Эти методы отражали превращение населения в важнейший фактор современной войны в период, последовавший за Французской революцией. Данное обстоятельство позволяет преодолеть разногласие между теми историками, которые видели в ужасах Первой и Второй мировых войн плод применения колониальных методов на европейской почве, и теми, кто поставил под сомнение колониальное происхождение Холокоста и обратил внимание на его евразийские корни[37]. Колонии и окраины Европы были лабораториями эволюционирующих европейских форм ведения войны, которые поставили под вопрос разделение на военных и гражданское население в тот самый момент, когда сторонники выработки модерных законов войны попытались это разделение максимально четко обозначить[38]. Человеколюбивые усилия последних наткнулись на два основополагающих допущения европейской военной мысли XIX столетия: 1) население изначально не является нейтральным; 2) политические настроения населения являются важным фактором конечного исхода войны. Оформившиеся к 1914 году два этих допущения определяли политику военных властей по обе стороны протяженных и подвижных восточных фронтов Первой мировой войны[39].

Для правильного определения роли России в этом процессе необходимо принять во внимание как изначальное отторжение царскими военными идеи «народной войны», так и последующее изменение их отношения к этому явлению. В послепетровскую эпоху русские офицеры ассимилировали понятия и принципы «регулярной» войны эпохи Старого режима, которая не предполагала вовлеченности массы населения в боевые действия[40]. Хотя революционные и Наполеоновские войны поставили под вопрос разделение на военных и гражданское население, не стоит недооценивать консервативное сопротивление аристократического офицерского корпуса идее массовой армии, состоящей из солдат-граждан, или идеи партизанской войны[41]. Ввиду того, что царская Россия была более успешна в своем противоборстве с наполеоновской Францией, чем другие континентальные европейские державы, у нее не было стимула приступать к военным реформам прусского типа, которые привели к созданию системы национальных резервов и введению всеобщей воинской службы[42]. Вместо этого конечная победа над Наполеоном наглядно продемонстрировала дееспособность петровской военной организации старорежимного образца, основанной на резком отделении армии от остального населения[43].

Война 1812 года включала в себя партизанские действия, в ходе которых граница между комбатантами и некомбатантами оказалась предсказуемо размытой. Однако эта сторона противостояния с Наполеоном произвела на современников весьма негативное впечатление. Важно помнить о том, что, в отличие от Льва Толстого, большинство офицеров – участников войны 1812 года были далеко не в восторге от «дубины народной войны», поскольку она была несовместима с усвоенными ими представлениями о «регулярной» войне[44]. В десятилетия, последовавшие за разгромом Наполеона, приверженность офицеров дворянского и аристократического происхождения этим принципам только возросла. Среди поколения 1812 года энтузиастов партизанского действия в духе Дениса Давыдова было немного, а приверженцы «народной войны» и вовсе практически не встречаются вплоть до второй половины XIX столетия. Офицерский корпус царской России в целом особенно долго отказывался признать «народ» в качестве нового фактора современной войны и инициировать переход к современной массовой армии солдат-граждан или принять методы партизанской войны. Однако после того, как поражение в Крымской войне вызвало наконец эту ментальную и институциональную трансформацию, ее последствия оказались более радикальными, чем где-либо в Европе[45].

Русско-турецкие войны 1828–1829, 1853–1856 и 1877–1878 годов свидетельствуют об изменении отношения царских военных к понятию «народная война». В первом из этих конфликтов российские командующие стремились предотвратить какие-либо формы «народной войны», будь то со стороны единоверного населения Балкан или со стороны османских мусульман. Несмотря на то что на завершающем этапе войны российскую армию поддерживали ограниченные партизанские отряды, их целью был контроль над местным мусульманским населением, а не провоцирование православных болгар на всеобщее восстание против власти султана. В целом российская политика заключалась в том, чтобы убедить мусульманское население не покидать своих жилищ. Вместо изгнания мусульман российское командование организовало масштабное переселение христианского болгарского населения в причерноморские территории Российской империи с целью обезопасить его от возможного возмездия со стороны османов после заключения мира и вывода российских войск с восточных Балкан.

Спустя четверть века Крымская война выявила уже несколько бо́льшую открытость российского командования идее «народной войны» на Балканах, о чем свидетельствует переписка Николая I со своими генералами. Стремясь компенсировать малочисленность российских войск на нижнем Дунае, царь и его советники рассматривали возможность массовой мобилизации единоверцев, несмотря на то что по-прежнему испытывали неудобство ввиду революционного характера такой меры и в любом случае не смогли ее реализовать. Растущая популярность панславистских идей среди русского офицерства в 1860‑е и 1870‑е годы также способствовала новому определению целей партизанского действия, которое стало рассматриваться как способ провоцирования антиосманского восстания среди балканских единоверцев. Актуальность понятия «народная война» проявилась в планах мобилизации болгар, которые были предложены несколькими русскими генералами в ходе Восточного кризиса 1875–1876 годов, а также в формировании болгарского ополчения накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Парадигма «народной войны» оказала определенное влияние и на планы русского командования, а также на политику военных властей в Болгарии в отношении различных групп местного населения.

***

Русско-турецкие войны 1828–1829 и 1877–1878 годов, сопровождавшиеся занятием восточных Балкан русскими войсками, определяют хронологические рамки данного исследования. Идейный багаж, с которым русская армия подошла к первому из этих конфликтов, рассматривается в первой главе. Используемые в ней опубликованные источники по истории русско-турецких войн конца XVIII – начала XIX века позволяют описать в общих чертах привлечение российскими командующими христианских добровольцев и меры по переселению жителей-христиан с южного берега Дуная на северный. Затем рассматривается первый на русском языке опыт теории партизанского действия, опубликованный вскоре после окончания Наполеоновских войн, и отмечается весьма сдержанное отношение русского офицерства к идее «народной войны» на Балканах. Главу завершает рассмотрение места христианского и мусульманского населения в записках и докладах, составленных военными советниками и агентами Александра I и Николая I в период между началом Греческого восстания весной 1821 года и объявлением войны Османской империи в апреле 1828 года.

Материалы Российского государственного военно-исторического архива служат основой для реконструкции российской политики в отношении различных групп балканского населения в ходе войны 1828–1829 годов. Вторую главу открывает обзор мер царского командования в отношении населения Дунайской Болгарии во время первой кампании этой войны, в ходе которой отдельные отряды и транспорты российских войск испытали на себе действие мусульманских партизан. Затем рассматривается отношение И. И. Дибича, назначенного главнокомандующим в начале 1829 года, к мусульманскому населению, особенно после того, как в июле того же года его войска пересекли Балканы. Главу завершает обзор последствий войны для мусульман и христиан восточных Балкан, основывающийся на некоторых военно-статистических описаниях данного региона, составленных русскими офицерами после заключения Адрианопольского мира в сентябре 1829 года.

В третьей главе интерес русского офицерства к военной статистике Османской империи соотносится с опытом партизанских действий на Балканах. Глава посвящена деятельности полковника Генерального штаба И. П. Липранди, связанной с данным регионом. На протяжении 1820‑х годов Липранди занимался сбором разведданных, а летом и осенью 1829 года возглавил партизанский отряд из балканских волонтеров с целью замирения мусульманских жителей Делиорманского леса. Этот опыт отразился в многочисленных записках Липранди, сохранившихся в Российском государственном историческом архиве. Эти записки и военно-статистические обозрения европейской части Османской империи были впоследствии представлены им российскому командованию в начале Крымской войны.

Различные планы мобилизации балканских христиан, рассматривавшиеся Николаем I и его военными советниками в 1853–1854 годах, составляют главный предмет четвертой главы. Эту главу открывает обзор сохранившихся в Российском государственном военно-историческом архиве донесений русских военных агентов в Константинополе, отправленных накануне Крымской войны. Последние уделяли особое внимание отношению различных групп османского населения к османскому правительству и вестернизирующим реформам, которые оно проводило. Затем на основании опубликованной переписки Николая I со своими советниками анализируется эволюция планов мобилизации балканских христиан. Главу завершает обзор военных действий на Дунае весной и в начале лета 1854 года, которые выявили необоснованность надежд, возлагавшихся царем и некоторыми его генералами на православных единоверцев.

В пятой главе демонстрируется, что, несмотря на фальстарт в начале Крымской войны, идея мобилизации балканских христиан начинала интересовать все большее число русских военных. Основанная по большей части на опубликованных источниках, эта глава начинается с обзора военных аспектов Великих реформ 1860‑х – начала 1870‑х годов. Затем рассматривается место населения в рамках военной статистики, которая в данный период становится важным инструментом военной реформы и империостроительства в целом. В главе демонстрируется, как опыт покорения Северного Кавказа в конце 1850‑х – начале 1860‑х годов способствовал превращению конфессионального и этнического состава населения восточных Балкан в неизменный элемент рассуждений русских военных о будущих войнах с Османской империей. Этот тезис подтверждается анализом планов мобилизации балканских христиан, составленных некоторыми русскими генералами в начале Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов. Хотя Военное министерство и Генеральный штаб не вполне разделяли такие планы, их собственная подготовка к войне 1877–1878 годов свидетельствует о большей готовности принимать во внимание конфессиональный и этнический состав населения на территориях, составлявших вероятный театр военных действий.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов и политика российского командования и временной администрации в отношении различных групп восточнобалканского населения рассматриваются в шестой главе. На основании широкого круга опубликованных источников в ней описывается формирование и деятельность временной российской администрации в Болгарии на протяжении десяти месяцев боевых действий, в особенности ее меры в отношении восточнобалканских мусульман и христиан. Затем рассматриваются вынужденные перемещения мусульманского и христианского населения, вызванные перипетиями боевых действий, а также вспышки межконфессионального насилия с участием русских войск и болгарского ополчения. Главу завершает описание жестокостей в отношении мусульманского населения, которые имели место в ходе финального наступления русской армии на Адрианополь зимой 1877–1878 годов.

Седьмая глава посвящена политике в отношении различных групп населения восточнобалканского региона, проводившейся после окончания войны временной российской администрацией, способствовавшей основанию Болгарского княжества и автономной области Восточная Румелия. Приоритетом российских властей был контроль над мусульманским населением и межконфессиональными отношениями, о чем свидетельствуют меры по подавлению Родопского восстания весной 1878 года и попытки императорского комиссара А. М. Дондукова-Корсакова воспрепятствовать возвращению в пределы будущей Болгарии мусульманских беженцев. Главу завершает рассмотрение решения российских властей вооружить болгарское население Восточной Румелии, дабы защитить его от возможных репрессий после вывода русских войск.

В заключении выделяются основные сходства и различия в политике российского командования и временной администрации на восточных Балканах в 1828–1830 и в 1877–1879 годах, а также предлагается объяснение этих различий и рассматриваются их последствия для мусульманского и христианского населения региона в контексте Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов.

Глава I

Мусульмане и христиане восточных Балкан в ходе русско‑турецких войн XVIII – начала XIX века

Изменяющиеся отношения между армиями и населением составляли один из важнейших аспектов «военной революции» Раннего Нового времени[46]. После особенно разрушительной Тридцатилетней войны 1618–1648 годов европейские правители постарались поставить свои вооруженные силы под более плотный контроль, дабы обезопасить от них остальных своих подданных, чье благополучие было необходимым условием увеличения налогооблагаемого богатства, по мнению королевских советников меркантилистского и камералистского толка[47]. В результате разношерстные наемнические формирования предыдущего периода начали постепенно уступать место более униформированным (и одетым в униформу) воинским частям, все более подвергаемым муштре и дисциплине. Растущие расходы на такие армии заставили государственных деятелей и полководцев осознать зависимость военной мощи от налоговых поступлений в казну, которые могли увеличиваться только при условии замены кормления войск напрямую за счет населения упорядоченными системами снабжения[48].

Можно спорить о том, в какой степени и эти усилия сделали войны XVIII столетия менее разрушительными по сравнению с предыдущим периодом[49]. Несомненно, однако, изменение нормативных представлений о войне[50]. Предводимые полководцами аристократического происхождения регулярные войска эпохи Морица Саксонского и Фридриха Великого все чаще участвовали в маневренной войне, прерываемой кровопролитными, но все более редкими генеральными сражениями, в ходе которых полки хорошо вымуштрованных солдат-простолюдинов выполняли приказы своих офицеров-дворян с безотказной послушностью человеческих автоматов[51]. Одновременно четкое разделение на военных и гражданское население становилось одним из основополагающих элементов европейской военной культуры, в том числе и потому, что солдаты XVIII столетия все более явно выделялись на фоне остального населения своим внешним видом и поведением. Они носили военную форму, все чаще располагались в бараках и подвергались коллективной муштре[52]. Напротив, остальное население все реже носило оружие и подвергалось все более плотному полицейскому контролю, посредством которого формирующиеся территориальные государства утверждали свою монополию на легитимное применение насилия[53]. Даже если допустить, что более четкая граница между военными и гражданским населением на практике не облегчала страдания последнего во время войны, среди европейских полководцев и офицеров утверждалось представление о том, что мирное население, не оказывающее сопротивления, не должно подвергаться насилию со стороны войск[54].

Несмотря на очевидное отличие структуры российского общества, основанного на крепостном праве, военная организация послепетровской России в целом следовала европейскому старорежимному образцу. Потребовалось более двух столетий спорадических и не очень успешных заимствований западноевропейского воинского искусства при московских царях и два десятилетия более интенсивных (хотя и по-прежнему хаотических) усилий Петра Великого для появления в России армии европейского образца к концу правления царя-реформатора и при его непосредственных преемниках[55]. Эта армия состояла из бывших частновладельческих крепостных или государственных крестьян, призванных на пожизненный (впоследствии двадцатипятилетний) срок и находившихся под командованием офицеров-дворян, для которых государственная служба (по преимуществу военная) была формальной обязанностью до 1762 года и негласным, но вполне действенным социальным предписанием вплоть до второй половины XIX века[56]. Хотя в плане образования и общего культурного уровня русские офицеры долгое время уступали своим европейским коллегам, к концу XVIII столетия они уже в значительной степени усвоили навыки и принципы «регулярной» войны европейского типа[57].

Ввиду того, что жалованье и довольствие русских солдат были самыми скудными в Европе, им неизбежно приходилось компенсировать это прямыми поборами у местных жителей, в жилищах которых они, как правило, были расквартированы ввиду отсутствия бараков. В результате отношения между войсками и населением оставались напряженными, чему способствовало также и задействование солдат в сборе налогов как в центральных регионах России, так и на имперских окраинах, где преобладало нерусское население[58]. В то же время эти особенности отношений между военными и гражданским населением в России не надо преувеличивать, поскольку европейские армии также зачастую не проявляли ожидавшейся от них «сдержанности» в отношении мирных жителей. «Сдержанность» была прежде всего нормативным аспектом старорежимной военной культуры. По мере того как российские элиты послепетровского периода все больше усваивали элементы этой культуры, различие между русской армией и армиями других европейских государств было скорее количественным, чем качественным.

Евразийская география России составляла гораздо более серьезное препятствие для распространения европейской старорежимной культуры войны. В условиях непрекращающегося конфликта между (полу)кочевым и оседлым населением вдоль южных границ России принципы «регулярной» войны старорежимного типа были малоприменимы. В своих набегах на Польско-Литовское и Московское государства крымские татары стремились не столько разбить их вооруженные силы, сколько захватить местное население. В ответ на этот вызов возникали казацкие сообщества, в рамках которых четкое разделение на военное и невоенное население было также проблематичным[59]. В конечном счете проблема открытых границ была разрешена посредством политики колонизации, целенаправленно осуществлявшейся российскими властями с середины XVIII века[60]. В рамках этого подхода сами колонисты становились главным средством победы над Крымским ханством и его северопричерноморскими и северокавказскими союзниками и вассалами. Итоговое изменение демографии и экологии степного региона ставило под вопрос само существование кочевых и полукочевых групп населения, как о том свидетельствует катастрофа, постигшая поволжских калмыков в 1770‑е годы[61].

Таким образом, действительный характер вооруженных конфликтов на южных окраинах Российской империи существенно отличался от парадигмы «регулярной» войны, которую усваивали царские полководцы и офицеры на протяжении XVIII столетия. Это расхождение между практическим и нормативным характером войны рассматривается в данной главе на примере использования христианских волонтеров русскими полководцами в ходе русско-турецких войн 1768–1774 и 1806–1812 годов, а также на примере их политики по переселению балканских христиан. Затем будет рассмотрен интеллектуальный контекст посленаполеоновской эпохи, в рамках которого были предприняты первые попытки суммировать опыт предыдущих русско-турецких войн и извлечь уроки на будущее. Осознавая большой потенциал партизанской борьбы в Европейской Турции, царские генералы и офицеры в то же время опасались эксцессов «народной войны» в данном регионе. Эти соображения определили их усилия по выработке стратегии против османов после того, как начало Греческого восстания в 1821 году сделало вероятной новую русско-турецкую войну.

Использование волонтеров и политика переселения балканских христиан в русско‑турецких войнах конца XVIII – начала XIX века

В мае 1773 года, когда основные силы русской армии впервые переправились через Дунай, командовавший ими П. А. Румянцев обратился с манифестом к местному населению[62]. В нем российский полководец объявил, что воины, сложившие оружие, торговцы и земледельцы, как христиане, так и мусульмане, могут рассчитывать на защиту русского оружия, «если не возьмут участия обще с неприятелем в воспротивлении»[63]. Чтобы доказать, что «лютость и грабление никогда не были и не будут свойством российских войск», Румянцев указал на «многие семьи самих турков, которые теперь при разбитии неприятеля при Бабадах и при Карасуй добровольно просили себе приселения на левой берег Дуная и приняты здесь нами с обязательством всякого им благодеяния»[64].

Несмотря на эти заявления, манифест не возымел желаемого действия на население Дунайской Болгарии. Уже к концу кампании 1773 года главнокомандующий жаловался на то, что даже среди христианских жителей правого берега Дуная он «не приметил никакой приверженности к войскам нашим». Румянцев объяснял это тем, что в местных христианах «по общежительству с турками более действует привычка нежели побуждение веры»[65]. Мусульмане же, проживавшие в окрестностях Рущука, Никополя, Видина и Белграда, «как только надобно вооружаются и к военному действу все свойства имеют»[66].

Манифест Румянцева и последующие донесения свидетельствуют о новой проблеме, с которой будут сталкиваться русские полководцы всякий раз по пересечении Дуная. Демографический ландшафт восточных Балкан значительно отличался от северопричерноморской степи и княжеств Молдавия и Валахия, которые составляли главный театр военных действий до начала 1770‑х годов. Какую бы политику ни проводили царские главнокомандующие в отношении, например, ногайских вассалов крымского хана, им не приходилось думать о последствиях этой политики в отношении христиан, поскольку последних было немного на территориях, которые занимали ногайские орды. С другой стороны, усилия русских полководцев по мобилизации христианских волонтеров в Молдавии в 1711 и 1739 годах не имели сколько-нибудь существенного воздействия на османских мусульман, которым формально запрещалось проживать в этом автономном христианском княжестве. Ситуация менялась с перенесением боевых действий на южный берег Дуная, где городское и сельское мусульманское население соседствовало с христианами. В то время как местные мусульмане были вооружены и, как правило, враждебны России, местные христиане не обязательно сочувствовали и содействовали русским войскам. Более того, любая политика в отношении одной из этих групп многоконфессионального и полиэтничного населения восточных Балкан должна была принимать во внимание последствия этой политики в отношении других категорий местных жителей.

Нерегулярные формирования христианских волонтеров играли значительную роль как на начальном этапе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, в военных действиях на территории Молдавии и Валахии, так и на завершающем ее этапе, после того как русская армия пересекла Дунай. Эти вспомогательные отряды состояли из арнаутов албанского, сербского, болгарского, валашского и молдавского происхождения, которые в период Раннего Нового времени представляли собой класс военных наемников в Дунайских княжествах[67]. Хотя арнаутские отряды включали значительное количество молдаван и валахов, их предводители были, как правило, пришлыми и принадлежали к конфессионально и этнически пестрой категории «специалистов по насильственным методам», известных на Балканах как гайдуки, кирджалии или клефты. Встречаемые практически во всех частях Османской империи, эти более или менее благородные бандиты отличались как от массы населения (будь то христианского или мусульманского), так и от османских элит (как центральных, так и местных), с которыми они зачастую находились в сложных отношениях борьбы и взаимодействия[68].

По этой причине использование арнаутов Румянцевым и последующими российскими командующими не может считаться формой сколько-нибудь массовой мобилизации христианского населения Европейской Турции. Сходная османская практика использования кирджалиев для репрессий в отношении нелояльных христианских подданных в ходе войны 1787–1792 годов также не может рассматриваться в качестве массовой мобилизации мусульманского населения, а, напротив, представляет собой альтернативную форму контроля над населением в условиях имперского кризиса[69]. Конфессиональное многообразие «специалистов по насильственным методам» также не позволяет говорить об использовании вспомогательных отрядов российскими и османскими полководцами как разновидности религиозной мобилизации. В то время как румянцевские волонтеры были, по-видимому, все без исключения христианами, использовавшиеся османами отряды кирджалиев состояли не только из мусульман и включали в себя некоторых видных болгарских и сербских гайдуков[70].

Русские полководцы в конце XVIII – начале XIX века понимали, что не могут рассчитывать на автоматическую поддержку и симпатии ни арнаутов, ни балканских христиан в целом. С точки зрения царских генералов, и те и другие были колеблющимися элементами, которые могли примкнуть и к османам, если не привлечь их на сторону России. За несколько месяцев до начала Русско-турецкой войны 1806–1812 годов командующий русской армией в Подолии И. Л. Михельсон писал Александру I, что «все колеблющиеся теперь народы задунайские… в таком положении находятся, что кто ближе и скорее может им руку подать, на того стороне и будут, и могут весьма зделаться вредными стороне противной»[71]. Располагая в ноябре 1806 года всего 30 000 штыков для занятия Молдавии и Валахии, царь санкционировал привлечение болгар, арнаутов и прочих к русским войскам[72].

В то же время отношение российских командующих к христианским волонтерам оставалось противоречивым. Энтузиазм Михельсона, несомненно, объяснялся немногочисленностью регулярных войск, которыми он располагал. В результате в 1806 году, так же как и в 1769 году, валашские, сербские и болгарские арнауты сыграли значительную роль в захвате Бухареста российскими войсками[73]. Позднее некоторые их формирования вошли в отряд генерал-майора И. И. Исаева, который пересек Дунай, чтобы помочь сербским повстанцам под предводительством Карагеоргия[74]. Заключение Слобдоздейского перемирия в августе 1807 года и растущие крестьянские выступления в южных губерниях Российской империи объясняют, почему преемник Михельсона фельдмаршал А. А. Прозоровский с радостью избавился от услуг беспокойных арнаутов[75]. Однако по возобновлении военных действий к югу от Дуная в 1809 году преемники Прозоровского П. И. Багратион и Н. Ф. Каменский вновь оценили пользу от волонтерских отрядов.

Наряду с уже привычным использованием арнаутов во время войны 1806–1812 годов имели место и первые попытки более массовой мобилизации христианского населения. В этом российские командующие следовали османской практике. По утверждению П. И. Багратиона, который командовал русской армией на Дунае в 1809–1810 годах, османы получали практически все свои резервы и провизию от турецких жителей Дунайской Болгарии, «которые весьма к войне приобыкли». Багратион отмечал, что «если всех тех военных обывателей оставить спокойными и безопасными в их уездах, то побегут они на помощь других уездов атакованных». По этой причине Багратион решил разделить армию на три корпуса, которые должны были действовать одновременно в восточной, центральной и западной части Дунайской Болгарии и тем самым лишить османское командование возможности опираться на местное мусульманское население[76].

В то же время Багратион требовал, чтобы были соблюдены «правила дружелюбного обхождения с христианскими обывателями», чтобы хлеб и фураж были доступны для русской армии. С этой целью накануне кампании 1810 года Багратион запросил мнение русского агента на правом берегу Дуная Манук-бея Мирзояна относительно возможности восстания болгарского населения Тырново. Главнокомандующий также обратился к болгарскому архиепископу Софронию Врачанскому относительно перспектив подобного же восстания в области Видина[77]. Причем Багратион был не первым русским полководцем, интересовавшимся такой возможностью. Уже в апреле 1807 года Михельсон сообщал, что «все христиане вооружены и готовы подняться за нас». Михельсон также осознавал последствия такого восстания для мусульман и болгар-христиан. Он сообщал о том, что среди болгар «были разговоры о том, чтобы убить всех турок в Тырново», однако эти намерения сдерживались опасением, что русские войска не придут на помощь или же оставят их на произвол судьбы[78].

То же опасение определило противоречивое отношение к идее восстания со стороны архиепископа Софрония. Болгарский пастырь подтвердил, что русская армия может рассчитывать на поддержку 10 000–15 000 вооруженных жителей в Тырново и окрестностях, однако «восстание болгарского народа не может последовать иначе, как с постепенным вступлением в землю их российских войск». Софроний в особенности просил, «чтобы невыдать их (болгар) подобно как то сделано было с греками Мореи при заключении мира в Кайнарджи»[79]. Не будучи в состоянии предоставить такие гарантии, Багратион решил не провоцировать османское возмездие в отношении болгар и оставил идею организации восстания. В результате генерал-майору Исаеву, чей отряд действовал между Видином и Нишем, было «строго запрещено подстрекать болгар к восстанию с оружием против турок». Вместо этого он должен был убедить болгар оставаться в своих селениях, обрабатывать землю, заботиться о своих хозяйствах и предоставлять русским войскам продовольствие и фураж, которые им были необходимы[80]. Вступление русской армии в Дунайскую Болгарию в конце весны 1810 года сопровождалось лишь обращением Софрония Врачанского к болгарскому населению, в котором архиепископ сообщал своим соотечественникам о грядущем спасении и призывал их не бояться русских войск и не относиться к ним как к чужеземцам[81].

Хотя болгарских христиан целенаправленно не призывали к восстанию по приближении русских войск, они в ряде случаев брались за оружие и обращали его против мусульман. Так произошло, например, в деревне Арнаут-киой неподалеку от Разграда. В ответ на благодарственное обращение болгарских старейшин этого селения Н. Ф. Каменский объявил, что отныне они «навечно свободны» и что, даже если их селение останется под властью османов, они могут переселиться на левый берег Дуная, где «плодородные земли вас ждут, и братская нация (т. е. валахи. – В. Т.) открывает вам объятия»[82]. С точки зрения русского командования, целью вооружения болгарского населения была их самозащита. Однако на практике болгары присоединялись к русским отрядам в операциях местного значения, таких, например, как захват Джумлы, или для борьбы с турецкими партизанами. Последние представляли собой значительную проблему для коммуникаций русской армии, о чем свидетельствует, в частности, переписка по поводу вырубки леса вдоль узких дорог, проходивших через Делиорманский лес. Партии по 500–700 болгар, мобилизованных с этой целью, работали под прикрытием русских отрядов. Российские военные начальники также брали в заложники мусульманских детей, для того чтобы заставить их родителей отказаться от поддержки турецких партизан[83].

Для того чтобы лишить османскую армию возможности пополнять свои запасы продовольствия и фуража, российские войска сжигали деревни в местах боевых действий и переселяли их жителей в тыл. И эта практика восходит к войне 1768–1774 годов, когда в конце 1769 года авангардный отряд Х. Ф. фон Штоффельна сжег 400 деревень в окрестностях османских крепостей Брэила и Джурджу, расположенных на северном берегу Дуная на бывших территориях валашского княжества, которые были отчуждены в так называемые райи, находившиеся под прямым управлением крепостных начальников[84]. В ответ на запрос Г. Г. Орлова и Екатерины II, обеспокоенных дурной славой, которую такие действия могли составить России в Европе, Румянцев признал, что сожжение селений «есть обычай воюющих варваров, а не Европейцев». При этом российский главнокомандующий утверждал, что война против османов имеет в себе «иные меры и иной образ, как во брани в других частях Европы». Выгоды сохранения селений не были очевидны в ходе боевых действий против османов, потому что «неприятель, ежели не успеет со всеми пожитками убраться, то сам оные истребляет, чтобы нам ничего не осталось». Если же сохранять селения, «то должно в опасности быть, чтобы оные не заразил неприятель, не знающий человечества, лютою язвой, что он неоднократно применял на гибель рода человеческого»[85]. Румянцев указывал на военную целесообразность сожжения селений, поскольку это лишало османов возможности закрепиться на левом берегу Дуная и оборонять Молдавию и Валахию. Главнокомандующий также уверял императрицу, что христианские жители сожженных селений были оповещены заранее и имели возможность перевезти свои пожитки на территорию княжеств. Мусульмане же, составлявшие большую часть жителей этих селений, бежали за Дунай еще при первом приближении русских войск[86].

Впервые примененная в 1769 году на территории османских райя вдоль северного берега Дуная политика выселения местных жителей продолжалась в большем масштабе после форсирования реки русскими войсками четыре года спустя[87]. Так, внезапное появление в Добрудже русского отряда под командованием полковника Кличко вызвало поспешное отступление османских войск к Балканским горам, причем османы заставляли местное мусульманское и христианское население следовать за ними. Русские передовые отряды, отправленные в погоню, сумели захватить часть мирных жителей и переселить около 3000 из них на северный берег Дуная[88]. Одновременно генерал-майор Г. А. Потемкин, который вскоре после этого стал знаменитым фаворитом Екатерины II, переселил христианских жителей из окрестностей Силистрии, в то время как еще более знаменитый генерал-майор А. В. Суворов провел ту же операцию в окрестностях Туртукая[89]. К концу кампании 1773 года, перед отступлением через Дунай на север, русским войскам удалось собрать у Туртукая около 10 000 жителей-христиан и перевести их через реку[90]. По словам Румянцева, данные переселения составляли главный успех кампании этого года[91].

Помимо организации переселения христианского населения с южного на северный берег Дуная, русские полководцы лишали османов возможности обеспечения своих войск провизией и фуражом. С этой целью корпус генерал-лейтенанта К. К. фон Унгерна, располагавшийся в Бабадаге в сентябре 1773 года, высылал специальные отряды вглубь страны, которые должны были не только уничтожать малые партии противника, но и помешать местным жителям собирать урожай[92]. В ноябре того же года русские партии были высланы для разорения прибрежных селений в районе Кюстенджии Варны. Это мешало османам концентрировать большие массы войск к северу от Балканского хребта в зимнее время года, что обеспечивало безопасность русской армии на зимних квартирах[93]. В 1774 году корпус М. Ф. Каменского сжег деревни вокруг Шумлы, хотя на этот раз целью было выманить великого визиря из этой неприступной крепости для защиты мусульманского населения[94].

Кампания 1773 года установила сценарий, который будет повторяться в последующих русско-турецких войнах. Стратегия выжженной земли, применявшаяся как османской, так и русской армией, приводила к временной депопуляции Добруджи и Дунайской Болгарии. В войну 1787–1792 годов сожжение деревень и переселение жителей-христиан с южного на северный берег реки также имели место, хотя в гораздо меньшем масштабе, поскольку русские войска пересекли реку только в последний год войны и не продвинулись далее северной Добруджи[95]. Во время войны 1806–1812 годов масштаб этих переселений был таков, что к началу 1811 года вся территория на 100 верст к югу от Дуная была «совершенно обнажена от жителей», по сообщению возглавившего русскую армию М. И. Кутузова. После того как передовые партии на протяжении предыдущего лета «загнали все в Балканы», русские войска не могли рассчитывать на местную провизию и, как следствие, не могли продвигаться более чем на 30 верст к югу от реки[96]. Тем не менее даже преимущественно оборонительная стратегия, избранная Кутузовым на завершающей стадии войны, предполагала высылку малых партий вглубь османских территорий. «Болгарские селения приказано было щадить исключая хлебных и фуражных запасов, которые и в болгарских селениях сожжены с оставлением только пропитания на короткое время», – докладывал Кутузов Александру I[97]. В этой ситуации местные жители стояли перед трудным выбором между переселением вглубь османской Румелии и следованием за русской армией, отступающей на северный берег Дуная, что многие из них и сделали.

Уже в конце 1810 года отступление русской армии за Дунай на север сопровождалось переселением прорусски настроенных жителей-христиан из окрестностей Разграда и Джумлы, а отход флангового отряда М. С. Воронцова привел к подобной же эмиграции болгар из-под Плевны, Ловчи и Севлиево[98]. Переселение становилось своеобразной альтернативой антиосманскому восстанию в Дунайской Болгарии, возможность которого рассматривал Багратион в начале 1810 года. Когда болгарские старейшины из селений, располагавшихся между Дунаем и Балканами, попросили у Кутузова «на письме уверение, что ни в коем случае они Россиею в руки турков преданы не будут», главнокомандующий отверг их просьбу «дабы сих людей, горячностью веры движимых, не погубить безвременным ободрением их к подъятию оружия». Взамен Кутузов принял меры с тем, чтобы «привлечь сколь можно более такового рода людей, трудолюбивых и полезных, на сию сторону Дуная», и опубликовал соответствующий манифест[99].

Переселенцам первоначально предоставили земли на территориях турецких райя Брэила и Джурджу, освободили от налогов на три года, однако обязали нести пограничную службу. Вскоре у переселенцев начался конфликт с валашскими чиновниками, которые стремились взимать с поселенцев налоги. Отражая желание переселенцев избежать тяжкой доли валашских крестьян, глава специально созданной администрации переселенцев А. Я. Коронелли предложил поселить задунайских выходцев в Бессарабии и придать им статус казацкого войска[100]. Несмотря на то что переселенцам в конце концов так и не удалось получить казацкого статуса, этот вариант оказался предпочтительней, чем проживание в окрестностях Брэилы и Джурджу, для примерно 4000 болгарских семей после того, как по Бухарестскому миру 1812 года Валахия и Молдавия были возвращены османам, а Бессарабия вошла в состав Российской империи.

Идейное наследие Отечественной войны 1812 года

Русско-турецкая война завершилась менее чем за месяц до вторжения Наполеона. В результате она осталась в тени первой в истории России «отечественной» войны, которая стала решающим фактором в развитии русской военной мысли вплоть до Первой мировой войны. Война 1812 года сильно отличалась от конфликтов XVIII столетия. Сколь важными ни были бы столкновения со шведами, пруссаками, поляками или османами, все они представляли собой периферийные войны, которые происходили на окраинах Российской империи или же вовсе за ее пределами. Напротив, война 1812 года впервые за два столетия сопровождалась боевыми действиями на территориях, которые составляли историческое ядро России[101]. Она была в полном смысле драматическим событием как для российских элит, так и для массы населения и вызвала патриотический подъем в верхах российского общества, некоторые представители которого вскоре начали воспринимать борьбу с Наполеоном как противостояние между Россией и Европой.

Результат этой эпохальной борьбы способствовал возникновению ряда устойчивых мифов как в Европе, так и в России[102]. В то время как французские и прочие европейские авторы приписали решительный разгром Наполеона «генералу Морозу», русские авторы усмотрели в нем доказательство военного превосходства своей страны. В то же время среди русского офицерства с самого начала существовали разные представления об относительной значимости отдельных компонентов российской военной мощи. Притом что практически все русские военные рассматривали победу над Наполеоном как плод исключительных качеств регулярной армии, некоторые из них также отмечали важность партизанской войны, которая велась на французских линиях фронта с момента Бородинского сражения и вплоть до изгнания остатков французских войск в декабре 1812 года.

Лев Толстой и советская историография придавали так много значения «дубине народной войны» в разгроме Наполеона, что ныне трудно осознать, насколько неоднозначным представлялось партизанское действие кадровым русским военным XIX столетия. Русские военные мемуаристы конца XVIII – начала XIX века демонстрировали приверженность гуманному обращению с гражданским населением и военнопленными, и им было явно не по себе от действий казаков и других нерегулярных частей[103]. Даже когда в 1812 году боевые действия проходили на исконно русской земле, казаки, по свидетельству адъютанта Александра I А. И. Михайловского-Данилевского, с трудом делали различие между вражескими частями и местным русским населением. По утверждению Михайловского, отряды донского казацкого атамана М. И. Платова грабили русские селения и усадьбы и отправляли добычу на Дон[104].

Участие русского населения в сопротивлении французской армии также было неоднозначным в глазах русских офицеров, усвоивших принципы и методы «регулярной» войны. По свидетельству А. Н. Муравьева, крестьяне «привязывали [французов] к дереву и стреляли в них в цель, бросали живыми в колодец и живых зарывали в землю». Разумеется, тем самым крестьяне реагировали на действия французских фуражиров и мародеров, которые «мучили беззащитных крестьян, баб и девок, насильничали их, вставляли им во все отверстия сальные свечи и вещи, терзали их, на[д]ругавшись [над н]ими». Тем не менее жестокое обращение с теми французами, которым выпало несчастье попасть в плен к русским крестьянам, было столь же неприемлемым в глазах Муравьева, сколь неприемлемы были и жестокости самих французских солдат. Для Муравьева, как и для многих других офицеров мемуаристов, «народная война» была порочным кругом насилия, в котором «[л]юди сделались хуже лютых зверей и губили друг друга с неслыханной жестокостью»[105].

Михайловский-Данилевский и Муравьев были примечательными представителями русской военной интеллигенции[106]. Они во многом напоминали европейского офицера-джентльмена XVIII столетия, который часто сочетал военную службу с литературой и философией, а также политической деятельностью[107]. Будучи пылкими патриотами, эти люди в то же время хорошо ориентировались в современной им морально-политической мысли и были способны выносить независимые суждения о состоянии русской армии, ее командующих, о своих сослуживцах-офицерах, о качествах и поведении русских солдат и, наконец, о достоинствах и пороках русской политической и общественной организации. Эта способность к критическому суждению приведет некоторых из них на Сенатскую площадь. Однако в контексте настоящего исследования более значимыми являются их представления о соотношении армии и населения, которые в общих чертах воспроизводили феномен так называемого «Военного просвещения». Как и французские «военные философы» (militaires philosophes), представители русской военной интеллигенции стремились придать войне более гуманный и рациональный характер[108]. Приверженность лучших русских офицеров этим принципам отражала среди прочего их желание опровергнуть укоренившиеся в Европе стереотипы о русских как нации, ведущей войну «варварскими» способами[109].

Реакция европеизированных представителей российской элиты на наполеоновское вторжение свидетельствует о том, что они только начинали открывать для себя «народ». Всплеск патриотизма, вызванный Наполеоновскими войнами, носил по преимуществу элитарный, консервативный характер[110]. Носители этого патриотизма безусловно стремились мобилизовать население на защиту веры и отечества, однако опасались революционного эффекта, который могла возыметь такая мобилизация. В результате «народ», упоминавшийся в манифестах 1812 и последующих годов, представлялся послушным, преданным и готовым к самопожертвованию, а вовсе не главным действующим субъектом национальной истории[111]. Сразу же после войны в официальном дискурсе победа над Наполеоном стала объясняться Божьим промыслом, что неизбежно затушевывало «народный» аспект событий 1812 года[112]. Относительно немногочисленные в этот период репрезентации «народа» в произведениях литературы и искусства, посвященных войне 1812 года, носили весьма сдержанный и идеализированный характер и потому имели мало общего с шокирующими реалиями «народной» войны.

Консервативный поворот последнего десятилетия правления Александра I несомненно вызвал недовольство значительной части «поколения 1812 года», которое в конце концов привело к восстанию декабристов. Однако «народ» вряд ли являлся общим знаменателем для различных течений, существовавших в рамках декабристского движения, в особенности для либерально-конституционалистского Северного общества и более радикального Южного общества. Незавершенная «Русская правда» лидера южных декабристов П. И. Пестеля содержала программу превращения Российской империи в гомогенное национальное государство. Однако национализм Пестеля, якобинский или бонапартистский по своему характеру, носил элитарный характер и также не отводил активной роли «народу», несмотря на то что сам этот термин употреблялся весьма часто[113]. Столь же элитарный подход характеризовал и последующие попытки официальных и полуофициальных идеологов инструментализировать тему «народа» после событий декабря 1825 года и польского Ноябрьского восстания 1830–1831 годов.

История создания в 1832–1833 годах доктрины «официальной народности» министром просвещения С. С. Уваровым была исследована многими историками[114]. Представители старшего поколения историков обратили внимание на то, что третий элемент уваровской триады – православие, самодержавие, народность – остался неопределенным и зачастую понимался как преданность русского народа православной вере и царю[115]. Позднее исследователи акцентировали, с одной стороны, укорененность уваровской народности в западноевропейском идейном контексте[116], а с другой – стремление Уварова сигнализировать завершение периода русского «ученичества» у Европы и достижение идейной зрелости[117]. Как бы то ни было, элитарный характер уваровской триады очевиден. «Народ» обретет сколько-нибудь активную роль только у славянофилов в ходе их критического переосмысления «официальной народности» накануне и во время Крымской войны[118], а вскоре после ее окончания и в зарождающемся народничестве[119].

Вот почему в первой половине XIX века ни царская армия в целом, ни русская военная интеллигенция в частности не были готовы принять концепцию «народной войны» или рассматривать «народ» в качестве главной военной силы. В то же время различные тенденции и события периода, последовавшего за разгромом Наполеона, заставляли их уделять все больше внимания населению и признать, что его поддержка или враждебность были важным фактором, влияющим на исход военного конфликта. Одним из таких событий стала Греческая война за независимость, начавшаяся 22 февраля 1821 года, когда отряд греческих волонтеров под предводительством Александра Ипсиланти пересек российскую границу на Пруте и вступил в зависимое от османов княжество Молдавия.

Сын и внук господарей-фанариотов Молдавии и Валахии, Александр Ипсиланти сделал блестящую карьеру в русской армии в период Наполеоновских войн, к двадцати пяти годам достигнув чина генерал-майора. В апреле 1820 года Ипсиланти возглавил тайное греческое общество «Филики Этерия», основанное в 1814 году в Одессе тремя греческими выходцами из Османской империи с целью освобождения Греции от османского господства[120]. Вступив в столицу Молдавии Яссы, Ипсиланти опубликовал несколько пламенных прокламаций, в которых призывал османских греков восстать против власти султана, убеждал местное население поддержать эту борьбу и намекал на скорую помощь со стороны России. Незамедлительное осуждение Александром I восстания Ипсиланти, а также трения между ним и Тудором Владимиреску, предводителем антиэлитного движения пандуров, начавшегося незадолго до этого в Валахии, предопределили скорое поражение греческих повстанцев в Дунайских княжествах. Тем не менее предприятие «Этерии» спровоцировало вспышки межэтнического насилия в других частях Европейской Турции. Подстегнутое репрессивными мерами османского правительства, Греческое восстание в Морее продолжалось целых девять лет на глазах у все более прогречески настроенной Европы и завершилось созданием независимого греческого королевства в 1830–1832 годах[121].

Предприятие Александра Ипсиланти вызвало противоречивые отклики со стороны русских военных. Как и образованные представители русского общества в целом, офицеры с симпатией относились к борьбе греков за независимость и были сильно разочарованы отказом Александра I объявить войну Османской империи и прийти на помощь повстанцам[122]. Как и революции 1820–1821 годов в Испании и Италии, Греческое восстание оказало радикализирующее воздействие на некоторых представителей русского офицерства и способствовало формированию движения декабристов. Хотя русские военные порой очень критически отзывались о личных качествах Ипсиланти и его действиях во время событий 1821 года, Греческое восстание продемонстрировало им потенциал партизанского действия[123].

Первый опыт теории партизанского действия

В апреле 1821 года, через полтора месяца после того, как Александр Ипсиланти и его сторонники пересекли русско-османскую границу, знаменитый партизанский командир Д. В. Давыдов опубликовал свой «Опыт теории партизанского действия», который стал важной вехой в развитии русской военной мысли[124]. Давыдов считал (см. ил. 1), что партизанская война «объемлет и пересекает все пространство от тыла противной армии до естественного основания оной; разя в слабейшие места неприятеля, вырывает корень его существования, подвергает онаго ударам своей армии без пищи, без зарядов и заграждает ему путь к отступлению»[125]. По мнению Давыдова, первый пример такого действия продемонстрировали предводители немецких протестантов во время Тридцатилетней войны 1618–1648 годов. Историю партизанщины продолжили венгерские гусары во время Войны за австрийское наследство 1740–1747 годов, а также испанские герильясы в 1809–1813 годах. Однако только в России в 1812 году партизанская война «поступила в состав предначертаний общего действия армий»[126].

Давыдов утверждал, что Россия более, чем любая другая страна, могла воспользоваться преимуществами партизанского действия. Отправной точкой рассуждений Давыдова был тезис о том, что качество армии определялось ее большим или меньшим сближением «с коренными способностями, склонностями и обычаями того народа, из которого набрано войско». Давыдов отмечал, что «в Европе просвещение, а за ним население, смягчение нравов, познание прав собственности, торговля, роскошь и другие обстоятельства суть главные препятствия к введению легких войск» в состав армий. Напротив, в Азии «народ, так сказать, наездничий, передает в роды родов способность свою к набегам не через земледелие, художества и торговлю, а через беспрестанное рыскание за добычею среди обширных пустынь, среди ущелий и гор, или в соседстве и вечной вражде с горными и пустынными жителями». Их способ ведения войны заключался во «внезапных ударах, в неутомимой подвижности, и в дерзких предприятиях шумных полчищ наездников»[127]. Соответственно, «верх совершенства военной силы государства» достигался посредством совокупного обладания «европейской армиею и войсками азиатских народов, дабы первою сражаться в полном смысле слова, а последними отнимать у неприятеля способы к пропитанию и к бою». По мнению Давыдова, только России в силу ее географического положения одновременно в Европе и Азии предоставлено обладать «устроеннейшею армиею в свете» и вместе с тем повелевать казаками, которые были «одинаких свойств с Азиатцами, и подобно европейским войскам покорн[ы] начальникам»[128].

Рассуждения Давыдова представляли собой яркий пример военного ориентализма, то есть дискурса, в котором стили и практики ведения боевых действий различных неевропейских народов сливались в один «азиатский» тип ведения войны, который описывался как прямая противоположность войны европейского типа[129]. Очевидно восхищение Давыдова свирепыми, примитивными и экзотическими восточными воинами, так сильно отличавшимися от регулярных, дисциплинированных и одетых в стандартную униформу европейских солдат. Оно свидетельствует о том, что ориентализм как стиль мышления, основанный на бинарных оппозициях между Востоком и Западом, нашел свое выражение не только в произведениях поэтов, писателей и философов, но и в трудах военных[130]. Давыдов не только четко артикулировал эти контрасты, но и отразил центральную тему специфически русского варианта ориентализма, а именно тезис об особом отношении России к Азии[131]. За несколько лет до публикации его труда этот тезис был высказан президентом Российской академии наук и будущим министром народного просвещения С. С. Уваровым в его проекте создания Азиатской академии[132]. Евразийская география России была принципиально важным фактором как для Уварова, так и для Давыдова, и в то же время их утверждения несколько отличались друг от друга. В то время как для Уварова географическое положение России было предпосылкой для развития востоковедения, в рассуждении Давыдова оно уже обеспечило военное превосходство России над европейскими державами, поскольку ни одна из них не обладала одновременно и регулярной армией, и нерегулярной кавалерией «азиатского» типа.

Хорошо известная географическая протяженность России составляла другое ее преимущество перед европейскими нациями в эпоху, когда война перестала быть поединком между полководцами и не сводилась более к бесконечному маневрированию относительно небольших армий или осаде крепостей. Ныне, отмечал Давыдов, «народ или народы восстают против народа; границы поглощаются приливом несметных ополчений и военные действия силою или искусством немедленно переносятся в ту или другую враждующую область». В этих условиях традиционная слабость России, заключавшаяся в ее протяженных и труднозащитимых границах, более чем компенсировалась ее широтой и глубиной, о чем свидетельствовало поражение наполеоновской армии в 1812 году[133]. Размеры страны сильно затрудняли снабжение вторгающейся армии. Низкая плотность населения и готовность жителей разорить свои собственные жилища и уйти в леса лишали агрессора доступа к местным ресурсам, в то время как «наглые и неутомимые наезды легких войск» прерывали подвоз продовольствия издалека[134]. Давыдову было хорошо известно неоднозначное отношение многих русских офицеров к партизанской войне и стратегии отступления вглубь страны. Он признавал, что такая стратегия была очень затратной, но настаивал на том, что потеря собственности предпочтительнее потери чести и независимости[135].

Хотя Давыдов принимал участие в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов, его мышление определялось прежде всего опытом Отечественной войны 1812 года и потому может показаться малоприменимым по отношению к «турецким кампаниям». В конце концов русско-османское противостояние проходило на южных окраинах и представляло собой серию наступательных войн со стороны России, в то время как Давыдова интересовала прежде всего оборонительная война против большой европейской армии, вторгающейся вглубь России. В то же время некоторые аспекты теории Давыдова впоследствии оказались применимы к партизанской войне против османов. Во-первых, Давыдов рассматривал партизанскую войну как часть общего действия армии. Значительная часть его «Опыта» была посвящена принципам координации действий регулярных войск и партизанских казацких групп, исходя из которых перемещение последних должно было определяться геометрической фигурой, составленной фронтом противостояния регулярных сил и основанием вражеской армии. Войны России с османами также состояли из действий регулярной армии и нерегулярных частей, чьи действия необходимо было координировать подобно тому, как это имело место в России в 1812 году. В этом отношении первая Отечественная война и «турецкие кампании» существенно отличались от испанской герильи 1809–1813 годов, в ходе которой вооруженные группы герильясов представляли единственную силу сопротивления французам после неудач регулярной испанской армии.

Замечания Давыдова касательно отношений партизанских групп и местного населения оказались еще более релевантными в контексте последующих русско-турецких войн. Прежде всего для Давыдова, так же как и для других российских военных авторов XIX столетия, партизанское действие отличалось от «народной войны». По мнению Давыдова, оптимальный партизанский отряд состоял из офицера регулярной армии и казаков, то есть нерегулярных воинов, которые отличались как от строевых частей, так и от местного населения территорий, составлявших театр боевых действий. Хотя Давыдов включил герилью в свой краткий обзор истории партизанской войны, он видел в герильясах «более народ восставший на отмщение, нежели в полном смысле партизанов»[136].

Далее, Давыдов настаивал на том, что командир партизан не мог рассчитывать на неизменную поддержку населения даже в случае оборонительной войны на национальной территории. «Страх в жителях, причиненный опустошительным походом наступательной армии… поощрение, даваемое ею лазутчикам, поставщикам всякого рода продовольствия и подстрекателям на все вредное для оборонительной армии» могли привести к тому, что «вся занимаемая неприятелем область готова будет и снабжать армию его военными потребностями и даже усиливать ее своими ратниками». Партизанское действие должно было предотвратить такое развитие событий, «предоставляя обывателям точку соединения и цель, выгоднейшую для любочестия и корыстолюбия той, которая обещаема неприятелем». По мнению Давыдова, первым шагом к этому был захват партизанами «транспорта с хлебом, с одеждою и часто с казною», после чего «народ хлынет к куреням наездников и затолпиться под их знаменами»[137].

То, что было применительно к оборонительной войне внутри России, было еще более верным в отношении наступательных войн в Европейской Турции, где русские войска не всегда могли рассчитывать на спонтанную поддержку даже со стороны единоверцев, о чем свидетельствуют цитированные выше донесения П. А. Румянцева. В то же время инструмент обеспечения такой поддержки – отряды волонтеров, создававшиеся в ходе русско-турецких войн конца XVIII – начала XIX века, – были подобны давыдовским партизанам 1812 года в том смысле, что волонтеры, так же как и казаки, отличались от массы местного населения как с социальной, так порой и с этнической точки зрения. Это делало теорию партизанского действия Давыдова применимой за пределами породившего ее контекста Отечественной войны.

Спустя пять лет после выхода давыдовского «Опыта» тема партизанской войны в Европейской Турции была поднята А. Н. Пушкиным во «Взгляде на военное состояние Турецкой империи»[138]. Работа Пушкина демонстрирует, как теория партизанского действия в оборонительной войне на русской земле могла быть применена к «турецким кампаниям» несмотря на их периферийный и наступательный характер. Достаточно было вынести за скобки пять столетий османского присутствия в Юго-Восточной Европе и рассматривать османов не как народ, «но войско, твердо расположенное в Европе», следуя знаменитому определению Франсуа де Тотта в его «Записках о турках и татарах» (1784)[139]. Пушкин утверждал, что османы «все суть янычары» и «иноплеменные солдаты», держащие «истинных обитателей Турции», греков и болгар, «под военным управлением». В этой ситуации наступательные войны России против Османской империи представляли собой не завоевание другой страны, а скорее попытку «победить и изгнать турок… из Европы»[140]. Чтобы достичь этой цели, Пушкин, как и Давыдов, рекомендовал действовать посредством летучих отрядов на флангах и в тылу противника, дабы пресекать его коммуникации и пути подвоза продовольствия и фуража. Он также советовал следовать тактике герцога Веллингтона против французов в Испании и «превращать в пустыни те страны, по коим надлежит наступательно проходить Оттоманской силе»[141].

В то же время сочинение Пушкина выявило пределы применимости давыдовской теории партизанского действия к Европейской Турции. Сам Давыдов признавал, что казаки уступали тем самым азиатским наездникам, у которых они переняли качества, определявшие их собственное превосходство над европейской легкой кавалерией. Это обстоятельство не составляло проблемы до тех пор, пока русская армия имела дело с европейским агрессором. Однако преимущество России превращалось в недостаток, как только русская армия вступала в противоборство с османами, которые, по признанию Пушкина, сами были весьма способны к ведению малой войны. Он даже приводил слова знаменитого швейцарского военного теоретика на русской службе Генриха Жомини, который утверждал, что «[т]урецкие войска наносят почти такой же вред русским, какой казаки прочим европейцам»[142].

Решить эту проблему, по мнению Пушкина, можно было путем сочетания партизанской войны в стиле Давыдова с народным восстанием. Если османы превосходили русских в малой войне, «причиной сему может служить недостаточное внимание к природным жителям, христианам». Соответственно, надлежало «их самих вооружить и подвинуть к народной войне»[143]. Помимо нарушения османских коммуникаций и уничтожения запасов продовольствия и фуража, русские партизаны «воспламенят мужеством коренных жителей, сих изнуренных невольников военным деспотизмом Оттоманским». Ободренные летучими отрядами, составленными преимущественно из драгун и конных егерей, христиане Европейской Турции «могут в разных краях государства восстать и быть опасны для своих властелинов»[144]. Рассуждения Пушкина, таким образом, демонстрировали, что партизанское действие не ограничивалось оборонительной войной, в которой партизаны нарушали вражеские коммуникации и препятствовали агрессору снабжать свои войска на оккупированной ими территории. В отличие от Давыдова, Пушкин рассматривал партизанское действие как часть наступательной войны, в которой его целью было провоцирование народного восстания в тылу врага.

В то же время, несмотря на различие географического фокуса, у Давыдова и Пушкина было несколько общих допущений, определявших раннюю теоретизацию роли народа в войне. Для них, как и для других военных авторов Александровской и Николаевской эпох, партизанское действие и «народная война» представляли собой два различных, хотя и взаимосвязанных типа войны. Партизанами становились регулярные и нерегулярные солдаты, ведущие «малую войну» в тылу вражеской армии под командованием офицеров, назначенных из регулярных частей. Напротив, «народная война» была, по сути, народным восстанием против агрессора или оккупанта, в ходе которого сами жители брались за оружие под действием религиозных или патриотических чувств. И хотя Пушкин предлагал использовать партизанские отряды для провоцирования народного восстания в тылу османской армии, большинство русских военных постнаполеоновской эпохи не были готовы последовать за ним по этому пути.

Русская армия и Османская империя в период Греческого восстания 1820‑х годов

Контрреволюционные настроения Александра I не позволили ему объявить войну государю, которому бросили вызов греческие революционеры, несмотря на то что государь этот был османским султаном, а революционеры – православными единоверцами. Однако отчаянная борьба греческих повстанцев на протяжении 1820‑х годов занимала русских военных, которые, несмотря ни на что, полагали новую войну с Турцией неизбежной. Семь лет, разделявших начало Греческого восстания и объявление войны Николаем I в апреле 1828 года, впервые предоставили российскому командованию стимул и возможность подготовить план будущей кампании[145]. В ходе этой подготовки они пересмотрели опыт предыдущих русско-турецких войн и попытались систематизировать свои сведения о Европейской Турции.

В частности, Генеральный штаб извлек из своих архивов и опубликовал военно-топографические описания дорог в Европейской Турции, основанные на данных, собранных полковником Федором Леном, участвовавшим в чрезвычайном посольстве М. И. Кутузова в Константинополь в 1793–1794 годах[146]. Эти публикации еще не содержали систематической статистики населения Дунайской Болгарии и Румелии. Не было в них и точных данных о количестве христианских и мусульманских жителей в городах и селениях, располагавшихся вдоль описываемых дорог. Полковника Лена, очевидно, больше интересовали физические характеристики дорог и местности, через которые они проходили, ширина и глубина рек, а также состояние османских крепостей. Местное население фигурировало в его обозрении в той степени, в какой его плотность или скудность определяла обилие или скудность провизии и фуража, на которые русская армия могла рассчитывать. В то же время Лен называл отдельные деревни вдоль двух дорог, которые он описал, «греческими», «болгарскими», «турецкими» или «татарскими». Он также указывал количество домов в некоторых селениях. Только однажды он упомянул о 30 000–50 000 «трудолюбивых… Булгарских христиан, преданных России», проживавших между Айдосом и Бургасом, и заметил, что десятитысячный русский корпус «достаточен бы был возмутить всех сих жителей противу турок, их угнетающих»[147]. В целом данные, содержавшиеся в этих военно-топографических описаниях, были явно неполными и по крайней мере частично устарели за три десятилетия, прошедшие со времени кутузовского посольства[148].

Одновременно начальник штаба 2‑й армии П. Д. Киселев курировал усилия нескольких своих подчиненных по сбору и анализу архивных материалов о прошлых русско-турецких войнах с целью выработки наилучшей стратегии. Уже в 1819 году Киселев составил записку, в которой отмечал, что, несмотря на частые войны с Османской империей, территории Европейской Турции оставались малоизвестными и что отсутствие надежных сведений затрудняло продвижение русской армии в ходе войны 1806–1812 годов[149]. Чтобы восполнить этот недостаток, Киселев предлагал отправить офицера-квартирмейстера греческого или молдавского происхождения с торговыми караванами, отправлявшимися из Ясс и Бухареста в Константинополь. Он также предлагал включить в состав русской миссии в османской столице военного агента и увеличить число русских консулов в Европейской Турции. Записка Киселева послужила основанием для миссии полковника Ф. Ф. Берга семь лет спустя.

Интерес Киселева к истории прошлых русско-турецких войн заслужил одобрение со стороны генерал-интенданта русской армии в 1812–1815 годах генерал-лейтенанта Е. Ф. Канкрина. Несмотря на то что Канкрину не приходилось воевать против турок, он также отметил, что у самих ветеранов «турецких кампаний» не было четкого представления о том, как с ними сражаться. В частном письме Киселеву Канкрин отметил изменение в характере русско-турецких войн. Если ранние конфликты между Россией и Османской империей были столкновением двух «милиций», реформы Петра Великого обратили одну из этих милиций в регулярную армию европейского образца. Одновременно театр этих войн переместился из северопричерноморских степей в «полуобразованный» край Европейской Турции. Канкрин подчеркнул важность составления описаний этого театра военных действий и морального состояния османской милиции – «тимариотов, вербованных арнаутов (союзных), прежде татар, курдов и проч., настоящей милиции, привозимой воинскими головами (пашами) наиболее из Азии»[150].

Когда началась греческая борьба за независимость, Канкрин составил записку о характере предстоящей войны и вероятной реакции османских войск и мусульманского населения на появление русской армии на южном склоне Балкан. Помимо военно-статистической информации, собранной во время посольства Кутузова в Константинополь, Канкрин опирался на данные, предоставленные полковником Бергом и генерал-майором И. Ф. Богдановичем, которые участвовали в демаркации новой русско-османской границы на южном Дунае в 1816–1817 годах. Эти данные убедили Канкрина в том, что пересечение Балкан русскими войсками и их вступление в Румелию вызовут «народную войну». Канкрин предполагал, что некоторые турки из числа сельских жителей «уйдут в леса и горы и сделаются опасными». Другие будут защищаться в крепостях и прочих укреплениях, замедляя продвижение русских войск. «Лучшие турки» соберутся в Адрианополе или Константинополе. Наконец, некоторые останутся в своих жилищах, чтобы защищать свои семьи, в особенности в местах, удаленных от театра боевых действий[151].

Поскольку турки составляли две трети населения многих румелийских городов, Канкрин не советовал их осаждать или даже блокировать без крайней необходимости. Вместо этого командиры российских частей должны были стараться взять у них заложников (аманатов). Канкрин также не советовал провоцировать греков к восстанию в областях с многочисленным турецким населением и не размещать российские войска в домах местных жителей. Необходимо было «обезоружить турков, успокаивая их прокламациями» и «ласкать… всех, что веру, собственность и гаремы не будут трогать». Наконец, Канкрин советовал «почитать класс улемов, который почти один имеет твердой собственности в Турции»[152].

Наряду с этими мерами необходимо было создать органы временного управления. По мнению Канкрина, греков должны были представлять в них духовенство и старейшины. В отношении же мусульман надо было действовать посредством кадиев (судей) и городских нотаблей (аянов), составляя из них диван в главном городе каждой занятой области (санджака). Канкрин также советовал «не смешивать управления над греками и турками». Он признавал, что дело это «не обещает скорейших успехов», однако надеялся, что «многие места примут роль нейтралитета»[153].

Хотя захват Константинополя так и не стал конечной целью войны, военные советники Александра I и Николая I не могли не подумать о том, что делать, когда русская армия подойдет к османской столице. Канкрин предвидел, что в Константинополе соберется «огромная сила отчаявшихся жителей и беглецов». Вот почему российскому главнокомандующему следовало бы не пытаться с ходу взять османскую столицу, дабы «не довести до крайности» эту разношерстную массу, но дать им несколько дней на уход в Азию и только потом брать город[154]. В этом отношении предложение Канкрина совпадало с мнением известного военного автора того периода полковника Д. П. Бутурлина, который предостерегал будущего русского главнокомандующего от намерения штурмовать Константинополь[155]. По мнению Бутурлина, многочисленное население османской столицы в случае продвижения к ней русской армии пополнилось бы большей частью населения Румелии. «В порыве отчаяния», писал Бутурлин, они могли оказать столь сильное сопротивление, что русская армия рисковала бы «потерять всю свою пехоту, не добившись при этом ни малейшего успеха»[156].

Отказ Александра I объявить войну Османской империи после разрыва дипломатических отношений в июле 1821 года не способствовал составлению новых записок вплоть до внезапной смерти царя и вступления на престол его младшего брата Николая I в декабре 1825 года. Новый царь последовал совету бывшего русского посланника в Константинополе Г. А. Строганова «следовать строго национальной и религиозной политике» и вознамерился разрешить «восточное дело», которое завещал ему покойный брат[157]. Это заявление Николая I дало сигнал для возобновления сбора военно-статистических сведений об Османской империи и повлекло новую серию записок относительно наилучшей стратегии на случай новой войны. В некоторых из них рассматривался вопрос отношений русской армии и балканского населения.

Генерал-квартирмейстер Главного штаба П. П. Сухтелен призывал обратить особое внимание «на соблюдение примерной дисциплины». Он также советовал всячески «привлечь жителей к покорности и содействию через снисходительное к ним обращение – не изымая из сего правила самых турков». Сухтелен полагал, что такая обходительность с мусульманским населением будет особенно полезна, принимая во внимание «последние перевороты в Константинополе бывшие», а именно «Счастливое событие» 14 июня 1826 года, заключавшееся в разгроме янычарского корпуса, противившегося военным реформам Махмуда II. С жителями-мусульманами надлежало обращаться так же, как и с христианами, а именно «не только не возбранять им свободное отправление их обрядов, но напротив того, защищать их от малейшего притеснения, возложив точное исполнение правила сего на непосредственную ответственность начальников». Эти принципы необходимо было объявить при занятии русскими войсками Ясс в прокламации «на греческом, турецком и молдаванском»[158].

Другой советник Николая I, генерал от инфантерии А. Ф. Ланжерон, отмечал, что строгая дисциплина особенно важна в турецких кампаниях. Будучи ветераном войн 1787–1791 и 1806–1812 годов, Ланжерон предупреждал, что недисциплинированность и мародерство негативно скажутся на способности российской армии пополнять провизию и фураж в Молдавии и Валахии, а грубое обращение с местным населением лишит ее «помощи и содействия» болгар на правом берегу Дуная и даже может «подвигнуть их вооружиться против нас, как случалось в 1809 году»[159]. Памятуя об опасности отвернуть от России православных единоверцев, Ланжерон одновременно советовал всячески пользоваться их военными качествами. В частности, он советовал поднять на восстание и вооружить сербов, «парализуя силы турок в Видине, Нише и других городах между Дунаем и Боснией» и тем самым прикрывая правый фланг русской армии[160].

В остальном план Ланжерона предполагал довольно традиционную «регулярную» войну, направленную на покорение османских придунайских крепостей. Чтобы не ослаблять основную армию выделением отрядов для охраны захваченных крепостей, Ланжерон предлагал «переместить в Россию всех их турецких обитателей», оставив в то же время болгар на своих местах[161]. Это предложение представляло собой прямую противоположность политике, проводившейся российским командованием во время войны 1806–1812 годов. Во время этой войны турецкому населению захваченных крепостей, как правило, позволяли уйти в Румелию, в то время как отвод русских войск через Дунай на север сопровождался эмиграцией болгарских жителей городов и деревень в Валахию, Молдавию и Бессарабию.

В основном военные советники Александра I и Николая I продолжали описывать население Европейской Турции в самых общих терминах, сколько-нибудь систематически выделяя в нем лишь мусульман, или «турков», и христиан. Однако в этот период появляются и элементы более детального подхода, при котором в рамках этих двух больших конфессиональных категорий выделялись и различные этнические группы. В частности, Ланжерон выделял некрасовцев, донских казаков-старообрядцев, которые ушли в Османскую империю в XVIII веке. По мнению Ланжерона, некрасовцы были наиболее «заклятыми и жестокими» врагами России и потому их большое селение Дунавец в дельте Дуная необходимо было предать огню, уничтожив его жителей[162]. В свою очередь Сухтелен советовал обращать особое внимание на недавних выходцев из России, а именно крымских татар и запорожских казаков, которые также проживали в низовьях Дуная. Российское командование должно было «стараться привлечь их, обещая покровительство и всякие выгоды и соглашаясь даже дозволить им перейти на левый берег Дуная»[163].

Военный разведчик штаба 2‑й армии полковник И. П. Липранди также советовал привлечь запорожцев и некрасовцев на сторону России. Липранди отметил недавнее ослабление обеих групп в результате переселения части некрасовцев на берег Мраморного моря в ходе войны 1806–1812 годов, а также участия как некрасовцев, так и запорожцев в борьбе с греческими повстанцами. Для того чтобы пополнить свои ряды, некрасовцы и запорожцы начали принимать беглых крепостных и дезертиров из русской армии. Липранди полагал возможным воспрепятствовать содействию туркам со стороны этих элементов, «если при переходе наших войск обласкать их, оставить беглецов и военных дезертиров без наказания [и] сохранить (хотя до времени) их варварские права»[164]. Липранди отмечал и перемену в отношении болгар, которые «стали уже не столь дики, как прежде», в то время как их «предубеждение против правительства нашего изглаживается». Русский военный разведчик утверждал, что «при соблюдении дисциплины в наших войсках, [болгары] не только не оставят жилищ своих, но даже будут содействовать успехам оружия нашего»[165].

Временное возобновление дипломатических отношений между Россией и Турцией после подписания Аккерманской конвенции в сентябре 1826 года сопровождалось назначением А. И. Рибопьера русским посланником в Константинополе. Наряду с дипломатами российское Министерство иностранных дел направило в османскую столицу и военную миссию, которую возглавлял уже упоминавшийся полковник Ф. Ф. Берг и которая включала капитана П. А. Тучкова, лейтенанта А. О. Дюгамеля и младшего лейтенанта А. И. Веригина[166]. Их задачей был сбор военно-статистической информации об Османской империи на случай войны. Наряду c вопросами чисто военной разведки глава Генерального штаба Николая I И. И. Дибич поручил Бергу выяснить, в какой степени можно было ожидать «противного нам усердия» в случае войны, а также определить настроения христианских жителей северных частей Европейской Турции и ресурсы, которыми они располагали[167]. Зимой 1826–1827 годов члены миссии Берга провели съемку дорог в Румелии, предоставив тем самым российскому командованию важную информацию относительно возможных путей наступления[168]. Донесения Берга также включали и замечания относительно общего состояния Османской империи, которые несомненно способствовали формированию у Николая I представления о южном соседе, которое сохранится до конца его царствования.

Берг критически относился к уничтожению янычарского корпуса и к военным реформам Махмуда II в целом[169]. В своих донесениях вице-канцлеру К. В. Нессельроде он писал о «всеобщем ужасе», который вызвало это «Счастливое событие», и отмечал уклончивость, с которой турки отвечали на все вопросы, связанные с янычарами, даже имя которых османским подданным было запрещено упоминать[170]. Тем не менее Берг признавал, что общественное мнение в Турции претерпело значительные изменения со времени революций, которыми было отмечено царствование Селима III (1789–1807). Если первая попытка создания армии европейского образца стоила этому султану жизни, теперь турки демонстрировали готовность поддержать новую армию, ревностно создаваемую Портой, и «видят спасение в том, что двадцать лет назад они упорно отвергали»[171].

В то же время Берга не впечатлили первые шаги Махмуда II в деле создания новой армии. Русский военный агент отмечал, что «потребуется два или три поколения прежде, чем новые турецкие войска освоят ученые комбинации и принципы большой стратегии»[172]. Берг полагал, что в нынешней ситуации османам придется «искать спасения в умелой обороне крепостей»[173]. Принимая во внимание эту особенность турецкой военной стратегии, Россия должна была избрать стратегию решительного наступления. Поскольку османы будут «избегать генеральных сражений и прибегнут к малой войне», российское командование должно было «задействовать массу войск достаточную для обеспечения успеха по всем направлениям, без того, однако, чтобы концентрировать эту массу войск в одном месте ввиду неизбежных в таком случае трудностей снабжения»[174].

Как и некоторые другие современные ему наблюдатели, Берг признавал «упорство, настойчивость и глубокое знание своей страны», которые проявили Махмуд II и его правительство в деле расформирования янычарского корпуса. В то же время русский военный агент отмечал, что организация новой армии была гораздо более трудным делом в силу ряда причин. Во-первых, такая армия не могла приобрести постоянной организации до тех пор, пока гражданская администрации и финансы оставались в их нынешнем состоянии, и до осуществления полномасштабной реформы всех отраслей управления[175]. Выполнение этой задачи требовало продолжительного периода мира, который можно было обеспечить только ценой больших жертв со стороны правительства. Далее, в своей начальной стадии реформы Махмуда II предполагали разрушение «всего, что составляло силу его подданных». Берг считал, что у янычар «был национальный характер» и при всех своих недостатках они были способны быстро оправляться после понесенного поражения. Напротив, одно-единственное поражение могло положить конец новому войску султана и тем самым на несколько лет отдать его империю «на милость комбинаций европейской политики»[176].

Берг также отметил достаточно неосмотрительное решение Махмуда II ввести всеобщий набор для мусульманского населения сразу же после уничтожения янычаров, который «спровоцировал недовольство и довел людей до отчаяния». В отсутствие переписи местные власти были не способны осуществлять этот набор упорядоченным образом. В результате изначальный призыв султана добровольно вступать в новые войска превратился в рекрутчину, которую губернаторы осуществляли, дабы продемонстрировать лояльность султану[177]. По оценке Берга, ввиду жалкого состояния османских финансов должно смениться как минимум одно поколение, прежде чем Османская империя сможет содержать регулярную армию в 100 000–120 000 солдат[178]. В целом в своем описании османских военных реформ русский агент акцентировал несовместимость традиционных и современных источников военной мощи, а также опасность потерять первые, не обретя вторые. Из донесений Берга также следует, что он считал население конечной основой военной организации страны и видел в сохранении армией «национального характера» условие успеха военных реформ.

***

Когда в контексте Греческого восстания русские военные обратились к опыту своих прошлых столкновений с Османской империей, их представления об отношениях армии и населения были отмечены прежде всего Отечественной войной 1812 года и Наполеоновскими войнами в целом. Эти конфликты убедили их в важности «малой войны» и партизанского действия и в то же время заставили опасаться «народной войны», предполагавшей участие значительной массы населения. Русская военная литература посленаполеоновского времени свидетельствует о том, что царские офицеры отличали партизанские действия от «народной войны». Хотя идея призыва всех балканских христиан на борьбу против османского господства высказывалась некоторыми представителями русского офицерства, российское командование в целом стремилось избежать «народной войны».

Такое отношение преобладало среди русских генералов, составлявших записки для Александра I и Николая I на протяжении 1820‑х годов. Для того чтобы не провоцировать мусульманское население на «народную войну» против России, они указывали на необходимость обратиться к нему с примирительным и обнадеживающим посланием, а также соблюдать строгую дисциплину в войсках. В целом вместо того, чтобы соревноваться с османами в практике угона и переселения жителей, которая оказалась столь разорительной в 1806–1812 годах, царские военные советники предпочитали, чтобы мусульманские и христианские обыватели оставались в своих местах проживания и не принимали участия в боевых действиях. В то же время население, его численность, моральные характеристики и политические настроения начали занимать все большее место в военно-статистической информации, которую собирали русские офицеры в течение 1820‑х годов в ходе подготовки к новой войне с Османской империей. Особенно примечательным было внимание, которое глава русской военной миссии в Константинополе Ф. Ф. Берг уделял политическим настроениям османских мусульман в контексте военных реформ Махмуда II и уничтожения янычарского корпуса. Эти новые соображения российских военных определили действия царского командования в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 годов.

Глава II

Русская армия и население восточных Балкан в 1828–1829 годах

Заключение Аккерманской конвенции в сентябре 1826 года сопровождалось восстановлением русско-османских отношений, разорванных вскоре после начала Греческой войны за независимость. Однако драматические события в Греции вскоре спровоцировали новый разрыв отношений. Уже в 1824 году Махмуд II заручился поддержкой своего египетского вассала Мухаммеда Али, чья созданная по европейскому образцу армия под командованием Ибрагим-паши начала покорять одну за другой греческие крепости, так что к 1827 году османо-египетские силы были близки к полному подавлению восстания. Военные поражения повстанцев компенсировались, однако, их успехами в плане вовлечения в конфликт европейских держав. В марте 1826 года герцог Веллингтон, отправленный в Санкт-Петербург с поздравлениями Николаю I по случаю вступления на трон, подписал Санкт-Петербургский протокол. В этом документе русско-османские противоречия вокруг проливов и Дунайских княжеств фактически отделялись от греческого вопроса, в котором Россия и Великобритания договаривались совместно или по отдельности способствовать примирению Османской империи и повстанцев.

Принцип коллективного посредничества европейских держав в конфликте султана с его греческими подданными, развитый в Лондонском договоре июля 1827 года (к которому присоединились также Франция и Австрия), был отвергнут османским правительством. Вскоре отношения Османской империи и европейских держав были и вовсе разорваны после того, как англо-франко-русская эскадра уничтожила османо-египетский флот в Наваринском заливе, собранный, по слухам, для выселения всего греческого населения Пелопоннеса. В ответ Махмуд II призвал мусульман на священную войну против неверных[179]. Несмотря на то что Лондонский договор не позволял России действовать односторонне в греческом вопросе, османы предоставляли Николаю I дополнительный повод, разорвав Аккерманскую конвенцию и закрыв проливы для русских торговых судов.

Россия объявила войну 14 апреля 1828 года, после чего 6‑й корпус Л. О. Рота занял Молдавию и Валахию[180]. Главная операционная линия русской армии проходила через Бессарабию и Добруджу к Шумле, Силистрии и Варне, оставляя княжества в стороне. Поэтому занять их означало отклониться от главной цели для того, чтобы обезопасить местное население от вторжений османских войск со стороны Видина. Бригада Ф. К. Гейсмара, направленная в Малую Валахию, успешно справлялась с этой задачей вплоть до конца войны, в то время как остальная часть 6‑го корпуса присоединилась к основным силам русской армии. Тем временем 7‑й корпус А. Л. Воинова осадил Браилов – самую значительную османскую крепость на левом берегу Дуная. Гарнизону удалось отбить русский штурм в начале июня (см. ил. 11), но османский паша принял решение сдаться, после того как русские войска, переправившись через Дунай, заняли крепость Мэчин, находившуюся на противоположном берегу напротив Браилова, и тем самым лишили его защитников возможности пополнять свои запасы. Захват Мэчина был следствием успешного форсирования Дуная 3‑м корпусом А. Я. Рудзевича близ Сатунова в конце мая 1828 года, после чего русские войска так же быстро заняли Исакчу, Гирсов, Тульчу и продвинулись к Базарджику.

От Базарджика отряд генерал-лейтенанта Павла Сухтелена направился на восток для осады Варны, в то время как основные силы под командованием пожилого фельдмаршала П. Х. Витгенштейна направились за запад и блокировали Шумлу. Однако захват этих твердынь (а также Силистрии, которую осадил Рот) оказался не по силам относительно немногочисленной и растянутой на большие расстояния русской армии, чьи пути снабжения, проходившие через Делиорманский лес, были атакованы мусульманскими партизанами. Только прибытие гвардейского корпуса и Черноморского флота под общим командованием А. С. Меньшикова изменило ситуацию под Варной, которая пала в конце сентября. Варна, однако, была единственным крупным приобретением к югу от Дуная по результатам кампании 1828 года. Пожалуй, главной причиной малоуспешности первой кампании этой войны была малочисленность русских войск на нижнем Дунае (всего 95 000 солдат), причем проблема эта повторялась от войны к войне. Не помогало и присутствие Николая I и его многочисленной свиты в ставке главнокомандующего летом 1828 года, поскольку оно неизбежно подрывало принцип единоначалия.

После критического разбора кампании 1828 года и замены Витгенштейна на более молодого и решительного И. И. Дибича русская армия избрала более смелую стратегию, предполагавшую переход через Балканы и продвижение к Адрианополю и Константинополю. Подготавливая это смелое предприятие, Черноморский флот под командованием адмирала А. С. Грейга захватил Созополь, расположенный к югу от восточной оконечности Балканских гор, и оставил там гарнизон. Затем Грейг блокировал Константинополь с севера, в то время как российская эскадра в Средиземном море под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена препятствовала подвозу зерна в османскую столицу через Эгейское море и Дарданеллы. Между тем неоднократные попытки османов отбить Варну не увенчались успехом и в конце концов предоставили Дибичу шанс разбить основные силы великого визиря под Кулевчей 30 мая 1829 года. Разумно отказавшись от штурма Шумлы, Дибич затем предпринял свой знаменитый бросок через Балканы, заняв Бургас и Айдос в середине июля.

Османы были явно не готовы к такому развитию событий. Ожидая, что русские будут штурмовать Шумлу, они стянули крупные силы в эту твердыню, оставив пространство к югу от Балкан почти без защиты. Несмотря на потерю многих солдат из‑за болезней, Дибич не встретил большого сопротивления, и 8 августа 1829 года его войска без боя заняли Адрианополь. Второй по величине город в Европейской Турции сдался всего через полтора месяца после взятия Эрзерума в восточной Анатолии войсками кавказского корпуса под блестящим командованием И. Ф. Паскевича. Будучи вынуждены сесть за стол переговоров, османы поначалу пытались тянуть время в надежде на англо-австрийское вмешательство. Однако Дибич направил свои передовые отряды к окраинам Константинополя, потребовав заключения мира до начала сентября, угрожая в противном случае пойти на штурм османской столицы. Дибич, очевидно, блефовал, поскольку на его ослабленную болезнями, едва ли двадцатитысячную армию надвигалось с запада сорокатысячное войско шкодерского паши. Однако его блеф сработал: 2 сентября 1829 года османские представители подписали знаменитый Адрианопольский мир.

Таким образом, война 1828–1829 годов ознаменовалась первым переходом русских войск через Балканы и занятием забалканских территорий. В то же время это смелое предприятие, на которое решилось российское командование, не должно скрывать консервативного характера войны, которую вели Николай I и его генералы. Адрианопольский трактат консолидировал российский протекторат над Дунайскими княжествами, укрепил и расширил автономию Сербии и обещал таковую же для Греции, однако оставил значительную часть Европейской Турции без изменений. Консервативный подход царя к определению целей войны и способов их достижения подтверждается и самим объявлением войны в апреле 1828 года. В меморандуме, направленном российским Министерством иностранных дел европейским правительствам, заявлялось, что Россия, объявляя войну Османской империи, «не имеет ненависти к сей Державе, и не умышляет ея разрушения»[181]. В свою очередь царский манифест об объявлении войны, адресованный населению Российской империи, в качестве ее причин приводил нарушения Портой предыдущих русско-османских договоров и препятствие русской торговле через проливы, но не упоминал греков или балканских единоверцев[182].

Одновременно вице-канцлер Нессельроде остудил грекофильские страсти внутри страны, напрямую отвергнув мысль о том, что Россия поднимается на защиту греческих мятежников[183]. Такие заявления, как и настоятельный совет Николая I сербскому князю Милошу Обреновичу сохранять авторитет, не оставляют сомнений относительно того, что царь представлял эту войну как старорежимное «дело государей», а не борьбу народов. Политика русского командования в ходе этой войны полностью подтверждает это предположение. Хотя российские главнокомандующие и стремились воспользоваться пророссийскими симпатиями отдельных групп балканских единоверцев, принимавшиеся ими меры были направлены на то, чтобы предотвратить «народную войну», а не раскрыть ее разрушительный потенциал.

Русская армия и население Дунайской Болгарии в ходе кампании 1828 года

Переходу русскими войсками Дуная способствовали контакты, установленные с проживавшими в его низовьях запорожцами и некрасовцами. Эти сообщества с XVIII века проживали в дельте Дуная и оказывали ожесточенное сопротивление русским войскам в ходе предыдущих русско-турецких войн. В то время как враждебность староверов-некрасовцев была религиозного характера, отчуждение запорожцев объяснялось разрушением Сечи российскими войсками по приказу Екатерины II в 1775 году. Османские султаны предоставили обеим общинам свободу вероисповедания и освободили от податей, которые платила христианская райя, однако обязали нести военную службу, которую некрасовцы и запорожцы исполняли в качестве вспомогательных отрядов османской армии в войнах 1787–1792 и 1806–1812 годов[184]. Однако взаимная вражда между православными запорожцами и раскольниками-некрасовцами привела к серии вооруженных столкновений между ними в начале XIX века, что наряду с их участием в борьбе с греческими повстанцами в 1820‑е годы ослабило обе группы.

Ко времени Русско-турецкой войны 1828–1829 годов внутреннее единство некрасовцев и запорожцев подорвали трения между исконными выходцами из Российской империи и теми беглыми крепостными и дезертирами неказацкого происхождения, которые были более склонны вернуться на родину при условии официального помилования со стороны российских властей и признания за ними казацкого статуса[185]. После объявления помилования в начале 1828 года около 1000 некрасовцев и более 2000 запорожцев под начальством атамана Иосифа Гладкого действительно перешли на российскую сторону и помогли царским войскам форсировать Дунай. Их последующее размещение в Бессарабии в качестве Дунайского казацкого войска и в окрестностях Мелитополя в качестве Азовского казацкого войска может рассматриваться как продолжение российской политики переселения христианского населения с южного на северный берег Дуная, которое осуществлялось в достаточно широком масштабе в ходе войны 1806–1812 годов. Несмотря на то что подавляющее большинство некрасовцев и большинство запорожцев отвергли предложение российских властей, перебежчики ослабили оба сообщества и подорвали их военное значение для османов[186].

Переход русскими войсками Дуная вызвал бегство мусульманского населения северной Добруджи. По свидетельству А. О. Дюгамеля, вид этой области теперь разительно отличался от ее довоенного состояния. В 1826–1827 годах Дюгамель четырежды пересекал Дунайскую Болгарию и Балканы в качестве участника военной миссии Ф. Ф. Берга, отправленной для составления военно-топографических описаний дорог в Европейской Турции. Вступив в Добруджу с русскими войсками в 1828 году, Дюгамель увидел безлюдную страну, в которой «царствовала мертвая тишина, нарушаемая заунывным криком голодных собак». По приказу османских властей все мусульманское и христианское население покинуло «многолюдные селения и прекрасно возделанные нивы». По мнению Дюгамеля, «[е]сли Болгария сильно пострадала от войны, если села ее были мало помалу разорены и уничтожены, то все это главным образом следует приписать именно бегству жителей»[187].

Обследование 16 деревень в окрестностях некрасовского селения Дунавец в Северной Добрудже выявило, что половина из них, населенная прежде турками и татарами, была ныне совершенно покинута. Из оставшихся восьми два селения запорожцев были также оставлены, а в остальных, населенных болгарами и молдаванами, сохранилось некоторое количество жителей[188]. Отход населения был организован османскими властями, которые, если верить свидетельству генерал-майора П. Я. Купреянова, понуждали к этому даже пушечными выстрелами[189]. Как и в 1806–1812 годах, такие меры были частью стратегии «выжженной земли», направленной на то, чтобы лишить русские войска возможности пополнять свои запасы на местах. И Купреянов, и глава III отделения А. Х. Бенкендорф, который сопровождал Николая I во время его пребывания на Дунае, сообщали, что османы портили все родники и колодцы, бросая в них трупы животных или куски мыла. Покинутые селения представляли «наглядный образ опустошения и смерти»[190].

Помимо опустошения оставляемых территорий, османы организовали партизанскую войну в тылу российских войск, подступивших к Варне, Шумле и Силистрии. По свидетельству Дюгамеля, «Турки стали беспрестанно нападать на наши отряды. Из-за каждого куста, дерева, камня в нас стреляли, и война с таким невидимым врагом была чрезвычайно утомительна: постоянно приходилось высылать вперед большие отряды для разведывания»[191]. Сопровождавший Николая I по пути через Делиорманский лес Бенкендорф опасался нападения на коляску государя турецких отрядов, самих болгар и особенно некрасовцев, этих «вор[ов] по ремеслу»[192]. Полковник Генерального штаба И. П. Липранди считал, что весь Делиорманский лес был наполнен конными турецкими партизанами, «содействуемыми свирепыми жителями онаго», которые препятствовали действию фуражиров и нападали на малые отряды и разъезды. Особенно активными были шайки туртукайских жителей Колчак-оглу и Шираз-оглу, которые «беспрепятственно переносились с одной окрестности на другую, не раз простирая покушения свои на левый берег Дуная». Они также «извещали посредством сигналов из огня о разных наших действиях начальствующим в Шумле и Силистрии и иногда отправляли в эти места нарочных»[193].

С самого начала войны российское командование осознавало опасность партизанской войны в области с многочисленным мусульманским населением. После перевода 6‑го корпуса на правый берег Дуная Витгенштейн приказал его командиру Л. О. Роту «употребить все возможные средства к обеспечению совершенно безопасности» жителей: «всякую вещь забираемую у них нашими войсками надлежит оплатить наличными деньгами; всякое нарушение должно быть предупреждаемо и всякая обида наказываемая без упущения»[194]. Витгенштейн подчеркивал, что Россия объявила войну «не [жителям], но правительству ее оскорбившему», и предписывал Роту удержать население в деревнях и обеспечить «сообщение и продовольствие войск, отвратив народную войну, следствия которой были бы бедственны для армии и гибельны для народа»[195].

Несмотря на заявленное желание избежать народной войны, российское командование в конце концов прибегло к той же тактике выжженной земли, которой следовали и османы. Так, российские войска, занявшие Праводы, стратегически расположенные на пересечении дорог, соединявших Шумлу, Варну и Айдос, сожгли 600 домов. Русские солдаты, остававшиеся в Праводах зимой 1828–1829 годов, несомненно сожалели об этом, однако это сожаление не помешало им до основания сжечь и разорить четыре соседних селения «с тем, чтобы в зимнее суровое время лишить неприятеля пристанища и возможности утвердиться в соседстве Правод»[196]. Неудивительно, что группы вооруженных мусульманских жителей нападали на русские патрули и фуражиров, на что начальник Праводского отряда отвечал высылкой «по ночам, самым скрытным образом» отрядов в 20–30 человек, «чтобы отыскивать и истреблять неприятеля»[197]. Тем не менее к весне 1829 года действия турецких партизан беспокоили русские коммуникации настолько, что потребовалось назначать по батальону для охраны каждого транспортного обоза[198].

Действия русских войск в отношении болгар также не отличались особой обходительностью. Зимой 1828–1829 годов русским передовым постам было приказано препятствовать возвращению на правый берег Камчика болгарских жителей, угнанных предыдущим летом османскими войсками. Такое возвращение «неминуемо повлекло бы за собою еще более чувствительное уменьшение всяких запасов», а кроме того, болгары могли способствовать распространению чумы в российских войсках[199]. Разумеется, такое обращение антагонизировало болгарское население, так что к концу кампании 1828 года, по свидетельству Липранди, «многих Болгар подозревали в разбоях и убийствах наших солдат»[200].

Малая война, развязанная османскими партизанами, безусловно способствовала малоуспешности действий русских войск в 1828 году против основных сил османов, укрепившихся в Шумле, Силистрии, Варне и их окрестностях. Как и у Румянцева в 1774 году или у Каменского в 1810‑м, у Витгенштейна в 1828 году не было ни малейшего шанса захватить Шумлу, идеально защищенную природой и 40 тысячами османских войск и вооруженных жителей. Не будучи даже способными полностью блокировать широко раскинувшуюся османскую крепость, основные силы русской армии провели большую часть лета 1828 года, «наблюдая» за Шумлой. За это время они понесли некоторые потери в результате неожиданной османской вылазки и еще большие в результате болезней. Трудности в снабжении русских войск под Шумлой в свою очередь препятствовали своевременной доставке осадных орудий к Силистрии, осажденной 6‑м корпусом Рота, из‑за чего российской армии не удалось взять и эту крепость до начала зимы.

Сомнительные результаты кампании 1828 года вызвали новый ряд записок, в которых русские генералы высказали свои версии того, что пошло не так и что могло бы сделать кампанию следующего года более успешной[201]. Начальник штаба Витгенштейна П. Д. Киселев не находил возможным закончить войну в 1829 году, принимая во внимание улучшившееся положение османов. Последние могли собрать более значительные силы ввиду того, что паши Боснии и Албании примирились с Портой и обещали прислать значительные подкрепления в Видин, Никополь и Рущук. Османские силы более не были задействованы в Морее, которая была занята французскими войсками. Султан также мог получить поддержку со стороны своего египетского вассала Мухаммеда Али. По мнению Киселева, «магометане, воспламеняемые мнимыми успехами прошедшей кампании и убеждениями султана к общему восстанию окажут более прежнего усилия и ополчение вероятно будет более общим»[202]. Эти соображения приводили начальника штаба Витгенштейна к заключению, что переход русской армией Балкан в 1829 году был невозможен и что она должна была сконцентрироваться на захвате османских крепостей в Дунайской Болгарии, тем самым подготавливая почву для более решительных действий в 1830 году[203].

Записка Киселева соответствовала первоначальным замыслам Николая I на 1829 год, сформировавшимся под воздействием скромных результатов кампании 1828 года[204]. Однако ко времени составления Киселевым этой записки царь уже решился на более смелые действия. Эта перемена была следствием острой критики кампании 1828 года со стороны генерал-адъютанта Иллариона Васильчикова. Последний приписывал неудачу первой кампании малочисленности русских войск на Дунае, присутствию царя в действующей армии, нерешительности Витгенштейна и полной некомпетентности его дежурного генерала, генерал-квартирмейстера и генерал-интенданта. Васильчиков также подспудно критиковал начальника штаба Витгенштейна Киселева, чей план кампании подкреплялся «ошибочными сведениями относительно местных обстоятельств и силы сопротивления, на которые следовало рассчитывать». «Разве можно было не знать, – вопрошал Васильчиков, – что, продвигаясь к Варне и Шумле, придется вступить в пересеченную и гористую местность и, независимо от войск, иметь дело с вооруженным и фанатическим населением?»[205]

По предложению Васильчикова Николай I сформировал специальный комитет, в который наряду с царем и самим Васильчиковым вошел председатель Государственного совета В. П. Кочубей, военный министр граф А. И. Чернышев и генерал-адъютант К. Ф. Толь. Плоды работы этого комитета были суммированы в записке Чернышева, в которой отвергалась идеи систематической войны в Дунайской Болгарии и утверждалось, что только переход русской армии через Балканы поможет достичь цели войны. По мнению комитета, такой переход был необходим, потому что «только смелые и неожиданные удары могут поражать народ подобный туркам, заставляя их переходить от самоуверенности и фанатизма в состояние полнейшего упадка духа»[206].

С этой целью комитет рекомендовал внезапно атаковать Шумлу в марте 1829 года, пока в ней не собрались иррегулярные неприятельские войска, «которые зимою, согласно обычаю, находятся в разброде»[207]. Наряду с Шумлой русские войска должны были стремиться захватить Силистрию для того, чтобы обеспечить свой правый фланг, «который ни в каком случае не должен простираться на Дунае далее этой крепости; по направлению же к горам он не должен выходить за Шумлу»[208]. Затем русская армия должна была пересечь Балканы в наиболее восточной их части, захватить Бургас в тесном взаимодействии с Черноморским флотом и продвинуться в направлении Айдоса и Карнобата. Россия могла бы воспользоваться «ужасом, вызванным подобными событиями в Константинополе, чтобы открыто предложить и подписать мир»[209].

Таким образом, предлагаемая операционная линия проходила через самую восточную часть Балкан, примыкавшую к Черному морю. Составители плана новой кампании предпочитали держаться прибрежных областей Европейской Турции и отвергли идею продвижения вглубь Балканского полуострова. Они отмечали опасность одновременного преследования нескольких целей в ходе одной кампании и подчеркивали необходимость держать немногочисленные русские силы сосредоточенными. По этой же причине комитет настоятельно рекомендовал не провоцировать сербов на восстание, обращая внимание на невозможность предоставить им достаточную помощь и на политические неудобства от такой меры: помимо затрагивания интересов Вены, участие сербов неизбежно вылилось бы в завышенные требования с их стороны, что в свою очередь затруднило бы мирные переговоры с османами[210]. На практике такое решение означало, что русская армия должна была действовать на территориях со значительным мусульманским населением и в то же время держаться вдали от наиболее православных и славянских областей, располагавшихся западнее.

Отказ от «систематической» войны в Дунайской Болгарии и намерение осуществить решительный бросок через Балканы привели к замене в феврале 1829 года пожилого Витгенштейна начальником штаба самого Николая I И. И. Дибичем. Еще до своего назначения Дибич составил на основании записки Чернышева план новой кампании. Он предполагал захват Силистрии, Джурджи и Турну для обеспечения коммуникаций через Дунай. Затем русская армия должна была перейти Балканы в направлении Айдоса и Бургаса с возможным продвижением до Факи и Карнобата. Дибич полагал захват Шумлы необязательным, но был готов атаковать османские силы, которые осмелятся выйти из Шумлы или Рущука на помощь Силистрии. Эта сторона плана Дибича предвосхитила действия великого визиря, предоставившего россиянам возможность разбить себя в битве при Кулевче 30 мая 1829 года и затем успешно перейти Балканы[211].

Сражение при Кулевче радикально изменило ситуацию в Дунайской Болгарии. Отряды, составлявшие авангард русской армии и отражавшие атаки османских сил, превратились в ее арьергард, в задачу которого входило обеспечение коммуникации войск, переходивших Балканы. Это, в частности, касалось отряда генерал-майора П. Я. Купреянова, удерживавшего на протяжении почти всей войны Праводы. Отразив атаку основных османских сил в мае 1829 года, этот отряд затем занимался «истреблением бродивших шаек вооруженных жителей; предупреждением всяких могущих возникнуть в тылу армии, по горным ущельям, вредных скопищ; внимательным надзором за всем происходящим по Камчику»[212].

Мусульманские партизаны в Делиорманском лесу продолжали действовать и в 1829 году. Дабы обезопасить российские коммуникации, командующий русским корпусом, наблюдавшим Шумлу, генерал-лейтенант А. И. Красовский назначил отряд из 400 егерей и 100 казаков под командованием корпусного квартирмейстера Стиха. Отряд вошел в Делиорманский лес и нашел в нем 16 селений, расположенных в основном в глубоких ущельях, окруженных очень густым лесом. Почти все они были населены турками, которые открывали мушкетный огонь по казакам и растворялись в окружающих селения лесах по приближении русской пехоты. По приказу Красовского все эти селения были уничтожены. В деревне Гущекиой – главном убежище партизан – было найдено много мундиров русских солдат. Там были также захвачены 30 женщин и трое мужчин, двое из которых были повешены. Прежде чем отпустить женщин и детей на свободу, Стих заставил их поклясться, что они постараются убедить своих родственников прекратить атаки на российские коммуникации. Он также предупредил, что в случае продолжения атак русские войска не пощадят никого, невзирая на пол и возраст[213].

Две недели спустя Красовский сообщал, что освободил пятерых заложников-мужчин, взятых Стихом, «для увещевания прочих». Через некоторое время трое из них вернулись в сопровождении «старейшин деревень Гюлер киой, Клакова и Ирн дере, кои единодушно обязались честным словом жить в своих селениях мирно» и даже обещали захватывать небольшие разбойничьи шайки, которые появятся в окрестностях, и сообщать о крупных в русский лагерь. В свою очередь Красовский выдал мусульманским старейшинам охранные листы и копии прокламации Дибича к мусульманскому населению, «коей узнав содержание помянутые жители показывали живейшую радость и благодарность»[214]. Тем не менее до полного замирения Делиормана было еще далеко, и спустя некоторое время туда был направлен новый русский карательный отряд под командованием подполковника Керна, который застал жителей деревень Чайнлар, Янипаче, Осулкиой, Сафулар и Памукчу за сбором урожая для отправки его в Шумлу. «Встретив со стороны жителей довольно сильное сопротивление», Керн «приказал сжечь селения и хлеб как находившийся на полях и в копнах, так и приготовленный к перевозке»[215].

Русская политика в отношении забалканских мусульман и христиан

В то время как русская армия готовилась к переходу Балкан, новый главнокомандующий должен был определить свою политику в отношении населения забалканского региона, как мусульманского, так и христианского. В апреле 1829 года Дибич сообщил Николаю I сведения об османской мобилизации. Помимо подтверждения подкреплений из Боснии и Албании, он писал, что в Румелии формируется «род ополчения из всех людей, могущих носить оружие». Хотя Дибич скептически относился к слухам о том, что «воинственный дух самой столицы соответствует ожиданиям султана», он признавал, что «турки вооружаются весьма деятельно и довольно успешно»[216]. Будучи озабочен масштабом предстоящего ему предприятия, новый главнокомандующий искал способа пополнить те ограниченные силы, которыми располагал, и потому поднял вопрос о вооружении христианского населения.

Несмотря на изначальное решение не использовать христианских волонтеров, проекты создания такой силы начали появляться сразу же после начала военных действий[217]. Наиболее амбициозный из таких проектов был составлен будущим градоначальником Измаила генерал-майором С. А. Тучковым, который был назначен военным губернатором Бабадагской области после перехода русскими войсками Дуная. Проект Тучкова предполагал создание болгарского земского войска, которое должно было мало чем отличаться от настоящей армии. План Тучкова, так же как и идея вовлечения в войну Сербии, были отвергнуты, однако командующий 6‑м корпусом Л. О. Рот и командующий русской бригадой в Малой Валахии Ф. К. Гейсмар добились разрешения царя на создание небольших отрядов христианских волонтеров. Пандуры Малой Валахии дополнили немногочисленных солдат Гейсмара и помогли ему разбить значительно превосходящие османские силы при Бэйлешть. Одновременно под руководством военного коменданта Варны генерал-адъютанта Е. А. Головина были сформированы отряды из 20 или 30 болгарских волонтеров, «которые, своим знакомством с местностью, языком и обычаями страны, часто приносили нашим войскам большую пользу»[218].

В мае 1829 года Черноморский флот под командованием вице-адмирала А. С. Грейга помог русским войскам захватить Созополь – первый город к югу от Балканского хребта. Дибич воспользовался этим моментом, чтобы снова поставить перед Николаем I вопрос о христианских волонтерах. Главнокомандующий подчеркивал, что «всегда старался устранить всякое революционное движение» из своих планов ведения войны против Османской империи. Однако в данном случае речь шла о «народе, имеющем общую с нами религию, общее происхождение и наречие», который «без всякого возбуждения с нашей стороны не может уже более переносить ярмо беспримерного притеснения и восстает не столько против самаго правительства турецкаго, сколько против своих угнетателей». Под последними Дибич, по-видимому, подразумевал османских нотаблей (аянов). Он отмечал, что по приближении русских войск эти жители не имели «инаго выбора, как по приказанию своих тиранов, бросать и жилища, и поля и переселяться, навстречу верной смерти, в места разоренные, или же сопротивляться этому переселению, – чего нельзя сделать иначе как с оружием в руках». По мнению Дибича, в этой ситуации было «бесчувственным» оставлять без оружия и боеприпасов православных единоверцев, «людей спокойных и покорных до крайности»[219].

Дибич просил у царя позволения «решительным образом воспользоваться настроением болгар» после перехода русской армии через Балканы. Поскольку Николай I, объявляя войну, публично отмежевался от каких-либо территориальных приращений или изменений во внутренней организации Османской империи, главнокомандующий предлагал заблаговременно определить место для поселения тех десятков тысяч болгарских семей, которым придется покинуть Европейскую Турцию после вывода русских войск. По мнению Дибича, наилучшими с этой точки зрения местами были земли в Екатеринославской и Таврической губерниях, а также территория между нижним Дунаем и Траяновым валом[220]. Царь предвидел сложности в обеспечении полуавтономного положения для этих земель, однако принял остальные предложения Дибича, что в итоге привело к переселению около 50 000 болгар в Бессарабию и Новороссию[221].

Поражение армии великого визиря под Кулевчей в конце мая 1829 года и взятие Силистрии в середине июня предоставили Дибичу возможность собрать основные силы для перехода через Балканы в следующем месяце (см. ил. 3). Отношения между местным населением Румелии и вступившей в нее русской армией существенно отличались от тех, что имели место год назад между русскими войсками и жителями Дунайской Болгарии. Пересекший Балканы вслед за основными силами А. O. Дюгамель наблюдал, как мусульманское и христианское население «спокойно, как в самое мирное время занималось полевыми работами». Такое мирное и спокойное настроение было, по мнению Дюгамеля, следствием «исключительной дисциплины русских войск». Османы явно не ожидали, что русские смогут перейти Балканы, представлявшиеся им непреодолимыми. В результате османские власти не успели или не смогли принять меры по эвакуации населения, как это было в Дунайской Болгарии. В то же время Дюгамель находил, что такие меры было бы трудно осуществить в Румелии, где «все население и нравы были исключительно миролюбивы» и где оно «с полнейшим равнодушием взирало на все события: ему было безразлично кто выйдет победителем из войны, которая потрясала основы Оттоманской империи»[222].

Несмотря на то что оценка Дюгамелем различия между кампаниями 1828 и 1829 годов носила несколько импрессионистический характер, она была недалека от истины. Дибич приложил немало усилий, чтобы наладить отношения между армией и местным населением. Его начальник штаба Толь дал соответствующие указания дивизионным и полковым командирам. Так, полковник М. А. Тиман Санкт-Петербургского уланского полка получил приказ «обласкать сколько возможно» жителей деревни Фундукли, которую он должен был занять и «уверить их в совершенном покровительстве Российского правительства с тем, чтобы они остались на местах и занимались работами домашними и не разбойничали». Толь напоминал Тиману, что казаки, назначаемые им для занятия селения, «не должны ни под каким видом причинять никому из обывателей нисколько вреда и обид… ибо сим одним только средством можно привлечь их оставаться спокойно на своих местах»[223]. Подобные же инструкции получил и генерал-майор К. Л. Монтрезор, который с двумя кавалерийскими полками должен был занять Русокастро. Монтрезору предписывалось привлечь жителей на сторону России, убеждая их, что «мирные и безоружные поселяне отнюдь не принимаются нами за врага и что Высшее начальство готово напротив оказать им всякое покровительство лишь бы они продолжали спокойно свои земледельческие и торговые занятия»[224].

Заверения в защите были частью психологической кампании, которой следовало российское командование, дабы извлечь максимальные выгоды из недавней победы. Так, генерал-майор Терентьев, занявший Сливно и Ямболь со своей уланской бригадой, получил указание распространять среди жителей слухи, что османская армия была везде разбита, потеряла артиллерию и находится в крайнем положении, не будучи способной даже помышлять о том, чтобы снова бросить вызов русским войскам. Как и Монтрезор, Терентьев должен был обещать местным жителям высочайшее покровительство и убедить их, что русские ведут войну только против султана, но не против невооруженных обывателей. Терентьев должен был уговорить жителей остаться в своих домах и убедить их, что русские солдаты не только не причинят им никакого насилия, но и уберегут от остатков османских войск, которые были расстроены, утратили дисциплину и бродили по округе шайками, не зная, куда податься, дабы избежать полного уничтожения[225].

В начале июля Дибич докладывал Николаю I, что благодаря быстроте его продвижения «греки и болгары, живущие в селениях той части Балканов, которая уже занята нашими войсками, остались на месте, [и] приняли победителей с величайшей радостью». Дибич также уведомил царя о своем указании подчиненным, чтобы они щадили частную собственность и «платили наличными деньгами за все»[226]. Однако действительность не была так безоблачна. Как и в случае с кампанией 1828 года, местные жители часто убегали при приближении русских войск. Так, уже упоминавшийся полковник Тиман докладывал Толю, что разъезды, отправленные для занятия деревень Борунджик и Орорман, застали там лишь горсть болгар. Последние уверяли, что «все жители турки их селений, даже большая часть невооруженных от испугу уходят и бежат через Ямболь в Адрианополь»[227]. При занятии Русокастро кавалеристами генерала Монтрезора его непосредственный начальник генерал-лейтенант П. П. Пален докладывал Дибичу, что, по свидетельству местного жителя, значительная часть турок из Бургаса прошла через их город, направляясь в Ямболь и Фундукли и испытывая большую нужду в еде[228].

Многие болгарские селения также были пусты, хотя и по другим причинам. Согласно уже упоминавшемуся донесению Палена, болгары Русокастро оставили город еще осенью 1828 года «от притеснений, делаемых им Турками, и с тех пор скрываются по лесам, однако же надеются, что теперь они возвратятся в свои жилища». Болгарские жители из окрестностей Сливно были загнаны в горы османскими войсками, как и во время прошлых войн[229]. Другие донесения подтверждали пророссийские симпатии христианского населения, которое жаловалось на жестокости османских войск или мусульманского населения накануне занятия населенного пункта русскими войсками. Так, командующий 7‑м корпусом генерал-лейтенант Ридигер докладывал из Карнобата, что «местечко совершенно разорено» и что «неистовства, которые делали здесь турки при отступлении неимоверны и потому жители питают справедливую злобу к ним и приняли нас как избавителей»[230].

После занятия Айдоса основными силами своей армии сам Дибич докладывал Николаю I, что бегущий неприятель разрушил православные церкви, «когда мечети его сохранены нами в совершенной целостности; разграбил тех жителей, которые не успели удалиться, когда у нас они находили покров и защиту ибо на другой уже день после нашего прибытия видны были возвращающиеся жители с навьюченными арбами из гор и лесов в дома свои стекающие». Главнокомандующий отмечал, что не всегда возможно было плотно преследовать отступавшие османские войска и мешать им разорять города и селения. Тем не менее встреча жителями Карнобата русских казаков давала Дибичу надежду, что «жители соберутся в дома свои и жатва, которая отчасти уже сделана и остается еще окончить, будет собрана сими жителями и доставит нам способы иметь изобильное в зимних квартирах продовольствие»[231].

Для решения этого и других вопросов Дибич возлагал местное управление на епископов «и прочие духовные власти»[232]. В то время как большинство христианских жителей оставались на местах, хотя и находились «в величайшей нищете», «турки, за немногими исключениями, все уходят»[233]. Чтобы остановить этот процесс и успокоить мусульманских жителей Румелии, Дибич обратился к ним с особой прокламацией, выражая свое желание «предупредить их разорение, которое неминуемо, если испуганные прибытием войск, они последуют пагубному намерению оставлять свои жилища и покидать селения и города»[234]. Главнокомандующий приглашал всех мусульманских жителей городов, местечек и сел «спокойно остаться в их жилищах с женами и детьми, имением и собственностью», обязуя их только «выдать все оружие для складки их [в] верное место где будет сделана подробная опись дабы возвратить их в точности по заключении мира».

Прокламация особым образом гарантировала мусульманам полную свободу «в исповедании веры Магометанской». Под началом своих имамов они будут «молиться пять раз в день в урочные часы и по пятницам, в коих молитвах как прежде будут читать хутбе, во имя Султана Махмуда, их падишаха и Калифа, ибо само собой понимается, что Мусульмане продолжающие жить в областях занятых войсками русскими, чрез то не обязаны сделаться подданными России, но остаются, как и в прежнем времени, подданными султана»[235]. Все аяны, кадии и прочие местные власти приглашались оставаться на своих местах и продолжать исполнять свои обязанности, «дабы блюсти и сохранять благосостояние мусульман». Все их дела должны были разбираться в соответствии с местными законами и без вмешательства российских властей. Жителям предлагалось собрать урожай и продать весь ненужный избыток российским войскам. Российское командование требовало передать под его контроль всю собственность османского правительства, но гарантировало неприкосновенность частной собственности. Объявлялось также, что «русские солдаты не займут ни единого дома, обитаемого мусульманами, и наистрожайшие меры будут приняты для охранения Магометанских жителей с их женами и детьми от малейшей обиды или притеснения со стороны войск»[236].

Прокламация, по-видимому, возымела действие, поскольку через несколько дней Пален докладывал Дибичу, что жители деревень Кайбелар, Карабунар и Юмюркиой вышли из окрестных лесов, сложили оружие и получили охранные листы от генерала Монтрезора. В первых двух деревнях муллы «в удовольствие миролюбивого их к нам расположения дали подписку»[237]. Сходным образом командующий 6‑м корпусом генерал-лейтенант Рот докладывал, что старейшины трех деревень (Хаджи Меглеси, Касыклар и Каир Меглеси) обратились в городе Ченги к его подчиненному генерал-майору M. T. Завадовскому с просьбой выдать им охранные листы и взамен сложили оружие. Сам Ченги был пуст, однако его жители стали возвращаться вскоре после занятия города отрядом Завадовского. Многие болгары, укрывавшиеся до тех пор в горах, попросили у русского генерала разрешения вернуться в свои деревни в окрестностях Правод[238]. Примерно в то же время Дибич сообщал Николаю I о полном спокойствии на южном склоне Балкан: «все болгарские деревни и большая часть турецких снова населились; последние выдали свое оружие и предоставили аманатов»[239].

Русскому главнокомандующему также удалось сдержать межконфессиональное насилие в Сливно. «Благодаря отличному духу наших войск, – писал Дибич, – не произошло ни малейших беспорядков, хотя город взят был в штыки». По его свидетельству, местные болгары «сидели по домам запершись», пока турки не обратились в бегство, после чего «все мужчины, женщины и дети вышли и встретили наших молодцев хлебом и солью». Значительная часть мусульманских жителей также предпочла остаться «и по-видимому успокоилась насчет нашего поведения». Хотя «болгаре начали было мстить туркам за их притеснения», начальник дипломатической канцелярии Дибича П. А. Фонтон «сумел тотчас же образумить их». Во время пребывания в Сливно Дибич стремился убедить многих местных оружейников переселиться в Россию в соответствии с планом, который он ранее предлагал Николаю I, хотя и не слишком надеялся на успех, принимая во внимание привязанность местных болгар к своей земле, которая была «в высшей степени прекрасна»[240].

Болгары часто жаловались на «турецких разбойников», по-видимому, дезертиров из турецкой армии. В ответ корпусные командиры Дибича Ф. В. Ридигер и П. П. Пален попросили разрешения вооружить болгар[241]. Дибич согласился на предлагаемые меры с тем условием, чтобы болгары выбрали старшин, которые должны были отвечать за порядок среди своих подчиненных. Главнокомандующий подчеркнул, что болгарам позволялось вооружиться «единственно только для защиты от турок собственности своей, и отнюдь ничего более не предпринимать»[242]. Предполагалось вооружить волонтеров оружием, сданным мусульманскими жителями, которые должны были получить за него соответствующую компенсацию[243]. Дибич также просил у царя позволения придать болгарских волонтеров тем русским полкам, которые понесли особенно тяжелые потери из‑за болезней, и использовать их «подобно тому, как в 1812 году мы употребляли петербургское ополчение». Главнокомандующий предполагал это только как крайнюю меру на случай, если упорство султана сделает необходимой третью кампанию[244].

Вскоре 400 болгарских волонтеров присоединились к бригаде генерала Монтрезора, которая после выступления основных сил к Адрианополю должна была оставаться в Айдосе и обеспечивать безопасность жителей. Монтрезору предписывалось «стараться приласкать болгар сих, внушить им доверенность к русским и отнюдь не употреблять как регулярное войско»[245]. Поставленный под начальство генерал-губернатора северо-восточной Румелии Головина Монтрезор должен был создать волонтерские отряды в Сливно и Карнобате или Айдосе, «предназначенные единственно для обороны их собственного имущества»[246]. Во главе этих отрядов Монтрезор должен был «действовать на Ямболь, Сливно и Казан… дабы предупредить на всех пунктах соединение каких либо сил неприятельских»[247].

Узнав об одном таком сборище на дороге между Казаном и Шумлой, Монтрезор направил отряд казаков под командованием полковника Лысенко, по прибытии которых в деревню Авайнар турки быстро сложили оружие и испросили защиты своей собственности. Продвинувшись далее, казаки нашли прятавшихся в недоступных ущельях турецких жителей, которые не проявляли враждебности. Этот случай убедил Монтрезора, что «проживающие в селениях турки вовсе не расположены обороняться против силы русского оружия, а оказываются только в отдаленных селениях от мнимой боязни». По донесению Монтрезора, большая часть жителей на пространстве вверенного ему отряда «положили свое оружие и пользуются спокойным владением своего имущества… без малейшего восстания»[248].

На самом деле у Монтрезора было больше проблем с болгарскими волонтерами. Генерал утверждал, что эти люди, «будучи одушевлены одной жадностью добычи, нередко вступают в сию службу, лишь бы получить ружье и пару пистолетов, а там скрываются только что и старшина долженствующий отвечать за него уже сам отыскать не может»[249]. Вскоре Монтрезор испрашивал позволения не вооружать более болгарских волонтеров, которые «малыми партиями нападают в горах на турецкие селения, грабят их и тем причиняют некоторые беспокойства»[250]. Как и следовало ожидать, мусульмане не замедлили отомстить, и в конце августа Монтрезор сообщал об атаке 500 разбойников на деревню Еризар, где были убиты 28 местных болгар[251]. Дибич согласился с этим предложением и приказал Монтрезору держать болгарских волонтеров «при русской пехоте и никогда одних, дабы иметь их, так сказать на глазах», а также «стараться ласкою и снисхождением как-нибудь удержать их при отряде»[252].

Управление межконфессиональными отношениями после войны

Тем временем основные силы русской армии продвигались дальше и 8 августа 1829 года вошли в Адрианополь. Психологический эффект первого перехода русских войск через Балканы был, по-видимому, столь велик, что вторая столица Османской империи сдалась без боя: ни десятитысячный гарнизон, ни 40 000 мусульманских жителей Адрианополя не оказали сопротивления (см. ил. 2). Согласно условиям капитуляции, османские войска должны были сложить оружие и знамена, после чего были вольны идти куда вздумается. Жителей-мусульман российское командование призывало спокойно оставаться в своих жилищах на тех же условиях, что были оговорены в цитировавшейся выше прокламации Дибича к мусульманскому населению Румелии. Они также были вольны покинуть город со своими семьями при условии сдачи оружия[253]. В своем донесении Николаю I Дибич заявлял:

Хорошее устройство войск Е. И. В., строгая дисциплина их всегда отличающая, приобрели полную доверенность всех жителей вообще, как христианских, так и магометанских. Первые вооружаются охотно для защиты своих жилищ и семейств и обще с казаками нашими ходят на поиски если где только узнают скопление рассеянных войск неприятельских, а последние, опасаясь собственных своих необразованных войск, с радостью при появлении нашем передаются покровительству нашему[254].

По примеру северо-восточной Румелии отдельные подразделения русской армии были назначены для занятия разных пунктов, с тем чтобы не позволить сложившим оружие османским солдатам снова собираться и учинять насилие над жителями, в особенности христианами. В остальном начальники этих отрядов должны были «употребить все меры ласки, снисхождения и безусловной справедливости дабы тем привлечь жителей, как христиан, так и Магометан, к мирной жизни, а обезоруженные войски к спокойной и безвредной жизни»[255].

Как и в северо-восточной Румелии, реакция мусульман Фракии на появление русских войск была двойственной. Некоторые из них начали обращаться к русским полковым командирам, уверяя в своей готовности сдать оружие в обмен на охранные листы и часто обещая, что их примеру вскоре последуют другие их единоверцы[256]. В других случаях, как, например, в Демотике, местные мусульмане не спешили сдавать оружие. В конце концов отряд полковника М. Г. Хомутова вступил в город и захватил пушки гарнизона, однако был не в состоянии разоружить более тысячи местных вооруженных жителей и беженцев. Вместо этого Хомутов «обращался миролюбиво и взял трех из главнейших в городе с тем, чтобы оные увидя в Адрианополе наше расположение к жителям, последуют ихнему примеру»[257].

Неделей позже из Демотики пришли сообщения, что местные мусульмане вновь взялись за оружие, угрожая погибелью местным христианам, после чего туда была направлена бригада уланской Бугской дивизии с приказом безжалостно уничтожить всех, кого застанет с оружием в руках. Командующий бригадой В. К. Сиверс также должен был предупредить остальных мусульман, что подобные замыслы с их стороны повлекут за собой примерное наказание. В то же время Сиверсу предписывалось сообщить жителям-христианам, «чтобы не осмеливались со своей стороны поднимать оружие против турок, ниже подавать повод к расправе, а жили бы с ними мирно, но в противном случае они будут наказаны тогда строго»[258]. За исключением свидетельства одного болгарина, Сиверс не нашел подтверждений враждебных намерений по отношению к христианам со стороны мусульман и приступил к разоружению последних[259].

После занятия Адрианополя российское командование продолжило реагировать на сообщения о сборищах османских солдат, в том числе и тех, кто сложил оружие в самом городе и был затем отпущен. Одним из таких мест был городок Германлы, откуда пришло сообщение о том, что в нем отставшие османские солдаты «делают разные насилия христианам». В ответ начальник штаба Дибича генерал-адъютант Толь призвал Рота направить в Германлы уланскую дивизию, которой в случае подтверждения этой информации предписывалось атаковать город и уничтожить всех вооруженных людей «как нарушителей уставов». В то же время командир дивизии должен был удостовериться, что христианские жители Германлы «со своей стороны не подавали никакой причины к распрям с турками» и старались жить с ними мирно[260].

Командир Харьковского уланского полка полковник И. К. Анреп докладывал, что, по единогласному показанию болгар Германлы, «значительное число вооруженных турок» прибыли в город из деревень Драново, Сивирка, Текели и Аниклар и обратились с жалобами на своих болгарских соседей к османскому командующему Алиш-паше, проезжавшему через Германлы в сопровождении 50 солдат. Болгары якобы настоятельно требовали от них «сдачи им совершенно собственного оружия, имея намерение отнимать у безоружных турок всякое имущество, а у противящихся даже жизни». На это Алиш-паша якобы ответил турецким жителям, что они вольны «поступить с болгарами строго, как им угодно», после чего практически все вооруженные жители Германлы собрались толпой и отправились в селение Драново, где «вырезали болгар, разграбили имущество и перегнали скот к себе». Затем малая часть турок пошла в деревню Аниклар, где «восемь человек болгар тоже пали жертвою», так что общее количество убитых достигло 126 человек. Османский губернатор Германлы Мутевели-паша был в отъезде во время этих происшествий, но, вернувшись, «тотчас приступил к устройству тишины и все имущество спасшихся от мятежников возвращает по принадлежности»[261].

«Покорность вообще жителей при том невооруженных» побудила Анрепа «принять мирные меры с условием выдачи начальников, участвовавших в сем деле». Анреп также вменил в обязанность турецким старшинам селений по дороге в Германлы обезоруживать «проходящих из разных сторон вооруженных турок» и хранить оружие при себе до востребования. Из расследования Анрепа следовало, что непосредственной причиной кровопролития была отмашка Алиш-паши турецким жалобщикам, однако полковник присовокуплял, что «при всех исследованиях, болгары, будучи вооружены, первые подают повод к ссорам»[262]. Это замечание подтверждало упоминавшиеся выше донесения генерала Монтрезора о склонности болгарских волонтеров обращать против турок то оружие, которое они получали от русских. Заявления мусульманских жителей Алиш-паше, по-видимому, не были абсолютно беспочвенны, поскольку десять дней спустя командующий 3‑м уланским Бугским полком полковник Компан сообщал из Черменя о жалобах местного аяна о разорении 15 деревень, находившихся под его управлением, и о его отчаянной решимости защищаться до последнего[263]. Поэтому можно заключить, что случаи, подобные тому, что произошел в окрестностях Германлы, были следствием временного коллапса властных отношений между мусульманами и христианами, которым сопровождалось отступление османской армии и приход русских войск.

Российское командование рассматривало разоружение мусульманских жителей как необходимую предпосылку для мира на оккупированных территориях. В то же время малочисленность русских войск диктовала передачу оружия мусульман их болгарским соседям, дабы последние могли защитить свою собственность от периодически возникавших скопищ османских солдат, отставших или отбившихся от своих частей. Вооружение болгар не могло не беспокоить мусульманских жителей и в конце концов способствовало кровопролитию в Германлы. Другим препятствием для быстрого замирения были мусульмане-беженцы. В отличие от тех мусульман, которые остались поблизости от своих селений и откликнулись на прокламацию Дибича, сложив оружие в обмен на охранные листы, беженцы сохраняли при себе оружие и были заинтересованы в том, чтобы мусульманские жители других городов делали то же. Вооруженные беженцы, по-видимому, способствовали промедлению жителей Демотики в вопросе о сдаче оружия в конце августа 1829 года. В ряде случаев беженцы даже составляли банды грабителей, как произошло в окрестностях Иреополя, где, по слухам, такие банды нападали в том числе на мусульманские селения[264].

Хотя болгарское население порой становилось жертвой отставших османских солдат и вооруженных мусульманских жителей, вооруженные болгары представляли собой не меньшую проблему для русского командования, особенно после того, как Адрианопольский мир разбил надежды болгар на освобождение. Под предводительством Георгия Мамарчева, одного из командиров болгарских волонтеров в 1829 году, около 500 болгар попытались поднять антиосманское восстание в Румелии в апреле 1830 года, однако были быстро разоружены русскими войсками. Помещенный под домашний арест в Бухаресте, Мамарчев смог бежать в 1833 году и попытался снова поднять восстание, однако был снова пойман, передан османским властям и окончил свои дни в ссылке в Малой Азии. Одновременно османские власти раскрыли тайное общество бывших волонтеров, действовавшее согласно антиисламской панславистской программе под предводительством «Грифона Д.», который планировал собрать 1000 человек в северной Болгарии и атаковать Шумлу весной 1830 года[265].

И хотя антиосманские настроения выражались открыто преимущественно предводителями христианских волонтеров, широкие массы болгарского населения Румелии опасались османского возмездия за их мнимые или реальные пророссийские симпатии. После захвата Созополя вице-адмирал Грейг докладывал Николаю I, что «жители окрестных мест, убегающие от угрожающих им бедствий, стекаются в покоренный город и отдаются покровительству России»[266]. Как уже отмечалось, страхи болгарского населения служили Дибичу в качестве аргумента в пользу вооружения болгар накануне перехода через Балканы. Дабы успокоить эти страхи, Адрианопольский мир позволял в течение 18 месяцев эмигрировать всем подданным, которые «обнаруживали поведением или мнениями своими приверженность к какой-либо из двух договаривающихся сторон»[267].

Это положение мирного договора послужило международно-правовой основой эмиграции большого количества болгар в Российскую империю, которая началась еще во время войны. После того как стало ясно, что политическое положение Дунайской Болгарии и Румелии останется неизменным, десятки тысяч болгар попросили позволения переселиться в Бессарабию и Новороссию. Поскольку в данных регионах оставалось немного пустых земель после полувека интенсивной колонизации, российские власти постарались ограничить число переселенцев. Николай I и Дибич также не хотели сокращать число пророссийски настроенных жителей Румелии на случай новых столкновений с османами. В результате они решили дозволить переезд только тем, кто прямо или косвенно принял участие в боевых действиях против османской армии. Такая мера представляла собой продолжение политики, избранной Кутузовым в 1811 году, когда 4000 болгарских волонтеров и их семьи были переселены в Бессарабию. Одновременно в Адрианополь впервые был назначен русский консул, который должен был обнадежить румелийских христиан, в то время как Порта официально помиловала всех своих подданных, направила значительные средства на послевоенное восстановление и предписала православным иерархам успокоить свою паству. Тем не менее около 66 000 болгар все же переселились в Бессарабию и Новороссию, хотя примерно половина из них вскоре вернулись в Османскую империю[268].

Как переселение тех, кто имел основание опасаться османского возмездия, так и меры, принятые российскими и османскими властями для предотвращения еще более масштабной эмиграции, несомненно способствовали послевоенному умиротворению Румелии. Хотя первое появление русских войск на южной стороне Балкан спровоцировало несколько вспышек межконфессионального насилия, такие вспышки были относительно немногочисленны, и то же самое можно сказать про количество мусульманских и христианских беженцев. Последний вывод напрашивается из чтения «Статистической таблицы северной Румелии», составленной А. О. Дюгамелем в марте 1830 года. Под «северной Румелией» автор понимал пространство к югу от Балканского хребта, включавшее округа Месемврия, Русокастро, Карнобат, Кизленджи, Сливно, Ямболь, Ени-Загра и Айдос, а также малую часть адрианопольского округа общей площадью 12 146 квадратных верст.

По данным Дюгамеля, население этой территории составляло 105 053 человека, включая 88 724 греков и болгар и 15 864 турок. Кроме того, 9272 турецких жителя бежали, но должны были наверняка вернуться после ухода русских войск. Таким образом, общее население составляло 114 325 человек, а соотношение христиан и мусульман было 3,5 к 1[269]. Из девяти округов, включенных Дюгамелем в свой обзор, мусульманское население преобладало только в Айдосском и Адрианопольском, хотя в Сливненском и Карнобатском их количество почти равнялось количеству христиан. Кроме того, мусульмане составляли значительные меньшинства в городах Карнобат, Сливно, Ямболь и Ени-Загра[270]. В целом Дюгамель отмечал, что «христиане возделывают долины, а турки живут в горах». Он также был одним из первых русских наблюдателей, заметивших, что турецкие селения беднее христианских[271].

Автор также отмечал трудность сбора статистической информации из‑за того, что «население находилось в постоянном движении», которым сопровождался переход русской армии через Балканы. Лишь малая часть турок, бежавших при приближении русских войск, вернулась в места своего проживания. Болгары также переходили из селения в селение и готовились следовать за русской армией: «[O]ни не засевают поля, не обрабатывают виноградников и живут сегодняшним днем»[272]. Данные Дюгамеля были неточными и из‑за того, что многие деревни в местностях расквартирования русских войск не были ими заняты, и потому он полагал, что действительная цифра населения страны была несколько выше указанной.

В то время как военно-статистическая таблица Дюгамеля была посвящена округам и их центрам, «Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года» Е. И. Энегольма содержали данные о крупных городах, таких как Адрианополь или Киркилисса, а также описывали морально-политические характеристики основных религиозных и этнических категорий населения. Опубликованные сразу же после их написания, «Записки» не ограничивались военной статистикой и содержали исторические экскурсы и описания местной архитектуры. Данные о населении, приводимые Энегольмом, порой существенно расходились с цифрами, приводимыми Дюгамелем. По мнению Энегольма, мусульмане составляли большинство населения Карнобата, Сливно и Ямболя, а не значительное меньшинство, как о том писал Дюгамель[273]. То же касалось и Киркилиссы, Черменя, Демотики, Люле-Бургаса и Чорлу, которые не входили в таблицу Дюгамеля[274]. Мусульмане также составляли подавляющее большинство жителей Адрианополя (13 281 турецкий дом против 4674 христианских), что делало их преобладающей категорией городского населения Румелии[275].

Как и Дюгамель, Энегольм был штаб-офицером с еще большим опытом составления военно-статистических описаний. Он провел более 15 лет в Закавказье, был ветераном русско-персидских войн 1804–1813 и 1826–1828 годов, а также участвовал в нескольких военных миссиях в Персию и в демаркации русско-персидской границы в 1824–1825 годах. К моменту своего перевода на Дунай в 1828 году Энегольм превратился в представителя военного ориентализма, пример которого уже встречался в «Опыте теории партизанского действия» Давыдова и у других русских военных писателей конца XVIII – начала XIX столетия[276]. Соответственно, описание мусульманского населения у Энегольма было предсказуемо ориентализирующим. По его словам, турок жил «в спокойном самодовольствии, мало занимаясь торговлей и промышленностью» и извлекая доходы из должностей, земельной ренты и притеснения христиан: «[с] хладнокровием обирая Булгара, он произвольно назначает цену покупаемому им товару у Грека». На войне турок «свиреп и не знает прав человечества; но в быту мирном он человек честный, любит исполнять свои обязательства, гостеприимен и тверд в своем слове». Леность, фатализм и немногословность дополняли стереотипный образ османли, который Энегольм представил своему читателю[277].

Описание греков также следовало уже расхожим к тому времени стереотипам, сложившимся из сопоставления высоких классических идеалов с реалиями позднеосманской или постосманской Греции. По мнению Энегольма, потомки доблестных воинов и искусных ваятелей «ныне смиренно преклоняют главу под бременем правления Оттоманов». Греческие обитатели Румелии демонстрировали те же легкомыслие, тщеславие, сребролюбие и готовность к распрям и междоусобиям, что и во времена Фемистокла, Перикла и Алкивиада, но не «открытое побуждение к прежней дикой вольности». Привязанность к православию сочеталась в них с остатками языческих обрядов, а «понятие об изящном… побеждаемо бывает наклонностью к упражнениям[,] служащим к обогащению, к удовлетворению корыстных видов». Контролируя практически всю торговлю и промышленность Румелии, греки, по свидетельству Энегольма, боялись быть ограблены и потому скрывали свою собственность. В то же время «Греки Фракии, смиряясь перед Турками, перенося с покорностью все их притязания, обманывают Турок в делах торговых»[278].

«Записки» Энегольма были составлены в период, когда русское эллинофильство еще преобладало над панславистскими настроениями. По этой причине автор уделил меньше места болгарам, чем туркам, чьи земли они обрабатывали, или грекам, на чьих заводах они трудились. В то время как болгарские жители равнин и долин занимались землепашеством и хозяйством, «мирным обитателям благословенной страны свойственным», проживавшие в Балканских горах были «бесчеловечные разбойники». Как полагал Энегольм, они не довольствовались грабежом и воровством, но и мучили путешественников, «в неистовстве зверской дикости забавл[яясь] мучениями страдальца»[279]. В последующих главах будет продемонстрировано, как такая нелестная характеристика болгарских гайдуков уступит место более позитивному образу в середине XIX века, по мере распространения панславистских взглядов среди русской интеллигенции.

***

Несмотря на обращение русских военных к опыту прошлых русско-турецких войн и стремление российского командования избежать столкновения с мусульманским населением, кампания 1828 года была во многом повторением того, что имело место в 1806–1812 годах. Османские власти угнали многих жителей Добруджи и задействовали партизан, в то время как русская армия старалась привлечь различные группы местного христианского населения к переселению в Российскую империю, а с другой стороны, разоряла мусульманские селения. В итоге кампания 1828 года оказалась малоуспешной для России как с точки зрения достижения ее стратегических целей, так и в плане отношений армии с местным населением. Можно задаться вопросом, не было ли такое развитие событий предопределено географией и демографией Дунайской Болгарии, а также наследием предыдущих русско-турецких войн.

Такой вывод подтверждается кампанией 1829 года, в ходе которой русская армия внезапно перешла Балканы и заняла Адрианополь. Христианское население забалканских территорий не было угнано османскими властями по мере приближения русских войск, и последним практически не пришлось здесь иметь дело с мусульманскими партизанами. В отличие от Дунайской Болгарии, прошлое данной области делало ее не готовой к столь радикальным мерам. Кроме того, отмеченное русскими военными агентами недовольство провинциальных османли европеизирующими реформами Махмуда II очевидно негативно сказалось на их готовности подняться на священную войну с «гяурами».

Памятуя о неудачном опыте кампании 1828 года, российское командование избрало весьма осторожную политику в отношении мусульманского населения Румелии и предпочло не призывать местных христиан к всеобщему восстанию против османов. Нападения мусульман на своих христианских соседей, подобные тому, что произошло в окрестностях Германлы, имели место, однако оставались немногочисленными. В целом российскому командованию стоило бо́льших усилий сдержать болгарских радикалов, чем защитить болгарское население от нападений мусульман. Ограничению насилия на религиозной почве после вывода русских войск способствовали предварительная эмиграция 60 000 пророссийски настроенных румелийских болгар, официальное помилование коллаборантов со стороны Порты и средства, направленные ею на послевоенное восстановление, а также присутствие российского консула в Адрианополе. В целом первое появление русской армии на южном склоне Балкан оказалось гораздо менее деструктивным для межконфессиональных отношений в Европейской Турции, чем вступление небольшого отряда «Филики Этерия» в Молдавию и Валахию восемью годами ранее.

Такой результат был среди прочего следствием сдержанного подхода, сознательно избранного царем и его полководцами в конце 1820‑х годов. Первые проявления этого подхода наблюдались в момент объявления Николаем I войны Османской империи в апреле 1828 года, когда царь недвусмысленно открестился от идеи разрушить Османскую империю. Рекомендация Николая I сербскому князю Милошу Обреновичу сохранять нейтралитет также свидетельствовала о нежелании царя поднимать знамя «народной войны» на Балканах. Николай I первоначально даже не воспользовался услугами христианских волонтеров, ставших привычными в «турецких» войнах Екатерины Великой и Александра I, и санкционировал создание таких отрядов только после неудачной кампании 1828 года. Даже тогда эта мера была принята с многочисленными оговорками и уравновешивалась примирительными сигналами Дибича в отношении мусульманского населения.

Такой сознательно консервативный подход Николая I и его генералов во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов был частью более общей реакции старорежимной военной элиты России на вызов революционных и Наполеоновских войн. Впервые столкнувшись с «народом» как фактором современной войны, царские стратеги и командующие постарались вернуться к принципам регулярной войны Старого режима и тем самым восстановить свой контроль над течением военного конфликта посредством четкого отделения армии от гражданского населения и решения исхода войны на поле сражения. В той степени, в какой им это удалось, Русско-турецкая война 1828–1829 годов может рассматриваться как часть более общего феномена реставрации военно-политической монополии монархий и аристократий в первые десятилетия после падения Наполеона. Однако это возвращение к принципам старорежимной войны оказалось столь же кратковременным, сколь недолговечной была и политическая реставрация Старого режима. В середине XIX столетия консервативная элита Российской империи была вынуждена признать ключевое значение «народа» в современной войне и изменить свой подход соответствующим образом. Теоретические и практические проявления этой смены подхода рассматриваются в следующих трех главах.

Глава III

Партизанская война и статистика Европейской Турции в деятельности И. П. Липранди

Занятие некоторых европейских областей Османской империи во время войны 1828–1829 годов позволило русским офицерам продолжить сбор военно-статистической информации, начатый в конце XVIII – начале XIX века. В 1828–1830 годах Е. И. Дитмарс составил военно-статистическое обозрение Молдавии и Валахии, которое было дополнено полковником Е. В. фон Рюге, подполковником А. И. Бергенгеймом и штабс-капитаном И. Ходзько[280]. Одновременно с этим А. Г. Розалион-Сошальский и несколько других русских офицеров составили военно-топографическое обозрение Сербии и тех шести округов, которые по Адрианопольскому миру должны были войти в состав этого княжества. Военно-статистическая информация собиралась и в отношении восточных Балкан, о чем свидетельствуют цитировавшиеся выше обзоры А. О. Дюгамеля и Е. И. Энегольма. В результате войны 1828–1829 годов российские военные расширили свое знание численности, географии и политических настроений балканских мусульман и христиан[281].

В то же время четверть века, отделявшая Адрианопольский мир от начала Крымской войны, характеризовалась развитием военной литературы, первоначальный импульс которому был задан Наполеоновскими войнами. В данный период были опубликованы и первые описания этих войн, и первые крупные русские сочинения о стратегии и тактике. Сочинения русских авторов по военной науке и военной истории в 1830‑е, 1840‑е и 1850‑е годы отражали безусловное усвоение русскими офицерами принципов современной войны и в то же время демонстрировали оформление русской национальной традиции в военном искусстве. Последняя окончательно сложилась во второй половине XIX столетия, причем анализ опыта русско-турецких войн сыграл ключевую роль в этом процессе[282].

Все эти тенденции отразились в трудах И. П. Липранди, ветерана Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, который попытался обратить свой опыт в экспертное знание о Европейской Турции и предоставить его в распоряжение российского командования в начале Крымской войны. Проблематика «малой войны», партизанского действия и отношений русской армии с населением Европейской Турции находилась в центре внимания Липранди и была главным предметом его многочисленных сочинений, написанных в царствование Николая I. Несмотря на то что российское командование не сумело воспользоваться экспертными знаниями Липранди, его биография иллюстрирует тесную взаимосвязь между знанием о населении и военной практикой, которая и породила феномен «политики населения»[283].

Сын Педро ди Липранди, пьемонтского дворянина испанского происхождения, поступившего на русскую службу в царствование Екатерины Великой, И. П. Липранди приобрел первый боевой опыт в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов[284]. Впоследствии он участвовал в Бородинском сражении и в европейских походах русской армии в 1813–1814 годах. Со времени пребывания Липранди во Франции в составе оккупационного корпуса М. С. Воронцова в 1815–1818 годах начинается его шпионская деятельность. В качестве начальника тайной полицейской службы Воронцова Липранди имел возможность познакомиться с методами работы Эжена-Франсуа Видока, знаменитого французского сыщика с криминальным прошлым.

По возвращении в Россию Липранди в качестве наказания за участие в дуэли был определен в Камчатский полк, расквартированный в Бессарабии. В 1822 году он вышел в отставку в чине полковника и спустя год поступил на гражданскую службу в качестве чиновника по особым поручениям при Воронцове, ставшем тем временем новороссийским генерал-губернатором и бессарабским наместником. С момента прибытия в Бессарабию Липранди посвятил свое время, деньги и незаурядную способность к языкам тому, что стало главным делом всей его последующей жизни, – изучению Европейской Турции. Библиотека, которую он начал составлять в 1820 году, включала все произведения европейских авторов об Османской империи, опубликованные после 1800 года, и уже в 1830‑е годы была известна ряду европейских ученых обществ. Во время своего пребывания в Бессарабии Липранди пристально наблюдал за восстанием греческой Этерии в Молдавии и Валахии[285]. По указанию командующего 6‑м корпусом И. В. Сабанеева и командующего 16‑й дивизией М. Ф. Орлова Липранди посетил османские крепости на Дунае с целью сбора информации о перемещении турецких войск в княжествах и в Дунайской Болгарии. Спустя пять лет Липранди повторил эту миссию по случаю Аккерманского конгресса.

В 1827 году Липранди вернулся на военную службу и убедил начальника штаба 2‑й армии П. Д. Киселева в необходимости осуществления полномасштабной разведывательной операции с целью подготовки к новой войне[286]. Заручившись его поддержкой, Липранди создал в княжествах агентурную сеть из представителей разных слоев населения для сбора информации о состоянии османских крепостей на Дунае, расположении австрийских войск в соседней Трансильвании, настроениях молдавских и валашских бояр, а также болгар, татар, некрасовцев и запорожцев на правом берегу Дуная[287]. Как и русские консулы в Яссах и Бухаресте, Липранди в 1828–1834 годах снабдил временную российскую администрацию в княжествах списками проосмански, проавстрийски и пророссийски настроенных бояр[288]. Липранди сочетал военно-статистические наблюдения с изучением истории русско-турецких войн, получив для этого неопубликованные дневники и воспоминания ветеранов войны 1806–1812 годов И. В. Сабанеева, А. Ф. Ланжерона, С. А. Тучкова, И. М. Гартинга и М. И. Понсета[289].

Липранди участвовал в войне 1828–1829 годов в качестве полковника Генерального штаба, находясь в непосредственном подчинении Киселева и И. И. Дибича, начальников штаба Витгенштейна и Николая I соответственно. Сразу же после объявления войны Липранди прибыл в Яссы во главе небольшого отряда и арестовал молдавского господаря Иоана Александру Стурдзу, не дав ему возможности бежать в Австрию подобно его валашскому коллеге Григорию Гике. Во время кампании 1828 года Липранди сопровождал колонны русских войск, продвигавшихся через пустынную Добруджу, а затем находился в ставке Витгенштейна под Шумлой, допрашивая османских дезертиров и собирая информацию через посредство своих агентов. В результате Липранди мог лучше, чем кто-либо другой, понять проблемы в отношениях русской армии и местного населения.

Партизанский отряд Липранди в 1829 году

В ходе обсуждения результатов кампании 1828 года Липранди подал И. И. Дибичу записку, в которой объяснял неудачи русской армии действием мусульманских партизан, «наглых и свирепых, воспламененных воззваниями к охранению безопасности и самой жизни; поддерживаемых невежественным суеверием и подстрекаемых фанатизмом религии», которые использовали преимущества местности, покрытой лесами и изрезанной теснинами[290]. Ни многочисленность османских войск, ни их отчаянная храбрость не составляли, по мнению Липранди, препятствия для русской армии, однако блестящие ее победы «не влекли за собой решительных последствий». «Толпы ожесточенных жителей, дерзких турецких наездников и мародеров, рассеянных по нашим флангам, в тылу и даже между корпусов, укрываясь в лесах, ущельях и стремнинах, пересекали наши сообщения, перехватывали наши обозы, нападали на отсталых и иногда врывались в города, подвергали опасности наши госпитали и заготовления». Подобное действие, по утверждению Липранди, «производило в войсках досаду, уныние и убивало в целом бодрость духа, первое качество воина»[291]. Ситуацию осложнял недостаток надежной информации о театре военных действий, поскольку все имевшиеся в распоряжении армии топографические описания оказались неточными[292].

Липранди утверждал, что успехи в «малой войне» были не менее важны, чем победы в полевых сражениях и взятие крепостей. Этих успехов можно было добиться посредством партизан, которые «рассеивались бы роями вокруг нашей армии, могли бы ее охранять от внезапных нападений, от ночных тревог, обеспечить наши обозы, располагать в нашу пользу жителей, или страхом удерживать непокорных и строптивых». Партизаны, отмечал Липранди, «наносят ужас внезапностью своего появления, быстротою атак на стан неприятельский, что с беспорядком, царствующим в многосбродных турецких армиях весьма удобно и легко производить»[293]. По мнению Липранди, в этом заключался лучший способ «действовать на воображение», что было непременным условием успеха в войне с «азиатцами». «Сей образ войны неминуемо разольет ужас и смятение в турецком войске, не привыкшем к строгому, постоянному наблюдательному порядку и не занимающемуся способами собирать точные и верные сведения о неприятеле»[294].

Несмотря на то что Липранди был далеко не первым сторонником использования партизан в Европейской Турции среди русских офицеров, он выделяется тем, что осуществил эту идею на практике. Именно Липранди предложил составить «летучий корпус партизан». Последний, по его признанию, не находился бы в столь же выгодных условиях, в каких были русские партизаны под Москвой в 1812 году, «привыкшие с климатом, зная места, язык, поддержанные жителями и воюя за отечество и веру с французами лишенными способов для малой войны»[295]. В то же время, по мнению Липранди, в Турции партизаны были более полезны, чем в Германии в 1813 и 1814 годах, «где народы были за нас, французы в укрепленных позициях, дороги все и всем известны и сих партизанов скорей можно назвать веселыми путешественниками».

Ввиду специфики условий Европейской Турции принципы организации партизанских отрядов здесь неизбежно должны были отличаться от тех, которым следовали в России или Германии. В 1812–1814 годах партизанские отряды состояли только из кавалеристов, поддержанных легкой артиллерией, и действовали в хорошо известной и открытой местности против регулярной армии, которая была слаба кавалерией. Напротив, территории к югу от Дуная были гористыми, настроения населения зависели от обстоятельств, а неприятель «нагл, буен и многочисленен, особенно богат и регулярной конницею, не уступающей нашей». Вот почему партизанские отряды, состоящие из одних кавалеристов, могли легко попасть в засаду и стать «верной жертвою дерзких и коварных жителей», как это и случалось часто с русскими казаками в ходе кампании 1828 года. Поэтому предлагаемый летучий корпус партизан должен был, по мнению Липранди, включать и пехоту и быть более многочисленным, чем обычные партизанские отряды. Липранди предлагал собрать 900 пехотинцев и 300 всадников, дополненных 600 казаками и несколькими орудиями[296].

При этом необходимо было проявлять осторожность в выборе волонтеров для такого отряда. Липранди предлагал набирать бывших этеристов, включая сулиотов, албанцев, черногорцев и других «жителей скал и гор, которые выросли в разбое и привыкли к войне горной. Они знают совершенно уловки и убежища турков, которым они присяжные враги». Как считал Липранди, многие бывшие этеристы все еще находились в Бессарабии, Молдавии и Валахии. К ним можно было добавить жителей уездов Мехединц, Горж и Вилков Малой Валахии, славившихся меткостью стрельбы[297]. Несмотря на то что эти люди до сих пор не проявляли сильного желания воевать на стороне России, Липранди находил возможным привлечь этих людей под русские знамена, «если с ними обойтись поласковее или внимательнее соображаясь с их духом». Демонстрируя свое знание балканского гайдучества, Липранди рекомендовал разделить 900 пеших волонтеров на 30 отрядов по 30 человек в каждом (что соответствовало численности балканской четы) и предоставить их вожакам действовать независимо друг от друга, подчиняясь только самому командиру корпуса[298].

Организация столь пестрой по составу силы была нелегким делом и требовала особых качеств от командующего. Липранди писал, что «обращение с Азиатцами или соседними полудикими христианскими народами должно быть совершенно другое, нежели с регулярным солдатом». Командующий партизанским корпусом «должен уметь понимать дух и свойство каждого из них, должен выйграть их доверенность; уметь быть начальником в деле, товарищем на биваках, и посредством справедливой, но расчетливой строгости, уметь ежеминутно укрощать их дерзость и взаимные частые пагубные распри». Способный объясниться со всем своим многоязычным воинством, командующий летучим корпусом выступает в записке Липранди неким военным аналогом ренессансного uomo universale, обнимающим «все отрасли военной науки, ибо он и вербовщик, и квартирмейстер, и инженер, и продовольствователь, и распорядитель и полководец своей партии».

Липранди был уверен, что внезапное появление летучего корпуса партизан в Балканских горах «произведет ужас в жителях магометанского исповедания и покорит их влиянию Христианских с ними смешанных народов или удалит от театра войны». В любом случае Липранди ожидал, что летучий корпус «уничтожит их кровожадную свирепость и отвратит возможность народной войны, столь опасной и влекущей за собой всегда неминуемо пагубные последствия наступательному войску», как было убедительно доказано опытом Наполеоновских войн в Испании и России[299]. Рассеявшись по обширной территории малыми группами, партизаны «разливали бы страх – единственное средство для обуздания варваров, отогнали бы жителей мусульман и запечатлели бы выгодные для нас мнения в болгарах и других за Дунаем христианских народов». Сопровождаемая такими отрядами русская армия находила бы больше поддержки со стороны местного населения по мере своего продвижения вглубь Европейской Турции.

Липранди усматривал в опыте кампании 1828 года доказательство от противного собственной правоты. Он отмечал, что при появлении русской армии под Шумлой в ее расположение стали прибывать многочисленные болгарские, греческие и турецкие перебежчики и депутаты из окрестных селений, прося защиты и предлагая свои услуги. Однако после того, как наступление русских войск застопорилось, а сами они не заняли всей территории, оставшейся у них в тылу, поток перебежчиков и депутатов сократился и в конце концов «многих болгар подозревали в разбойных убийствах [русских] солдат»[300]. Если бы предлагаемый партизанский корпус был создан уже в 1828 году, рассуждал Липранди, мусульманские жители не посмели бы скрываться в лесах, а благорасположенность болгар к русским сохранилась бы, «обратив против неприятеля орудие малой войны, столько причинившей нам вреда»[301].

В марте 1829 года новый главнокомандующий И. И. Дибич принял проект Липранди и поручил ему исполнить задуманное[302]. Однако набор волонтеров шел медленно, и некоторые из добровольцев впоследствии отказывались от участия в отряде под разными предлогами. Волонтеры рассчитывали на вознаграждение, которого Дибич не предоставил. Они также пристально следили за ходом боевых действий, и только решительная победа русской армии в сражении при Кулевче в конце мая подстегнула их решимость. К началу июня Липранди удалось собрать 950 человек у Калафата на Дунае (650 пеших и 300 конных)[303]. Среди них были ветераны Первого сербского восстания 1804–1813 годов, бывшие этеристы и кирджалии, действовавшие поблизости от горы Олимп, в области Шар-Дага (Шар-Пла́нина) и Карадага, а также в окрестностях Приштины и Призрена в первые десятилетия XIX столетия. Во главе этого разношерстного и многоязычного воинства Липранди был передан в подчинение генерал-майора В. Я. Руперта, чей отряд занимал Силистрию. По предложению Руперта Липранди патрулировал дороги, проходившие через Делиорманский лес и ставшие опасными из‑за действий мусульманских партизан[304].

Как и предвидел сам Липранди в своей записке, командование партизанским отрядом было нелегким делом, особенно ввиду того, что начальство не предоставило ему казаков из‑за острой нехватки войск. В результате Липранди оказался один «между людьми, волнуемыми различными необузданными страстями, буйных, готовых к заговорам, к мятежам, к убийству и ко всем злодеяниям»[305]. Гульба и пляски продолжались в лагере партизан всю ночь напролет, а сами они то и дело палили из пистолетов так, что иногда ранили друг друга. У Липранди не было никакой возможности пресечь эти беспорядки, поскольку любая подобная попытка вызвала бы громкий ропот среди партизан о нарушении «природных обычаев», после чего они просто разошлись бы. К счастью, Липранди были хорошо известны особенности его подопечных, и он сумел стать их «атаманом». Поначалу он первым вступал в опасные ущелья, давая своим волонтерам возможность оценить его храбрость, так что последние вскоре начали прикрывать его при любой опасности. В ряде случаев личная отвага Липранди позволяла ему предотвратить бунт среди волонтеров и распадение отряда.

Вскоре Липранди получил приказ Киселева начать «систематическое очищение Делиорманского леса». По его собственному признанию, этой цели можно было достичь, изгнав жителей из укрепленных ущелий и лесов и предав огню их селения, дабы лишить их убежища на зиму и тем самым заставить удалиться в западную часть Балкан. Однако это было непростым делом, принимая во внимание размеры Делиорманского леса и количество его обитателей. Поэтому Липранди избрал другую стратегию[306]. Когда его волонтеры захватили в плен жителей селения Каурги, Липранди приказал их накормить и отчитал своих гайдуков за бесцеремонное обращение с женщинами-мусульманками, задевшее честь их мужей, отцов и братьев. В то же время Липранди постарался пристыдить мужчин-мусульман за то, что они оставили свои жилища, что, по его утверждению, было нарушением шариата, поскольку лишало их возможности правильно исполнять намаз и абдест[307]. Липранди сумел убедить пленников раскаяться в своих действиях посредством психологической манипуляции: он заставил их думать, что день их пленения был днем именин Николая I и что своим помилованием они обязаны именно этому счастливому обстоятельству. Липранди отпустил четырех пленников передать его послание другим жителям Делиормана, все еще сидевшим в засадах. По его собственному признанию, он стремился вызвать у местных жителей чувство «признательности и благодарности», которые гораздо сильнее действуют на османов, чем на европейцев[308].

В результате пропагандистских усилий Липранди жители одиннадцати деревень вернулись в свои жилища и сложили оружие. В обмен они получили охранные листы, на которых командиры соседних российских отрядов должны были еженедельно делать отметки о том, что они остаются мирными и несут ответственность за поддержание мира в окрестностях. Липранди также удалось переселить жителей селений, находившихся в наиболее опасных для российских коммуникаций местах, в окрестности Силистрии, где они оставались под присмотром русских войск[309]. Однако этот видимый успех в замирении делиорманских мусульман был достигнут ценой трений между самим Липранди и его подчиненными. Его снисходительное обращение с турецкими жителями лишало волонтеров добычи. Вскоре пришла новость о заключении Адрианопольского мирного договора, однако награждение волонтеров и роспуск отряда откладывались ввиду отказа шкодерского паши признать условия мира. В результате резервный корпус Киселева должен был выступить с Дуная в направлении Балкан и Софии, что оставило русские тылы совсем без прикрытия. Поэтому Липранди был вынужден отчаянно удерживать своих волонтеров в лагере под Туртукаем до декабря 1829 года, несмотря на бунты, страшный холод и развившуюся у него самого лихорадку[310].

Сочинения Липранди о партизанской войне

Опыт создания партизанского отряда и командования им в 1829 году послужил Липранди основой для последующего исследования партизанской войны. Первым результатом этого исследования стало сочинение «О партизанской войне», составленное в 1830‑е годы. Оно включало описание действий партизанского отряда 1829 года, которому предшествовало обсуждение партизанского действия в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов, Отечественной войны 1812 года и боевых действий 1813–1814 годов в Германии и Франции. Сочинение Липранди также содержало критический разбор «Опыта теории партизанского действия» Дениса Давыдова и представляет собой интересный, хотя и малоизученный до сих пор аспект рефлексии российских военных относительно роли населения в войне.

Будучи сам ветераном Отечественной войны 1812 года, Липранди принял базовую формулу партизанской борьбы, предложенную Давыдовым, согласно которой партизанские отряды должны были действовать в треугольнике, вершиной которого служили исходные базы неприятеля, а основанием – линия фронта между его регулярными частями и своей собственной армией. В то же время Липранди расходился с Давыдовым в характеристике конкретных примеров партизанской войны. В то время как Давыдов рассматривал 1812 год в качестве классического примера партизанского действия, Липранди видел в нем скорее пример народной войны, близкой к испанской герилье. По его мнению, казацкие партии, оправленные в тыл французским войскам после Бородинского сражения, действовали «среди отечества своего, между жителями, принимавшими деятельное участие в поражении неприятеля», а вооруженные жители представляли не менее серьезную угрозу для вражеских войск, чем казаки, и руководствовались не «стратегически[ми] соображени[ями]», а «привязанность[ю] к религии, преданность[ю] к монарху, любовь[ю] к отечеству, и проч.» Это делало борьбу в тылу наполеоновской армии в 1812 году более похожей на испанскую герилью, чем на партизанское действие как таковое[311].

В сравнении с герильей партизанская война представлялась Липранди несколько более сложным типом боевых действий и скорее служила способом предотвращения «народной» войны. В то время как многие его современники и позднейшие исследователи рассматривали сопротивление европейских народов наполеоновскому господству в качестве свидетельства определенного уровня национального развития, Липранди находил просвещенные нации неспособными к «народной войне», которую, по его мнению, могло вести лишь «нецивилизованное» население. Получив свой первый боевой опыт в Русско-шведской войне 1808–1809 годов, Липранди указывал на сопротивление по типу герильи, которое оказывало русским войскам саволакское население Новой Финляндии, в то время как «чистые шведы, жители Вестерботнии, народ просвещенный, оседлый и любящий семейственную жизнь и довольство» были «неспособн[ы] к народной войне»[312]. Липранди также отмечал неспособность Наполеона организовать «народную войну» во Франции в начале 1814 года. Хотя отряды ремесленников и мануфактурных рабочих на какое-то время задержали продвижение австрийских и прусских войск в Вогезах, продекларированное союзным командованием намерение сжигать селения и расправляться с любым жителем, найденным с оружием в руках, сильно охладило патриотический пыл французов, в отличие от испанцев и русских[313].

Расхождения Липранди с Давыдовым свидетельствовали о разном понимании ими роли партизанского действия в войнах между Россией и другими державами. Для Давыдова партизанская война на русской земле, то есть на территориях, составлявших историческое ядро Московского государства, являлась ключевым элементом национальной оборонительной стратегии. Конкретные рекомендации Давыдова по организации партизанского действия оставляли мало места для спонтанного народного восстания против неприятеля, которое занимало столь важное место в советской историографии войны 1812 года. Тем не менее описание Давыдовым истории партизанского действия включало и испанскую герилью, несмотря на то что он находил этот вид «народной войны» несколько особым. Напротив, с точки зрения Липранди, партизанское действие вполне могло быть частью и наступательной войны, как в случае с кампанией 1813 года в Германии, что отличало его от принципиально оборонительной герильи[314]. В то время как последняя предполагала участие массы населения, побуждаемого национальным чувством к сопротивлению захватчикам, партизанское действие в строгом смысле определялось стратегическими соображениями, а сами партизанские группы часто действовали среди изначально враждебного им населения. Собственно, обеспечение лояльности или даже поддержки изначально враждебного населения составляло, по мнению Липранди, одну из важнейших задач партизанского действия. Именно такой перемене отношения со стороны населения и способствовал созданный им в 1829 году отряд волонтеров.

Различие между партизанским действием и народной войной, намеченное Давыдовым и подчеркнутое Липранди, разделял и крупнейший русский военный писатель Николаевской эпохи А. И. Михайловский-Данилевский. Бывший адъютант Александра I и известный мемуарист, Михайловский-Данилевский задался целью написать историю всех войн, которые вела Россия в первые 15 лет XIX столетия. Его сочинения не изобиловали теоретическими пассажами, а содержали событийное описание этих войн с акцентом на действиях основных сил. Тем не менее конкретно-исторические штудии Михайловского-Данилевского были частью обсуждения «малой войны» в той мере, в какой они либо подтверждали, либо опровергали теоретические построения других авторов.

Подобно Липранди, Михайловский-Данилевский ставил под сомнение эффективность партизанских отрядов в 1812 году, на которой настаивал Давыдов. Он признавал их полезность, однако отмечал, что в истории Отечественной войны «не было партизанского подвига могущего сравниться со взятием Берлина, Люнебурга, Касселя, Бремена, Амстердама, Суассона в 1813–1814 годах»[315]. В то же время Михайловский-Данилевский придавал гораздо больше значения, чем Давыдов или Липранди, борьбе жителей Смоленской и Московской губерний с французскими войсками и описывал эту борьбу отдельно от партизанской войны. Хотя «народная война» предстает в сочинении Михайловского-Данилевского в качестве проявления массового патриотизма, он также упоминал случаи нападения русских крестьян на казаков, принимаемых ими за иностранцев[316]. Это подтверждало точку зрения Липранди, противопоставлявшего партизанское действие «народной войне». Составленная Михайловским-Данилевским история Русско-шведской войны 1808–1809 годов также подтверждала представление Липранди о «малой войне» в Савонии как примере «народной войны»[317]. Наконец, вышедшая из-под пера Михайловского-Данилевского история Русско-турецкой войны 1806–1812 годов упоминала «соединенные с булгарами» турецкие «партии», пресекавшие русские коммуникации между Силистрией, Разградом и Базарджиком и крайне затруднявшие подвоз продовольствия во время кампании 1810 года[318]. Этот исторический эпизод подтверждал как способность османов к «малой войне», так и утверждение Липранди, о том, что местное население, включая христиан, будет их поддерживать, если его не нейтрализовать посредством правильно организованного партизанского действия.

Несмотря на выход в отставку в 1832 году в чине генерал-майора и последующую службу в Министерстве внутренних дел, Липранди продолжал следить за развитием военной и военно-исторической литературы и опубликовал немало критических отзывов о новых сочинениях в этой области, вышедших в 1850‑е и 1860‑е годы. Один из этих отзывов был посвящен исследованиям «малой войны», изданным в 1850 году генерал-лейтенантом А. Е. Энгельгардтом и профессором Академии Генерального штаба И. В. Вуичем. Энгельгардт понимал «малую войну» не столько как спонтанную «народную войну», сколько как партизанское действие, организованное офицерами регулярной армии[319]. Местное население фигурировало в его работе не в качестве основного участника «малой войны», а в качестве ее объекта. Подобно Давыдову и Липранди, Энгельгардт исходил из того, что партизанским отрядам предстояло завоевать расположение изначально равнодушного или даже враждебно настроенного населения. Они должны были «восстановить и поддержать хорошее расположение к нам в крае и приобрести некоторую власть над жителями, дабы с их содействием пользоваться всеми местными выгодами». Для того чтобы «усилить упадок нравственных сил неприятеля» после начала его отступления, Энгельгардт советовал прибегать к военным хитростям, в частности распускать «ложные слухи о народном восстании в тылу противника». Примечательно также, что автор при этом не рекомендовал всерьез провоцировать такое восстание.

Напротив, И. В. Вуич рассматривал народное восстание как полноправную часть «малой войны». Вуич утверждал, что «при народных восстаниях, которые только частыми нападениями и беспрерывными тревогами в мелких неуловимых частях могут надеяться нанести вред неприятелю, особенно же в странах гористых, лесистых или покрытых обширными болотами, все почти действия будут не что иное, как действия малой войны»[320]. Как и Энгельгардт, Вуич посвятил свою работу прежде всего партизанским отрядам давыдовского типа, то есть предводимым кадровыми офицерами и состоявшим из бойцов регулярных или иррегулярных войск. В то же время провоцирование народного восстания, по Вуичу, могло быть одной из задач партизан. По его мнению, спонтанные народные восстания, подобные тем, что имели место в Испании или Португалии, требовали «сильно[го] чувств[а] народности», что было редкостью. По этой причине малые партизанские отряды, состоявшие из бойцов регулярных или иррегулярных войск, были лучшим способом провоцирования восстания в тылу неприятеля там, где жители «расположены в нашу пользу». Вуич указывал на пример Германии в 1813 году, где «[в]се тяготились владычеством Французов и готовы были к восстанию», но подняли оружие «только с появлением наших партизанских отрядов за Одером»[321].

Липранди хвалил труды Энгельгардта и Вуича, однако критиковал их за то, что они «сосредоточили все свое внимание только на войну с Западными Европейскими Народами». По его убеждению, Россия не могла обходиться общими военными постановлениями и общей тактикой, каковыми обходились Франция, Пруссия и другие страны. Россия «окружена народами различных племен, вероисповеданий, просвещений, характеров, обычаев и проч.», и потому русской армии требовались «отдельные правила, приспособленные к характеру противника и его военным обычаям, особенная тактика». Даже «самые стратегические соображения должны быть применены к каждой стране отдельно» и основываться на «совершенно-практическом познании как самого края, так [и] характера, обычаев, способа существования и рода войны обитателей той страны, куда переносим мы наши военные действия»[322]. Липранди настаивал на том, что качества каждого народа было особенно важно знать на войне, в час сражения, «когда человек обнажает все свои страсти, свойства, способности, недостатки и слабости», поскольку «устрашающее одних, возбуждает мужество в других»[323].

Знание военных качеств каждого народа было тем более важным, что противные армии редко были этнически однородными[324]. Австрийская армия превосходила пестротой все остальные и представляла собой «совершенную мозаику по сложности состава своего из различных племен и народов с резкими противуположностями характеристических свойств и политических мнений», однако турецкая армия не многим ей в этом уступала. Основываясь на своем разведывательном и боевом опыте, приобретенном в Европейской Турции в 1820–1832 годах, Липранди акцентировал различия между «Албанцами обеих областей и двух исповеданий, Босняками трех исповеданий, Македонцами, Румилийцами, Фессалийцами, нагорными и надольными Булгарами, Добруджскими Татарами, жителями Дели-Ормана, Некрасовцами, Запорожцами, разными племенами Анатолии, Египта, и пр. и пр.», которые все входили в состав турецкого войска[325]. Принимая во внимание частоту русско-турецких войн на протяжении предшествующих полутора столетий, Липранди полагал особенно прискорбным отсутствие специальных военных руководств по войне с Турцией[326]. Соответственно, усилия самого Липранди на протяжении 1830‑х, 1840‑х и 1850‑х годов были в значительной мере направлены на составление военно-статистических описаний Европейской Турции, которые должны были восполнить недостаток знаний об этом регионе и народах, его населявших.

Первым плодом его трудов был монументальный лексикон под названием «Оттоманская империя. Опыт словоистолкователя», в котором бывший партизанский предводитель делился как своим боевым опытом, так и немалым знанием западноевропейских сочинений об Османской империи. Представляя собой энциклопедический словарь из 8000 статей, этот труд содержал много географической, исторической и этнографической информации наряду с данными о военной организации османов и их способе ведения войны[327]. Поскольку эта информация часто носила секретный характер, Липранди, по его собственному признанию, сознательно воздержался от публикации своего капитального труда, завершенного в 1836 году. По всей видимости, немногие русские офицеры имели возможность ознакомиться с этой информацией до 1854 года, когда сам Липранди использовал данные лексикона для составления тематически организованного обзора Европейской Турции, который будет проанализирован ниже. Тем не менее краткое рассмотрение одной из статей «Словоистолкователя» позволяет составить представление об уровне знаний русских офицеров 1830‑х годов о балканском регионе.

В своем описании второй столицы Османской империи Липранди использовал «Записки о городах Забалканских» (1830) Энегольма[328]. К его заметкам относительно моральных качеств турок, греков и болгар Липранди добавил свои собственные наблюдения о межэтнических отношениях в Европейской Турции[329]. Если критические отзывы Энегольма о моральных качествах современных ему греков основывались на сопоставлении их с героями классической древности, то Липранди обращал внимание на угнетение греками своих славянских единоверцев. Как он считал, «греки сих мест смирились перед турками» и не только «переносят с покорностью, более прочих, все их притязания», но и «изъявляют преданность свою разными доносами на единоверцев своих славян». Следуя за османскими войсками в качестве переводчиков и лазутчиков, греки, по утверждению Липранди, «не упускают ни одного случая чтобы отягчать еще большим ярмом славянские племена». В свою очередь славяне «не терпят [греков] более чем самих турок, и приписывают им все бедствия их постигшие со времен населения их в местах сих еще во времена восточных императоров, кои неоднократно вероломно изменяли даваемое слово»[330].

Следующим вкладом Липранди в военную статистику Европейской Турции стало его «Обозрение пространства, служившего театром войны России с Турциею с 1806 по 1812 г.», составленное в 1841 году в качестве приложения к «Истории русско-турецкой войны» Михайловского-Данилевского. В нем Липранди отмечал, что татары и турки численно преобладают в Добрудже и Делиормане, которые составляют соответственно восточную и центральную части описываемого региона. Липранди особо отмечал воинственных обитателей Делиорманского леса, в которых он признавал потомков полукочевых турок, переселенных из Анатолии первыми султанами[331]. По его мнению, «жители Делиормана отличаются от всех прочих своих соплеменников грубостью нравов, фанатизмом до неимоверной степени и вместе с тем считаются кровожадными и ужасными разбойниками»[332]. Хотя христиане численно преобладали в западной части обозреваемого пространства, наиболее западная его часть в окрестностях Видина также содержала немало мусульман, включая воинственных выходцев из восставшей Сербии[333].

Помимо главных османских крепостей, вся территория между Дунаем, Балканами и Черным морем была покрыта полевыми укреплениями (паланками) и башнями (куле), чьи небольшие гарнизоны, составленные из «более богатых и отважных» турок, «содержат в повиновении окрестных жителей»[334]. Липранди также отмечал, что значительное количество греков и армян негативным образом сказывалось на моральных качествах и политических пристрастиях болгар, проживавших в восточной и центральной частях описываемого пространства. Последние, по мнению Липранди, «заняли от них двуличность, корыстолюбие, вероломство» и «потеряли воинственный дух свой, все древние обычаи, и даже несколько и язык»[335]. Напротив, болгары западной части данного региона, проживавшие не смешиваясь с турками и греками, «сохранили воинственный дух свой», а также чистоту языка, простоту нравов и многие древние обычаи и песни о подвигах древних своих царей[336].

Ориентализм и оксидентализм

Попытка Липранди выступить в качестве военного ориенталиста не была успешной. Его описание Дунайской Болгарии было щедро вознаграждено царем, однако опубликовано лишь после начала Крымской войны, в 1854 году[337]. Судьба его «Словоистолкователя» оказалась еще более драматичной. По свидетельству самого Липранди, в 1832 году он подал почетному президенту недавно созданной Академии Генерального штаба великому князю Михаилу Павловичу записку под заглавием «Некоторые рассуждения о военной науке». Записка получила одобрение Николая I, который предложил Липранди заняться исследованием «характеристических свойств и политических мнений Турок». В 1834 году Липранди направил царю первую законченную часть своего «Словоистолкователя» через посредство военного министра А. И. Чернышева. Однако труд Липранди, по-видимому, не дошел до адресата, а был рассмотрен Военно-ученым комитетом Генерального штаба. В комитете отметили полезность сборника, однако покритиковали алфавитный, а не тематический принцип подачи материала и объявили автору, что он волен издать свой труд собственным иждивением, не предоставив на это никаких казенных средств[338].

Относительную неудачу «Словоистолкователя» можно объяснить сомнительным статусом Липранди как эксперта. Несмотря на боевой опыт в Европейской Турции и знание турецкого и других балканских языков, ему недоставало ученых регалий востоковеда. К 1830‑м годам в России уже существовало несколько востоковедческих центров, прежде всего в Петербургском и Казанском университетах, и то обстоятельство, что Липранди не являлся выпускником одного из них, говорило не в его пользу[339]. Не было у него и формального военного образования. Несмотря на то что Липранди с самого начала своей службы в 1807 году был штабным офицером, он в силу возраста не мог быть выпускником Московского или Петербургского училища колонновожатых, существовавших в 1816–1826 годах, или же Академии Генерального штаба, основанной в 1832 году. Этим Липранди отличался от более поздних российских военных ориенталистов, так называемых «восточников», которые обычно были выпускниками Академии и одновременно имели востоковедческое образование[340].

Другая причина неудачи Липранди как военного ориенталиста была связана с главным предметом его познаний. В первой половине XIX века для русских военных было вполне привычно использовать прилагательные «восточный», «экзотический» или «азиатский» в отношении и турецкого войска, и населения Балкан, будь то мусульманского или христианского[341]. В этом смысле русские мемуары и дневники «турецких кампаний» являют собой пример ориентализма как стиля мышления, основанного на наборе смысловых противопоставлений между Западом и Востоком[342]. Однако в более широком контексте XIX столетия российские репрезентации «Турции в Европе» претерпели определенные изменения, в результате чего они стали отличаться от российских представлений об азиатской части Османской империи и о Востоке в целом.

Корень этих отличий можно увидеть к принадлежавшем барону де Тотту известном сравнении Османской империи с войском, стоящим лагерем в Европе, чьи командующие и солдаты по прошествии столетий после падения Константинополя все еще смотрят на территорию и проживающее на ней население как на завоеванные. Метафора де Тотта носила несомненно ориенталистский характер в отношении османских мусульман, выступавших в ней в качестве чуждых Европе азиатов, которых необходимо изгнать. О популярности такого взгляда в России свидетельствовал «Греческий проект» Екатерины II, который имел ту же цель – изгнать османов в Азию и восстановить Греческую империю на берегах Босфора[343]. В то же время репрезентация османов как чуждых завоевателей предполагала, что европейские области Османской империи не являются азиатскими, по крайней мере потенциально, и потому подлежат возвращению в лоно «цивилизации».

Позднее неудача «цивилизаторской миссии» – австрийской, российской или западноевропейской – способствовала возникновению дискурса «балканизма», который акцентировал отсталость региона и врожденную склонность его обитателей к насилию[344]. Однако прежде чем это произошло, российские репрезентации «Турции в Европе» были подобны западноевропейским репрезентациям Восточной Европы XVIII столетия, проанализированным Ларри Вульфом, и были дискурсом о переходе: как (в географическом смысле) переходном пространстве между Западом и Востоком, так и (в историческом смысле) переходе от восточного прошлого к европейскому будущему[345]. Наглядным подтверждением этого исторического перехода служило превращение отдельных частей Турции в Европе в независимые государства (Греческое королевство) или хотя бы в княжества, обладавшие широкой автономией от Порты (Молдавия, Валахия, Сербия).

Европеизирующие реформы османских султанов также способствовали представлению о том, что исконно восточная Турция либо исчезала, либо превращалась в нечто иное. И хотя российские современники Танзимата, как правило, сомневались в успехе этой попытки спасти Османскую империю, они тем не менее отмечали материальные перемены, происходившие в османском обществе в середине XIX столетия, когда европейские моды и товары начали постепенно вытеснять аутентичные восточные одежды и предметы быта[346]. Сходным образом усилия османских правителей этого периода по созданию армии европейского образца, сколь случайными и недолговечными ни казались бы поначалу их плоды, в конце концов преобразовали традиционную османскую военную организацию, изначально представлявшуюся русским офицерам несомненно азиатской[347].

Липранди не уделял много внимания Танзимату и предшествовавшим ему реформам Селима III и Махмуда II – его интересовала не столько политика центральных властей, сколько ситуация на местах. По этой причине созданная им картина Османской империи и османского способа ведения войны не вполне учитывала те изменения, которые происходили в середине XIX века. В этом смысле военно-статистические описания Липранди демонстрируют общую тенденцию ориенталистской литературы представлять Восток как застывший во времени, закосневший, стагнирующий или даже находящийся в упадке[348]. Однако это игнорирование изменений означало, что составленные Липранди описания Османской империи и ее военной организации были изначально устаревшими, и дальнейший ход Танзимата только усугублял этот недостаток. Это обстоятельство объясняет, почему Липранди как эксперт по Европейской Турции не пользовался большим спросом у российских стратегов и командующих[349].

В то же время военно-статистические труды Липранди позволяют понять ментальность русского офицера Николаевской эпохи. В частности, они свидетельствуют о том, что ориентализирующие репрезентации Османской Турции сочетались у образованной части российского общества со все более критическим взглядом на Европу. Жаркие дебаты вокруг знаменитого труда Эдварда Саида относительно западных представлений о Востоке спровоцировали среди прочего и исследование «оксидентализма» в смысле совокупности негативных образов Запада, созданных представителями незападных обществ[350]. Немалое количество таких текстов можно найти и в русской литературе, наиболее ранние из которых относятся к концу XVIII века, то есть периоду, когда русская галломания достигла своего апогея[351]. Это критическое отношение к Западу развивалось по нарастающей после 1815 года и в особенности в десятилетия, предшествовавшие Крымской войне.

В каком-то смысле призрак Крымской войны появился уже в начале 1830‑х годов в контексте новой революционной волны в Европе. Июльская революция 1830 года во Франции, вскоре спровоцировавшая революционные события в соседней Бельгии, отозвалась эхом и в Ноябрьском восстании в Польше в конце того же года. В результате Старый континент разделился идеологически на «Европу двух», состоявшую из парламентских монархий со все более либеральным гражданским обществом, и «Европу трех», состоявшую из все еще неограниченных монархий Австрии, Пруссии и России[352]. Всплеск русофобии в Великобритании и Франции, спровоцированный Польским восстанием и его подавлением, вызвал в свою очередь националистическую реакцию в России, масштаб которой невозможно объяснить только антипольскими страстями[353]. В конце концов, «клеветниками России», на которых обрушился Пушкин в своем знаменитом стихотворении, были не восставшие поляки, а либеральные депутаты французского Национального собрания, призывавшие вмешаться в конфликт царя с польскими инсургентами[354]. Как близкий знакомец Пушкина во время его бессарабской ссылки в начале 1820‑х годов, Липранди не мог не знать этого нашумевшего стихотворения и наверняка разделял чувства, выраженные в нем поэтом.

У читателя может возникнуть соблазн видеть в умственном настроении русского общества 1830‑х и 1840‑х годов результат националистического ресентимента, который якобы был присущ элитам более или менее «отсталых» обществ к востоку от Рейна, если не от Ламанша[355]. Признавая превосходство материальной цивилизации Западной Европы, немецкие авторы конца XVIII – начала XIX века известным образом противопоставили ей высокие духовные качества немцев и тем самым первыми использовали интеллектуальный прием, который будут применять многие восточноевропейские националисты[356]. Эту же мысль можно найти и у русских панславистов, и у более поздних русских националистов. Однако было бы ошибкой приписывать такое отношение русским офицерам поколения Липранди, чей недавний боевой опыт скорее мог убедить их в материальном, то есть военном, превосходстве России.

Николаевская эпоха часто рассматривается сквозь призму поражения в Крымской войне и обнаруженного им растущего технологического отставания все еще доиндустриальной России от промышленных стран Западной Европы. Однако объективная отсталость России вовсе необязательно была фактором сознания российских элит 1830‑х и 1840‑х годов. Успешно отразив вторжение Наполеона в 1812 году и снова восторжествовав над османами и поляками в 1829–1831 годах, русские офицеры и образованные подданные царя в целом имели некоторые основания смотреть с оптимизмом на нынешнее состояние и будущее России, особенно когда они сравнивали ее с находящейся в глубоком кризисе Османской империей или же с Европой, потрясаемой революциями начала 1820‑х, начала 1830‑х или конца 1840‑х годов[357]. В той степени, в какой Европа представлялась источником опасности в сознании русских военных Николаевской эпохи, опасность эта ассоциировалась не столько с военной угрозой, сколько с подрывными революционными веяниями, исходившими из западноевропейских столиц.

Сочинения Липранди 1830‑х, 1840‑х и начала 1850‑х годов несомненно свидетельствуют об этой озабоченности подрывными революционными влияниями. После роспуска партизанского отряда в конце 1829 года Липранди несколько лет оставался на военной службе в качестве агента П. Д. Киселева. В октябре 1829 года последний был назначен главой временной русской администрации в Молдавии и Валахии с задачей надзора за разработкой и принятием органических регламентов этих княжеств и осуществления широкомасштабной реформы местного управления[358]. Донесения Липранди помогали Киселеву справляться со значительной оппозицией со стороны молдавских бояр, некоторые из которых находились под влиянием Июльской революции 1830 года во Франции и Ноябрьского восстания в Польше[359]. После выхода в отставку в 1832 году Липранди продолжал наблюдать за положением в княжествах, которые после окончания миссии Киселева и вывода русских войск в 1834 году превратились в объекты подрывного влияния со стороны западноевропейских консулов и путешественников[360].

Одним из агентов этого подрывного влияния был Сен-Марк Жирарден, профессор литературы Сорбоннского университета, которого Липранди встретил в Молдавии в 1836 году[361]. Липранди полагал, что Жирарден оказывал вредное влияние на молодое поколение в княжествах (в частности, «посеял в Княжествах мысль о возможности приобрести самостоятельность образованием Дакийского царства») и тем самым «увлек их к утопии»[362]. В своем «Путешествии по Дунаю в Константинополь» (1836), выдержки из которого Липранди собственноручно переписывал из «Журналь де деба», французский автор настаивал на «заинтересованности всей Европы в том, чтобы молодые народы Сербии, Валахии и Молдавии родились для цивилизации» и составили «часть политического равновесия Европы». «Не так давно, – писал Жирарден, – Суворов, один из смелых и диких гениев, истинное дитя старой России, в своих кампаниях против Франции задумал направить на Италию население Болгарии, Боснии, Сербии и Иллирии, дабы обрушить на Францию все эти орды славян, послушных приказам генерала-славянина». По мнению Жирардена, в 1798 году это было вполне возможно, поскольку «престиж русского имени громко отзывался в сердцах населения этих стран. Сегодня такое уже менее вероятно и станет вовсе невозможным, когда цивилизация и коммерция обратят эти народы к духу Западной Европы»[363].

События 1848 года подтвердили прогноз Жирардена и продемонстрировали, что в своем политическом и идеологическом развитии княжества действительно синхронизировались с Западной Европой. Спустя три месяца после начала революции во Франции и Германии получившая французское образование валашская молодежь свергла лояльного России господаря Георге Бибеску, провозгласила принцип национального самоопределения румын, проживавших в Австрийской, Османской и Российской империях, и отвергла протекторат России в Дунайских княжествах, формализованный Адрианопольским миром 1829 года. Незадолго до того, как османские войска по предложению Николая I заняли Бухарест, валашские революционеры сожгли Органический регламент, чем не оставили никаких сомнений относительно их антироссийских настроений[364]. К этому времени, однако, Липранди уже вовсю боролся с революционными идеями в самой России. После почти десятилетия в отставке он вернулся на службу в качестве чиновника Министерства внутренних дел. Его главным достижением в качестве государственного шпиона было раскрытие заговора петрашевцев в 1849 году, который едва не стоил жизни молодому Достоевскому и еще десятку других русских последователей Шарля Фурье[365].

Липранди был совершенно согласен с Жирарденом относительно значения борьбы между Россией и Западной Европой за умы балканских народов, как понимал он и то, что религиозные и языковые связи были единственным орудием России в этой борьбе. Хотя панславистские идеи впервые появляются в России уже в конце XVIII века, в 1830‑е и 1840‑е годы они еще не составляли стройной идеологии[366]. Более того, славянское измерение «Весны народов», а именно Первый славянский конгресс в Праге, собравшийся в июне 1848 года, сделал панславизм весьма сомнительным в глазах Николая I. По этой причине российские чиновники могли высказывать свои панславистские пристрастия лишь частным образом, как, например, профессор Московского университета М. И. Погодин в письме к цесаревичу Александру Николаевичу, или же инкогнито, как это сделал служивший по дипломатической линии Федор Тютчев в серии публикаций на французском языке во «Франкфуртер альгемайне цайтунг»[367]. Тем не менее растущая популярность этих идей в русском обществе накануне Крымской войны несомненна, как несомненен и интерес образованной публики к южным славянам.

Как и панславистские идеи, описания южных славян не были новостью в России середины XIX века[368]. Тем не менее война 1828–1829 годов и первый переход русской армии через Балканы представляли собой новую страницу в истории открытия Балкан русским обществом, поскольку способствовали переносу внимания российских авторов с тех народов, что проживали на окраинах Балканского полуострова, на тех, что проживали в его малодоступной центральной части. Таким образом, первоначальный интерес образованных россиян к сербам и черногорцам дополнился более пристальным вниманием к болгарам[369]. И в то время как ранняя история болгар и болгарско-русских связей привлекла внимание таких авторов, как Ю. И. Венелин и А. Ф. Вельтман, именно Липранди первым настаивал на важности болгарского населения центральной части Балкан с военно-стратегической точки зрения[370].

Липранди и Крымская война

После начала Крымской войны Липранди предпринял последнюю и наиболее серьезную попытку предоставить свои знания о Европейской Турции в распоряжение российского командования. В январе 1854 года он составил конфиденциальную рукопись, содержавшую обзор предполагаемого театра военных действий, военно-статистические и этнографические описания различных областей Европейской Турции, а также ряд стратегических, тактических и логистических рекомендаций. Разделенный на двенадцать глав, труд этот вобрал в себя отдельные части «Словоистолкователя», а также различных записок, написанных Липранди в конце 1820‑х – начале 1830‑х годов. Как и в случае со «Словоистолкователем», Липранди полагал содержащуюся в этом обзоре информацию конфиденциальной и лишь десятилетия спустя счел возможным опубликовать свой труд по частям в виде серии военных, исторических, статистических и этнографических заметок.

Части 1, 5 и 6 этой рукописи были посвящены климату и болезням, встречающимся в пространстве потенциального театра военных действий, указывали на особенно нездоровые местности и описывали гигиенические меры, которые могли помочь справиться с этими вызовами. Части 2 и 3 описывали особенности османского способа ведения войны и отмечали важность использования партизанских отрядов[371]. Часть 4 настаивала на необходимости систематического сбора военно-стратегической информации о Европейской Турции и отмечала практическую трудность такого предприятия. Часть 7 содержала обзор средств, на которые могла рассчитывать русская армия в этих местностях[372]. Часть 9 подчеркивала важность сбора разведывательной информации на обоих берегах Дуная посредством специально организованной для этого тайной полицейской службы[373]. Часть 10 содержала обзор театра военных действий и возможной поддержки, которую русская армия могла встретить в Болгарии[374]. Часть 11 более подробным образом рассматривала «средства, которые наша армия может найти в Болгарии, при соблюдении местных условий»[375]. Часть 12 содержала заметки Липранди о военных коммуникациях, госпиталях и транспортных средствах[376].

Наиболее интересной была часть 8, озаглавленная «Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи». «Очерк» составлял наибольшую часть рукописи и в свою очередь разделялся на части, посвященные Дунайским княжествам, Боснии, Албании, Румелии, Фессалии, Македонии и Болгарии[377]. Наиболее подробным был обзор Болгарии, содержавший немало информации о межрелигиозных отношениях в пространстве предполагаемого театра военных действий. Он начинался с обзора «географической Болгарии», определявшейся на всех современных Липранди европейских и российских картах как территория между Дунаем, Черным морем, Балканскими горами и рекой Тимок, составлявшей восточную границу Сербии. Несмотря на свое название, страна эта была болгарской лишь отчасти: в ней жило немалое количество турок и татар наряду с русскими и украинскими казаками, греками, евреями, армянами, цыганами и румынами. По оценке Липранди, местные мусульмане почти равнялись по численности христианам, и даже если болгарское население несколько преобладало, оно «всегда будет в зависимости от Турков, потому что магометанское население все вооруженное, сосредоточено в массы» и составляет две трети городских жителей[378]. Более того, все христиане-неболгары, за возможным исключением румын, были заинтересованы в сохранении османского господства и потому, весьма вероятно, должны были принять сторону турок в случае войны. Липранди полагал, что благодаря этим обстоятельствам Дунайская Болгария «может уподобиться пространной укрепленной казарме», в которой мусульмане, пускай и несколько уступавшие по численности христианам, занимали господствующие позиции, поскольку были вооружены, сконцентрированы в городах или стратегически расположены в сельской местности[379].

Липранди не ограничивался описанием этнического или религиозного состава местного населения, но и обращал внимание на моральные качества и политические предпочтения различных групп. Он отмечал, что турки Дунайской Болгарии превосходили своих соплеменников в остальных частях Европейской Турции как численностью, так и воинственностью и систематически нарушали коммуникации русских войск во время войн 1806–1812 и 1828–1829 годов[380]. Сходным образом турецкие эмигранты из Сербии, осевшие вокруг Видина, отличались от остального мусульманского населения «зажиточностью, качеством вооружения и отвагой»[381]. Хотя видинские и делиорманские турки порой не признавали власть Порты, возможная выгода, которую могла извлечь вступающая в пределы Дунайской Болгарии армия из такой строптивости, не была сравнима с той опасностью, которую они могли составить для русских войск, находясь у них в тылу.

Как и в своем обозрении Дунайской Болгарии, составленном в 1841 году, Липранди отмечал, что значительное присутствие мусульман и других этнических групп негативным образом сказывалось на моральных качествах и политических настроениях дунайских болгар. Последние «большей частью напиваются допьяна, сварливы, ложны, всегда готовы к дерзкому неповиновению, к частному разбою, а не гайдучеству». Значительное присутствие мусульман оставляло дунайским болгарам гораздо меньше свободы вероисповедания, чем их единоверцам в других частях Европейской Турции. В то же время свобода торговли и относительно необременительные налоги примиряли дунайских болгар с несправедливостями османских аянов. Более того, разрушительные русско-турецкие войны, в ходе которых дунайским болгарам приходилось переселяться либо по приказу османских властей, либо по собственному почину, привели к тому, что «Болгаре этой Географической Болгарии не любят русских»[382].

Различие между «географической» и «этнографической» Болгарией составляло главную новизну «Краткого очерка» 1854 года в сравнении с современной Липранди географической литературой и даже его собственным описанием Дунайской Болгарии 1841 года. В то время как географическая Болгария была в некотором смысле неправильным названием, «этнографическая Болгария», располагавшаяся к югу от Балкан, была страной, которой недоставало настоящего имени. Липранди определял ее как перевернутый треугольник, основание которого составляли Тырново и София или даже Ниш, а вершина располагалась в районе Серреса в Македонии. По мнению Липранди, эта территория представляла собой «ядро народности [болгарской]», в котором болгары были в четыре раза многочисленнее своих соплеменников в Дунайской Болгарии, жили отдельно от турок и заставили их себя уважать посредством неоднократных восстаний. Турецкое население на этом пространстве, почти исключительно городское, не превышало 100 000 человек, в то время как «на западе и на юге встречаются целые округи, в которых редко можно встретить турка»[383].

В пределах «этнографической Болгарии» Липранди выделял Нагорную Болгарию с центром в Софии, Загорье с центром в Филиппополе и македонскую Болгарию с центром в Серресе[384]. Кроме того, значительное и часто преобладающее болгарское население проживало на южных склонах восточной части Балкан, в долине Марицы между Филиппополем и Адрианополем, а также к югу, в Македонии и Фессалии, где, по оценке Липранди, болгары были столь же многочисленны, как и греки. В результате Болгария представляется в описании Липранди в качестве растения, чьи ветви простираются к северу, югу и востоку от корня, находящегося в Нагорной Болгарии[385]. По его оценке, общее количество болгар превышало 5,5 миллиона и постоянно росло. Напротив, турецкое население постоянно сокращалось в результате внутреннего конфликта, охватившего Османскую империю в конце XVIII века, и постоянных эпидемий чумы, которая поражала османли гораздо чаще, чем их болгарских подданных[386].

Липранди утверждал, что, несмотря на пять столетий османского господства, население Нагорной Болгарии не утратило своих природных качеств и наслаждалось степенью свободы, которая была неизвестна другим христианам в Европейской Турции, включая и их соплеменников, проживавших вдоль Дуная к востоку. По мнению Липранди, эта свобода объяснялась ростом численности гайдуков, которые готовы были отомстить за обиды, нанесенные своим родственникам. В отличие от других авторов, которые ранее представляли гайдуков в качестве бесчеловечных бандитов, Липранди характеризовал их как защитников простого люда от всяческих несправедливостей со стороны турок или их греческих или армянских приспешников. Это качество отличало болгарских гайдуков от албанских, боснийских, сербских или греческих, которые, по мнению Липранди, мало чем отличались от бандитов с большой дороги[387]. Липранди полагал, что болгарских гайдуков было не менее 50 000, и называл их «народными представителями», составлявшими «вооруженную силу Болгарии, которая единственная могла быть использована для того, чтобы возбудить сочувствие и соединить народ»[388].

В то же время Липранди не преувеличивал готовность болгар к народному восстанию и отмечал, что «возбудить в Болгарах общее чувство к народности довольно трудно». В силу различия интересов болгар разных областей общим для них были лишь привязанность к семейной жизни, к хлебопашеству, к садоводству, к скотоводству и другим мирным занятиям[389]. Хотя в окрестностях Ниша, Софии и Филиппополя случались массовые восстания населения, эти движения были не столько свидетельством национального самосознания, сколько результатом сербских провокаций и угнетения со стороны местных пашей. За исключением нескольких известных гайдуков, болгары оставались пассивными наблюдателями национально-освободительной борьбы сербов и греков, в то время как быстро подавленное восстание в Тырново в 1838 году, возмущение в Шар-киой в 1839 году и Нишское восстание 1841 года оставались местными движениями против грабительства пашей, чьи участники провозглашали верность султану, «не помышляя об избавлении себя от ига иноверных»[390].

Липранди связывал зарождение национального чувства среди болгар с изменениями в их церковной организации, которая на протяжении столетий оставалась под контролем греков-фанариотов[391]. Грубые и невежественные болгарские приходские священники, зависимые от греческого епископата, не только не способствовали развитию национального сознания у своих прихожан, но, напротив, подавляли всякие поползновения к независимости[392]. Гораздо более положительно Липранди оценивал распространение народных школ, первая из которых была основана в Габрово в 1834 году болгарскими выходцами из России Н. С. Палаузовым и В. Е. Априловым. Однако вопрос о направленности образовательной политики оставался открытым в условиях борьбы русского, австрийского и западноевропейского влияний в болгарских землях. Хотя и Россия, и Австрия способствовали укреплению монархических идей среди болгар, последняя стремилась распространить католицизм, продолжая в этом смысле более ранние усилия папства, результатом которых стало значительное католическое население Пострумского округа[393].

Липранди также упоминал «утопические теории», распространявшиеся среди болгар французскими авторами Жирарденом, Ламартином, Бланки и Сиприеном Робером, а также проекты болгарской автономии наподобие Сербии и Дунайских княжеств, популярности которых способствовали британские авторы и путешественники Дэвид Уркварт, Адольф Слейд, Джеймс Генри Скен и Джейн Уэбб Лаудон. Он также отметил поездку чиновников французского посольства в Константинополе Эжена Лонжевиля и Жюля Бертеми в восточные области Болгарии, а также визиты их британских коллег в юго-западную Болгарию в 1853 году[394]. По мнению Липранди, «западная пропаганда» стремилась «рассорить [болгарский народ] с главой семейства» (то есть с русскими) и «ввергнуть его в хаос политических волнений»[395].

Хотя, по мнению Липранди, Забалканская Болгария должна была играть главную роль в любых попытках России организовать «малую войну» в Европейской Турции, другие ее области также представляли определенный интерес. Большинство образованных современников Липранди в России наверняка подумали бы в этом отношении о Сербии, памятуя о Первом сербском восстании 1804–1813 годов под предводительством Карагеоргия, совпавшем по времени с Русско-турецкой войной 1806–1812 годов и сопровождавшемся совместными боевыми действиями русских войск и сербских повстанцев. Напротив, Липранди не видел в Сербии большого потенциала антиосманской борьбы. Он отмечал, что Сербия изменилась со времен Карагеоргия, когда она была наполнена гайдуками – бывшими лучшими сербскими воеводами. Окруженная в былые времена непроходимыми лесами, Сербия ныне стала более доступной благодаря новым дорогам и мостам, а сами сербы отвыкли от ратных дел и превратились в более или менее зажиточных крестьян, так что ныне борьба их «состоит только во взаимных происках скупщин»[396].

Гораздо больший потенциал антиосманской борьбы наблюдался, по мнению Липранди, в Боснии и Албании. Хотя население Боснии разделялось на постепенно сокращающееся православное большинство, а также католиков и мусульман, число которых росло, Липранди утверждал, что последние обратились в свое время в ислам для сохранения своих владений, а не из истинных религиозных чувств. Сменившие веру сохранили свои православные имена и связи с православными родственниками, а также продолжили почитать православных святых. Соответственно, мусульмане других областей Турции видели в своих боснийских единоверцах «раскольников или еретиков», которые «не соблюдают многих даже основных правил их Исповедания»[397]. Более густонаселенная, чем Сербия, и покрытая замками, паланками и сторожевыми башнями Босния представляла собой большое препятствие на пути не только австрийцев и венгров, но и самого османского правительства, которое «до сих пор не имеет над страной безусловного владычества»[398].

В подтверждение своих слов Липранди привел трудности, с которыми столкнулся Махмуд II в попытке заставить жителей Сараево признать нового губернатора, предшественника которого жители города изгнали несколько десятилетий назад. Превосходившие все остальные области по числу янычар, боснийцы были не в восторге от уничтожения султаном янычарского корпуса в 1826 году и, как следствие, практически не участвовали в войне с Россией в 1828–1829 годах[399]. И хотя не менее 100 000 отважных, храбрых и славолюбивых боснийцев готовы были сражаться на своей земле, для войны в Болгарии или Румелии Портой могли быть мобилизованы всего 10 000 боснийских всадников, «которые при первом удобном случае все разбегутся»[400]. В то же время некоторые боснийцы, как православные, так и мусульмане, вступили в партизанский отряд Липранди в 1829 году, и это позволяло ему заключить, что «из всех областей Турецкой империи, населенной турками, конечно только Боснию можно легко подвигнуть не только отказаться присоединить свои силы к Турецким, но и расположить даже действовать прямо против Порты». Липранди утверждал, что боснийцы «легко отстанут от Порты», «если обещано будет утверждение за ними прав, которые они не перестают с оружием в руках отстаивать у Султана». В то же время Липранди предупреждал против использования греков и сербов для влияния на боснийцев, поскольку последние относились к ним с ненавистью и недоверием[401].

Липранди находил возможным добиться такого же эффекта и в Албании, однако с большими усилиями. Хотя многие албанцы были мусульманами, Липранди также объяснял их обращение в ислам материальными соображениями (сохранение своих земельных владений и освобождение от ряда налогов), а также «врожденн[ой] жажд[ой] Албанцев к угнетению соседей»[402]. Представлявшиеся еретиками более ортодоксальным последователям ислама, албанцы-мусульмане (как сунниты, так и шииты) разделяли со своими православными и католическими соплеменниками сильную ненависть к туркам[403]. Липранди также отмечал, что албанцы всех вероисповеданий готовы сражаться со своими единоверцами под командованием неверных, потому что испокон веков были нацией наемников[404]. Как и в случае с Боснией, власть Порты в Албании была весьма ограниченной и распространялась только на долины, в то время как албанцы, живущие в горах, «и поныне ведут, так сказать, постоянную войну с Турками» и служат в войсках пашей «более как вольные наемники, нежели как подданные»[405]. Липранди также отмечал, что, подобно боснийцам, албанцы в большинстве своем не принимали участие в войне 1828–1829 годов[406].

Липранди признавал, что владение Ионическими островами предоставляло Великобритании возможность мобилизовать албанцев на войну с Россией. В то же время, «если бы греки зашевелились», отмечал Липранди, «албанцы, ныне находящиеся при османской армии на Дунае и в Болгарии, поспешат к себе домой», дабы сразиться с ними (как это неоднократно происходило в прошлом), так что никто не в силах был бы удержать их[407]. Возможности же других держав манипулировать албанцами были еще более ограниченны. Липранди отмечал неудачную попытку наполеоновских властей в Иллирии влиять на албанцев-католиков из северной части Албании, а также прекращение какого-либо французского влияния в южной ее части после гибели Али-паши Янинского[408]. Австрийские же усилия в этом направлении были еще менее успешными. Липранди указывал на то, что южнославянские и турецкие названия австрийцев были ругательствами, и был убежден, что попытка занять Албанию имела бы гибельные последствия для австрийской армии. Он полагал, что Россия могла бы способствовать такому результату «влиянием на некоторых известных лиц в стране»[409].

Липранди объяснял неудачу Георгия Кастриоти и Али-паши Янинского в деле обретения Албанией независимости недостатком поддержки со стороны православных албанцев, которых он ошибочно полагал более многочисленными, чем их католические или мусульманские соплеменники. Липранди также считал албанцев славянами и утверждал, что для достижения своей цели вековая борьба албанцев за независимость требовала пробуждения «Славянства и Православия», находившихся до сих пор «в дремотном состоянии». Будучи запущены, «эти два сильнейшие двигатели страны» позволили бы преодолеть разделение умов албанцев, которое производила «коварная политика Пап, Венеции, Неаполя, Австрии, Франции и Англии», помогли бы слить две Албании в одну. Поддержанная боснийскими ускоками, болгарскими гайдуками и фессалийскими клефтами, Албания, по утверждению Липранди, «войдет в состав Славянской Православной семьи»[410].

Обширный этнографический и военно-статистический обзор Европейской Турции сопровождал описание предполагаемого театра военных действий, поданное Липранди российскому главнокомандующему на Дунае М. Д. Горчакову в январе 1854 года. В следующей главе будет рассмотрено, насколько Липранди удалось повлиять на принятие решений. Здесь же необходимо отметить, что биография Липранди иллюстрирует взаимосвязь боевого опыта, полученного в ходе русско-турецких войн, с развитием систематических военно-статистических знаний. Липранди был одним из тех военных востоковедов, который приобрел свои экспертные знания посредством чтения всей доступной литературы и личного участия в разведывательной деятельности в Европейской Турции. Опыт создания отряда балканских христианских волонтеров и командования им стал основой его знаний об этом регионе, которыми он постарался поделиться в серии военно-статистических описаний и записок, предназначенных для формирования стратегии и определения образа действий русской армии в следующем столкновении с Османской империей.

Обзор христианских областей Европейской Турции, предоставленный Липранди в распоряжение российского командования в начале 1854 года, содержал гораздо более подробную информацию о численности, образе жизни, политических настроениях и военных качествах балканских народов, чем та, что была ему доступна во время войны 1828–1829 годов, не говоря уже о более ранних конфликтах. Немногие русские военные середины XIX века уделяли больше внимания роли населения в войне с Османской империей, чем это делал Липранди. И лишь единицы придавали больше значения партизанскому действию в вопросе об отношениях армии с местным населением, будь то мусульманским или христианским. В то же время для Липранди, как и для других русских военных наполеоновского или постнаполеоновского периода, партизанское действие не было тождественно «народной войне». В действительности Липранди рассматривал партизанское действие, основанное на надежном военно-статистическом знании региона, как способ предотвращения «народной войны» османских мусульман против русской армии. Принимая во внимание участие Липранди в политическом сыске, можно сказать, что партизанское действие представляло для него род полицейской операции, от которой во многом зависела победа в войне.

Убежденность Липранди в значимости военно-статистического исследования балканского населения и переосмысление им партизанского действия свидетельствуют о проблеме, с которой столкнулись российские военные в середине XIX века. Старорежимный образ войны, который не предполагал активного участия со стороны «народа», все более расходился с растущим осознанием того, насколько на самом деле важен мог быть «народ» в современной войне. Первая реакция консервативной военной элиты России на постепенно проступающие контуры войны будущего заключалась в поиске способов предотвращения «народной войны». Как выбор стратегии Николаем I и его полководцами в 1828–1829 годах, так и создание партизанского отряда под командованием Липранди для замирения Делиорманского леса летом и осенью 1829 года представляли собой конкретные проявления этого консервативного подхода. Однако то, что казалось возможным в конце 1820‑х годов, оказалось неосуществимым спустя четверть века, и это заставило самого консервативного из русских царей и его военных советников рассматривать радикально иные решения.

Глава IV

Россия и балканские народы во время Крымской войны

Противоречия, которые зримо и подспудно накапливались в отношениях между Россией и западноевропейскими державами с начала 1830‑х годов, выплеснулись в открытый вооруженный конфликт сторон – Крымскую войну[411]. После падения Адрианополя (август 1829 года) британский и французский послы в Константинополе могли лишь высказывать опасения, что Османская империя «перестанет существовать», если русская армия продолжит наступление на османскую столицу[412]. Прошло менее четырех лет, и Россия вновь застала Великобританию и другие европейские державы врасплох, когда российский Черноморский флот высадил десятитысячный русский корпус на берегах Босфора. Тем самым она откликнулась на направленную Махмудом II в последний момент просьбу о помощи в борьбе со своим непокорным египетским вассалом Мухаммедом Али, чья армия заняла Бурсу, предварительно разбив султанское войско в Сирии и Малой Азии. Временное преобладание России в Константинополе было закреплено Ункяр-Искелесийским договором 1833 года, по которому Порта на протяжении последующих восьми лет обязалась закрывать проливы для любой третьей стороны в случае ее войны c Россией.

Опасаясь русской угрозы своим сообщениям с Индией, британцы прилагали все усилия для того, чтобы подорвать влияние России в Константинополе, и во многом добились своей цели к концу 1830‑х годов, когда смерть Махмуда II и вступление на престол его юного сына Абдул-Меджида I привели к новому кризису в отношениях между Портой и Мухаммедом Али. В 1841 году Лондонская конвенция восстановила традиционную прерогативу османского правителя закрывать проливы для военных кораблей всех стран. Порта начала новый раунд европеизирующих реформ, получивших название Танзимат (или Реорганизация) при моральной поддержке Великобритании и Франции. Французская поддержка Мухаммеда Али против Порты, которая привела к дипломатической изоляции Парижа, сменилась в конце концов солидаризацией последнего с политической линией Лондона в Восточном вопросе, что соответствовало общему англо-французскому сближению, ставшему возможным после Июльской революции 1830 года.

В этом контексте разгорелся русско-французский конфликт вокруг Святых мест. Хотя к началу 1850‑х годов июльская монархия сменилась режимом Луи Бонапарта, племянник великого врага Великобритании был далек от того, чтобы возобновлять прежнюю борьбу. Стремление Луи Бонапарта заручиться голосами французских католиков для того, чтобы стать Наполеоном III, привело его к поддержке католических монахов в их столкновениях с православным греческим духовенством за контроль над Святыми местами. Анализируя эти претензии католиков и православных, поддержанные соответственно Францией и Россией, Порта в конце 1852 года приняла решение в пользу первых. Николай I отреагировал на это отправкой своего морского министра и личного друга А. С. Меньшикова с чрезвычайной миссией в Константинополь с задачей восстановить права православных единоверцев и вытребовать от Порты окончательную гарантию этих прав в виде конвенции. Меньшиков преуспел в отношении первого требования, но не сумел добиться выполнения второго. Поддержанная британским послом лордом Стрэтфордом де Рэдклифом, Порта отказалась подписывать конвенцию, которая означала бы официальное признание российского протектората над всем православным населением Османской империи. Последующее отбытие Меньшикова из Константинополя знаменовало официальный разрыв российско-османских отношений и сделало новую русско-османскую войну весьма вероятной.

3 июля 1853 года Николай I (см. ил. 4) дал своим войскам приказ занять Молдавию и Валахию в попытке заставить Порту принять те требования, которые он ранее озвучил через Меньшикова[413]. Однако к этому времени османское правительство уже привыкло к временным российским оккупациям Дунайских княжеств и в то же время могло надеяться на их возвращение под свой контроль после окончания конфликта, как и происходило после каждой предыдущей русско-турецкой войны. Вот почему вступление русских войск в Молдавию и Валахию было очевидно недостаточным для того, чтобы вынудить Порту к столь масштабной уступке, как признание российского протектората над всем православным населением Османской империи. Вместо этого занятие княжеств послужило сначала османам, а затем и правительствам Великобритании и Франции поводом для объявления войны России[414].

Как переговорная стратегия решение царя занять Молдавию и Валахию было, таким образом, совершенно провальным. Не было это решение удачным и с военно-стратегической точки зрения после начала в октябре 1853 года боевых действий между Россией и Османской империей. Связанные нежеланием Николая I провоцировать коллапс Османской империи, относительно немногочисленные русские войска, вступившие в княжества, занимали оборонительное положение вдоль нездорового болотистого левого берега Дуная до марта 1854 года. Безынициативность российского главнокомандующего М. Д. Горчакова и его подчиненных генералов привела к двум поражениям российских сил в сражениях с османами (при Олтенице и Четати), после чего русская армия наконец перешла Дунай и осадила Силистрию (однако так и не смогла взять эту крепость)[415].

Пассивность русской армии на Дунае контрастировала со смелым предприятием российского Черноморского флота под командованием адмирала П. С. Нахимова, который разгромил османскую эскадру в Синопском сражении в конце ноября 1853 года. Морская победа России подстегнула антироссийские настроения в Великобритании и Франции и в итоге подвигла правительства продолжить поддержку османов. После того как Николай I отверг англо-французское требование покинуть княжества, Лондон и Париж в марте 1854 года объявили войну России. Начавшийся как очередная русско-османская война, конфликт тем самым превратился в столкновение России с европейской коалицией, которое имело важные последствия для международных отношений в Европе[416]. Впервые в истории Восточного вопроса великие державы, конкурировавшие друг с другом за влияние в отчаянно отбивавшейся от их претензий Османской империи, принялись выяснять свои отношения на поле боя. Союз двух крупнейших христианских государств в защиту владений османского султана от посягательств со стороны русского царя резко контрастировал с англо-франко-русским дипломатическим вмешательством на стороне греков, которое имело место в 1820‑е годы.

Высадка франко-британских войск под Варной, а также австрийский ультиматум вынудили русскую армию снять осаду Силистрии в июне 1854 года и покинуть княжества к концу лета. В сентябре западные союзники подвергли бомбардировке Одессу, высадились у Евпатории, нанесли поражение русской армии под командованием Меньшикова в битве при Альме и осадили Севастополь – главную военно-морскую базу России на Черном море. Воспользовавшись медленным продвижением союзных войск после Альмы, русские защитники Севастополя сумели выстроить укрепления со стороны суши, заблокировали вход в севастопольскую гавань, затопив устаревшие парусные линейные корабли, и выдерживали осаду на протяжении последующих десяти месяцев, несмотря на массированные бомбардировки союзников. Их героическая оборона составляла контраст с нерешительными действиями основных русских сил под командованием Меньшикова, которые трижды безуспешно пытались прийти на помощь севастопольцам. Осада и взятие Севастополя в августе 1855 года сопровождались британскими бомбардировками других русских портов на Черном и Балтийском морях, а также на Тихом океане. Однако ни одна из них не имела решающего воздействия, и только угроза Австрии присоединиться к Западной коалиции заставила Санкт-Петербург начать мирные переговоры, которые завершились в Париже в марте 1856 года.

Крымская война была одним из первых глобальных военных конфликтов. Несмотря на то что Крымский полуостров вне всякого сомнения был ее главным театром, боевые действия велись и на Балтике, и в Арктике, и на Тихом океане, не говоря уже о привычном Закавказском фронте, на котором ситуация для русской армии сложилась наиболее удачным образом. Крымская война была первой современной войной: она ознаменовала конец эпохи парусного флота, продемонстрировала превосходство нарезного французского и британского оружия над гладкоствольными русскими мушкетами, а также была первым конфликтом, где использовались новые информационные технологии – фотография и телеграф[417]. Однако для задач дальнейшего исследования наибольший интерес представляет начальная стадия Крымской войны, а именно Дунайская кампания 1853–1854 годов и, в частности, место балканского населения в военных планах Николая I и его полководцев. Ниже рассматриваются взгляд царя на Османскую империю накануне войны, его растущий интерес к проектам мобилизации православного населения Балкан, а также нерешительные попытки воплотить эти проекты в жизнь зимой и весной 1853 и 1854 годов.

Донесения русских военных агентов в Константинополе накануне войны

На избрание Николаем I агрессивной стратегии в отношении Османской империи повлияли донесения его военных агентов в Константинополе. Оценка последними османского военного потенциала претерпела определенные изменения со времен миссии Берга в 1826–1827 годах. Несмотря на свою критику реформ Махмуда II, Берг не исключал вероятности, пусть и малой, успешной военной модернизации Турции. То же самое касалось и тех агентов Николая I, которые посещали Константинополь в контексте русско-османского сближения в начале 1830‑х годов. Во время противостояния Махмуда II со своим египетским вассалом Мухаммедом Али царь позиционировал себя в качестве спасителя Османской империи, а его военный посланник Н. Н. Муравьев (Карский) наслаждался сознанием того, что он представляет собой образец для подражания для османских офицеров[418]. Однако смерть Махмуда II и начало Танзимата с восшествием на престол гораздо менее харизматичного сына Махмуда II Абдул-Меджида I сделали Великобританию и Францию, а не Россию моделью для османских военных реформ. Переориентация Турции на западноевропейские парламентские монархии проявилась среди прочего в решении Порты предоставить убежище польским и венгерским политическим эмигрантам в 1840‑е годы[419]. Ввиду усилий Николая I подавить революционные движения в Восточной Европе такая политика османского правительства не могла не усугубить негативное отношение царских военных агентов к османским реформам, которые находили активную поддержку у британских и французских дипломатов и публицистов.

Со временем изначальный интерес российских комментаторов к личности султана и действиям османского правительства сменился большим вниманием к настроениям османских подданных. Особенно примечательным был интерес николаевских агентов к мусульманскому населению Турции. Накануне Русско-турецкой войны 1828–1829 годов Берг информировал царя об обескураживающем воздействии на румелийских мусульман новости об уничтожении Махмудом II янычарского корпуса. Эту тему подхватил М. П. Вронченко в своем «Обозрении Малой Азии в нынешнем ее состоянии» (1839–1840). Вронченко отмечал, что жители «потеряли, в Янычарах, свою опору против произвола частных Правителей, а на место ея не приобрели еще другой, которую долженствовало бы составить правосудие и попечительность верховнаго Правительства»[420].

Армия европейского образца, создававшаяся Махмудом II и Абдул-Меджидом I взамен традиционной османской военной организации, также не была популярна среди османских мусульман. Российские военные агенты в Константинополе в конце 1840‑х и начале 1850‑х годов подчеркивали прежде всего непопулярность воинских наборов. Так, автор военного обозрения Османской империи, составленного в 1847 году, признавал европейское влияние за новой системой военной организации, предполагавшей пятилетнюю срочную службу для всех годных к ней мусульман, после чего они составляли резерв (redif), который мог быть мобилизован во время войны[421]. Однако, если верить автору обозрения, сходство между новым османским ополчением и военными резервами европейских стран оставалось поверхностным:

Нельзя представить себе, чтоб когда-нибудь полудикий курд, бедуин, туркмен или необузданный албанец и босняк сделались истинными солдатами в европейском смысле слова, или могли быть сравняемы с прусским ландсвером. Для этого первое условие состоит в том, чтоб в массе народа развито было чувство дома и привязанности к отечеству и престолу; без этого всякое народное ополчение будет нестройною толпою, которую трудно будет даже удержать в повиновении. Чтобы Турция когда-нибудь достигла этого условия, должен бы совершиться в самом народе совершенный переворот нравственный и гражданский[422].

По мнению автора обозрения, в Османской империи «целые племена состоят из вооруженных воинов, всегда готовых к бою и страстных к войне». Помимо упомянутых выше народностей, автор относил к этой категории сербов, бедуинов, лазов, друзов и маронитов. В то же время он подчеркивал, что воинственный дух и национальный характер не делали это население годным к службе в регулярной армии. В то время как боснийцы, туркмены и арнауты «служат туркам только как войска наемные», остальные «дерутся упорно только на своих собственных землях, защищая свою независимость, или под влиянием врожденной народной вражды» и с гораздо большей вероятностью обратятся против османов, чем поддержат их. Опыт предыдущих столкновений с Россией демонстрировал, что османское правительство не может рассчитывать на содействие болгар на европейском театре боевых действий или армян на азиатском[423]. Соответственно, военные резервы, которыми располагало османское правительство, ограничивались природными турками. И хотя российские военные агенты признавали годность турок к воинской службе, а также их выносливость и храбрость, они утверждали, что последняя «не есть мужество, внушаемое чувством чести и долга; это более неистовство фанатизма, проистекающее от веры в предопределение (фанатизма)», а потому турки с большой долей вероятности обратятся в бегство в случае, если их первый натиск окажется неудачным[424].

Российский военный агент в Константинополе К. И. Остен-Сакен в начале 1850‑х годов продолжил этот критический анализ османской военной организации и отношения к ней османского населения. По мнению Остен-Сакена, общее состояние турецкой армии отражало «ложное направление последних преобразований султана Махмуда», в результате которого «строгие правила Исламизма перешли к самому отвратительному пьянству и безобразной безнравственности»[425]. Как и Берг за четверть века до него, Остен-Сакен считал, что уничтожение янычарского корпуса лишило османское государство исконного источника своей мощи. В отличие от Берга, у Остен-Сакена не было сомнений относительно конечного фиаско, которое потерпят османские правители в своих попытках заменить традиционную военную организацию новой европейской. Если в столице усилия западных военных советников способствовали приданию османской армии более или менее регулярного характера, в азиатских областях полки усваивали от проходивших ранее службу в столице лишь некоторые элементы строевого устава и маршевого шага. Неспособные справиться даже с небольшим регулярным корпусом, азиатские войска султана, по словам Остен-Сакена, представляли «беспорядочные и негодные полки бродяг и с самым дурным направлением воли. Знание военного дела заменяется смешным подражанием европейской одежде»[426].

Русский военный агент подчеркивал, что набор в новые регулярные войска тяжелым бременем лег на мусульманское население империи. Он вынудил их оставить «спокойную и беспечную жизнь, оставить свои привычки, включая главное удовольствие – полное бездействие – ради тягот военной службы»[427]. Как считал Остен-Сакен, людей отталкивала жизнь в бараках, европейская военная муштра и грубое обращение с солдатами в полках, расположенных вдали от столицы. Он утверждал, что военный набор натолкнулся на сопротивление во всех частях империи, где проводился, и отмечал восстания мусульманского населения Боснии и Герцеговины, а также трудности введения воинской повинности в Сирии.

Ситуация усугублялась слабостью демографической базы. Русский военный агент ставил под сомнение достоверность официальной османской статистики, согласно которой население Османской империи насчитывало 35,2 миллиона человек, и предполагал, что реальная цифра могла составлять всего 18 миллионов, из которых лишь половина были мусульмане[428]. Поскольку число набиравшихся на военную службу в Румелии год от года сокращалось, Остен-Сакен оценивал реальную численность османских резервов (redif) всего в 50 000 человек вместо официальной цифры в 140 000[429]. Единственным способом исправить ситуацию было распространение военной обязанности на христиан, возможность которого османское правительство неоднократно рассматривало. Однако это означало освобождение христиан от подушного налога (harac), основного источника поступлений в казну, чего не позволяло состояние османских финансов. И это обстоятельство было не единственной причиной неготовности правительства включить христиан в состав армии. По словам Остен-Сакена, «мусульманский фанатизм не потерпит, чтобы турки и райи были на равных и служили вместе, чтобы они размещались в одних казармах, и чтобы христиан продвигали по службе наравне с турками и [чтобы они] командовали последними»[430].

Остен-Сакен утверждал, что военная мощь Османской империи не имеет ничего общего с усилиями султанов создать армию европейского образца. В той степени, в какой османская Турция все еще представляла собой силу, с которой необходимо было считаться, она состояла исключительно «в богатых средствах края, остатках прежней воинственности и возможности народных ополчений»[431]. По словам русского агента, население Османской империи состояло из «способных к войне» людей, однако политика правительства совершенно их оттолкнула. В случае новой войны для России было очень важно сыграть на настроениях османских мусульман. Остен-Сакен полагал, что последние знали «по слухам о хорошем обхождении русских в чужой земле в 1829 году», так что к концу войны не только христиане, но и мусульмане были «расположены» по отношению к русским[432]. Военный агент даже утверждал, что неоднократно слышал в частных разговорах пожелания поскорее перейти под власть «московской райи», прежде чем османское правительство окончательно их ограбит. Несколько более реалистичным выглядит совет Остен-Сакена обратить особое внимание на многочисленное кочевое население Азиатской Турции, которое в силу своей привычки бунтовать против Порты могло предоставить русской армии продовольствие, которое «явится там, где его и не ожидают»[433].

В сравнении с донесениями Берга второй половины 1820‑х годов доклады Остен-Сакена свидетельствуют о существенном изменении восприятия Османской империи российскими военными. Несколько противоречивое описание политики Махмуда II у Берга отражало неоднозначное отношение русского общества к султану, которому удалось сделать османскую вестернизацию необратимым процессом. Правитель, сумевший героическим образом преодолеть сопротивление фанатического традиционализма, был безусловно узнаваемой фигурой для русских военных послепетровского периода. Однако такой образ противоречил уже укоренившемуся представлению об Османской Турции как об азиатской стране, которая была принципиально чужда принципам европейской политической и военной организации[434]. Со смертью Махмуда II в 1839 году и завершением российско-османского сближения русские военные обозреватели начали все больше интересоваться не столько вестернизаторской политикой Порты, сколько реакцией на нее османского населения. Восприятие русскими военными османских мусульман с их предположительно негативным отношением к Танзимату служило в качестве доказательства несовместимости традиционной Турции с западными заимствованиями. В этом отношении донесения Остен-Сакена накануне Крымской войны свидетельствуют о завершении процесса ориентализации Османской империи, который начался на рубеже XVIII и XIX веков.

Николай I и идея мобилизации православных единоверцев России

Приободренный подобными донесениями, Николай I рассматривал возможность новой войны уже в январе 1853 года и начал обсуждать различные военные сценарии как с Меньшиковым, так и с фельдмаршалом И. Ф. Паскевичем. Первоначальный замысел царя заключался в захвате Босфора посредством десантной операции, подобной той, что имела место в 1833 году, когда российский Черноморский флот высадил 10 000 солдат для защиты Константинополя от войск восставшего египетского паши Мухаммеда Али[435]. После того как Меньшиков высказал свои сомнения относительно успеха подобной операции[436], царь стал рассматривать возможность десанта против Варны и Бургаса, что предоставило бы русской армии плацдарм на южной стороне Балкан. Тем временем 4‑й армейский корпус должен был вступить в княжества, пересечь Дунай у Гирсова, блокировать Силистрию и установить связь с десантом в Варне и Бургасе (см. карту 2)[437].

Паскевич выразил свои сомнения относительно последнего плана. Он отметил трудность нейтрализации османских крепостей на нижнем Дунае и взятия Адрианополя силами менее трех корпусов. В 1829 году, писал Паскевич, было проще взять старую османскую столицу, поскольку «по случаю уничтожения янычар, все военное население Турции было против султана. Тогда достаточно было только показать, что мы покровительствуем янычарам для того, чтобы города отворяли нам ворота»[438]. По мнению Паскевича, и в Адрианополе, и в Киркилиссе находилось по 30 000 вооруженных жителей. В случае если бы они оказали сопротивление, даже пяти русских дивизий было бы недостаточно, особенно при угрозе правому флангу со стороны пашей Боснии и Далмации. Другим условием успеха был полный русский контроль над Черным морем (как в случае с войной 1828–1829 годов). При самых благоприятных условиях только треть русской армии смогла бы достичь Константинополя. Даже если бы ей удалось взять османскую столицу, три русских корпуса должны были бы оставаться в Европейской Турции на протяжении трех или четырех лет, прежде чем оказалось бы возможным заменить их хотя бы частично «формированием туземных христианских племен и включением их в наши ряды». В результате Паскевич задавался вопросом, окажется ли остальных сил русской армии достаточно на случай общей европейской войны[439].

Вместо этого фельдмаршал предлагал ограничиться занятием Молдавии и Валахии силами двух или трех дивизий. Регулярные вооруженные силы, созданные в княжествах во время российской оккупации 1828–1834 годов, должны были «служить зерном христианского ополчения в Турции». Добровольческие батальоны должны были примкнуть к русским полкам в качестве стрелков и нерегулярной кавалерии, как «поступали Веллингтон в Португалии, Михельсон в 1807 году в Сербии»[440]. Участник Русско-турецкой войны 1806–1812 годов на Дунае, Паскевич, по собственному признанию, не знал, насколько Россия сохранила влияние на балканских христиан. Однако он полагал, что до тех пор, пока «в мусульманине не уничтожится презрения к христианину», это влияние не могло исчезнуть полностью, несмотря на то что Россия неоднократно оставляла своих единоверцев на милость османов, которые наказывали их за пророссийские симпатии.

Даже если приверженность единоверцев к России ослабла, рассуждал Паскевич, сербы и болгары были воинственны по природе, и среди них всегда нашлись бы люди, готовые примкнуть к антиосманской борьбе из стремления отомстить за личные обиды или из любви к войне[441]. Паскевич советовал привлекать таких людей посредством их соплеменников, которые уже служили в земских войсках Молдавии и Валахии. Добровольческие отряды и батальоны должны были поступать под командование лучших русских офицеров, дабы придать им стойкости в бою. После того как численность такого ополчения достигнет 30 000, станет ясно, что христиане, составлявшие две трети населения Европейской Турции, «едва ли не могут быть опасными вообще для мусульманских владений в Европе»[442].

Соображения Паскевича, по-видимому, убедили царя ограничиться занятием Молдавии и Валахии как способом заставить Порту признать Россию в качестве заступницы своих православных подданных[443]. После вступления русских войск в княжества в июле 1853 года фельдмаршал продолжил свои рассуждения о христианском ополчении. В записке, адресованной царю в сентябре того же года, Паскевич связывал готовность православных к восстанию против османского господства с состоянием мусульманского населения. По мнению Паскевича, «чем сильнее возбужден будет фанатизм мусульман, тем легче побудить и христиан к вооружению, хотя бы для собственного их сохранения»[444]. Фельдмаршал советовал распространять среди населения правого берега Дуная прокламации, «приглашая всех христиан, в их неверном, при ожесточении турок, положении и при опасности, угрожающей христианству, присоединит[ь]ся к составившимся уже ополчениям», которые будут формироваться из их соплеменников в княжествах. Поощряемые щедрым вознаграждением и снаряжением, волонтеры должны были составить армию в 30 000–40 000 или даже более того, которая состояла бы из «людей отчаянных, хороших стрелков, знающих местность и тамошний образ войны». Правильно задействованное, такое формирование значительно помогло бы русской армии, которая неминуемо столкнулась бы с потерями от болезней и местного климата[445].

Внимание фельдмаршала было приковано к нижнему Дунаю, где он предлагал переправиться возле Гирсова с последующей атакой на Варну. Принимая во внимание обычай османов в предыдущих русско-турецких войнах угонять население из Дунайской Болгарии, Паскевич советовал создать там военные магазины, на которые можно было впоследствии опираться при переходе через Балканы. По замыслу фельдмаршала, «театром наших первоначальных военных действий будет, без сомнения, квадрат: от Гирсова на Варну, от Варны до Шумлы, от Шумлы до Рущука и Силистрии», как в ходе войны 1828–1829 годов. В то же время Паскевич не советовал занимать Валахию целиком и отмечал, что, хотя «Турки могут вторгнуться в Малую Валахию и разорять христиан… мы не в состоянии защищать их всех». По его мнению, ввиду ограниченности русских сил занятие всей Валахии, включая Олтению (Малую Валахию), было повторяющейся ошибкой, которую совершали все русские командующие от Миниха до Румянцева и Каменского[446].

До объявления Портой войны России (октябрь 1853 года) Паскевич полностью разделял нежелание царя предпринимать наступательные действия в Европейской Турции, однако по другим причинам. В то время как Николай I не хотел провоцировать разрушение Османской империи, фельдмаршала прежде всего беспокоило отношение европейских держав. Сколь успешным ни было бы русское наступление, оно лишь привело бы к ненужным потерям, поскольку «Европа не допустит воспользоваться нашими завоеваниями». Напротив, оборонительное положение, занятое Россией, не провоцировало бы европейские державы. Вместо лобовой военной атаки Россия могла задействовать «более страшное для Турецкой империи оружие, успеху которого ни одно государство в Европе воспрепятствовать не может: это влияние наше на христианские племена в Турции». Памятуя о легитимистских настроениях Николая I, Паскевич настаивал на том, что предлагаемую им мобилизацию османских христиан «нельзя… смешивать с средствами революционными: мы не возмущаем подданных против своего государя». Фельдмаршал писал, что христианские жители Османской империи были не только подданными султана, но и зачастую «безответн[ой] жертв[ой] фанатизма или прихоти каждого визиря, паши и даже какого-нибудь аяна», а потому «белый царь» оставался их последней надеждой[447].

Паскевич отмечал, что его замысел неоригинален и что попытки привлечь христианских волонтеров предпринимались в ходе каждой предыдущей войны с Турцией. По его признанию, ни одна из этих попыток не принесла России пользы. Несмотря на принципиальную здравость подхода, каждый раз не хватало ядра, вокруг которого могли собираться волонтеры: «не доставало учителей и кадров, которые дали бы прочное и правильное основание отчаянной, но нестройной толпе». Однако на этот раз положение отличалось, поскольку земские войска Молдавии и Валахии, созданные временной администраций П. Д. Киселева в 1829–1834 годах, «должны были служить зерном христианских ополчений наших в Турции». По мнению Паскевича, эти ополчения позволяли ограничить численность русских войск на Дунае одним или двумя корпусами, что в свою очередь сократило бы потери, которые традиционно несла русская армия от местного климата и болезней. Это также позволило бы России держать свои основные силы на западных границах[448].

Несмотря на то что подавление революционных брожений составляло кредо Николая I на протяжении всего его царствования, дипломатическая изоляция России, ставшая очевидной осенью 1853 года, заставила царя изменить свое изначально отрицательное отношение к антиосманским движениям на Балканах. В начале ноября Николай I подозревал, что, вопреки своей показательной поддержке Порты, англичане ожидали падения османского господства в Европе и стремились «встать во главе освобождения европейских христиан»[449]. Чтобы нарушить эти планы, царь рассматривал возможность объявить, что «настало время восстановить независимость христианских государств в Европе, которые столетия назад попали под османское иго». При таком развитии событий «молдо-валахи, сербы, болгары, босняки и греки… будут управляться людьми, избранными ими же среди своих соплеменников». Призыв поддержать борьбу России затем должен был быть обращен не только к христианам греко-православного исповедания, но вообще ко всем христианам, находящимся под властью мусульман в Европе. Царь довольно нереалистично ожидал, что эти действия «быстро изменят мнение всего христианского мира» и сделают невозможной дальнейшую британскую поддержку турок[450]. Николай I намеревался «выяснить настроения [христианских] областей» Европейской Турции, направив туда «умных людей», которые должны были «как можно скорее добыть точные данные об истинном настрое тамошнего населения и о поддержке, которой можно было от него ожидать». В частности, царь намеревался послать Е. П. Ковалевского к сербам и боснийцам. Он также предполагал вызвать в Санкт-Петербург «депутацию молдавских и валашских нотаблей, составленную из наиболее разумных бояр и представителей клира для того, чтобы сообщить ей [свои] планы на будущее и заручиться их поддержкой»[451].

Канцлер Нессельроде поспешил остудить этот внезапный прилив радикализма. По его мнению, еще сохранялась возможность разрешения кризиса дипломатическими средствами. В этой ситуации было особенно неуместно провозглашать независимость балканских христиан, поскольку это только подтвердило бы худшие опасения Европы относительно антитурецких замыслов России. После того как Россия воспротивилась независимости поляков, венгров, итальянцев, северокавказских горцев и «дако-румын», как она могла, «не вступая в противоречие со своими же принципами[,] призывать европейские нации поддержать восстание христианских областей Османской империи?» К каким принципам сможет апеллировать Россия, если султан последует ее примеру и провозгласит независимость черкесов и других мусульманских народов Закавказья?[452] До тех пор, пока российские силы на нижнем Дунае оставались слишком малы, чтобы оказать реальную поддержку балканским христианским повстанцам, предлагаемая прокламация могла только обратить российских единоверцев в жертв ярости и жестокости османов, а также сделать саму Россию объектом самых суровых обвинений. В то же время Нессельроде ожидал, что христиане «в массе своей восстанут» и без призыва со стороны России, если последняя окажется вынужденной начать «непримиримую войну» (une guerre à outrance) против Турции весной 1854 года. После того как восстание разгорится спонтанно, рассуждал канцлер, «для нас будет естественным вопросом чести не оставлять на кровавую расправу мусульман наших единоверцев, едва освободившихся от ига последних». К тому времени провозглашение независимости балканских христиан утратит революционный характер и станет простой констатацией факта[453].

Николай I так никогда полностью и не принял идею восстания османских христиан. Так, летом 1853 года М. Д. Горчаков, командующий русскими войсками, занявшими Молдавию и Валахию, запросил у Военного министерства 10 000 старых мушкетов для вооружения болгар в случае необходимости, однако царь написал на полях его обращения: «Выдавать их некому, ибо возбуждать к восстанию я не хочу»[454]. В ответ на донесения Горчакова о деятельности греческой «Этерии» по организации восстания в Фессалии и Эпире царь писал, что от этих замыслов «пахнет революционной вонью, тем более, что начать хотят мимо воли короля греческаго»[455]. В то время как Горчаков характеризовал сербов как отважных бойцов, Николай I признавался: «Сербам еще большой веры не даю, ибо много у них моральной порчи»[456]. В октябре 1853 года царь разрешил Горчакову набирать греческих и сербских волонтеров, однако он должен был избегать «каналий» (canailles)[457]. В конце концов Николай I отвел какое-то место движению единоверцев в своих военных планах, но движение это должно было начаться лишь тогда, когда царь полагал это необходимым, и оставаться полностью под его контролем.

«Малая война» и планирование кампании 1854 года

Первоначальный план кампании 1854 года был намечен Николаем I под влиянием идеи Паскевича поднять христианское восстание и опасений, которые эта идея вызвала у Нессельроде. После первых «демонстраций» на нижнем Дунае основные силы русской армии должны были переправиться через реку у Видина и использовать отряды сербских и по возможности болгарских волонтеров для того, чтобы беспокоить османские войска. Этот план предполагал обнародование прокламаций к российским «единоверцам и единокровным народам» в Европейской Турции только в конце 1854 года, в случае если к тому времени действия русской армии не вынудят Порту принять русские условия мира. То же самое относилось и к формированию волонтерских отрядов, которому царь предполагал посвятить зиму 1854–1855 годов[458]. К началу 1855 года должно было стать ясно, сохранится ли враждебное отношение к России со стороны Великобритании и Франции. К тому времени должно было выясниться и то, насколько Россия может надеяться на христианское население Турции. Николай I намеревался двигаться вперед, только если «народное восстание на независимость примет самый обширный и общий характер». В планах на 1855 год царь исходил из того, что «борьба должна быть между христианами и турками: мы же – как бы оставаться в резерве»[459].

Паскевич положительно отметил идею переправы через Дунай выше по течению, что позволило бы установить контакт с «самыми воинственными племенами Турции», такими как сербы, болгары и черногорцы. «Обращая против Турции ея собственное население», этот план, по словам Паскевича, «сохраняет наши силы и сберегает русскую кровь»[460]. Однако Паскевич полагал необходимым подготовить переправу выше по течению предварительным захватом Силистрии, которая оградила бы русские коммуникации в Валахии от возможной турецкой атаки[461]. Тем временем необходимо было подготовить сербов и болгар к восстанию, которое должно было совпасть с началом кампании в апреле. В то время как в предыдущих войнах на помощь сербам и болгарам посылались только малые русские отряды, на этот раз отправка целого корпуса сделала бы возможным захват не только Видина, но и Белграда. Тем самым сербы «почувствуют возможность независимости от ига турецкаго»[462].

Ответ Паскевича на военный план Николая I свидетельствовал о тенденции следовать тактике осадной войны на нижнем Дунае и тем самым отклоняться от предложенной им же самим стратегии мобилизации балканских христиан. Эта тенденция еще более очевидна в плане действий, предложенном генерал-адъютантом Ф. Ф. Бергом в ноябре 1853 года. Берг, координировавший рекогносцировку в Европейской Турции накануне войны 1828–1829 годов, по сути, предлагал повторить успешную кампанию 1829 года. Он признавал, что враждебное отношение Великобритании и Франции не позволяло русскому флоту поддерживать армию, как это имело место в 1828–1829 годах, что делало невозможным захват Варны. Однако в остальном Берг следовал подходу русских стратегов в той войне и советовал взять Силистрию и Рущук для того, чтобы установить «прочный операционный базис»[463]. Это заставит османское войско выйти из своего неприступного лагеря в Шумле, и его вероятное поражение в полевом сражении «поставит под наш контроль большую часть Болгарии». Хотя его план предполагал действие вспомогательного корпуса между Малой Валахией, Видином и Софией для того, чтобы «увлечь сербов и вооружить болгар», Берг был против того, чтобы направлять туда основные силы русской армии. По его мнению, это привело бы к опасному удалению русских войск от своей территории и сделало бы их заложниками настроений сербов, а также жертвами скудности их страны и прилегающих областей. В конце концов, дорога на Адрианополь через Силистрию была в два раза короче дороги через Софию[464].

Первая реакция Николая I на эти соображения свидетельствовала о растущей роли населения как фактора военного планирования. В своих замечаниях на мысли фельдмаршала царь признавал значимость Силистрии, особенно если бы «по примеру 1828 и 29 годов, направление наше было бы на Шумлу, Варну или на Балканы». В то же время царь отмечал, что переправа выше по течению у Рущука была более логична, если целью России была мобилизация христианских единоверцев, как это предлагал сам Паскевич. Николай I полагал, что благодаря переправе у Рущука русская армия оказалась бы «среди болгар и близ сербов». Царь все еще находил возможным наступать далее, «только ежели восстание христиан будет общее». С этой точки зрения захват Рущука с большей вероятностью спровоцировал бы такое восстание, чем захват Силистрии, которая находилась дальше от территорий, преимущественно населенных христианами[465].

Мысль о переправе у Рущука была первоначально предложена Горчаковым, который указал на трудность переправы у Видина, более плотно занятого османскими войсками. После высадки на южном берегу Дуная сорокатысячный русский корпус должен был остаться в Западной Болгарии на зиму 1854–1855 годов, что «будет иметь самое выгодное влияние на возстание православных племен»[466]. Отдельные русские отряды должны были «распространить поиски в направлении Балканов и Сербии, дабы возбудить и поддержать возстание тамошних православных племен»[467]. Горчаков также отмечал, что уже весной и летом 1854 года может возникнуть необходимость отправки отряда из Малой Валахии в Сербию, «если сербы сами собой начнут возстание против турок». По мнению Горчакова, подобная мера не противоречила бы намерению царя не публиковать до 1855 года прокламаций к православным единоверцам. Горчаков предполагал, что балканские христиане возьмутся за оружие по своей собственной инициативе в течение 1854 года, а появление русских войск будет тому способствовать, не компрометируя русское правительство в глазах «нейтральных европейских держав»[468]. Одновременно российский главнокомандующий надеялся на антиосманское восстание в соседней с греческим королевством Фессалии. Сообщения о подготовке такого восстания поступали с осени 1853 года[469]. Тем временем Горчаков приступил к формированию отрядов болгарских волонтеров и хвалил храбрость валашской пограничной стражи, которая патрулировала левый берег Дуная совместно с русскими казаками[470].

Предложения Горчакова могли быть навеяны И. П. Липранди, который сопроводил свой «Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи», рассмотренный в предыдущей главе, обзором театра военных действий на конец 1853 года. В этом обзоре Липранди утверждал, что концентрация османских сил у Видина представляла собой военную хитрость, целью которой было подготовить настоящую атаку на южном Дунае на границе Молдавии и Валахии, в месте, где русские коммуникации были наиболее уязвимы. Липранди также полагал, что османы сконцентрировали войска у Видина с целью спровоцировать антироссийское восстание пандуров в Малой Валахии. Он был уверен, что лидеры Валашской революции 1848 года присутствовали в Видине с тем же намерением[471].

Для того чтобы разрушить замысел османов, Липранди предлагал организовать «малую войну» в тылу у османских войск, сконцентрированных у Видина, с помощью волонтерских отрядов, сформированных из болгарских гайдуков. Такая война должна была препятствовать сбору османских сил на нижнем Дунае и противодействовать усилиям французов и англичан настроить болгар против России. По мнению Липранди, набор гайдуков можно было осуществить, «не подвергнув массы народа мести Турецкаго Правительства». Малая война посредством болгарских гайдуков, вероятно, привлекла бы и боснийских ускоков, православных албанцев и даже их мусульманских соплеменников, а также турок Делиорманского леса[472]. По мнению Липранди, отряды охотников-гайдуков были незаменимы, если российское командование намеревалось переносить боевые действия на правый берег Дуная и особенно в расположенные к югу от Балкан области с исключительно болгарским сельским населением[473].

В другой записке, поданной в это же время, Липранди отмечал, что малая война с участием болгарских гайдуков также помогла бы России в случае возможной высадки англо-французских сил в Европейской Турции[474]. Прежде всего, Липранди сомневался, что французские и британские войска смогли бы существенно помочь османам. Принимая во внимание религиозную вражду и соперничество, которые существовали между этими нациями, любая попытка создать общий военный лагерь под Адрианополем привела бы к открытому конфликту между ними. Партизанское действие посредством болгарских гайдуков поставило бы союзные силы в положение наполеоновской армии в Москве в 1812 году, а попытка продвигаться к Дунаю сделала бы французские и английские войска жертвой эпидемических болезней, которые «потрясут в основании бодрость духа»[475]. Малейшая неудача на поле боя или попытка отступление имели бы те же последствия, с которыми столкнулись французы в ходе отступления из Москвы. Башибузуки, делии, албанцы, жители Делиормана, гайдуки и клефты не упустили бы возможности поживиться за счет союзных войск[476].

Липранди также полагал бессмысленными возможные высадки британских войск в южной Албании и французских в Шкодре. Продвижение первых можно было сдержать, задействовав славянские элементы среди албанцев, что обратило бы албанцев против англичан и сделало бы уязвимым их положение на Ионических островах[477]. Еще более существенный славянский элемент в северной Албании делал французскую высадку там тем более опасной. Если бы французы попытались высадиться в Шкодре и продвигаться на восток, черногорские, сербские и болгарские гайдуки начали бы так же сильно беспокоить французские колонны, как это делали черногорцы, остановившие попытки французов проникнуть из Иллирии в Сербию во время Наполеоновских войн. Липранди исходил из того, что операционная линия русских войск пройдет через западную часть Дунайской Болгарии и забалканские болгарские территории, и потому не ожидал особых затруднений для русской армии в случае высадки англичан и французов под Варной или Бургасом. В обоих случаях у союзников недоставало бы кавалерии, а их пехоту в случае продвижения на запад навстречу русской армии беспокоили бы болгарские гайдуки[478].

Предлагаемая мобилизация болгарских гайдуков для малой войны на территориях с преобладающим болгарским населением полностью соответствовала бы характеру разразившегося конфликта, как его представлял себе Липранди. По его мнению, в этом противостоянии решалось, обретут ли православные славяне «свободу вероисповедания» или останутся «под политическим игом мусульман». Эта война должна была решить, «достигнет ли Запад до влияния, хотя косвенно, над этими славянскими племенами», или же Россия достигнет «полного преобладания в религиозном и политическом отношениях над этими племенами». По мнению Липранди, эти вопросы должны были разрешиться не в Северном море и не на Балтике, но на берегах Дуная, в пространстве между этой рекой, Босфором, Мраморным морем и Адриатикой, «среди ядра народа Болгарского»[479]. Это обстоятельство вынуждало весь мир обратить внимание на болгар, как на «единственно земледельческий и промышленный класс Европейской Турции», и предоставляло им «главную роль» в этой борьбе. По мнению Липранди, «сочувствие Болгар к России, проистекающее от единоверия, от соплеменности, от ближайшего против всех других Славянских наречий, сходства языка и от многих исторических воспоминаний, еще недостаточно поколеблено происками и кознями ее завистников». «Одушевившись это славное племя могло бы только тяжестью своего народонаселения… одно подавить турок» и тем самым положить конец как самой Османской империи, так и ее союзу с западными державами[480].

Предположения Горчакова относительно настроений болгарского населения сформировались и под влиянием Н. Х. Палаузова, одного из глав болгарской общины Одессы[481]. Уже в июле 1853 года Палаузов направил главнокомандующему записку под названием «О нынешнем положении Болгар в Европейской Турции». В ней автор представил в самых мрачных тонах беззаконие, царившее в османской провинции, обличал тяжелые налоги, усугублявшиеся практикой налоговых откупов, и сокрушался по поводу усилий греческого духовенства остановить успехи просвещения среди болгар. Он также отмечал желание болгар обрести политическую автономию по примеру Сербии, Валахии и Молдавии и подчеркивал верность болгар русскому царю[482].

В январе 1854 года Палаузов направил российскому командованию еще одну записку, в которой рассмотрел болгарский вопрос с военной точки зрения. Для начала он обратил внимание на то, что в ходе предыдущих русско-турецких переговоров про Болгарию неоднократно «забывали» после того, как она служила местом «страшных побоищ». Хотя это не подорвало преданности болгар России, Палаузов указывал на непрекращающиеся пропагандистские усилия «ренегатов западной Европы, врагов общественного порядка», а также британских, французских и австрийских агентов, стремившихся именно к такому результату. Поддерживавший контакты со своими соплеменниками в Османской империи, Палаузов заверял русское командование в том, что болгары «все готовы возстать и свергнуть с себя иго турецкое, но возстание основывают на содействии и пособии России»[483]. По утверждению Палаузова, не менее 100 000 болгарских всадников готовы встать под русские знамена в случае, если Россия предоставит им оружие, и это число многократно увеличится в случае массового восстания. Такое восстание не было ни возможным, ни желательным до тех пор, пока русские войска не перейдут Дунай, однако болгар можно было к нему подготовить посредством специально посланных к ним эмиссаров. Одновременно было бы полезным назначить болгарских представителей для пребывания при ставке, в корпусах и при волонтерских отрядах, которые предстояло создать в Молдавии и Валахии[484].

Прикрепленный к русской ставке в Бухаресте для связей с болгарами, Палаузов способствовал созданию волонтерских отрядов из болгар Молдавии, Валахии и Бессарабии с целью ведения малой войны после перехода русскими войсками Дуная. В то время как партизанский отряд Липранди в 1829 году предназначался для замирения мусульманского населения, Палаузов видел в «малой войне» средство поднять болгар на восстание. По словам двоюродного брата Н. Х. Палаузова С. Н. Палаузова, который также служил при ставке, «[н]еобходимость народного восстания в Болгарии очевидна: восстание это не только облегчит военные наши действия в Балканах и при их переходе, но и даст возможность к скорейшему достижению цели, к которой стремимся для освобождения угнетенных христиан Турции»[485].

Для Палаузовых, как и для других активных представителей болгарской общины в России, новая русско-турецкая война была прежде всего возможностью добиться автономии, если не полной независимости Болгарии, что составляло предмет их устремлений с 1829 года, если не ранее[486]. О таком же оппортунизме ради достижения высшей цели свидетельствуют и действия болгарского революционера Георгия Савы Раковского, предводителя подавленного в зародыше болгарского восстания в валашской Брэиле в 1843 году. Отбыв срок в османской тюрьме, Раковский затем занялся адвокатской длительностью и торговлей в Константинополе[487]. После вступления русских войск в княжества он начал переговоры с османским военным министром Мехмедом Али-пашой и министром иностранных дел Решид-пашой, предложив им вооружить болгар и задействовать их против русской армии[488]. После того как османы отвергли его предложение, один из эмиссаров Раковского вышел на русского консула в Белграде Н. Я. Мухина и сообщил ему о существовании тайного болгарского общества, которому якобы удалось собрать почти миллион пиастров и использовать их для вооружения 3600 волонтеров в Казанлыке, Габрово, Елене и Систово. В декабре 1853 года Мухин сообщил Горчакову, что эти силы готовы были стать ядром десятитысячной армии, которая могла бы перерезать османские коммуникации и пути подвоза продовольствия у Габрово и Котела после того, как русские войска перейдут Дунай. Для осуществления плана заговорщикам нужны были дополнительные деньги и несколько русских офицеров для обучения партизан[489].

Раковский, по-видимому, ожидал, что русская армия переправится через Дунай у Систово и будет наступать по направлению к Габрово, другими словами, в местности со значительным болгарским населением, где партизанская война имела наибольшие шансы на успех[490]. Эти надежды были разбиты, когда российское командование отказалось от своего первоначального замысла пересечь реку в верхнем течении и взамен предпочло сконцентрироваться на нижнем течении, у Силистрии, как они делали во время предыдущих войн. Несмотря на то что все российские стратеги осознавали опасности осадной войны с османами, их внимание было приковано к нижнему Дунаю с того момента, когда вступление в войну западных держав стало неизбежным. К концу ноября 1853 года Горчаков осознал, что у России не будет полного контроля над Черным морем и что она, вероятно, будет иметь дело с армиями европейских держав на подступах к Константинополю или даже к северу от Балкан. В этой ситуации Горчаков находил неуместным пытаться переходить Балканы, однако все еще полагал необходимым вести боевые действия на правом берегу Дуная для того, чтобы «возбудить возстание православных племен, которые не примутся за оружие, доколе мы не перейдем Дуная»[491]. Перспектива англо-французской высадки у Варны заставила российское командование сконцентрировать внимание на нижнем Дунае, что поставило под вопрос планы поднять восстание в местностях к западу, более плотно населенных болгарами[492].

Новый план кампании, составленный царем в феврале 1854 года, предполагал переправу через Дунай в нижнем течении и захват Тульчи, Исакчи, Мэчина и Гирсова. Затем русская армия должна была взять Силистрию и осадить Рущук. В этот момент сербы и болгары должны были подняться против османов, хотя Николай I и ожидал, что это восстание будет не более чем «полезной диверсией», которая отвлечет часть османских сил. Заняв прочные позиции на правом берегу Дуная, царь не планировал продвигаться дальше, «доколь не объясниться, какое влияние на дела иметь будет возстание христиан, и в какой силе оно разовьется»[493]. На практике это восстание должно было угрожать «тылу и сообщениям турок, в особенности в горах»[494]. Наиболее слабым элементом такого плана была малая согласованность между предполагаемыми действиями русской армии в первые месяцы кампании и ожидаемым восстанием балканских христиан. По словам генерала П. Х. фон Граббе, «в случае успеха, вероятно большим уроном купленного, армия вступит в самый пустынный и нездоровый край Турции и начнет осаждать лежащие по Дунаю крепости, в которых неуклюжие в поле Турки хорошо обороняются. … Возстанию Славян и Греков никакой от того помощи»[495].

Вскоре все более враждебная позиция Австрии поставила и этот план действий под вопрос, парализовав сербов и угрожая правому флангу русской армии в Малой Валахии. В середине февраля 1854 года Николай I решил оставаться в оборонительной позиции до июня, когда должно было стать ясно, останется ли Австрия нейтральной и вызовет ли греческое восстание в Фессалии «возстание Герцеговины, и может быть, и Сербии и Булгарии, несмотря на усилия австрийцев их удержать»[496]. При таком сценарии «решительный удар», а именно захват Силистрии и Рущука, предполагалось отложить до августа или сентября. Обманчиво благоприятные новости, полученные вскоре за тем из Вены, побудили Николая I вернуться к своему изначальному замыслу осадить и взять Силистрию в конце весны. В то время как царь недооценивал австрийскую угрозу, Паскевич, напротив, только о ней и думал. Назначенный главнокомандующим на Дунай в конце февраля, престарелый фельдмаршал отказался от мысли о наступательных действиях и больше не рассуждал о взятии Силистрии или мобилизации балканских христиан. Опасаясь быть зажатым между австрийцами и османами, которых вскоре должен был усилить англо-французский десант в Варне, Паскевич все более склонялся к мысли об оставлении Дунайских княжеств[497].

Горчаков, ставший заместителем Паскевича, также начал рассматривать возможность оставить княжества, однако выступал против преждевременного вывода войск, что «имело бы ужасное влияние на возстание христиан, которое, кажется, начинает разгораться»[498]. По мнению Горчакова, оставление Малой Валахии, за которое давно выступал Паскевич, также подорвало бы настрой православных единоверцев. Оно позволило бы османам вступить в эту область и снова разжечь в ней антироссийское сопротивление, которое Горчаков подавил прошлой осенью[499]. По его мнению, любое очевидно оборонительное действие со стороны России «совершенно парализует» «возстание единоверных племен», составлявшее его «главную надежду»[500]. В этой ситуации было важно сохранить наступательное положение, принимая одновременно все предосторожности как в отношении австрийцев, так и в отношении возможной высадки французского корпуса под Варной.

Однако и это подобие наступательной стратегии все больше не соответствовало международному положению России и, в частности, состоянию русско-австрийских отношений. В попытке умиротворить Вену царские дипломаты обещали, что русские войска не вступят в Сербию или в прилегающие к ней территории. Получив уведомление об этом, Горчаков все еще рассматривал возможность организовать в районе Видина рейд отряда регулярных русских войск, усиленного волонтерами. Вместо того чтобы провоцировать антиосманское восстание, волонтеры должны были обнадежить православных единоверцев, что русские войска идут избавить их от «неистовств турок»[501]. В свою очередь Паскевич, никогда не забывавший о стратегическом значении Австрии и всегда скептически относившийся к идее военных действий в Малой Валахии или у Видина, поставил под сомнение рациональность предлагавшихся Горчаковым мер, особенно потому, что «сербы остаются доселе равнодушны, равно как и болгары; да и мы до сих пор не старались возбудить их к бунту». По мнению фельдмаршала, действия против Видина имели бы смысл только как средство поднять сербов на восстание, что перестало быть целью для России. В то же время значимость Силистрии росла изо дня в день, и потому Паскевич предложил сконцентрировать как можно больше сил на ее осаде[502].

Военные действия в Дунайской Болгарии и местное население

В момент переправы русских войск через Дунай у Галаца (см. ил. 5) генерал А. Н. Лидерс призвал солдат быть «милосерд[ными] к безоружным жителям» и «щадит[ь] их без различия исповеданий». Он также призвал их обращаться с православными единоверцами как с братьями, возвращая им права, «ценой русской крови давно ими приобретенные, но потоптанные неверными»[503]. Горчаков предписал Лидерсу поддерживать благорасположение болгар к России и побуждать их оказывать содействие русским войскам. Болгары должны были «не давать неприятелю никаких средств к продовольствию, вооружению и спокойному пребыванию в их селениях и городах; сообщать нам самые верные сведения о предприятиях и движениях турок; не дозволять им грабить болгарские дома, но нападать на малые неприятельские партии, захватывать их и приводить к нам в плен и вообще наносить им всякий вред». Зная о желании царя отложить обращение к православным единоверцам, Горчаков приказал Лидерсу не делать «никаких обещаний, особенно письменных». Он также не разрешил записывать волонтеров с правого берега Дуная в отряды, создаваемые в княжествах[504]. Не полагалось для задунайских волонтеров и какой-либо оплаты или хорошего вооружения[505]. Принимая во внимание, как мало Горчаков готов был предоставить задунайским болгарам, его ожидания по отношению к ним были очевидно нереалистичны.

То же самое касалось и самого Николая I. Появление англо-французского флота на Черном море и все более враждебное отношение со стороны Австрии заставили царя обнародовать свое обращение к православным единоверцам значительно раньше, чем он изначально намеревался. Назначив Паскевича главнокомандующим вместо Горчакова, Николай I счел, что настала «пора поднимать болгар под ружье», и лично написал текст обращения к «единоверным братьям нашим в областях Турции»[506]. В этом манифесте царь назвал своей единственной целью «защиту Христовой Церкви» и «православных ея сынов, поруганных неистовыми врагами», а также напомнил единоверцам о русской крови, неоднократно пролитой для защиты прав тех, «которые менее других стеснены в своем быте». Упомянув таким образом вклад России в утверждение автономии Молдавии и Валахии, царь объявлял, что теперь «настало время и прочим христианам стяжать те же права не на словах, а на деле», и призвал соединиться «в общем подвиге за Веру»[507]. Посредством этой прокламации Паскевич должен был попытаться «поднять болгар и вести партизанскую войну, хоть для того, чтобы затруднить [турецкие] сообщения между Шумлою и дунайскими крепостями»[508]. Николай I также ожидал, что сербы поднимутся сами по себе, и надеялся на то, что их столкновение с австрийцами нейтрализует австрийскую угрозу[509].

Изменение плана кампании и концентрация на нижнем Дунае необходимым образом изменили те задачи, которые российское командование ставило перед отрядами волонтеров, формировавшимися в княжествах с осени 1853 года[510]. Вместо действия на пространстве между Рущуком и Видином, более плотно населенном болгарами, отряды Хаджи Ставри Койнова и Симеона Бойчина были направлены в Делиорманский лес с целью организации «малой войны» против местных вооруженных жителей[511]. То же касалось и отряда капитана Григория Забалканского, который изначально предназначался для действия западнее, вдоль реки Кара Лом и у Разграда, где он мог бы вступить в контакт с жителями Балканских гор и поднять их на восстание[512]. В результате концентрации армии на нижнем Дунае «малая война» была вновь развязана в Делиорманском лесу, а не в более «болгарских» местностях, располагавшихся к западу от него, как это советовали сделать Липранди и Палаузовы. В мае 1854 года С. Н. Палаузов все еще верил в возможность поднять восстание в Габрово, Тырново и Елене, используя 1000 волонтеров, собранных в Малой Валахии для помощи отряду генерал-лейтенанта П. П. Липранди, младшего брата И. П. Липранди[513]. Однако замысел этот так и не был реализован в силу нового изменения в плане кампании.

Прибыв на театр боевых действий, Паскевич сообщил царю с опасливостью семидесятипятилетнего старика, но и с большим чувством реализма, что вступление Австрии в войну сделает положение русской армии на Дунае безнадежным. Фельдмаршал больше не советовал брать Силистрию или поднимать православных единоверцев на восстание против Порты. Вместо этого он советовал оставить княжества, прежде чем со стороны Австрии последуют враждебные действия, и встретить врага на более сильных позициях на российской территории[514]. Николай I с нескрываемым неудовольствием отреагировал на предложение Паскевича, которое делало бессмысленным все действия России на протяжении предыдущих десяти месяцев[515], но старый фельдмаршал продолжил гнуть свою линию. Он даже стал говорить о прохладном отношении местного православного населения, тем самым признавая нереалистичными все его прежние советы по мобилизации единоверцев. Паскевич утверждал, что на болгар невозможно положиться: «Между Балканами и Дунаем болгары угнетенные и не вооруженные; они как негры, привыкли к рабству». Хотя те болгары, которые проживали в горах и к югу от них, по некоторым сведениям, были «самодеятельнее», им недоставало единства и оружия, и потребовалось бы время и присутствие русских войск для того, чтобы объединить их. По оценке Паскевича, «от сербов при нынешнем князе (Александре Карагеоргиевиче. – В. Т.) ожидать нечего», и не было смысла набирать две или три тысячи сербских волонтеров: «Мы раздражим только Австрию»[516].

Медлительность фельдмаршала негативным образом сказалась на ходе осады Силистрии, которая началась в мае 1854 года. Получив или симулировав контузию, Паскевич передал командование Горчакову, который к этому времени был не более оптимистично настроен, чем сам фельдмаршал, относительно перспектив русской армии на Дунае. Хотя Горчаков все еще находил присутствие русских войск у Силистрии полезным для поддержания враждебности местного христианского населения по отношению к Порте, он тем не менее писал, что «племена эти вовсе не показывают готовность серьезно взяться за оружие». Горчаков писал, что балканские христиане «молят Бога за Русскаго Царя, но жертвовать собой ради успеха святого дела боятся и не хотят»[517].

В действительности Горчаков, возможно, преуменьшал масштаб вовлеченности болгар в антиосманскую борьбу в июне 1854 года, так же как он преувеличивал ее потенциал предыдущей зимой. По свидетельству дежурного генерала Дунайской армии Н. И. Ушакова, местные болгары на самом деле «старались во всех случаях доказать Русским, как своим единоверцам, безпредельное усердие». Они снабжали русские войска, осаждавшие Силистрию, провиантом и фуражом «по самым сходным ценам», а многие просили у русских оружия и боеприпасов. Наряду с греческими, сербскими, молдавскими и валашскими волонтерами болгары «не только успевали защищать свои деревни от Турецких партий, но по лесам ловили неприятельских мародеров и беглых из России раскольников, служивших казаками в Турции»[518]. Волонтерские отряды, составленные из болгар Бессарабии и Дунайских княжеств, были с пользой задействованы против мусульман в Делиорманском лесу, однако они насчитывали лишь 2000 человек[519]. В целом размах партизанской борьбы оказался значительно более скромным, чем та полномасштабная мобилизация балканского христианского населения, о которой писал Паскевич летом и осенью 1853 года, и это безусловно приводило Горчакова в уныние.

Бездарные действия командования не позволили русской армии взять Силистрию до июня, когда последовавший со стороны Австрии ультиматум заставил Николая I вывести войска из княжеств. Это положило конец всяким планам поднять балканские народы на антиосманское восстание. Как следует из проведенного анализа, на протяжении Дунайской кампании 1853–1854 годов в переписке между царем, российскими главнокомандующими и их советниками было много разговоров о балканском населении, но очень мало конкретных действий. Более того, планы использовать партизан для провоцирования масштабного восстания православного населения Балкан занимали очевидно подчиненное место в общей стратегии российского командования, которая в свою очередь менялась по мере усугублявшегося положения русской армии на Дунае в конце 1853 и первой половине 1854 года. Вопреки первоначальному замыслу Паскевича ограничить роль русских войск простой поддержкой широкого движения балканских народов, на практике мобилизованные единоверцы составили небольшой придаток русской армии, действия которой вовсе не способствовали началу широкомасштабного антиосманского восстания.

Тем не менее Дунайская кампания 1853–1854 годов является важной страницей в данной истории, поскольку она демонстрирует изменение отношения к идее «народной войны» на Балканах. В то время как в 1828–1829 годах российское командование стремилось любой ценой предотвратить такую войну, будь то со стороны мусульман или со стороны христиан Европейской Турции, четверть века спустя главнокомандующие Николая I рассматривали ее в качестве одной из возможностей и даже надеялись, что она начнется. Конечно, царь и его советники опасались любой стратегии, которая носила политически революционный характер. Тем не менее отчаянное положение, все более усугублявшееся в ходе кампании 1853–1854 годов, объясняет их большую готовность призвать православных единоверцев на борьбу с Османской империей и ее западноевропейскими союзниками. Парадоксальным образом это новое отношение к «народной войне» на Балканах расходилось с теми конкретными изменениями в стратегии, на которые Николай I и его полководцы были вынуждены пойти в ответ на враждебные действия западных держав и которые не позволяли спровоцировать антиосманское восстание. Тем не менее обсуждавшийся в 1853–1854 годах, но не реализованный тогда военно-политический сценарий фактически осуществится четверть века спустя в обстоятельствах, которые будут рассмотрены в следующей главе.

Глава V

Россия и Османская империя в 1856–1877 годах

Вступление на престол Александра II в феврале 1855 года и завершение Крымской войны годом спустя были началом больших изменений в истории Российской империи и ее военной организации. Последующие два десятилетия стали временем Великих реформ, включавших отмену крепостного права в 1861 году, создание современной судебной системы, введение выборных органов уездного и губернского управления (земства) в 1864 году, а также реформу городского управления, осуществленную в 1870 году[520]. Хотя все эти реформы имели долговременные политические и общественные последствия, конечной побудительной причиной было стремление сделать социальную структуру России совместимой с принципами новой военной организации, которая предполагала всеобщую воинскую повинность, включавшую краткосрочную службу и долговременное пребывание в резерве[521]. Поэтому последней по времени осуществления была именно военная реформа 1874 года, несмотря на то что модернизация русской армии была главным приоритетом царя и его военных советников[522].

Военная реформа 1874 года была также следствием смены поколений в русском командном составе и военной администрации. Николаевские полководцы – Паскевич, Меньшиков, Горчаков, Лидерс – прошли через Наполеоновские войны и были (иногда значительно) старше самого царя, который умер за год до своего шестидесятилетия. Напротив, видные военные деятели царствования Александра II принадлежали уже к следующему поколению русских офицеров. Они составляли первую когорту русских офицеров, получивших высшее военное образование в Академии Генерального штаба, основанной в 1832 году. Во всяком случае, это касается Дмитрия Алексеевича Милютина и Николая Николаевича Обручева (см. ил. 6 и 8), которые будут часто фигурировать в последующем изложении. Для того чтобы понять круг вопросов, привлекавших внимание этих ведущих военных деятелей эпохи Великих реформ, необходимо рассмотреть общий интеллектуальный контекст, в котором они сформировались[523].

Милютин и Обручев представляли собой новый тип русских офицеров, которых можно было бы назвать военными интеллектуалами. В отличие от морально сознательных и разносторонних, но также несколько непрофессиональных представителей русской военной интеллигенции начала XIX века, военные интеллектуалы, выступившие на первый план в середине столетия, были более четко нацелены на проблемы армии. Военная служба, бывшая ранее одним из компонентов дворянского статуса, превратилась для них в главный элемент идентичности. Систематическое военное образование позволило им отчасти компенсировать недостаток практического боевого опыта в период 1815–1853 годов, когда в Европе не было ни одной крупной войны. Это образование также отражалось в систематичности и всеохватности, с которой они формулировали проблемы армии. Обучение в Академии Генерального штаба фактически превратило их в ученых, чьи исследования военной истории, статистики, логистики, тактики и стратегии всегда лежали в основе военной политики, которую они формулировали в 1860‑е и 1870‑е годы.

В этой главе рассматривается интеллектуальный контекст, в котором сформировалось и действовало новое поколение русских военных, а также их взгляды на традиционного соперника России – Османскую империю – в период, последовавший за Крымской войной. Вначале описывается развитие военной статистики в 1850‑е и 1860‑е годы, ставшей важным инструментом военной реформы и имперской политики. Военная статистика свидетельствовала о растущем осознании роли населения как фактора военной мощи или слабости страны и как потенциального источника вызовов для армии на том или ином театре боевых действий. Подтверждавшееся опытом войны на Северном Кавказе, это представление разделялось как русскими военными реформаторами, так и их критиками на протяжении 1860‑х и 1870‑х годов и определило их реакцию на Восточный кризис 1875–1878 годов. Население играло важную роль как в проектах некоторых русских офицеров, горевших желанием поднять балканских христиан на «народную войну», так и в конкретных планах Главного штаба, составленных в период Восточного кризиса.

Развитие военной статистики после Крымской войны

В начале XIX столетия «статистика» была одним из ответвлений политической науки и состояла из сбора, классификации и описания фактов, касавшихся состояния государства и общества. В отличие от «политической арифметики», которая имела дело с количественными данными, «статистика» была более описательной дисциплиной. Со временем и она стала приобретать характер современной математической дисциплины в ответ на стремление государственных чиновников обратить население в целом и отдельные его группы в частности в объекты государственной политики[524]. Задача выделения таких групп на основании их экономической деятельности, образа жизни или языка стала главным предметом новой науки статистики в 1830‑е и 1840‑е годы – время, которое один из исследователей назвал периодом «статистического энтузиазма»[525].

Французская революция, отменившая средневековые сословия, корпорации и сообщества, вызвала потребность в статистике как способе новой организации атомизированной массы индивидов, утративших традиционные положения и связи[526]. Возникнув в раннемодерный период как описательная дисциплина, оценивавшая относительную силу и слабость отдельных государств, статистика на протяжении XIX столетия эволюционировала в направлении математической науки о населении[527]. Применительно к военной сфере статистика населения позволяла прежде всего измерить наличный мобилизационный ресурс страны и ее вероятных противников[528]. Она также все чаще учитывала такие характеристики населения, как религиозная принадлежность, язык, этничность и морально-политический облик обитателей того или иного региона, и рассматривала их как показатели вероятного отношения населения к своей или вражеской армии. Необходимым следствием такого подхода стала подмена конкретных местных сообществ, объединявших разных (и не равных друг другу) жителей, абстрактными конфессиональными или этническими категориями.

Военная статистика, развивавшаяся в тот же период, исходила из важности населения как основы совокупной военной мощи страны и фактора, влиявшего на исход войны на том или ином театре боевых действий. Если ранее штабные офицеры интересовались прежде всего армией какой-либо страны, теперь их внимание занимал целый ряд показателей, отражавших ее военную мощь. По определению Милютина, который в 1847 году фактически ввел военную статистику в учебную программу Академии Генерального штаба, «исследование в данный момент сил и средств государств в военном отношении не исчерпывалось одними вооруженными силами», но включало «вообще все средства, которыми государство располагает для обеспечения своей внешней безопасности или для достижения силою оружия своих политических целей». Как считал Милютин, военная статистика «обнимает, можно сказать, весь почти состав государства, рассматривая в нем все элементы с точки зрения военной, в отношении к средствам ведения войны, оборонительной или наступательной»[529]. Наряду с территорией и политическим устройством «элементы государства» включали население, его численность, распределение, уровень благосостояния и моральный характер. Все эти характеристики населения обуславливали не только размер вооруженных сил, но и то, «в какой степени, в случае войны, правительство может полагаться на содействие народа и на благонадежность самих войск»[530].

Хотя собственные военно-статистические исследования Милютина были посвящены Пруссии и Германии[531], главным объектом внимания русских военных статистиков была сама Российская империя. Начиная с 1830‑х годов офицеры Генерального штаба составляли и обновляли военно-статистические описания европейских губерний России и прилегающих к ним частей других стран[532]. Новизна, введенная Милютиным, его учениками и сотрудниками, состояла в разработке единообразных критериев для составления военно-статистических обзоров и в использовании этих обзоров в деле военной реформы, которым Милютин занялся с момента своего назначения военным министром в 1861 году. Начиная с 1863 года Военно-ученый комитет Генерального штаба, исполнительным секретарем которого стал ученик Милютина Н. Н. Обручев, сделал сбор военно-статистической информации неотъемлемым аспектом реформы. Реформа эта первоначально заключалась в отделении армейского командования от военной администрации и снабжения и выразилась в разделении России на 14 военных округов. Более точные и надежные данные, собранные офицерами Генерального штаба после Крымской войны, помогали новому военному министру преодолевать сильное сопротивление, с которым он столкнулся в своих попытках приблизить русскую армию к системе военных резервов и всеобщей воинской повинности. Эффективное использование Милютиным военно-статистических данных в отстаивании интересов своего ведомства подвигло и другие российские министерства собирать собственную статистическую информацию, чтобы использовать ее для защиты своих институциональных интересов[533].

Одной из проблем, осложнявших сбор и обработку военно-статистической информации в середине XIX столетия, была неопределенность стратегических задач. Для максимальной эффективности сбор данных и их анализ должны были основываться на общем понимании того, какая держава является наиболее вероятным противником России и представляет для нее наибольшую потенциальную угрозу[534]. Несмотря на частоту русско-османских войн на протяжении полутора столетий, предшествовавших периоду Великих реформ в России, находившаяся в кризисе Османская империя явно не могла быть такой державой, что и было еще раз продемонстрировано Крымской войной. Неопределенность исчезла только после объединения Германии в 1871 году и ее превращения в наиболее мощную европейскую державу. Потенциальная угроза со стороны Германии для российского контроля над Царством Польским, западными окраинами и даже территориями, составлявшими историческое ядро русского государства, была продемонстрирована в подробной записке, представленной Обручевым на рассмотрение секретному стратегическому совещанию в марте 1873 года[535]. Записка Обручева помогла Милютину окончательно преодолеть сопротивление предлагавшемуся им введению всеобщей воинской повинности. Переход к этому принципу формирования армии завершал программу военной реформы, которой Милютин следовал с 1861 года. После окончательного определения Германии в качестве главной угрозы для России в 1880‑е годы критерии сбора военно-статистической информации наконец стали ясны, что сделало возможным разработку первого плана всеобщей мобилизации в 1887 году[536].

Несмотря на то что их главным предметом была европейская часть самой Российской империи, русские военные статистики сыграли важную роль в построении империи на восточных окраинах, а также в политике Санкт-Петербурга в отношении своих южных и восточных соседей. Выпускники Академии Генерального штаба активно участвовали в деятельности Императорского русского географического общества, основанного в 1845 году, и, в частности, в экспедициях, организованных им в Сибирь, на Урал, Тянь-Шань, в Северный Китай и Тибет[537]. Некоторые из составленных ими обзоров буквально прочерчивали маршрут российской территориальной экспансии. Так, ученик Милютина М. И. Венюков лично исследовал течение реки Уссури и тем самым помог генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьеву-Амурскому присоединить Приморье. Другой ученик Милютина, А. И. Макшеев, сочетал составление обзоров Аральского моря и Сырдарьи с руководством построением фортов и участием в военных экспедициях против Хивинского и Кокандского ханств в Средней Азии в конце 1840‑х и начале 1850‑х годов[538]. В 1867 году, после захвата русскими войсками Ташкента и создания Туркестанского края, Макшеев составил его географический, этнографический и статистический обзор[539].

Роль русских военных статистиков была наибольшей на Северном Кавказе, где Милютин приобрел свой первый боевой опыт в конце 1830‑х годов и куда он вернулся в 1856 году в качестве начальника штаба кавказского наместника А. И. Барятинского[540]. Крымская война выявила непрочность российского контроля над Кавказом, вызванную сопротивлением северокавказских племен под руководством имама Шамиля. По словам ветерана кавказской войны полковника Ростислава Андреевича Фадеева, основная часть 270-тысячного кавказского корпуса была занята борьбой с силами Шамиля, а остальные войска были едва достаточны для того, чтобы противостоять османам в Малой Азии, и совершенно недостаточны для противостояния возможной высадке союзников[541]. Демилитаризация Черного моря, предусмотренная Парижским мирным договором 1856 года, оставила беззащитным Черноморское побережье и заставила российские власти опасаться связей британцев с Шамилем и горными племенами северо-западного Кавказа[542]. В 1857 году Милютин предложил план замирения мятежного региона посредством политики систематического вытеснения северокавказских племен из горных районов и переселения их в низины. Тем самым Милютин признавал, что местное население как таковое, а не отдельные его группы представляет угрозу безопасности Российской империи. Соответственно, предлагавшееся Милютиным решение проблемы было демографическим, а не чисто военным: враждебно настроенное население необходимо было заменить поселениями казаков, которых Милютин называл «русским элементом». Утвержденный царем в 1858 году, план начал осуществляться командующим Западнокавказской линией Н. И. Евдокимовым, чьи войска с 1860 по 1864 год сжигали и разрушали поселения горцев, из‑за чего более 400 000 человек вынуждены были переселиться на равнины Кубани и Ставрополя или эмигрировать в Османскую империю[543].

Характер этой войны был хорошо описан Фадеевым. Расположенный на берегу европейского моря, которое соединяло его со всем миром, Западный Кавказ, по мнению Фадеева, не мог быть завоеван посредством простого покорения населявших его народов: «Не было другого средства укрепить эту землю за Россией бесспорно, кроме как сделать ее действительно русской землей»[544]. Было бы слишком легкомысленно «надеяться переделать… чувства почти полумиллионного варварского народа, искони независимого, искони враждебного, вооруженного, защищаемого неприступной местностью, предоставленного постоянному влиянию всей суммы враждебных России интересов»[545]. Фадеев откровенно признавал, что война, которая велась для того, чтобы превратить регион в «русскую землю», вызвала «отчаянное сопротивление» и потому потребовала «истребить значительную часть закубанского населения, чтобы заставить другую часть безусловно сложить оружие»[546]. Последние четыре года Кавказской войны состояли, по определению Фадеева, в изгнании горцев Западного Кавказа из их природных мест обитания и замене их казаками, чьи селения должны были не только «увенчать покорение края», но и «служить одним из главных средств завоевания»[547].

Необходимость покорения воинственных горцев заставила русских офицеров изучать опыт других европейских держав в подавлении ожесточенного сопротивления завоеванию со стороны местного населения. Они в особенности заинтересовались действиями французских войск в ответ на партизанскую борьбу Абелькареда в Алжире в 1830‑е и 1840‑е годы. По мнению Фадеева, и русские, и французы «посреди растленных государств азиатского мира» имели дело с народами, которые «мужеством равнялись европейцам, а превосходство регулярного оружия оказывалось часто бесплодным в дикой местности, где нельзя было действовать сомкнутым строем»[548]. В процессе поиска альтернатив трудной и в целом бесполезной русской экспедиции против ставки Шамиля в ауле Ахульго в 1839 году Милютин первым обратил внимание на французские планы создания военных поселений в Алжире в начале 1840‑х годов[549]. Изучение французского опыта приобрело систематический характер после Крымской войны, когда целый ряд выпускников Академии Генерального штаба побывали в Алжире для составления военно-статистических описаний этого края и политики, которую проводили в нем французские власти[550].

После Крымской войны Военное министерство продолжило пристально наблюдать за положением в Османской империи. Его агент в Константинополе В. А. Франкини посылал предшественнику Милютина на посту военного министра Н. О. Сухозанету доклады о поселении мусульманских эмигрантов с Кавказа и из Крыма в османских владениях. Франкини отмечал заинтересованность Порты в поселении эмигрантов в Европейской Турции, «где мусульманское население очень редкое и уступает по численности христианскому». Франкини писал: «[Т]атары Кавказа (les Tatares du Caucase) постоянно отказываются подчиниться этому желанию»[551]. За исключением очень небольшого числа поселившихся в Добрудже, большая часть черкесов предпочла Малую Азию, где они расселились вдоль всего анатолийского берега и даже в глубине полуострова по направлению к Сивасу и Карпуту. Франкини также отмечал, что крымские татары «приняли предложение османского правительства и большая их часть поселяются в Европейской Турции, преимущественно в Болгарии, в окрестностях Адрианополя, Варны и в Добрудже». Несмотря на высокую смертность среди иммигрантов, Франкини полагал, что крымские татары «воспользуются по назначению землями, предоставленными им османским правительством», поскольку они «более трудолюбивы и не так бедны, как татары Кавказа». По утверждение русского военного агента, из всех эмигрантов только крымские татары принесли какую-то пользу Османской империи[552].

Франкини также обращал внимание на настроения местного мусульманского и христианского населения Европейской Турции. В мае 1860 года он сообщал о массовом наборе нерегулярной боснийской кавалерии (башибузуков) и на трудности подобного набора в Албании[553]. Франкини отмечал, что Порта «могла рассчитывать лишь на фанатизм башибузуков» в подавлении восстаний славян и греков, и «содрогался при мысли о крайностях, которые будут иметь место в случае если столкновение действительно произойдет»[554]. Во время греческого восстания на Крите шесть лет спустя русский военный агент писал, что «настроение умов в турецких провинциях… весьма враждебно правительству»[555]. За исключением болгар, которых Франкини характеризовал как «апатичный и привыкший к неволе народ», все остальное христианское население, будь то православные или католики, «греки мирдиты, герцеговинцы, босняки будут готовы выступить против турок». Как полагал Франкини, «во всех этих областях тлеют угли глубокого, радикального, непреодолимого недовольства, которым не хватает лишь искры чтобы вспыхнуть», а в Албании и Герцеговине «власть правительства уже не распространяется за стены крепостей, блокгаузов и укреплений, занимаемых войсками»[556].

Помимо сообщений Франкини, основными источниками информации об Османской империи для Военного министерства стали военно-статистические исследования южного соперника, подготовленные офицерами Генерального штаба. Эти исследования свидетельствовали о растущем интересе русских военных к этническому составу Османской империи в целом и ее европейских областей в частности. В них традиционная тема вражды между мусульманами и христианами дополнялась отсылками к крайней этнической и расовой пестроте владений султана. Эта пестрота воспринималась как еще одно свидетельство слабости османской демографической базы, на которую обращали внимание российские военные наблюдатели еще до Крымской войны. Так, выпускник Академии Генерального штаба полковник А. В. Лаврентьев в военном обозрении Османской империи, опубликованном в 1862 году, не только предоставлял данные о численности каждого подвластного Порте племени, но также оценивал соотношение тюркской, славянской, семитской и греко-латинской «семей». По оценке автора, представители первой из этих групп составляли лишь треть населения империи и лишь одну восьмую населения Европейской Турции[557].

Однако данные о конфессиональном составе несколько портили оптимистическую картину, складывавшуюся из анализа этнического и расового состава османского населения. Как и для многих наблюдателей до него, религиозные разделы были фактором слабости Османской империи с точки зрения Лаврентьева, однако он не мог не заметить, что те же самые водоразделы ограничивали и потенциальную мощь некоторых подвластных Порте народов, и прежде всего славян. Большинство славянского населения Боснии и Герцеговины «к сожалению, принадлежат к числу фанатических последователей исламизма», а общее число славян-мусульман, по оценке Лаврентьева, превышало полмиллиона, или одну двенадцатую часть славянского населения Турции. Наряду с более чем двумя миллионами турок и более чем миллионом албанцев-мусульман славяне мусульманского вероисповедания доводили общее число потенциально лояльного Порте населения в Европейской Турции до одной четверти всего населения, в то время как разделение на православных и католиков сокращало число потенциально симпатизирующих России жителей того же региона до двух третей[558]. Потенциальных сторонников России также ослабляло и то обстоятельство, что «православное духовенство, по преимуществу из греческаго населения, в своекорыстных видах, нередко действует в видах магометанского правительства». По оценке Лаврентьева, «[и]з всего этого выходит такая путаница междуплеменных отношений, разъяснение которой трудно предвидеть, тем более что от невежественного населения, находящегося на низкой стадии цивилизации нельзя ожидать индифферентизма в делах религиозных и полного выяснения племенных стремлений»[559].

В то время как Лаврентьева интересовали моральные качества и политические настроения христианского и мусульманского населения, другие наблюдатели избирали более объективный подход и стремились дать наиболее точную оценку действительной численности тех или иных религиозных и этнических групп. В работах таких авторов политическая подоплека проявлялась в критике имевшей якобы место подтасовки османскими или проосманскими авторами статистических данных с целью преувеличить долю мусульман в общем населении Европейской Турции. Разумеется, такие авторы часто впадали в противоположную крайность и необоснованно завышали численность христианского населения в целом и отдельных его этнических групп в частности.

Наиболее солидным из подобных трудов был раздел, посвященный Османской империи, в «Военно-статистическом сборнике», составленном Обручевым в конце 1860‑х годов. В качестве объекта своей критики Обручев избрал статистический сборник, опубликованный Салахэддин-беем, османским представителем на Всемирной выставке 1867 года в Париже[560]. Обнаруженные им расхождения между данными Салахэддин-бея и трудами Жана Абдолонима Убичини, имевшими репутацию надежных, Обручев объяснял фантазиями османского автора[561]. Он считал, что увеличение числа мусульманского населения Европейской Турции на 3,5 миллиона человек за десять лет, разделявших публикацию трудов Убичини и Салахэддин-бея, не имело «ничего общего с нормальным движением населения», а приток мусульманских эмигрантов из России (составлявший 595 000 человек в период с 1855 по 1866 год, согласно официальным османским данным) объяснял лишь небольшую долю демонстрировавшегося Салахэддин-беем прироста[562].

Обручев отмечал, что, несмотря на различные оценки численности турецкого населения в Европе, западные авторы в конечном счете подтверждали, что «турецкое племя не взрастает, а быстро уменьшается»[563]. Российский автор использовал сообщения британского консула в Дунайской Болгарии полковника Эдварда Нила и его коллеги в Адрианополе Генри Блаунта для иллюстрации сокращения числа турок этих двух областей, в которых турецкое население было «наиболее значительным и проживало компактными массами»[564]. Обручев объяснял этот демографический кризис воинскими наборами, которые распространялись исключительно на мусульманское население, разорительностью османского образа ведения войны, а также винил «внутренний быт османлисов», их «невоздержанность в физических удовольствиях», «апатию к регулярному здоровому труду» и «отвратительные пороки», которые господствовали среди высших классов[565].

Как и работа по другим направлениям военной статистики, сбор данных об Османской империи в период Великих реформ страдал от неопределенности стратегических задач. При всех ее сильных и слабых сторонах информация, собираемая российскими военными, оставалась малополезной до тех пор, пока цели восточной политики России были неясны. После заключения Парижского мира 1856 года Россия утратила свой исключительный протекторат над Дунайскими княжествами, который она попыталась распространить накануне Крымской войны на все православное население Османской империи. Жесткие ограничения, налагавшиеся на русские береговые укрепления и военно-морские силы на Черном море, существенным образом снизили российскую угрозу для Турции. По знаменитому выражению канцлера А. М. Горчакова, после Крымской войны «Россия сосредотачивалась», и, соответственно, российская политика в отношении Турции оставалась весьма сдержанной на протяжении пятнадцати лет. После 1864 года внимание русского посла в Константинополе Н. П. Игнатьева было поглощено Критским восстанием 1866–1869 годов, а также попытками разрешить греко-болгарскую церковную схизму 1870–1872 годов таким образом, чтобы не уронить престиж России в глазах православных единоверцев, сплоченность которых все более подрывалась внутренними противоречиями[566]. Только начало нового масштабного кризиса Османской империи и рост популярности панславизма в самой России вынудили российское Министерство иностранных дел и военное ведомство определить свою политику в отношении Европейской Турции.

Проделанный выше анализ продемонстрировал центральную роль Милютина в вопросе военной реформы и развития русской военной статистики в середине XIX века. Разумеется, оба эти феномена в силу своей сложности и масштабности не могли быть делом одного человека, сколь способным и энергичным он бы ни был. Тем не менее Милютин был наиболее характерным воплощением и того и другого. Резюмируем: и военная реформа, и развитие военной статистики являлись плодами деятельности нового поколения русских офицеров, появившихся на свет после Наполеоновских войн. Образование и, в ряде случаев, преподавание в стенах Академии Генерального штаба превратили этих офицеров в военных интеллектуалов. Сбор и анализ данных стали для них способом формулировки и разрешения проблем, стоявших перед русской армией, русской военной организацией в целом и в конечном счете перед самим российским обществом. Они разделяли представление о том, что военные силы страны не сводятся к ее действующей армии и включают всю совокупность ее территории, политического устройства и населения, в том числе моральные качества последнего, принципы общественной организации и хозяйственную деятельность. С этой точки зрения армия была естественным выражением общества, которое она была призвана защищать, а рост военной мощи в конечном счете зависел от демографического роста и социально-экономического развития.

Критика военной реформы и панславизм

Милютин и его ученики в Военном министерстве и Генеральном штабе не были единственной влиятельной группой, сколь бы значимы они ни были для военной реорганизации Российской империи во второй половине XIX века. Русская армия середины позапрошлого столетия была слишком сложна для этого. Наряду с высокоинтеллектуальными военными профессионалами она включала и более консервативные или, наоборот, радикальные элементы, которые не могли не критиковать общую направленность военных реформ. Влиятельные аристократы среди русских военных рассматривали реформаторские усилия военного министра и его учеников как проявления опасного либерализма или даже как подрывную деятельность революционного характера. Крайним примером такого отношения была длительная неприязнь к Обручеву со стороны младшего брата Александра II, великого князя Николая Николаевича. Последний утверждал, что Обручев добился своего назначения в Генеральный штаб в начале 1863 года с тем, чтобы не участвовать в подавлении Польского восстания, и сделал это якобы в силу симпатии к восставшим[567].

В качестве редактора «Военного сборника», главного периодического издания Военного министерства, Обручев в конце 1850‑х годов действительно имел дело с Николаем Чернышевским, властителем дум радикальной русской молодежи, чей программный роман «Что делать?» 1862 года оказал большое влияние на всех последующих русских революционеров, включая Ленина[568]. Двоюродный брат Обручева, В. А. Обручев, был членом революционной организации «Земля и воля» (1861–1864), которая стала прообразом «Народной воли», чьи представители в конце концов совершат успешное покушение на жизнь Александра II[569]. Не был Обручев и единственным среди учеников Милютина, кого можно было заподозрить в левых взглядах. М. И. Драгомиров, однокашник Обручева в Академии Генерального штаба и крупнейший военный теоретик конца XIX века, по слухам, повесил портрет Александра Герцена, отца русского социализма, в своем кабинете и был «гегелист, герценист, атеист и политический либерал»[570].

Чтобы адекватно оценить подобные обвинения, необходимо вспомнить, что их автор Михаил Венюков, другой выпускник Академии Генерального штаба, сам писал для герценовского «Колокола». Более того, в конце 1850‑х годов среди читателей Герцена был и министр внутренних дел П. А. Валуев, а также порой и сам царь. Убежденные в необходимости полномасштабных реформ, Обручев, Драгомиров и другие ученики и молодые сотрудники Милютина могли разделять некоторые представления философов и литераторов – критиков николаевской системы, но только до тех пор, пока эти критики не пересекали красную линию радикальной политики. Призыв Чернышевского к крестьянам восстать против условий реформы 1861 года и поддержка Герценом Польского восстания 1863 года были как раз такой красной линией для Милютина и его учеников, после чего лояльность последних самодержавию не может вызывать никаких сомнений[571].

Милютин и его соратники столкнулись не только с нападками аристократических элементов, но и с критиками иного толка. Принадлежавшие к тому же поколению, что и Милютин и его более молодые сотрудники, эти люди играли роль своеобразных диссидентов в военной истории России в 1860‑е и 1870‑е годы. Некоторые из них (М. И. Черняев, М. Д. Скобелев) происходили из мелких дворян, в то время как другие были отпрысками знатных или даже аристократических семей (А. И. Барятинский, Н. П. Игнатьев, Р. А. Фадеев). С точки зрения образования эта группа была довольно разнородной и включала как некоторых выпускников Академии Генерального штаба (Черняев, Скобелев), так и военных, обязанных своим карьерным ростом другим качествам, в частности отличной службой на Кавказе (Фадеев). Их общим знаменателем была нетерпеливость по поводу ученого и административного подхода Милютина, личная склонность к риску, а также публичная поддержка панславистских идей, которая зачастую резко контрастировала с консервативной внешней политикой канцлера Горчакова и трезвым подходом военного министра.

В то время как офицеры Генерального штаба, вовлеченные в военную реформу и сбор военной статистики, были в конечном счете учениками Милютина, у критиков не было единого интеллектуального предводителя, и они не представляли собой единой партии. Тем не менее многие их идеи и настроения нашли выражение в публикациях Р. А. Фадеева, который в конце 1860‑х – начале 1870‑х годов превратился в наиболее значимого интеллектуального противника военного министра. Происходивший из видной дворянской семьи, Фадеев не окончил курс артиллерийской школы, но компенсировал недостаток систематического военного образования начитанностью, любознательностью и бойкостью пера. Отличившись во время службы на Кавказе, Фадеев попал в свиту кавказского наместника Барятинского в кульминационный момент Кавказской войны в конце 1850‑х и начале 1860‑х годов. Получив задание составить первую полуофициальную историю Кавказской войны, Фадеев положительно отозвался о деятельности Милютина в качестве начальника штаба Барятинского. В последующих «Письмах с Кавказа» (1865) Фадеев также одобрительно охарактеризовал план Милютина по массовому вытеснению горцев западной части Северного Кавказа и их замене казаками.

После выхода в отставку в чине генерал-майора Фадеев занялся публицистикой. В 1867 году он опубликовал в «Русском вестнике» исследование русских вооруженных сил, которое выявило как общие представления Фадеева и Милютина, так и его критику дореформенной русской армии, которая очевидно была навеяна славянофильскими нападками на «петровский период русской истории». Подобно Милютину, Фадеев определял «народные силы» как «сумму нравственного, политического и материального могущества народов»[572]. Фадеев полагал, что превосходство военного устройства зависело от «его соответственности с общественным складом и от того, насколько верно вооруженные силы нации представляют ея действительныя, живыя силы и ея общественныя отношения, во всей их естественности». Поскольку национальные вооруженные силы должны были быть «верным воспроизведением ея самой», вопрос военной реформы «становится вопросом о самой нации, и входит в область общественнаго сознания»[573]. Обосновывая тем самым общественное обсуждение военного развития России, Фадеев критиковал дореформенную военную организацию страны за отсутствие национальных корней и попытки имитировать старорежимную прусскую модель, чья неадекватность была очевидна уже после поражения, нанесенного Наполеоном прусской армии под Йеной в 1806 году[574]. По мнению Фадеева, миллионная русская армия обращала «в военно-потомственное сословие всякого человека, котораго прикасалась… истощала народ гораздо в высшей степени, чем могла защищать его»[575].

Хотя Фадеев хвалил военные преобразования Милютина за преодоление наиболее очевидных недостатков петровской системы[576], он все более критически отзывался об изменении социального состава русского офицерского корпуса и о стремлении военной администрации оттеснять армию на второй план[577]. В серии статей, опубликованных в журнале «Русский мир» в 1874 году, он нападал на военную реформу военно-учебных заведений, в результате которой последние потеряли свой исключительно дворянский характер и начали принимать представителей всех сословий, соответствовавших образовательным требованиям. Реформа военного образования, считал Фадеев, была «коренной переделкою русской армии», в результате которой офицерский корпус утратил свой прежний дворянский характер и стал включать все больше сыновей мелких гражданских чиновников и недоучившихся семинаристов, которым недоставало моральных качеств, необходимых офицеру[578].

Фадеев также критиковал введение всеобщей воинской повинности, которая подрывала командные позиции дворянства и способствовала «всесословности» армии. Он находил обязательную воинскую службу для представителей всех социальных групп излишней, принимая во внимание размер населения России, и в то же время предлагал сделать эту службу обязательной для дворян, которые все меньше желали служить бок о бок с офицерами-простолюдинами[579]. Суть предлагаемых Фадеевым мер заключалась в том, чтобы «заменить нынешнюю малосостоятельную, искусственно высиживаемую иерархию русских сил, постоянных и резервных, – иерархиею естественною», которая уходила бы своими корнями в российскую социальную структуру. Для того чтобы «заменить прежнюю рекрутскую армию устроенным для боя русским народом», необходимо было, чтобы «каждый русский дворянин превратился в прирожденнаго офицера народной силы»[580].

Напоминавшая консервативную утопию славянофилов, атака Фадеева на политику Милютина и Великие реформы в целом совпала с ростом панславистских настроений в русском обществе[581]. В период между Крымской войной и Восточным кризисом 1875–1878 годов панславистские идеи помогали российским элитам переосмыслить внешнюю политику России после очевидной неудачи стратегии кооперации царей с другими европейскими монархами в рамках Священного союза. Нельзя забывать, однако, что представление о Российской империи как о лидере всеславянской коалиции имело и оборотную сторону, а именно кошмарную перспективу утраты Россией своих окраин и ее превращения во второразрядную державу, каковой было допетровское Московское государство[582].

Эта тенденция проявляется характерным образом у наиболее оригинального представителя русского панславизма Н. Я. Данилевского. Как второстепенный участник раскрытого Липранди в 1849 году «заговора» петрашевцев, Данилевский был сослан на Волгу и в конце концов стал чиновником Министерства внутренних дел, работавшим над правовым регулированием рыбной ловли и занимавшимся метеорологическими исследованиями. Ученый-биолог по образованию и призванию, Данилевский тем не менее вошел в историю русской мысли как автор «России и Европы» (1869) – исторического и социологического труда, который стал настольной книгой всех антизападных русских авторов. Данилевский утверждал, что Россия «чужда европейскому миру по своему историческому складу» и в то же время «слишком сильна и могущественна, чтобы занимать место одного из членов европейской семьи». Данилевский писал, что Россия может занять достойное место, только «став главою особой, самостоятельной политической системы государств», которая послужила бы противовесом Европе в ее совокупности. Если же Россия не выполнит своей исторической миссии, предсказывал Данилевский, она будет вынуждена подчиниться требованиям Европы и «ее неминуемо постигнет участь всего устарелаго, лишняго, ненужнаго»[583].

В этом случае, предсказывал Данилевский, Европа не только «не допустит ее до влияния на Востоке» и создаст «оплоты против связи ея с западными славянскими родичами», но и «до того выветрит душу Славянства, что оно распустится, растворится в европействе и только утучнит собою его почву». В этом Европа могла бы действовать «при помощи Турецких, Немецких, Мадьярских, Итальянских, Польских, Греческих, может быть и Румынских пособников, всегда готовых разъедать несплоченное славянское тело». Тем временем Россия, потерявшая «причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею», будет «бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения». Или же «образовывать безжизненную массу, так сказать неодухотворенное тело», которое в лучшем случае предоставит «этнографический материал для новых неведомых исторических комбинаций»[584].

«Мнение о Восточном вопросе», опубликованное Фадеевым в том же году, что и труд Данилевского, представляло собой другую попытку вообразить панславистскую сверх-Россию. В отличие от исторического и культурологического анализа Данилевского, подход Фадеева был более конкретным и прагматичным (как и присуще военному), и потому «Мнение» первоначально вызвало больший резонанс. Фадеев утверждал, что с тех пор, как Московское государство превратилось в Российскую империю и вышло за пределы исконно русских земель в этническую чересполосицу Восточной Европы, «западная ее граница стала произвольной и случайной чертой, зависящей от первого крупного политического события»[585]. По мнению Фадеева, «историческая сила» России состояла «в громадном сочувственном народонаселении, окружающем [ее] юго-западные пределы». Это население могло быть мобилизовано не запоздалыми манифестами (что и попытались сделать в 1854 году), а благодаря «общности умственной и нравственной жизни до войны»[586].

Фадеев предупреждал, что промедление России в деле объединения славян угрожает усугубить затруднения, с которыми она столкнулась в Польше, северном Причерноморье и даже на Кавказе. Другими словами, Россия рисковала утратить свой внутренний фронтир (то есть западные окраины) в случае неудачи в деле установления контроля над внешним фронтиром (состоявшим из земель австрийских и османских славян). Польское восстание 1863 года выявило хрупкость российской власти на этих территориях, а также существование «неприязненной интеллигенции». В случае войны между Россией и германскими державами эта интеллигенция «сейчас же захватит прежнюю власть и заставит местное население», умиротворенное крестьянской реформой 1861 года, «так же ревностно трудиться на пользу нашего врага»[587]. Вероятное поражение России в этом случае будет означать отступление к Днепру и восстановление Польши в границах 1772 года, а также откроет перспективу потери Финляндии, Ливонии, Бессарабии, Крыма и Кавказа[588].

Фадеев обрисовал такой сценарий для того, чтобы доказать, что Россия не может оставаться в своих нынешних пределах, и настаивал, что ее судьба зависит от разрешения славянского вопроса. Либо Россия «распространит свое главенство до Адриатического моря», рассуждал генерал-панславист, либо будет отброшена к Днепру и превратится в «местное государство русскаго народа»[589]. Эта жесткая историческая альтернатива основывалась на представлении, что реально существующая Российская империя либо слишком обширна, либо, как ни странно, недостаточно велика. Другими словами, Фадеев полагал, что современная ему Россия является неустойчивым переходным формированием, которое может сжаться или даже исчезнуть вовсе, если ей не удастся расшириться еще больше.

Этот подход определял взгляд Фадеева на Османскую империю. В отличие от большинства современных ему российских авторов, для которых Восточный вопрос был вопросом о православном и славянском населении Османской империи, Фадеев рассматривал его как часть более масштабного славянского вопроса, заключавшегося в борьбе России и германских держав за влияние на славян Восточной Европы[590]. Для Фадеева, как и для большинства русских панславистов, эта борьба была чревата возможностью новой войны между Россией и европейской коалицией. В отличие от многих других, Фадеев рассматривал Австро-Венгрию и Пруссию, а не Великобританию в качестве главных противников России. Это означало, что славянский вопрос не мог быть разрешен посредством очередной войны с Османской империей и требовал решительного столкновения с германцами на среднем Дунае[591]. Таким образом, Фадеев советовал готовиться к войне с Австро-Венгрией и Пруссией еще до того, как Обручев пришел к тому же выводу в своей знаковой записке, поданной на рассмотрение Секретного стратегического совещания в марте 1873 года и ставшей одной из отправных точек русского военного планирования в последующие десятилетия[592].

Восточный кризис, отношение к исламу и планы мобилизации балканских христиан

Ввиду их общей сфокусированности на западной границе ни Фадеев, ни Обручев не упоминали Османскую империю в своих рассуждениях о вероятной войне до тех пор, пока начало Восточного кризиса в 1875 году не побудило каждого из них сформулировать план действий. Восстания в Боснии и Герцеговине в 1875 году, за которыми последовало Апрельское восстание в Болгарии и Сербо-османская война 1876 года, вызвали живой отклик в русском обществе и создали проблему для Александра II и его советников[593]. Реакция царя и российского Министерства иностранных дел первоначально была очень сдержанной и состояла во взаимодействии с Веной в рамках «Союза трех императоров». В декабре 1875 года австрийский министр иностранных дел Дьюла Андраши и русский посол в Вене Е. П. Новиков согласовали так называемую «Ноту Андраши», которая представляла собой попытку примирить Порту с ее подданными посредством упорядочивания налогообложения и обещаний религиозной свободы в Боснии и Герцеговине[594]. Однако этот умеренный подход не мог удовлетворить ни герцеговинских или болгарских повстанцев, ни Московский славянский благотворительный комитет, чьи громкие осуждения османского «варварства» находили все больший отклик в российском обществе[595]. Под его давлением настроение Александра II постепенно становилось все более воинственным, хотя и страх повторения крымского сценария никогда его не покидал.

На этот раз, однако, политическая ситуация в Европе принципиально отличалась от той, что имела место четверть века назад. И Франция, и Австро-Венгрия все еще оправлялись после недавних поражений, нанесенных им Пруссией, в то время как торжествующий Бисмарк явно не стремился антагонизировать Россию, чья благожелательная нейтральность помогла ему объединить Германию. Это сделало задачу создания антирусской коалиции гораздо более трудной для Лондона. Состояние европейского общественного мнения также отличалось. После подавления революций 1848–1849 годов европейские либералы и радикалы были едины в своей ненависти к России как «жандарму Европы» и в то же время зачастую благожелательно настроены по отношению к Порте, чья политика вестернизации включала и либерально-правовой компонент[596]. Два десятилетия спустя эта симпатия уступила место порицанию «турецких зверств в Болгарии», которое стало орудием в борьбе лидера британских либералов Уильяма Гладстона с консервативной и тюркофильской политикой премьер-министра Бенджамина Дизраэли[597].

По мнению Джемиля Айдина, антиосманские настроения в Британии и других европейских странах во время Восточного кризиса составили важный этап в процессе расовой стереотипизации мусульман, который способствовал оформлению монолитных гегемонистских нарративов, противопоставлявших ислам западному миру[598]. Это обобщение отчасти подтверждается исследованиями российской политики в отношении мусульманского населения в середине XIX века. Политизация ислама в контексте Кавказской войны способствовала эрозии толерантного к нему отношения, присущего Екатерине II, и началу попыток сдержать исламизацию российских подданных[599]. На уровне государственной политики нейтральное или даже позитивное отношение к исламизации язычников уступило место усилиям христианизировать последних посредством перевода миссионерской деятельности на местные языки[600]. Одновременно темы фанатизма, угнетения и невежества потеснили мотивы морального благородства и восточную эстетику в репрезентациях ислама и мусульман в российской прессе.

И тем не менее взгляды образованных представителей русского общества на Османскую империю и ее мусульманское население не полностью утратили былую неоднозначность. Антиисламский поворот середины столетия отчасти компенсировался все более критическим отношением к самому европейскому обществу и политике вестернизации, проводившейся Портой. Воспроизводя славянофильскую критику петровских реформ в своей собственной стране, некоторые российские критики Танзимата утверждали, что стремление османских реформаторов создать армию европейского образца и уравнять мусульманских и христианских подданных султана в правах противоречило основам ислама и подрывало национальный дух османли[601]. Рассматривавшиеся выше донесения русских военных агентов в Турции со второй половины 1820‑х годов действительно подчеркивали непопулярность реформ среди провинциального мусульманского населения. При этом сами русские агенты порой относились к провинциальным мусульманам с определенной симпатией, и это же отношение позднее характеризовало некоторых русских консервативных публицистов[602].

Открытие россиянами провинциального мусульманского населения Турции, отличавшегося от столичных османли и порой оппозиционно настроенного по отношению к Порте, проявилось во все более нюансированном описании этой категории мусульманского населения в российских военно-статистических обзорах Европейской Турции 1860‑х и начала 1870‑х годов. Как показано выше, в этих обзорах коренное мусульманское население восточных Балкан отделялось от недавних иммигрантов из Крыма и с западного Кавказа. Рассуждая об Османской империи, российские военные наблюдатели наделяли разные категории мусульманского населения разными моральными качествами и политическими настроениями, а также приписывали им разное отношение к христианам. Ниже демонстрируется, что и участники военного планирования в 1876–1877 годах, и временная российская администрация в Болгарии в 1877–1879 годах в целом придерживались этого нюансированного подхода, несмотря на то что отдельные генералы могли доходить до крайностей исламофобии.

Как и следовало ожидать, такие крайности характеризовали прежде всего авторов различных проектов мобилизации балканских христиан на антиосманскую борьбу. Первый подобный проект принадлежал генерал-майору И. К. Кишельскому. Этнический болгарин, обучавшийся в России по стипендии, утвержденной Николаем I, Кишельский с началом Крымской войны поступил на военную службу. Во время обороны Севастополя он командовал отрядом охотников и пластунов, а впоследствии участвовал в «замирении» северного Кавказа. Позднее, по свидетельству Милютина, Кишельский играл роль «нашего секретного повереннаго по делам христианских областей северной Турции»[603]. В январе 1876 года Кишельский составил «Временный проект организации восстания в Болгарии за независимость и свободу жизни», представлявший собой свод организационных и тактических принципов, предназначавшийся для болгарских волонтеров. Автор отмечал, что «все народы в Европейской Турции, за исключением болгар, [имеют] свой военный язык, свои библиотеки и военные уставы, которыми руководствуясь, они всегда, везде и во всем будут иметь боевые успехи на поле битвы». Кишельский писал еще до подавления османами Герцеговинского восстания и утверждал, что боснийские и герцеговинские сербы успешно сопротивлялись туркам благодаря не только личной храбрости, но и знанию сербских воинских уставов. Соответственно, целью автора было «познакомить своих братьев Болгар с военным искусством»[604].

Кишельский утверждал, что наилучшей стратегией против османских войск и башибузуков было рассредоточиться в горах, что в свою очередь заставило бы османов разделить свои силы и тем самым ослабило бы их. Такой образ действий также позволил бы «обеспечить и прикрыть на первых порах от турецкого фанатизма сотни тысяч женщин и детей». Поскольку была вероятность, что турецкое население укроется в крепостях или поблизости от них, Кишельский предложил поступать сходным образом и укрывать болгарские семьи в местах, специально подготовленных предводителями добровольческих отрядов. Уходя в горы, жители селений должны были брать с собой провизию, предметы быта и церковную утварь[605]. По мере постепенного роста числа волонтерских отрядов Кишельский предполагал создание «народных армий». Две из них должны были занять Дунайскую Болгарию и Восточную Румелию. Третья народная армия, сформированная на западе, должна была действовать на территории, простиравшейся до Ниша и границ Сербии и Боснии на севере, до Албании на западе и Македонии и Фессалии на юге[606].

В начале апреля 1876 года Кишельский встретился с Милютиным и передал ему «печальные известия» о положении в Болгарии. По утверждению Кишельского, Болгария была в наихудшем положении в сравнении с другими областями Османской империи, поскольку мусульманское меньшинство в ней было вооружено, в то время как христианское большинство было безоружно и опасалось «поголовного истребления». Милютин посоветовал Кишельскому удерживать своих соотечественников от преждевременного восстания и выжидать до тех пор, пока не прояснится ситуация вокруг Боснии и Герцеговины. «Если суждено решить вопрос оружием, – рассуждал Милютин, – Болгария должна последней примкнуть к общему дружному поднятию оружия»[607]. Тем не менее Кишельский продолжил сбор средств для болгарского ополчения. В июне 1876 года он просил Милютина отпустить хранившуюся на одесской таможне партию винтовок, закупленных для болгар несколькими годами ранее[608]. Выйдя в отставку, Кишельский направился в Сербию, объявившую войну Османской империи, с целью формировать болгарские отряды на сербской территории и вступить с ними в болгарские земли.

Несмотря на пламенный болгарский патриотизм Кишельского, не все его соплеменники в России разделяли его замыслы. Так, управляющий Южнославянским пантеоном в Николаеве Тодор Минков писал, что любой познакомившийся с проектами Кишельского «подумает, что они написаны в доме умалишенных»[609]. В конце концов планы Кишельского были нарушены М. Г. Черняевым, другим отставным русским генералом, который отправился Сербию командовать (правда, безуспешно) сербской армией в Сербо-османской войне 1876 года[610].

Черняев представлял собой характерный пример генерала-авантюриста, чей захват Ташкента в 1865 году ознаменовал русское завоевание Средней Азии[611]. Снятый со своего поста в Ташкенте в 1866 году, Черняев временно вышел в отставку и стал редактором «Русского мира», в котором Фадеев опубликовал свою критику военной реформы Милютина. Установив связи с И. С. Аксаковым и московскими панславистами, Черняев стал горячим сторонником славянского дела во время Восточного кризиса и в июне 1876 года принял предложение сербского князя Милана возглавить сербскую армию[612]. По свидетельству враждебно настроенного к Черняеву Милютина, замысел Кишельского пал жертвой его личных амбиций. Черняев увидел в задумке Кишельского создать болгарское ополчение способ стать болгарским господарем. Однако Черняев якобы сделал все, чтобы похоронить этот проект, как только узнал, что болгарские предводители предлагали командование Фадееву, бывшему единомышленнику, превратившемуся в конкурента[613].

Разругавшись с Черняевым и не видя перспектив повлиять на внутреннюю или внешнюю политику России, Фадеев в 1875 году отправился в Египет, где стал советником хедива в надежде, что последний рано или поздно восстанет против Порты. С началом Восточного кризиса Фадеев вернулся в Россию, снова активно влился в славянское дело и попытался повлиять на российскую внешнюю политику в серии записок. В одной из них, поданной товарищу министра иностранных дел К. Ф. Гирсу в мае 1876 года, Фадеев сформулировал оптимальную, с его точки зрения, стратегию действий в Восточном вопросе. Как и многие его современники, Фадеев полагал, что упадок Османской империи необратим, указывая на недавний дворцовый переворот, в результате которого Абдул-Азиза I сменил Мурад V, а также безнадежное положение османских финансов и слабость армии. По мнению Фадеева, мусульмане, бывшие политически господствующим элементом в Европейской Турции, составляли все более малочисленную и самую бедную часть населения, которая «давно уже распродала свои пистолеты и ятаганы за хлеб насущный». Мусульманское население Малой Азии было также чрезвычайно обременено налогами, истощено воинскими наборами, а потому «не пошевелит добровольно и пальцем, не даст и полушки для поддержания турецкого владычества в Европе». Внутренняя тенденция Оманской империи очевидно сменилась с центростремительной на центробежную:

На юге многочисленный арабский народ рвется из-под ига и устами главных своих шейхов предлагает хедиву поднять арабское знамя. На севере полутора миллиону мусульман (не считая нейтральных албанцев) приходится сдерживать десять миллионов христиан. В середине мало-азийские турки желают только одного – избавления от ненавистной привилегии – нести всю тяжесть военной службы на своих плечах для поддержания разноплеменного государства, к участи которого они совершенно равнодушны[614].

В то время как европейские державы «имеют и могут иметь дело только с Портою», одна Россия, по мнению Фадеева, состояла «в тесной связи c внутренними, живыми силами империи, с отдельными ея народностями, совокупность которых теперь видимо могущественнее официальной Турции». В этих условиях главный интерес России заключался в предотвращении вмешательства европейской дипломатии в «турецкую смуту». Принимая во внимание преимущество России перед другими державами, политика невмешательства фактически исключила бы всех кроме России из решения Восточного вопроса[615]. Фадеев советовал поощрять антиосманское восстание греков Эпира, Фессалии и Западной Македонии, которые «слишком развлекут турок, чтобы они могли при постоянно возрастающем недочете войска, оказать очень продолжительное сопротивление регулярным силам Сербии, Черногории, и Греции»[616]. Тем временем Россия должна была подталкивать хедива к «мысли создания арабского царства» и «низвержени[я] светского господства султана», чему могла способствовать «русская партия», которую Фадеев якобы создал в Египте.

По мнению Фадеева, беспрепятственный доступ к южным морям должен был стать главной целью русской политики в Восточном вопросе, поскольку большая часть населения России проживала в южной части страны (между Окой и Черным морем). С точки зрения русского панславизма присутствие России в Дарданеллах было тем более необходимым, поскольку держава, контролировавшая проливы, «повлияет также прямо на судьбу, на весь склад, на все внутренние и внешние отношения племен, выбившихся из-под турецкаго ига»[617]. В отличие от своего «Мнения о Восточном вопросе», Фадеев на этот раз утверждал, что контроль над Дарданеллами стоил того, чтобы «безопасно предоставить [Австрии] право устроить пограничные турецкие области по желанию». При этом захочет Австрия «разбить ли их на мелкие владения, взять ли некоторые из них, до сих пор еще не сводныя, под свое верховенство, или даже прямую власть, если позволит Венгрия; нам это все равно. Чем сильнее станет чувствоваться гнет Австрии в этих странах, тем лучше будет для нас в самом ближайшем будущем»[618]. Такой вариант не задевал бы интересов Германии, с которой Фадеев предлагал заключить союз для того, чтобы воспрепятствовать формированию антирусской коалиции[619]. Дополненный по возможности русско-французским соглашением, которое признавало бы французские интересы в Средиземноморье, русско-германский союз оставил бы Великобританию без союзника на Европейском континенте, после чего России надо было лишь «двинуть турецких христиан на всеобщее восстание» и захватить Дарданеллы[620].

В то время как проекты Кишельского представлялись безумными более трезвомыслящим из его болгарских соплеменников, предложения Фадеева сходным образом были оценены Милютиным. Военный министр считал Фадеева «болтуном и интриганом», несомненно ввиду критических высказываний последнего по поводу военной реформы[621]. Милютин писал о предлагавшемся Фадеевым русском десанте для захвата черноморских проливов на виду у британского флота в Безикской бухте как о «химерическом предположении похожем на бред больного»[622]. Военный министр также не счел убедительной мысль о том, что египетский хедив мог стать союзником славян в их борьбе с Портой. В то же время Милютин с удивлением отмечал, что проект Фадеева был выслушан царем «с некоторым сочувствием», что несомненно поощрило панславистски настроенного генерала и далее продвигать свой способ разрешения Восточного вопроса.

В октябре 1876 года Фадеев направил начальнику Главного штаба Ф. Л. Гейдену еще одну записку, в которой обосновал предложение поднять христиан Турции на восстание[623]. За пять месяцев, прошедших со времени записки, поданной Фадеевым Гирсу, сербская армия была фактически разбита, а европейское и русское общества узнали об Апрельском восстании в Болгарии и его жестоком подавлении. Не оправдавшее ожидания выступление сербов и мученичество болгар способствовали тому, что отныне и до самого конца Восточного кризиса внимание русских панславистов будет обращено на последних. Отражая эти перемены, Фадеев называл Болгарию страной, которая определяет судьбу Константинополя и проливов, и утверждал, что в ней «сосредоточиваются все наши основные интересы». В то же время, по его мнению, эти интересы не могли быть достигнуты чисто военными средствами «без энергического подъема болгарского народа, который должен быть непременно подготовлен заранее»[624].

Фадеев настаивал на скорейшем занятии Болгарии русскими войсками. Если османов не застать врасплох, они будут способны оказать упорное сопротивление, которое затруднит положение России в отношении европейских держав. Однако решающий удар не мог быть нанесен без участия болгар. Согласно подсчетам Фадеева, османы могли сконцентрировать до десяти дивизий на Дунае, которые будут поддержаны вооруженными жителями турецких крепостей. Даже если численно превосходящие османов русские силы смогут быстро преодолеть сопротивление турецкой армии и заставить султана принять российские условия мира, они будут иметь дело с османским правительством, а не с разбросанным мусульманским населением, которое, по убеждению Фадеева, представляло собой «камень преткновения в текущем вопросе»[625]. В вероятном случае упорного сопротивления со стороны османов русским войскам придется оставаться сосредоточенными на узком фронте и продвигаться «по нашей топтанной дороге, мимо Шумлы к Адрианополю», не направляя при этом отрядов вглубь страны. В результате пять шестых Болгарии «останутся не задетыми русским походом», притом что «мусульманское население, организованное ныне как войско, сдержит на пространстве этих пяти шестых совершенно безоружных христиан»[626]. Фадеев высказывал опасение, что в день заключения мира «окажется, что наибольшая часть Болгарии предана Султану и представляет адресы о своем желании остаться под его благодетельным управлением». Последние будут немедленно поддержаны Европой, «готовой дерзко и единодушно передергивать карты в игре восточного вопроса». По этой причине, утверждал Фадеев, «коренное изменение во внутреннем быте Болгарии» невозможно «без сильного подъема болгарского народа на всем протяжении страны»[627].

Фадеев предполагал, что все османские силы будут заняты против русской армии, что оставит задачу поддержания существующего порядка на обширных пространствах, располагающихся в стороне от операционной линии, в руках местного мусульманского населения. Соответственно, было необходимо направить в эти местности ровно столько сил, сколько понадобится для подавления вооруженных мусульманских жителей, однако эти силы должны были максимально рассредоточиться и жить за счет страны, не думая об операционной линии и базисе. Фадеев определял такие силы как «нечто среднее между настоящими боевыми колоннами и партизанскими отрядами». В отличие от партизан, их цель была «не налететь и ускакать, а налететь и удержаться». В то же время эти силы должны были носить регулярный характер и быть достаточно многочисленными, принимая во внимание количество мусульманских жителей и необходимость покрыть всю страну, от операционной линии русских войск на востоке до Битоля (в Македонии) на западе[628].

Фадеев указывал на неизбежное ослабление русских границ на западе в случае, если на занятие Болгарии будут направлены дополнительные войска. Он также полагал, что русские войска не подходят для такой задачи: несмотря на свою преданность России, болгары «хорошо помнят прежние вторжения и обещания, всякий раз им рассыпаемые, после которых турки рассчитывались с ними по-своему». Наконец, если болгары останутся «страдательно смотреть на нашу борьбу с турками», провозглашение Россией независимости Болгарии «будет не более, как военною мерою, нисколько не доказывающею жизненность самого народа»[629]. В силу всех этих обстоятельств Фадеев полагал, что

Поднять болгарское знамя с полным успехом, с полным значением для света, так же как разнести его по стране, могут только сами болгары. С тем вместе одни они могут предупредить вырезывание массами христианских населений, которого надо непременно ожидать с открытием действий. Тогда и война облегчится для нас развлечением турок, и виды, к которым мы стремимся, станут осуществившимся фактом в день окончательного договора[630].

Фадеев советовал незамедлительно начать формирование болгарских дружин, не дожидаясь объявления войны. По его мнению, это было нетрудным делом. Он указывал на донесения болгарских комитетов, согласно которым можно было привлечь практически неограниченное количество волонтеров из числа болгар Румынии и с правого берега Дуная. Вместе с 5000 болгарских волонтеров, собранных в Сербии к октябрю 1876 года, болгарское ополчение могло достичь 20 000 человек. К делу его обучения Фадеев советовал привлечь русских солдат, унтер-офицеров и офицеров, находившихся в увольнительной, а также всех болгар, состоявших на тот момент на русской службе[631].

Вооруженное винтовками Шаспо, закупленными Фадеевым при финансовой поддержке Московского славянского благотворительного комитета, ополчение должно было быть достаточным «для освобождения обширной страны между Дунаем и горами и для занятия балканских ущелий, без развлечения русского войска, которое пойдет своим военным путем»[632]. Фадеев полагал, что «[c]воевременное занятие Балканского хребта вооруженным восстанием, поддержанным регулярными болгарскими полками», лишит османов возможности удерживать их главную оборонительную линию между Варной и Шумлой. После такого успеха будет достаточно легко «удвоить и учетверить болгарские войска, вливая в них в некоторой пропорции старослуживых солдат, а затем двинуть их в самый центр южной половины страны, в Филиппополь и Татар-Базарджик – центры последнего болгарского восстания»[633]. Как считал Фадеев, преимущества заблаговременной подготовки крупных болгарских воинских сил сохранятся и после заключения мира и приобретения Болгарией независимости. Страна «вступит в свои права с готовым войском и притом с войском обруселым». Русские кадры ополчения, которые осядут в Болгарии после войны, смогут противодействовать «противо-русской пропаганд[е], постоянно, хотя безуспешно осаждающей эту истерзанную страну», а также снабдить болгарские войска готовыми унтер-офицерами на случай весьма вероятного нового столкновения[634].

Русское военное планирование в 1876–1877 годах

Сколь бы критически военный министр ни оценивал проекты Фадеева, он и сам все более склонялся к неизбежности войны и, соответственно, к необходимости к ней подготовиться. В феврале 1876 года, после получения известий о подавлении Герцеговинского восстания и формирования сербо-черногорского союза, Милютин впервые заговорил с Александром II на тему подготовки к возможной войне. Царь решительно отверг эту идею из опасения, что военные приготовления будут расценены как проявления агрессивности, и объявил князьям Сербии и Черногории, что им не стоит рассчитывать на помощь России[635]. Однако Милютин все более скептически относился к возможности разрешения проблемы христианского населения Османской империи посредством дипломатического давления на Порту, а также благодаря доброй воле султана и его министров. В качестве причины кризиса он называл «затруднения, присущие самому организму мусульманской державы», которые могли быть разрешены только «полным государственным и социальным переворотом»: необходимо было «рассечь мечом гордиев узел»[636].

В конце марта 1876 года Милютин связался с Обручевым относительно возможности разработки нескольких альтернативных планов мобилизации в ответ на «разные, наиболее вероятные случаи при тех или других политических обстоятельствах»[637]. В конце июня 1876 года военный министр ставил под вопрос принцип дипломатического невмешательства, принимая во внимание поддержку, которую оказывали Турции Англия и Австро-Венгрия, в то время как «турки и черкесы производят в Болгарии возмутительные жестокости, истребляя тысячами безоружное беззащитное население»[638]. Посреди разговоров о неготовности России к войне Милютин предоставил царю план Мобилизационного комитета Главного штаба, который свидетельствовал о том, что, «несмотря на многие, еще остающиеся недостатки, никогда наша армия не была в такой готовности к войне как сейчас»[639]. В июле 1876 года Милютин отмечал, что Сербия создала партизанские отряды и начала «народную войну»[640].

Весной и летом 1876 года Александр II все еще опасался, что объявление войны Османской империи повлечет за собой формирование новой антирусской коалиции. В то же время растущее сочувствие царя к славянскому делу выразилось в разрешении русским офицерам брать отпуска для вступления в сербскую армию в качестве добровольцев. Среди многочисленных русских офицеров, которые воспользовались такой возможностью, были и мусульмане из личной свиты царя, включая сына имама Шамиля. Милютин скептически писал об обещании последнего создать «шайку черкесов для действий против турок»[641]. В сентябре 1876 года, после поражения сербских сил под командованием Черняева и ввиду нежелания Порты официально принять требование Лондона о перемирии, отношение Александра II резко изменилось, и он более не исключал ни официального разрыва с Турцией, ни новой войны с ней[642]. Милютин дал зеленый свет Главному штабу на разработку плана действий.

Основную роль в этом процессе сыграл Обручев. Около 1875 года он составил для Академии Генерального штаба описание Европейской Турции как потенциального театра военных действий. Это обозрение суммировало наличные военно-статистические данные о регионе, давало оценку опыту прошлых русско-турецких войн и определяло оптимальные стратегии для возможных столкновений в будущем[643]. При этом Обручев мог быть знаком с обзорами, составленными Липранди в 1840‑е и 1850‑е годы. По крайней мере, он также разделял Дунайскую Болгарию на три части, отмечал скудость Добруджской степи, труднопроходимость Делиормана и воинственность его обитателей, а также обращал внимание на западную часть страны, населенную преимущественно болгарами, и их сильные национальные чувства[644]. Он также отмечал, что забалканские территории представляют собой гораздо более благоприятное для русской армии пространство ввиду их преимущественно болгарского населения и больших возможностей снабжать армию провизией и фуражом[645].

В выборе возможной операционной линии для русской армии Обручев сознательно отошел от того сценария, который был избран российским командованием в 1828–1829 годах. Он отверг наикратчайший путь на Константинополь через восточную Болгарию, которому последовали русские войска полувеком ранее. Обручев отмечал скудость Добруджи, «воинственное, фанатическое население» Делиорманского леса, а также трудность и малополезность захвата Шумлы и Варны, продемонстрированные неудачной кампанией 1828 года[646]. Напротив, пути на Константинополь через центральную Болгарию, хотя и были длиннее, выгодно отличались тем, что обходили Шумлу и проходили «по стране нам сочувствующей»[647]. Наиболее западный путь, который был самым длинным, имел те же преимущества, поскольку привел бы русскую армию в долину Марицы через Софию, где ее появление произвело бы «такое нравственное впечатление на турков и на все население полуострова, что успех кампании можно будет считать обеспеченным» (см. карту 3)[648].

Записка Обручева содержала наиболее раннюю формулировку стратегии, которой последует русская армия, однако конечный план боевых действий был плодом коллективных усилий, в ходе которых были рассмотрены и альтернативные варианты. После начала Восточного кризиса и другие русские офицеры представили свои соображения относительно наиболее оптимальной стратегии для России в войне с Османской империей. Самыми оригинальными были мысли русского посла в Константинополе Н. П. Игнатьева. Еще один выпускник Академии Генерального штаба, Игнатьев рано перешел на дипломатическое поприще и сделал блестящую карьеру, которая включала весьма успешные миссии в среднеазиатские ханства и Китай. В результате Игнатьев получил чин генерал-майора, а затем был назначен посланником (а вскоре и послом) в Константинополь. Подобно Фадееву, Игнатьев сочетал панславистские симпатии с оппозиционностью по отношению к консервативной политике, проводимой дипломатическим ведомством под руководством канцлера А. М. Горчакова. В отличие от Фадеева, Игнатьев имел значительное, хотя безусловно не решающее влияние на императора.

Первой опубликованной работой Игнатьева был обзор истории русско-турецких войн, составленный им в бытность студентом Академии накануне Крымской войны. В этой работе будущий дипломат противопоставлял огромные потери русских войск от болезней на европейском театре военных действий исключительной успешности небольшой армии князя Паскевича в Азиатской Турции в 1828–1829 годах[649]. С тех пор Игнатьев был убежден, что в будущем русская армия должна будет сосредоточить свои усилия на азиатском театре. Во время своей дипломатической службы в Константинополе Игнатьев «пользовался любой возможностью», чтобы убедить офицеров Главного штаба, направляемых в Турцию кавказским наместником, в необходимости сконцентрировать на азиатской границе Турции силы, «способные достичь ошеломляющих и решительных результатов»[650].

Помимо климатических соображений, предложения Игнатьева имели далекоидущие демографические последствия, которые хорошо выразил Милютин, с интересом относившийся к идеям Игнатьева. В конце июля 1876 года военный министр поддержал предложение посла и полковника А. С. Зеленого сконцентрировать войска кавказского корпуса на турецкой границе у Александрополя, «чтобы удержать в Азиатской Турции хотя [бы] часть тех войск турецких и тех полудиких орд, которые нахлынут на Балканский полуостров против несчастных славян». Милютин лишь сожалел о том, что сопротивление этому замыслу со стороны кавказского наместника великого князя Михаила Николаевича вызвало промедление, так что «вся сволочь азиатская уже выброшена на Балканский полуостров»[651].

Помимо сопротивления великого князя, предложение Игнатьева наткнулось на контраргументы других русских офицеров. Одним из них был полковник Н. Д. Артамонов, который еще в конце 1860‑х годов занимался сбором военно-статистической информации о Европейской Турции[652]. В мае 1876 года Артамонов составил записку, в которой обобщил опыт предыдущих русско-турецких войн и предлагал наиболее выгодную стратегию действий. Для Артамонова разрешение Восточного вопроса равнялось прекращению существования Османской империи на Балканах, а потому азиатский театр военных действий мог иметь для него лишь второстепенное значение[653]. Артамонов разделял точку зрения Игнатьева относительно гибельности дунайского и балканского региона для русских войск, однако предлагаемое им решение заключалось в максимально быстром продвижении через Балканы к османской столице[654]. Артамонов дословно воспроизводил рассуждения Обручева относительно предпочтительности операционной линии через среднюю часть Дунайской Болгарии и отмечал опасность осадной войны с османами на нижнем Дунае.

Как и многие его предшественники, Артамонов указывал на трудность захвата османских крепостей. Они редко соответствовали принципам современной фортификации, но обычно притягивали всех мусульман из окрестностей, среди которых «каждый житель, способный носить оружие есть солдат и выходит ежедневно на вал». Исполненные «духом борьбы с неверными», мусульманские жители составляли «самую существенную силу обороны» турецких крепостей, ввиду чего было особенно важно «потрясти [их] нравственный дух»[655]. Поскольку османские мусульмане были одновременно храбры и склонны к панике, Артамонов полагал, что желаемого результата можно было добиться очень быстрым обложением крепости и массированной бомбардировкой. И здесь неспособность российских командующих в прошлом снабдить войска необходимой осадной артиллерией служила доказательством от противного для тезиса Артамонова[656].

Обручев приложил записку Артамонова к своему собственному наброску плана кампании, который он направил сначала Милютину, а затем и самому царю[657]. Под воздействием подавления Апрельского восстания османами Обручев называл целью войны «[в]ырвать из власти турок ту страну (Болгарию), в которой они совершили столько злодейств». Хотя защита прав и интересов православных единоверцев давно была одним из лейтмотивов восточной политики России, российское военное планирование редко принимало во внимание безопасность христианского населения. Обручев, напротив, думал как раз о ней, когда настаивал на том, что «операции должны быть ведены с чрезвычайною быстротой. Только при этом условии мы спасем то христианское население, за которое заступаемся»[658]. Принимая во внимание «горьки[й] опыт прежних войн», России стоило избегать осадной войны. После быстрого форсирования Дуная русская армия должны была «разом очутиться за Балканами, а из укрепленных пунктов брать только то, что безусловно необходимо для ограждения нашего тыла». Обручев советовал использовать многочисленную казацкую кавалерию, которая единственная могла вынести недостаток фуража в Болгарии и в то же время обеспечить «более или менее разбросанное занятие страны»[659].

Обручев также повторил приводившиеся им ранее аргументы в пользу операционной линии через более западную часть Дунайской Болгарии. В предыдущих «турецких» войнах русская армия переправлялась через Дунай в нижнем течении и осаждала мощные крепости Рущук, Силистрию, Варну и Шумлу. Только в 1829 году русским войскам удалось прорваться за этот четырехугольник османских крепостей, пересечь восточные Балканы и занять Адрианополь. Однако в тот раз русская армия держалась берега Черного моря и была поддержана российским Черноморским флотом, которого не было в 1870‑е годы в результате демилитаризации Черного моря после Крымской войны. Помимо уязвимости побережья, восточную Болгарию стоило обойти еще и ввиду преобладания здесь турецкого населения и черкесских переселенцев с Кавказа, «способны[х] к упорной обороне». Обручев советовал занять Галацкий изгиб на нижнем Дунае второстепенными силами; «главные же операции несравненно выгоднее вести через средний Дунай в среднюю Болгарию». Здесь река далее всего вдавалась вглубь Европейской Турции и тем самым помещала русскую армию ближе всего к ее цели. Операционная линия через средний Дунай позволила бы войскам оказать скорейшую поддержку болгарскому населению к востоку, западу и югу, а также координировать свои действия с сербскими и черногорскими силами[660].

Единственное сходство между подходами Обручева и его предшественников во время войны 1828–1829 годов заключалось в представлении об азиатском театре военных действий как очевидно второстепенном. В отличие от Игнатьева, Обручев полагал, что поход вглубь Анатолии был бы затратным, а занятие пограничных областей не могло бы иметь решающего воздействия на османов ввиду расстояния, отделявшего Закавказье от Константинополя. По этой причине Обручев советовал ограничиться здесь захватом Карса и Батума и при этом сконцентрировать все наличные силы на европейском театре. Памятуя о роли Австрии в срыве Дунайской кампании 1854 года, Обручев советовал принять меры по созданию армии для действий в австрийской Галиции, на случай если Австрия и в этот раз решит «примкнуть к английской политике»[661].

Датированный 1 октября 1876 года, план Обручева предполагал, что военные действия начнутся той же осенью и завершатся в течение двух или трех месяцев. Возможность застать османов врасплох в сезон, во время которого они были наименее расположены к ведению боевых действий, перевешивала, по мнению Обручева, трудности зимней кампании. Однако фактор неожиданности, который мог позволить России добиться своих целей в Европейской Турции ограниченными силами, был утрачен в ходе дипломатических переговоров, продолжавшихся осенью и в начале зимы 1876 года. В результате Игнатьев, представлявший Россию на Константинопольской конференции в декабре, информировал русскую ставку в Кишиневе о росте османских сил в Европе, повышении их боеготовности и организации, а также о подготовке османских крепостей в северо-восточной части Балкан[662]. К моменту безрезультатного завершения конференции османы успели перебросить свои силы из побежденных ими Сербии и Черногории на Дунай и на азиатскую границу, а также мобилизовали не только резерв регулярных войск (redif), но и земское ополчение (moustafiz), тем самым задействовав «практически все годное к службе мусульманское население»[663]. По возвращении в Петербург в феврале 1877 года Игнатьев заявил, что «благоприятный момент для нанесения Османской империи решительного удара безвозвратно упущен»[664].

В это же время Игнатьев направил военному министру записку, в которой еще раз попытался доказать необходимость сконцентрировать усилия на азиатском театре военных действий. В отличие от дунайской армии, которой необходимо было пересечь Румынию и форсировать Дунай, прежде чем она вступит на османскую территорию, русские войска на Кавказе могли вторгнуться в Турцию сразу же после объявления войны, «что не могло не произвести впечатления как на османское правительство, так и на население занятой страны». То обстоятельство, что мусульмане составляли большинство населения на азиатском театре, было преимуществом, по мнению Игнатьева. Российское вторжение тем самым имело бы «гораздо большее воздействие на господствующий элемент Османской империи», чем вторжение в Европе, где мусульмане были малочисленнее христиан. Османская армия состояла преимущественно из азиатских подданных султана, а потому желаемого результата можно было проще добиться, скорее угрожая «источнику его силы», чем бросая ему вызов в Болгарии[665].

Игнатьев также утверждал, что триумфы русской армии в Азии, весьма вероятно, имели бы больший эффект в Европе и особенно в Англии, где «озабоченность путями в Индию преобладала над любыми другими соображениями». Будучи неспособны остановить продвижение русской армии к Сивасу и Эрзеруму, британцы «могут всегда полагаться на Австро-Венгрию для того, чтобы связать нам руки в Европе». Вступив в азиатские области Османской империи, русские войска притянули бы к себе османские резервы и тем самым облегчили бы действия русской армии на Дунае. Как полагал Игнатьев, в этом заключался наилучший способ «защитить Кавказ» и «помешать туркам и английским агентам поднять наших горцев на восстание и интриговать среди закавказских мусульман»[666]. Посол настаивал, что было бы ошибкой ограничивать многочисленный кавказский корпус второстепенными действиям в Кабулистане (как предлагал кавказский наместник великий князь Михаил Николаевич). По мнению Игнатьева, целью войны в Азии было «разбить и рассеять османские силы в Армении, проникнуть в Анатолию и решительным наступлением на Сивас, и далее, если понадобится, быстро вынудить Турцию просить мира, и заставить ее европейских друзей и советников убедить султана подчиниться нашим требованиям дабы спасти свою империю от окончательного распада»[667].

Хотя Главный штаб счел оценку Игнатьевым мобилизованных османских сил в 600 000 человек завышенной, Обручев понимал, что те ограниченные русские войска, задействовать которые он предполагал в своем октябрьском плане, будут отныне недостаточны для быстрого занятия Болгарии и захвата Константинополя. После всех приготовлений, которые османы успели сделать в конце осени и зимой, достижение поставленных целей было возможно только посредством удвоения численности русских войск на европейском театре, так, чтобы полноценная армия в 100 000–120 000 человек могла прорваться через Балканы, а другая, сравнимая по численности, обеспечила ей тылы в Дунайской Болгарии[668]. Выбор операционной линии через средний Дунай и центральную часть Болгарии сохранился, однако теперь Обручев советовал, чтобы армия, предназначавшаяся к действиям в Дунайской Болгарии, не только заняла Бабадаг и осадила Рущук, но и распространила поиски и далее вглубь Добруджи и Делиормана, установила контроль над Сливненским и Габровским перевалами и даже атаковала Шумлу.

Обновленный план Обручева представлял, таким образом, частичный возврат к принципам русского военного планирования во время предыдущих войн, поскольку предписывал активные действия на нижнем Дунае и в четырехугольнике османских крепостей. Обручев и на этот раз отмечал опасность осадной войны и признавал, что распыление русских сил между Силистрией, Шумлой и Варной сделало кампанию 1828 года по большей части безуспешной. Однако он также полагал, что рущукско-варнская железная дорога, построенная османами после Крымской войны, изменила ситуацию, поскольку сделала возможным подвоз осадной артиллерии под стены Шумлы и Варны[669]. Как и осенью 1876 года, Обручев рассматривал азиатский театр в качестве второстепенного, однако соглашался с Игнатьевым в том, что кавказскую армию необходимо удвоить на случай, если захват Константинополя с европейской стороны окажется невозможным (например, в случае решительного вмешательства англичан). В этом случае целей войны можно будет достичь только посредством «полно[го] разрушения сухопутных владений Турции в Европе и Азии», для чего потребуется продвижение усиленного кавказского корпуса вглубь Анатолии[670].

Ввиду невозможности удвоить силы на европейском театре русская армия в итоге следовала стратегии, близкой к той, что Обручев предлагал изначально, в октябре 1876 года. Как будет показано в следующей главе, недостаток координации между различными частями после их успешной переправы через Дунай 10 июня 1877 года фатальным образом сказался на задаче быстрого захвата Забалканской Болгарии и защиты христианского населения, которую сформулировал Обручев. В результате его стратегия, разработанная с целью обезопасить единоверцев, имела обратный эффект и спровоцировала османские расправы над болгарским населением. Неудачное исполнение плана Обручева также способствовало уязвимости местного мусульманского населения. Будучи переведен в Закавказье перед самым началом войны по настоянию невзлюбившего его великого князя Николая Николаевича, Обручев не мог контролировать реализацию плана, разработанного при его активном участии. По этой причине он объективно не может считаться ответственным за непредвиденные последствия, которые будут рассмотрены в следующей главе.

В представлении Обручева единоверное население фигурировало прежде всего в качестве потенциальной жертвы, нуждающейся в защите, в то время как его выбор операционной линии в целом минимизировал контакт между русской армией и массой мусульманского населения восточных Балкан. Другими словами, Обручев был далек от мысли поднимать болгар на народную войну против мусульман, как это советовали сделать Кишельский и Фадеев. В то же время разработка Обручевым плана военных действий, как и вклад Артамонова и Игнатьева в этот процесс, демонстрирует возросшее значение населения как фактора выбора стратегии по сравнению с 1828–1829 и даже с 1853–1854 годами. При всем отличии в стиле и подходе и участники русского военного планирования, и генералы-панслависты разделяли представление о важности местных жителей для военного и политического исхода противостояния. Отражая все более важное место населения в современной военной статистике, русское военное планирование 1876–1877 годов в свою очередь имело большие последствия для разных религиозных и этнических групп Европейской Турции во время последующей русско-турецкой войны и непосредственно после ее окончания.

Глава VI

Политика населения во время войны 1877–1878 годов

В то время как армия готовилась к войне, дипломаты предпринимали последние усилия по поиску мирного разрешения кризиса. Главным плодом этих усилий была Константинопольская конференция в декабре 1876 года, на которой представители европейских держав и России предложили Порте план ее замирения со своими балканскими христианскими подданными. Коллективный демарш европейских дипломатов основывался на предварительном соглашении Игнатьева с его британским коллегой, чрезвычайным и полномочным послом в Константинополе лордом Солсбери, к которому вскоре примкнули другие европейские представители. Согласно этому плану, потерпевшая поражение Сербия должна был получить назад свои территории, занятые османской армией. Части Герцеговины, охваченные восстанием, должны были войти в состав Черногории, а остальные ее части и Босния должны были получить автономию. План также предполагал создание двух автономных болгарских областей, которые включали бы территории к северу и к югу от Балканского хребта[671]. Несмотря на то что британцы воспротивились предложению Игнатьева о создании единой автономной Болгарии, план, представленный дипломатами Порте, впервые следовал «этнографическому принципу» территориального разграничения.

Порта парировала предложения Константинопольской конференции принятием конституции, которая формально обеспечивала права христианского населения и его политическое представительство в будущем османском парламенте[672]. После неудачи плана замирения российское Министерство иностранных дел сконцентрировало свои усилия на дипломатической подготовке войны, в частности на обеспечении нейтральности Австро-Венгрии. В конце июня 1876 года Александр II встретился с Францем Иосифом II в Рейхштадте для неформального обсуждения политического переустройства Балкан после только начавшейся на тот момент сербо-османской войны. Российско-австрийский торг в конце концов привел к заключению секретных политической и военной конвенций января и марта 1877 года соответственно, подписанных российским послом в Вене Е. П. Новиковым и австрийским министром иностранных дел Дьюлой Андраши. Конвенции обеспечили «благожелательный нейтралитет» Австро-Венгрии в предстоящей русско-турецкой войне при условии последующей австрийской оккупации Боснии и Герцеговины. Политическая конвенция исключала создание «большого славянского государства» на Балканах, что впоследствии очень по-разному интерпретировалось российской и австрийской сторонами[673].

Параллельно Петербург оказывал давление на Румынию, чтобы обеспечить прохождение русских войск через ее территорию, а затем и вступление Румынии в войну на стороне России. Главная трудность заключалась в вопросе южной Бессарабии, которую Александр II был вынужден уступить в 1856 году по условиям Парижского мира и ныне был твердо намерен вернуть. Посетивший царя в Крыму в октябре 1876 года румынский премьер-министр Ион Брэтиану знал о намерении России вернуть территорию, которую сам Брэтиану, как и любой другой румынский националист, считал румынской. В отличие от некоторых туркофильских депутатов в румынском парламенте, Брэтиану и румынский министр иностранных дел Михай Когэлничану понимали невозможность противостоять России военным путем и готовились к дипломатической борьбе за южную Бессарабию после войны. Соответственно, русско-румынская конвенция, заключенная после напряженных переговоров 16 апреля 1877 года, утвердила территориальную целостность Румынии[674].

Тем временем 12 апреля 1877 года Александр II объявил войну Османской империи. Пройдя парадным строем перед царем в Кишиневе, русские войска пересекли Прут по новому железнодорожному мосту, спроектированному Гюставом Эйфелем, и вступили на территорию Румынии, которая вскоре провозгласила независимость и стала союзницей России. Полтора месяца спустя русские силы под командованием великого князя Николая Николаевича форсировали Дунай у Зимницы и быстро заняли центральную часть Дунайской Болгарии, оставив западную и восточную части страны под контролем значительных группировок османских войск. 24 июня русский авангард под командованием И. В. Гурко занял Тырново, столицу средневекового Болгарского царства, которое пало под ударами османов за пять столетий до этого.

В этот момент Николай Николаевич загорелся идеей быстрого броска через Балканы, который мог бы заставить османов оставить Рущук, Шумлу и Варну и отступить на юг для защиты Константинополя[675]. Великий князь фактически следовал логике изначального плана Обручева, который предполагал прорыв через Балканы к Адрианополю через территории, населенные преимущественно болгарами. В этой попытке главнокомандующего исполнить замысел главного русского стратега было несомненно нечто ироническое, принимая во внимание нелюбовь великого князя к Обручеву и его роль в отправке последнего на Азиатский фронт. Было в ней и немало трагического, поскольку Николай Николаевич был явно неспособен обеспечить максимальную координацию действий русских сил, от которой зависел успех этого смелого замысла.

Непосредственные подчиненные великого князя также были не на высоте. Его начальник штаба А. А. Непокойчицкий был одним из первых выпускников Академии Генерального штаба, а также ветераном Крымской и Кавказской войн. Однако в 1877 году Непокойчицкому уже было сильно за шестьдесят, и особой инициативы он не проявлял. Кроме того, он вскоре стал весьма непопулярен в действующей армии по причине своих связей с товариществом «Гергер, Горвиц и Коган», которое получило контракт на обеспечение войск продовольствием, но довольно часто не справлялось со своей задачей. Непосредственный подчиненный Непокойчицкого генерал-майор К. В. Левицкий был ровесником Обручева и одним из лучших в своем выпуске в Академии. Накануне войны он координировал деятельность военных разведчиков полковников Г. И. Бобрикова и П. Д. Паренсова в Румынии и на нижнем Дунае[676]. В то же время Левицкий не обладал выдержкой Непокойчицкого и, по оценке Милютина, был довольно рассеян. То обстоятельство, что и Непокойчицкий, и Левицкий были поляками, не добавляло им популярности в русской армии, хотя, по правде говоря, нет оснований заподозрить их в нелояльности.

В ноябре 1876 года в записке, составленной по предложению Николая Николаевича, Левицкий последовал Обручеву и Артамонову в вопросе выбора операционной линии. Он отмечал, что русской армии не стоит избирать наикратчайший путь через нижний Дунай, по которому русские войска двигались в прошлом, по причине наличия крепостей Силистрия, Варна и Шумла, угрозы британского флота в прибрежных районах, а также безлюдности этих местностей. Напротив, форсирование Дуная между Рущуком и Видином позволило бы быстро захватить балканские перевалы. По мнению Левицкого, появление даже легкой кавалерии в долине Марицы могло оказать «важное нравственное влияние» как на османские войска, которые все еще находились в Сербии, так и на болгарское население, что позволило бы «немедленно приступить к организации болгарских дружин». Включив элементы «народной войны» в свою стратегию, Левицкий в то же время не был чужд и прежних подходов и указывал на особую важность Рущука. Он предупреждал, что «до овладения этой крепостью предпринимать наступление за Балканы крайне опасно»[677]. Эта уступка принципу осадной войны объясняла усиление левого фланга русской армии и относительную слабость ее правого фланга, что имело фатальные последствия.

Более того, обстоятельства лета 1877 года были далеки от ситуации предыдущей осени, когда Обручев сформулировал свой план. За зиму османы сумели сконцентрировать значительные силы в Европе, а также укрепить свои позиции. Как уже отмечалось, Обручев осознавал это, и его обновленный план марта 1877 года сочетал бросок через Балканы с более систематическим занятием восточной части Дунайской Болгарии. Однако силы, находившиеся в распоряжении Николая Николаевича, были примерно на 50 000 солдат меньше, чем те, которые Обручев полагал необходимыми для исполнения своего обновленного плана. Это означало, что великий князь пытался реализовать изначальную идею Обручева – скорого продвижения ограниченными силами через Балканы – в условиях, которые были гораздо менее благоприятны, чем прежде. Будучи направлен на Кавказ, Обручев не имел возможности предупредить царя об опасности такой попытки.

В ретроспективе план Обручева мог быть успешно исполнен летом 1877 года только при условии, что османские силы, сконцентрированные на флангах русской армии, останутся совершенно пассивными. Так и произошло на востоке, в четырехугольнике крепостей, где командовал Абдул Керим Надир-паша. Однако командующий османским корпусом в Видине Осман Нури-паша проявил большую инициативу. Действуя против более слабого правого фланга русской армии, он захватил Плевну, откуда мог далее угрожать русским коммуникациям в центральной части Дунайской Болгарии. Продвижение основной массы русских войск за Балканы стало невозможным до тех пор, пока Плевна не будет отбита. Поскольку первые два штурма Плевны оказались неудачны, передовой отряд генерала Гурко, вступивший было в Забалканскую Болгарию, пришлось отзывать обратно. Фактический провал русского плана кампании способствовал массовому перемещению различных групп населения. С последствиями этого перемещения пришлось столкнуться временной русской администрации в Болгарии, что делает необходимым краткий обзор ее формирования и первоначальных мер, ею принятых.

Формирование временной русской администрации в Болгарии

В ноябре 1876 года Александр II назначил В. А. Черкасского главой временной русской гражданской администрации, которую предстояло создать на тех территориях, что будут заняты русской армией после начала войны. Черкасский был одним из московских славянофилов, который сотрудничал с младшим братом Д. А. Милютина, Н. А. Милютиным, и Ю. Ф. Самариным в Редакционном комитете, подготовившем Крестьянскую реформу 1861 года. Спустя несколько лет Черкасский присоединился к младшему Милютину и Самарину в Комиссии по внутренним делам Царства Польского. После восстания 1863 года эта комиссия пыталась добиться преданности польских крестьян русскому царю, освободив их от власти польских землевладельцев, многие из которых поддерживали восстание. Затем Черкасский был избран московским городским головой и в этом качестве участвовал в реформе городского управления 1870 года. Его завидная карьера чуть было не оборвалась после того, как князь подписал «неуместную» петицию царю с просьбой большей гражданской свободы. Однако этот инцидент был, по-видимому, забыт к моменту начала Восточного кризиса, когда по рекомендации военного министра царь вновь призвал Черкасского и высказал пожелание, «чтобы там, за Дунаем, сделано было нечто в роде совершеннаго нами в Царстве Польском»[678].

Деятельность Черкасского на посту главноуправляющего по гражданской части в Болгарии свидетельствует о том, что убежденный славянофил вовсе не обязательно был спонтанным панславистом. Князь держал на расстоянии многочисленных болгарских активистов, которые усмотрели в Восточном кризисе возможность реализовать свои замыслы. В течение 1877 года раздражительный характер Черкасского оказывался холодным душем для многих болгарских горячих голов и для их горячих панславистских сторонников среди россиян. О критическом взгляде Черкасского на болгар свидетельствует хотя бы то, что одной из своих задач он называл «ограждение свободы веры иноверцев, в том числе и мусульман, от проявлений местного фанатизма»[679]. В то же время в силу своих славянофильских взглядов Черкасский был склонен воспринимать Восточный кризис как конфликт между христианством и исламом. Хотя князь порой очень критически высказывался о болгарских «братушках», он не испытывал никаких симпатий к последователям Пророка, которых находил виноватой стороной. Это отношение объясняет его подход к урегулированию межконфессиональных отношений на территориях, занятых русской армией вскоре после начала войны.

За семь месяцев, истекших между назначением Черкасского и форсированием Дуная русскими войсками, князь занимался среди прочего сбором статистической информации о стране, которой ему предстояло управлять[680]. Опыт работы со статистическими данными в контексте Великих реформ помогал Черкасскому в этой деятельности, которая развивалась параллельно с рассмотренным в предыдущей главе сбором военно-статистической информации, осуществляемым Главным штабом, а также с работой военной разведки штаба Николая Николаевича накануне войны[681]. Князь признавал знания военных в этом вопросе и назначил выпускника Академии Генерального штаба полковника Л. Н. Соболева главой специальной статистической комиссии, которую он создал в Бухаресте после объявления войны в апреле 1877 года[682]. В 1860‑х годах Соболев несколько лет жил в Туркестане, и проведенное им статистическое исследование одной из областей получило приз Русского географического общества.

Плодом трудов Соболева стали опубликованные в 1877 году пять томов «Материалов для изучения Болгарии»[683], которые выявили ненадежность этнографических и статистических данных, необходимых для разрешения проблемы христианского населения Европейской Турции. Российские чиновники отказывались верить, что разница между количеством мусульман и немусульман в Европейской Турции составляла всего 1 118 138 человек, как о том свидетельствовали последние официальные османские данные, приводимые Жаном Абдолонимом Убичини[684]. По выражению Соболева и его сотрудников, эта «громадная неверность уничтожает всякое достоинство и значение всех данных официальной статистики»[685]. В то же время Соболев не хотел необоснованно занижать число мусульман Болгарии. Он сомневался, что их было всего 600 000 человек, как утверждали некоторые русские авторы, поскольку это означало бы, что собственно турок в стране было всего 150 000, за вычетом 300 000 помаков и по крайней мере 150 000 крымских татар и черкесов[686]. Число болгар, согласно различным источникам, варьировало от 2 до 7 миллионов, и не менее значительный разброс имелся по данным относительно греков (от 900 000 до 2 900 000)[687].

В отчете, представленном Милютину накануне переправы русских войск через Дунай, Черкасский утверждал, что трудности реорганизации страны прямо пропорциональны количеству турецкого населения в той или иной местности, и советовал поставить продолжительность послевоенной русской оккупации в зависимость от этого фактора[688]. Как Липранди и Обручев до него, Черкасский указывал на восточную часть Дунайской Болгарии и на Сливненский санджак к югу от нее как на наиболее проблемные регионы ввиду высокой концентрации в них мусульманского населения. Главу русской администрации гораздо меньше беспокоило немногочисленное и преимущественно городское население остальной части Дунайской Болгарии и забалканских территорий. Не ожидал Черкасский больших проблем и со стороны Родопских гор и Македонии, в которых довольно многочисленное мусульманское население было болгарского, албанского или сербского происхождения[689].

Черкасский полагал, что разоружение мусульманского населения было «средством к предупреждению на будущее время кровавых столкновений между разными народностями Балканского полуострова». Главноначальствующий усмотрел оправдание такой меры в протоколах Константинопольской конференции декабря 1876 года, а также в практике русского управления на Кавказе и в частях Малой Азии, занятых российскими войсками[690]. В то же время Черкасский не рекомендовал проводить обыски на дому, поскольку они могли спровоцировать мусульманское население. Взамен он предлагал ввести систему штрафов за невыдачу количества единиц оружия, определенного для каждого селения в зависимости от числа имевшихся в нем мусульманских домов, а также на основании свидетельств «лучших местных христианских жителей». В то же время Черкасский не считал необходимым разоружать болгарское население, поскольку «оно, бывши давно уже обезоружено самими турками, имеет оружие в самом незначительном количестве и крайне нуждается в нем для отражения могущих быть со стороны мусульман попыток к новым нападениям на христиан»[691].

Утвержденные главнокомандующим предложения Черкасского относительно разоружения мусульман основывались на донесениях о столкновениях между мусульманским и христианским населением правого берега Дуная, которые стали поступать сразу же после объявления войны[692]. Согласно одному из таких донесений из Тульчи, имущество болгар Добруджи «грабится немилосердно» поселившимися там в начале 1860‑х годов черкесами, которые также оскверняли церкви. Как писал в своем донесении М. Д. Твитчев, приказ местных османских властей населению покинуть город преследовал цель предоставить «туркам и черкесам» средство «для ограбления и разорения» местных жителей-христиан. Сформировав местный комитет, христиане Тульчи отказались исполнять приказ и взялись за оружие для защиты своих жилищ, однако опасались, что их богатые местности «обратятся в пустыню», если русская армия вскоре не придет на помощь[693].

В другом обращении болгары называли себя «дет[ьми] произвола свирепого турка и игрушк[ой] причудливого злодея-черкеса»[694]. По мнению авторов донесения, разграбление христианской собственности, осквернение церквей и поджоги имели место не только в Тульче, но и в Исакче, Мэчине, Бабдаге и их окрестностях. Из сообщений русского консула в Галаце А. С. Романенко следовало, что жестокость черкесских расправ возрастала из‑за сопротивления, которое первоначально оказывало болгарское население их набегам. Консул ставил под сомнение искренность заявлений османских властей о бессилии перед религиозным фанатизмом и заявлял, что «не темная масса увлекает правительство, а последнее всеми мерами фанатизирует ее»[695].

Хотя Романенко обвинял османские власти, его донесение ставило под сомнение существование простого разделения на христиан и мусульман, поскольку в нем упоминалось, что болгары искали защиты от черкесов не только в селениях русских староверов, но и у крымских татар, поселившихся в Добрудже[696]. Действительно, после объявления войны набеги черкесов стали проблемой не только для христианских жителей правого берега Дуная, но и для местных мусульман, о чем свидетельствует петиция болгарского и турецкого населения деревень Батак, Дольний Студень и Горный Студень с просьбой «защитить их от нападений и грабежей черкесов»[697]. Хотя российское командование видело в черкесах наиболее проблемный элемент, оно не принимало во внимание, что черкесские набеги представляли столь же серьезную проблему для балканских мусульман, сколь и для местных христиан[698].

Российские власти рассматривали трения между мусульманским и христианским населением почти исключительно как вопрос безопасности последних. Глава русской военной разведки в Болгарии П. Д. Паренсов предлагал даже, чтобы передовые русские части раздавали болгарам оружие, поскольку жители-христиане, приветствовавшие русские войска, могли стать жертвами мести своих мусульманских соседей и башибузуков в период между выступлением передовых русских отрядов из селений и подходом основных сил[699]. Хотя Николай Николаевич отверг это предложение как крайность, он также был склонен переоценивать угрозу, представляемую мусульманами для христианского населения, и в то же время недооценивал возможность нападений на мусульман со стороны христиан или конфликтов между различными группами мусульманского населения.

Стремление защитить христианское население проявлялось и в подходе русского командования к вопросу формирования болгарского ополчения. Военное министерство приняло предлагавшиеся Фадеевым принципы формирования ополчения, однако изменило его задачу. Вместо того чтобы войти в состав авангарда, ополчение должно было теперь выполнять функции земской полиции и предотвращать грабежи, собирать разведывательную информацию и служить для взаимосвязи русской армии и местного населения. В «Основаниях для организации Болгарского войска» отмечалось, что вне зависимости от будущего политического статуса Болгарии последней потребуется вооруженная стража, которая «охраняла бы население от разбойничества турок и черкесов». В документе приводился пример жандармерии, созданной в Сирии в 1861 году для защиты христиан от «хищничества» соседних мусульманских племен[700]. Вместо того чтобы принимать участие в сражениях, ополчение требовалось «для охраны местного населения от мелких партий хищников; для исполнения в стране обязанностей конвойно-этапной и военно-полицейской службы в замен нынешних турецких заптиев, а также для оказания нашим собственным войскам всевозможного содействия проводниками, разведчиками, раскрытием средств страны и связями с населением»[701].

«Основания» предполагали формирование отрядов ополчения в западной, центральной и восточной Болгарии из местных добровольцев. Первоначально они должны были помогать русским войскам в занятии разных частей страны и оставаться там, дабы стать «готовым элементом» для формирования военной администрации и земской полиции, а также «для развития Болгарского ополчения в более обширных размерах»[702]. В этой форме проект образования ополчения был одобрен царем, который поставил его под командование генерал-майора Н. Г. Столетова, в прошлом участника Кавказской войны и завоевания Средней Азии. Вскоре после объявления войны начальник Главного штаба Ф. Л. Гейден предложил включить в состав болгарского ополчения тех болгарских и сербских волонтеров, которые участвовали в Сербо-османской войне 1876 года и теперь возвращались в Петербург вместе с русскими добровольцами[703]. Однако Николай Николаевич посчитал, что «правильная организация и боевая сила всякого ополчения» зависят от «однородности ее состава». Великий князь решил набирать в ополчение только местное население Болгарии и исключить из него «пришлых элементов», будь то «сербов, [или] других славянских и неславянских выходцев»[704]. Тем самым он придал ополчению характер специфически болгарского формирования, чье появление на правом берегу Дуная имело поляризирующее воздействие на местное болгарское и мусульманское население.

Примечательно, что у самих болгарских предводителей не было единого мнения относительно создаваемого ополчения. В частности, очень влиятельный представитель болгарского меньшинства в Румынии Евлогий Георгиев советовал русским военным агентам в Бухаресте не набирать болгарских волонтеров в отдельное национальное воинское формирование, а включать определенное количество болгар в строевые русские части и использовать их как разведчиков, например, в процессе перехода черед Балканы. Хотя разветвленная сеть деловых агентов Георгиева сильно облегчила офицерам Главного штаба сбор разведывательной информации накануне войны, лидер так называемых «старых болгар», возможно, почувствовал разрушительный потенциал особого болгарского ополчения и предпочел, чтобы русские войска полагались на традиционных балканских гайдуков[705]. Однако российские военные, даже те, кто не был столь горяч, как Кишельский или Фадеев, все больше склонялись в сторону «народной войны» и проигнорировали совет Георгиева.

Вскоре сам Столетов призвал Военное министерство пересмотреть роль болгарского ополчения как помощника действующей армии в «охране спокойствия и порядка в Задунайском крае»[706]. По мнению Столетова, ополчение должно было войти в состав русского авангарда и принять участие в боях. Российское командование должно было направлять действия болгар, которые поднимутся против мусульман, и тем самым управлять «народным восстанием» по законам и обычаям войны»[707]. И хотя ополченцы не были в числе первых войск, перешедших Дунай, точка зрения Столетова в конце концов возобладала и болгары вошли в состав передового отряда генерала Гурко, который занял Тырново и балканские перевалы и вступил в Забалканскую Болгарию в начале июля 1877 года[708]. Ниже будет продемонстрировано, что это решение имело важные последствия для отношений между христианским и мусульманским населением после начала войны.

Межконфессиональное насилие и вынужденные перемещения населения летом и осенью 1877 года

Вскоре стало ясно, что христианское население думало не только о самозащите. Как писал помощник Черкасского генерал-майор Д. Г. Анучин, сразу же после переправы русских войск через Дунай около Систово 15 июня 1877 года все местные мусульмане бежали, в то время как болгары вошли «в какое-то опьянение» и начали разграблять их жилища со «стихийною злобой». Побратавшись с болгарами, некоторые русские солдаты присоединились к погрому, «руководимому уже не местью, а низменными побуждениями». Хаос распространился и на прилегающую сельскую местность, где дезертиры из болгарского ополчения, «разная местная сволочь», и даже некоторые православные священники создали настоящие разбойничьи шайки[709]. Мусульманские жители обратились в бегство на восток, к Шумле, и на юг, через Балканы, так что через неделю после переправы русских войск через Дунай лишь малое число мусульман осталось на всем пространстве между Никополем, Плевной, Тырново и рекой Янтрой[710].

Ввиду ожидавшегося прибытия царя в расположение действующей армии эти вспышки насилия были весьма некстати, с точки зрения российского командования. Арестовав 140 нижних чинов в Систово «за различные безобразия», Николай Николаевич пригрозил наказывать за новые нарушения воинской дисциплины «по всей строгости военно-уголовных законов»[711]. Главнокомандующий также поместил в сферу компетенции военно-полевых судов случаи убийств, изнасилований, грабежа и поджогов[712]. Однако было проще восстановить дисциплину в армии, чем предотвратить атаки на мусульман и их имущество со стороны болгарского населения. Десять дней спустя подобный же погром произошел в Тырново с приходом авангарда Гурко[713]. В сельской местности болгары поджигали селения, оставленные турками, а передовым русским отрядам порой приходилось брать под защиту «от мести болгар» тех мусульманских старейшин, женщин и детей, которые не смогли убежать[714]. Однако защита эта была лишь временной, поскольку русская армия продолжала наступать, оставляя мусульман и их осмелевших соседей-болгар позади. Милютин, прибывший в Болгарию вместе с Александром II, сразу же обратил внимание на противоречие между духом и буквой царского манифеста к населению Болгарии, с одной стороны, и действительным положением, в котором оказались местные мусульмане, с другой.

Оказавшись объектами его критики, Непокойчицкий и Черкасский для начала попытались обвинять друг друга[715]. Однако их аргументы были скорее взаимодополняющими, чем взаимопротиворечащими. Принимая во внимание, «сколько накипело ненависти» между христианами и мусульманами, Непокойчицкий заявлял, что «Турки очень хорошо сделали, что убрались». Он уверял Милютина, что «никто не обижает» тех мусульман, которые оставались на занятой российскими войсками территории, и представлял беспорядки как нечто вполне тривиальное: «если есть прорухи, то они неизбежны при условиях войны»[716]. Со своей стороны, Черкасский объявил о своем бессилии сделать что-либо в отсутствие полицейской силы, «при кипучем враждебном настроении двух населений, друг другу ненавистных по вере и происхождению». Подобно Непокойчицкому, глава гражданской администрации радовался уходу мусульманских жителей: «При необеспеченности наших сообщений, – писал Черкасский Милютину, – одно наше спасение – отсутствие турок на первой нашей главной артерии между Дунаем и Тырново. Когда они здесь заведутся, нам будет гораздо хуже. Поверьте мне, и не поощряйте их к возврату»[717].

Милютин тем не менее настаивал, что надо что-то сделать с теми сотнями турецких семей, которых оставили в чистом поле возле царской ставки у Белы[718]. Предложение Черкасского отправлять османских военнопленных в Россию, отмечал Милютин, не могло относиться к гражданскому мусульманскому населению, задержанному таким образом, поскольку число таких людей наверняка вскоре составило бы «тысячи, сотни тысяч семейств» по мере продвижения русских войск вглубь османской территории. Военный министр отмечал, что по состоянию на середину июля все еще не существовало единого органа управления, который занялся бы их судьбой после того, как ставка переедет в другое место, и ожидал, что они погибнут или разбегутся[719]. Милютин предлагал призвать население к спокойствию и создать основательную болгарскую полицию для восстановления порядка[720]. В конце концов войскам было запрещено обращаться с невооруженными мусульманами и особенно с женщинами и детьми как с военнопленными. Вместо этого войска должны были возвращать бежавших мусульман в покинутые ими селения и оставлять их там под надзором старейшин[721].

Реакция Черкасского на покушения болгар на собственность и жизни мусульман заключалась в требовании к главнокомандующему передать в его распоряжение некоторое количество войск для выполнения полицейских функций. В начале июля он убеждал Николая Николаевича в необходимости снабдить формирующуюся гражданскую администрацию «военно-полицейскими средствами для охранения порядка и спокойствия края»[722]. В первую очередь Черкасский призывал великого князя прояснить, «когда именно и в каком именно размере и виде будет оказана от войска так[ая] помощь… без оказания которой никакая гражданская власть не в силах ничего осуществить»[723]. Черкасский отмечал, что даже самые мирные русские губернии не могут обходиться без вооруженной полиции и воинских частей. По мнению главноуправляющего, «устройство сильной и благонадежной русской полиции» тем более необходимо в Болгарии, при «страстном раздвоении в местном населении между болгарами и турками, христианами и мусульманами». Что это раздвоение «исчезнет не скоро, что оно, вероятно, разовьется далее и более», подтверждалось недовольством болгар Тырново главой русской гражданской администрации города, который не арестовал мусульманских жителей, обратившихся к нему за охранными листами[724].

Черкасский скептически относился к идее использования болгарского ополчения или же особо сформированной жандармерии для поддержания порядка. Ополчение еще не привыкло в воинской дисциплине и было «далеко не чуждо национальных увлечений». Создание же отдельной жандармерии было долгим делом, и она вряд ли обращалась бы беспристрастно с мусульманским населением. Если это было так применительно к преимущественно болгарским территориям, уже занятым русскими войсками, утверждал Черкасский, то же самое в еще большей степени будет верно в отношении некоторых территорий вокруг Осман-Пазара, Севлиево, Казанлыка и Сливно, где мусульманское население было более многочисленным и откуда оно, по всей вероятности, не побежит[725]. Черкасский отмечал, что все эти соображения заставили Константинопольскую конференцию выступить с предложением создания международной европейской полиции в Болгарии. Теперь же в роли такой европейской полиции должна была выступить русская армия как «единственный беспристрастный между разными народностями элемент на Балканском полуострове»[726].

Хотя главноначальствующий сильно преувеличивал беспристрастность русских войск, он тем не менее обозначил реальную проблему, как-то разрешить которую мог только российский главнокомандующий. Несмотря на неоднократные обращения Черкасского, Николай Николаевич отреагировал на них далеко не сразу, и здесь вражда между Черкасским и Непокойчицким, по-видимому, сыграла свою роль[727]. Тем временем губернаторы Тырново и Систово не пытались расследовать случаи нападений болгар на мусульман «по неимению на то средств»[728]. В свою очередь Милютин указывал на то, что разорение селений создаст трудности для русской администрации в будущем, если турецкое население вернется к оставленным очагам, «а вместе с тем подаст повод к новому на нас нареканию»[729].

Российская политика разоружения мусульманского населения также порождала трения. Передовым отрядам, продвигавшимся к Балканским горам, было приказано «обезоруживать мусульманское население и устанавливать временное местное управление преимущественно из болгар», а также «стараться формировать вооруженную стражу»[730]. Таким образом, русское командование стремилось обезопасить христианское население от частых атак черкесов и башибузуков (см. ил. 7)[731]. Мусульмане порой оказывали вооруженное сопротивление такой политике, как, например, произошло в селении Батак возле Тырново, где стычка русских драгун и местных жителей вызвала пожар, уничтоживший половину домов. В ответ российские военные власти конфисковали скот у местных мусульман и расстреляли шестерых за вооруженное сопротивление, а также за насилие, якобы совершенное ими в отношении местных жителей-христиан[732]. В других случаях мусульмане сдавали только старое оружие, оставляя более новое и исправное в тайниках, что впоследствии позволило им поддержать османские войска, когда те вскоре отвоевали ранее потерянную территорию[733]. Наконец, мусульмане, бежавшие по приближении русских войск, часто брали с собой свое оружие, что превращало их в объекты для атак русских кавалерийских частей, которые захватывали у них повозки и скот[734].

На территориях к востоку, где мусульмане были более многочисленны, они гораздо реже обращались в бегство. Вместо этого они уходили в леса в окрестностях своих селений и оказывали вооруженное сопротивление русским войскам. Так, соединения 13‑го армейского корпуса, занявшие пространство между реками Янтрой и Кара-Лом, непосредственно к западу от Делиормана и четырехугольника османских крепостей, натыкались на значительные группы вооруженных местных жителей и черкесов, укрывавшихся в лесах. Они «встречали крайне враждебно» русские войска[735] и затрудняли работу «наблюдательно-охранной службы»[736]. В ответ русские войска сожгли некоторые из тех селений, чьи жители оказывали сопротивление[737].

***

После неожиданного появления авангарда Гурко к югу от Балкан многие из местных мусульманских жителей бежали подобно тому, как это сделали их единоверцы из Дунайской Болгарии двумя неделями ранее[738]. Со своей стороны, болгары сформировали местные дружины, которые стали нападать на тех турок, которые не успели уйти. Анучин писал: «[Т]урецкие дома были разграблены, мечети разрушены, а множество турок перебито самым безжалостным образом»[739]. Представление о беззакониях, которые творились в этих местностях, дают сообщения участников рейда за Балканы. Так, младший лейтенант М. М. Чичагов писал о ежедневных просьбах болгар выдать им оружие, а также о множестве вооруженных болгар, «рыскающих повсюду, захватывавших пленных, беглецов, турецких мародеров»[740]. К середине июля межконфессиональные и межэтнические отношения в забалканских территориях вышли из-под контроля. По свидетельству капитана Е. М. Бибикова, прибывшего в это время в ставку главнокомандующего с донесением от Гурко, «народная ненависть между турками и болгарами разгорелась до ужасающих размеров. Где есть поблизости русские войска, – болгары режут турков и жгут их дома; где русских войск нет, – свирепствуют над болгарами турки. Удержать разгоревшиеся страсти нет возможности»[741].

События в Стара-Загоре (турецкое название – Эски-Загра) хорошо иллюстрируют динамику межконфессионального и межэтнического конфликта в условиях нестабильного фронта боевых действий[742]. Трения между турецким и болгарским населением нарастали со времен подавленного в зародыше в сентябре 1875 года болгарского восстания, которое попытался поднять Болгарский центральный революционный комитет в Бухаресте. Следующей весной территории к западу от Стара-Загоры были охвачены более серьезным Апрельским восстанием, подавление которого вызвало осуждение европейской публикой «турецких зверств». После перехода Гурко через Балканы в начале июля 1877 года напряженность между турецким и болгарским населением достигла высшей точки. У болгар были все основания опасаться шаек черкесов и башибузуков, рыскавших в окрестностях, а также войск Сулейман-паши, выступивших из Адрианополя для того, чтобы остановить продвижение отряда Гурко. В свою очередь мусульманское меньшинство города боялось своих более многочисленных болгарских соседей, радикализированных националистической пропагандой и осмелевших после появления русских частей к югу от Балкан[743].

Эти взаимные страхи усугублялись событиями в соседних городах. С приближением русских войск османский губернатор (каймакам) Казанлыка сформировал из беглых османских солдат и башибузуков отряд партизан, который начал терроризировать болгарское население, а также устроил засаду и убил русского офицера. Заняв Казанлык 3 июля 1877 года, русские войска арестовали каймакама, «а равно и несколько разбойников турок». Некоторые из них были казнены «ради нравственного удовлетворения жителей», а также для того, чтобы удержать последних от насилия в отношении мусульманского населения города[744]. Тем временем османские власти в Нова-Загоре (турецкое название – Ени-Загра) производили коллективные казни болгар на центральной площади города за их якобы прорусские симпатии[745]. Стремясь избежать такой судьбы, болгарские члены городского совета Нова-Загоры направили послание русскому «Главнокомандующему войсками казанлыкского региона», умоляя его направить к ним в город силы для защиты от гнева «сбесившихся, благодаря событиям в Казанлыке, мусульман»[746].

В действительности мусульмане Стара-Загоры, возможно, были даже рады приходу русских войск, поскольку видели в нем надежду избежать полномасштабной резни. По крайней мере, они не бежали, как это сделали их единоверцы из Систово и Тырново в июне, и не стали жертвой погрома. Однако вступление русской кавалерии и болгарского ополчения в Стара-Загору 9 июля не уняло страсти. Болгарские жители начали обвинять своих соседей-мусульман в преступлениях, реальных и мнимых[747]. Болгарские члены городского совета во главе с известным поэтом-патриотом Петко Славейковым указывали на «явных разбойников» среди мусульманских жителей и требовали, чтобы командующий болгарским ополчением Столетов распорядился казнить их на месте. Когда же последний отказался это делать, болгары обвинили его «в слабости и нерешительности»[748]. Взамен Столетов распорядился взять под стражу семьи мусульман, ушедших в партизаны, и провести обыски в домах других «влиятельных и неблагонадежных» турок[749].

Как и в Казанлыке, некоторые нотабли Стара-Загоры действительно оставили свои жилища и сформировали банды, которые наряду с шайками черкесов и башибузуков начали грабить болгарские села в окрестностях города[750]. Это заставило болгарских жителей из округи сбегаться в город под защиту русских войск и болгарского ополчения. В середине июля в Стара-Загору ежедневно начали приходить повозки с ранеными болгарскими жителями из окрестных селений[751]. В ответ на это болгары Стара-Загоры сформировали собственные отряды и требовали от Столетова оружия. Они также просили русского командующего позволить им собирать раненых из соседних деревень, хоронить убитых, а также обеспечить безопасность в окрестностях[752].

Тем временем приближение войск Сулейман-паши подтвердило высказанное ранее Столетовым опасение, что авангард Гурко зашел слишком далеко и что отступление сделалось невозможным, особенно для находившегося в Стара-Загоре болгарского ополчения, которому придется «отстоять во что бы то ни стало город, или умереть защищая жителей»[753]. На протяжении нескольких последующих дней стара-загорский отряд безуспешно пытался соединиться с основными силами Гурко, который тем временем занял Нова-Загору. Отброшенное назад в Стара-Загору, болгарское ополчение, несмотря на упорное сопротивление превосходящим османским силам, в итоге не смогло удержать город. С вступлением 19 июля в Стара-Загору османских войск болгарские жители и ополчение начали беспорядочно отступать под огнем турецких солдат и мусульманских жителей города[754]. До 10 000 болгар при этом погибли, и эта цифра наверняка была бы больше, если бы османские войска не занялись грабежом[755].

Неудача второго штурма Плевны 18 июля 1877 года сделала необходимым отозвать отряд Гурко из‑за Балкан, после чего болгарское население Нова-Загоры, Казанлыка и Стара-Загоры в полной мере познало османскую месть. В это же время османские войска также отвоевали Ловчу и Габрово на северном склоне Балкан и в обоих случаях жестоко расправились с местными жителями-христианами[756]. До Черкасского и его сотрудников стали доходить слухи об избиении мужчин и детей, насилиях над женщинами и девочками, а также о людях, которых подвешивали за ноги над кострами. В Стара-Загоре, по некоторым донесениям, османские войска ворвались в церковь и порубили всех болгар, которые там укрывались. Анучин мог убедиться в достоверности некоторых из этих сообщений, когда вступил в Стара-Загору с русскими войсками полгода спустя и увидел гору полусгнивших детских трупов во дворе одного из домов[757].

Русские офицеры и гражданские чиновники единодушно ужасались «турецким зверствам», однако к концу июля 1877 года многие из них начали сомневаться в разумности направления отряда Гурко за Балканы как с военной, так и с морально-политической точки зрения. Черкасский писал Милютину, что «не следовало раскидываться, компрометировать население и подрывать наше в нем обаяние», и ожидал, что болгары будут обвинять русских за то, что произошло в Габрово, Ловче, а также Нова-Загоре и Стара-Загоре[758]. Герой севастопольской обороны генерал Э. И. Тотлебен, который прибыл в действующую армию в сентябре 1877 года, отмечал в своем дневнике ужасную двусмысленность русско-болгарских отношений после отступления Гурко: «Турки резали болгар в местности, нами оставляемой. Мы пришли спасать болгар, а между тем они погибали вследствие нашей помощи»[759]. Накануне отступления сам Гурко писал, что уход русских войск за Балканы «будет сопровождаться поголовным избиением всего болгарского населения гг. Эски-Загра и Казанлыка и всех деревень долины Тунджи. Я содрогаюсь при мысли, что временное пребывание наше в этих местах будет причиною столь ужасной участи жителей этого района»[760].

Действия турецких войск в Нова-Загоре и Стара-Загоре вызвали бегство десятков тысяч болгар на север, за Балканские горы, на территории, более надежно занятые русской армией[761]. Гурко писал Черкасскому, что «на Шипке невообразимый хаос от обозов и транспортов, и все окрестные поля по дороге от Балкан на Габрово и к Тырново – опустошаются беженцами и многочисленными командами от парков, транспортов и даже действующих войск, терпящих недостаток в продовольствии»[762]. Число болгар-беженцев из‑за Балкан, из окрестностей Ловчи и Габрово, а также долины реки Лом достигло 200 000 человек[763]. Их бедствия способствовали новым нападениям болгар на мусульман на территориях, занятых русскими войсками. Так, получив известия об османских расправах над своими соотечественниками в Загорье, болгары истребили мусульманское население трех деревень в окрестностях Габрово 28 июля, а через два дня сожгли большое турецкое селение Трембеш возле Тырново[764].

В этой чрезвычайной ситуации Черкасский сформировал специальную комиссию во главе с полковником П. А. Дометти, которая стала размещать болгарских беженцев в покинутых турками домах, отпускала им зерно из турецких амбаров, а также предоставляла денежную помощь, присланную Московским славянским благотворительным комитетом[765]. Уже в июне 1877 года он разрешил болгарским старейшинам собирать урожай с брошенных турками полей и оставлять одну треть для болгарских беженцев (остальные две трети продолжали числиться за владельцами-мусульманами)[766]. По мнению Черкасского, расходы по обустройству забалканских беженцев не могли ложиться целиком на русскую администрацию или на болгарское население Тырново и Систово. Это было «общее земское дело, расходы по которому должны неизбежно падать… на всех вообще собственников и жителей, без различия веры и национальности». По этой причине глава русской администрации полагал, что «бегство отдельных жителей из турок не освобождает их от обязанности нести долю в общем деле». По этой причине болгарским беженцам предоставлялся не только урожай с турецких полей и право пользоваться этими полями на протяжении одного года, но и «всякие вообще денежные суммы и доходы, поступающие в местные казначейства от продажи движимости всех вообще бежавших турок, от отдачи в аренду их имуществ и других тому подобных источников»[767].

В то время как в западной части Дунайской Болгарии занятие оставленных турками жилищ забалканскими беженцами происходило по инициативе русской гражданской администрации, на востоке, в Добрудже, оно происходило спонтанно, согласно ставшей уже обычной в ходе русско-турецких войн практике. По словам губернатора Тульчи Юзефовича, местные жители-мусульмане, бежавшие во время предыдущих русско-турецких войн, обычно не возвращались, либо потому, что погибали, либо потому, что оседали на других, более южных землях. В результате христианское население этой территории постепенно росло. По свидетельству Юзефовича, то же самое произошло в 1877 году. Российская администрация и глазом моргнуть не успела, как оставленные мусульманами селения были заняты христианскими жителями[768]. Хотя Юзефович позволил христианам оставаться в мусульманских жилищах лишь до возвращения законных владельцев, они явно рассчитывали остаться в них навсегда.

Неудача третьего штурма Плевны в конце августа и решение перейти к систематической осаде наконец предоставили гражданской администрации воинские силы, необходимые для поддержания порядка на оккупированных территориях. В октябре 1877 года Николай Николаевич удовлетворил просьбу Черкасского и передал в распоряжение гражданских властей казацкий полк и два резервных батальона[769]. По предложению Черкасского главнокомандующий также пригласил около 80 офицеров из Петербургского, Московского и Киевского военных округов для работы в гражданской администрации в Болгарии в качестве губернаторов санджаков и уездных начальников. Организация этой администрации происходила на основе штатов Туркестанского генерал-губернаторства[770]. Болгарское ополчение, участвовавшее в забалканском походе Гурко, а затем в обороне Шипкинского перевала, также было направлено «для караулов и полицейской службы» в Тырново, Систово и Никополь[771]. Тем не менее участие болгарского ополчения в поддержании порядка осталось минимальным, и ополченцы порой сами были источником беспорядков. В большинстве своем они до войны были сезонными рабочими в Румынии и потому сами были не прочь поживиться за счет мусульманской собственности на правом берегу Дуная и даже притесняли местное христианское население[772].

В то же время неудачи русских войск под Плевной и приток болгарских беженцев предоставили сторонникам вооружения болгарского населения новую возможность напомнить о своих предложениях[773]. Так, глава военной разведки полковник Н. Д. Артамонов отмечал, что болгарское ополчение недостаточно для защиты всех городов и селений от рейдов башибузуков, охраны горных перевалов и добывания сведений об османских войсках. Он считал, что Порта направила эмиссаров в различные местности с целью поднять мусульманское население и вооружить его, что не оставляло российскому командованию другого выбора кроме ответного вооружения болгар. Помимо местных дружин, формировавшихся в отдельных селениях и городах с момента переправы русской армии через Дунай, Артамонов предлагал создавать четы болгарских юнаков для сбора разведывательной информации и патрулирования дорог по пути следования и на флангах русских войск[774].

В ответ на это предложение Черкасский замечал, что главари чет – люди «слишком подозрительны[е] по своей прошлой жизни», которых необходимо держать под надзором командиров русских частей и не позволять им действовать в тех местностях, где уже сформирована гражданская администрация. Поскольку четы «будут жить исключительно грабежом», рассуждал Черкасский, «желательно… чтобы они, по крайней мере, жили исключительно на счет турецкого населения, а не от того христианского населения, которое мы пришли ограждать от насилия»[775]. К тому времени как Черкасский озвучил эти соображения, Николай Николаевич уже разрешил знаменитому болгарскому гайдуку Панайоту Хитову создать предлагаемые четы для действия в окрестностях Елены. В результате общее количество болгар, вступивших в четы в этой местности осенью 1877 года, достигло 1000 человек. Некоторые из них впоследствии перешли Балканы вместе с русской армией и действовали против османов у Казанлыка[776].

Вынужденные перемещения больших масс населения, столкновения мусульманского и христианского населения и поддержание порядка на занятых территориях не исчерпывали тех вызовов, с которыми имели дело российское командование и гражданская администрация во время войны. Отношения с румынскими союзниками, а также с самими болгарами также порой были источником трудностей, как это следует, например, из частного письма военного губернатора Никополя генерал-лейтенанта А. Д. Столыпина к Черкасскому[777]. Столыпин перечислял количество голов крупного рогатого скота и овец, а также количество фуража и провизии, которые румынские войска незаконно реквизировали у жителей болгарских деревень в окрестностях Никополя, и предупреждал, что, если не положить конец «мародерству» румынских войск, можно ожидать военных столкновений между ними и русскими войсками[778]. Столыпин также жаловался на некомпетентность болгарской администрации: по его выражению, болгарские чиновники, с которыми ему приходилось иметь дело, все были «мошенник на мошеннике». Наконец, Столыпин охарактеризовал своего болгарского коллегу в Систово Найдена Герова как «безличную личность» и заявил, что «такие губернаторы нас компрометируют»[779].

Столыпин был не единственным российским чиновником, критически настроенным по отношению к болгарской администрации. Исполняющий обязанности губернатора Тульчи Т. П. Юзефович также сообщал Черкасскому, что болгары, занявшие посты в недавно сформированных органах городского самоуправления, «не заботятся о сохранении достоинства своего положения и увлекаются выражениями и действиями, разжигающими неудовольствие и зависть своих противников». Юзефович также писал о проявлениях «антагонизма» между греками и болгарами, ответственность за которые он возлагал на последних[780]. Вскоре тульчинские болгары вступили в конфликт с преемником Юзефовича И. В. Белоцерковцем, которого они обвинили в том, что он подпал под греческое влияние. Белоцерковец отреагировал на это обвинение длинным и столь же желчным опровержением[781].

Отношения русской армии и болгарского населения в целом не были столь безоблачны, как это можно заключить под впечатлением от описаний радости болгар при появлении русских войск. Во-первых, немногие болгары горели желанием вступить в ополчение, которое принимало активное участие в боевых действиях. Столетов хвалил своих ополченцев за сохранение боевого духа и объяснял немногочисленность новых волонтеров нежданным оборотом, который приняла война после неудачи русских войск под Плевной и отступления Гурко, а также «те[ми] ужас[ами], которыми народ подвергся» с тех пор[782]. Болгары более охотно вступали в местные дружины, которые созывались российским командованием с целью защиты христианского населения от рейдов черкесов и башибузуков[783]. Однако таких добровольцев привлекала, по-видимому, возможность обогатиться за счет собственности мусульманских беженцев. Упомянутый выше губернатор Никополя Столыпин сообщал о случаях неподчинения членов местных болгарских дружин, которые пользовались оружием, полученным у русских войск, для захвата запасов зерна и игнорировали приказы русских инструкторов, приставленных к каждой дружине[784].

Отношение болгарского населения к русским было также неоднозначным. Многие, возможно большинство, искренне поддерживали русскую армию, как это делали мужчины и подростки из Габрово, которые под градом турецких пуль носили воду русским войскам, оборонявшим Шипкинский перевал[785]. В то же время полковник Ф. М. Депрерадович писал о повторявшихся жалобах болгар на грабежи со стороны русских казаков, а художник-баталист В. В. Верещагин отмечал нежелание болгар пускать его на постой и предоставлять ему провизию и фураж[786]. Некоторые болгары даже сочувствовали османам, в частности жители деревни Чумаковцы, которая была сожжена войсками генерал-майора П. Ф. Черевина за «явное содействие, оказанное населением баши-бузукам и черкесам»[787].

Межконфессиональное и межэтническое насилие на завершающем этапе войны

Плевна пала в конце ноября 1877 года после неудачной попытки Осман-паши прорваться из осажденного города. Омраченная гибелью большей части турецких военнопленных (см. ил. 9), эта трудно давшаяся русско-румынская победа решила исход войны[788]. Многочисленные русские войска, осаждавшие эту импровизированную крепость более четырех месяцев, могли теперь присоединиться к тем силам, что обороняли Шипкинский перевал от попыток Сулейман-паши пробиться через него. Не сумев прийти на помощь к силам Осман-паши, осажденным в Плевне, турки пали духом перед воспрявшими русскими войсками. В конце декабря 1877 года войска Гурко снова перешли Балканы, заняли Софию и продвинулись к Филиппополю, в то время как другая часть русской армии разбила османские войска в битве при Шейново. С падением Адрианополя 8 января 1878 года война была фактически окончена.

После того как русская армия взяла Плевну и начала свое продвижение к старой османской столице, местное болгарское население встречало ее, прося дать им оружие для самозащиты от черкесов[789]. В ответ на эти просьбы командиры передовых русских отрядов по собственной инициативе порой действительно передавали болгарам оружие пленных или убитых турецких солдат[790]. В Стара-Загоре и в соседних деревнях болгары не стали дожидаться официального разрешения. Они захватили ружья, предварительно собранные русскими войсками у турецких жителей города, и начали отнимать у них землю, жилища и движимую собственность[791]. По донесению временного русского коменданта города генералу Гурко, ни болгарские старейшины, ни русские патрули не могли их остановить[792]. То же самое произошло в Софии после ее занятия русскими войсками в декабре 1877 года. Враждебность болгарских жителей города к своим мусульманским соседям была настолько велика, что русским войскам приходилось брать под защиту бывших «угнетателей»[793].

Как и в случае с Дунайской Болгарией летом 1877 года, вступлению русских войск в забалканские города предшествовало массовое бегство мусульманского населения, сопровождавшееся разграблением его имущества[794]. В Филиппополе, захваченном Гурко 5 января, после нескольких дней сражения, масштаб грабежей был таков, что консулы европейских держав обратились к русскому командующему с формальным протестом. Они сообщали, что «насилия и беспорядки, совершаемые болгарами, с каждым днем приобретают все большие размеры». Консулы утверждали, что болгары «умело используют доверчивость русских солдат и подталкивают их… стать своими соучастниками, с тем, чтобы действовать под их защитой». Притом что случаи краж были «бесчисленными», первоначальные меры безопасности, принятые Гурко после первой личной встречи с консулами, оказались недостаточны. Подобных беспорядков, по заявлению подписантов, не было ни в последние два года, ни в ходе недавнего отступления османских войск из города, несмотря на то что от турок, покидавших свои жилища, «можно было ожидать некоторых злонамеренных действий в отношении христианского населения Филиппополя, враждебность которого им была известна». Консулы просили Гурко направить солдат на защиту своих консулатов. Они также настаивали, чтобы командующий исключил из местной милиции, которую собирался создать, всякого православного болгарина, не доказавшего свою благонадежность, а также включил в нее «как можно больше иностранцев, поскольку последние будут руководствоваться исключительно чувством беспристрастности и справедливости»[795].

В ответ Гурко приказал описать всю мусульманскую собственность и размещать русские войска только в домах, покинутых мусульманами, а также велел подчиненным ему командирам не допускать краж[796]. В то же время ни он, ни кто-либо другой из русских генералов не видели в забалканских мусульманах только невинных жертв жестокости со стороны христиан. По словам Николая Николаевича, мусульманское население, которое последовало приказу Сулейман-паши об эвакуации, бежало, прихватив все свои пожитки, предварительно предав огню как собственные дома, так и жилища своих соседей-болгар[797]. Русский живописец-баталист В. В. Верещагин, сопровождавший авангард М. Д. Скобелева, наступавший на Германлы и Адрианополь, сообщал о жалобах местных болгар на то, что их соседи-мусульмане прихватили принадлежащие им одежду, утварь, лошадей и повозки и бежали в Константинополь[798]. Порой грабежи сочетались с большими жестокостями. Так, командовавший 31‑й пехотной дивизией генерал-лейтенант Н. Н. Вельяминов писал о подожженных турками селениях в окрестностях Татар-Базарджика, вблизи которых «валялись многочисленные трупы убитых болгар, мужчин, женщин и детей». Сам «разоренный и сожженный город представлял очень грустную картину, – по улицам валялась масса человеческих трупов, жертв турецкого варварства»[799]. Спустя несколько дней капитан лейб-гвардии гусарского полка Норд сообщал из Хаскиоя, что «турки произвели вчера страшные зверства над болгарами и сожгли много домов»[800].

Как и на более ранних этапах войны, некоторые из этих «зверств» были делом рук черкесов. Еще до декабрьского перехода через Балканы болгары Дольнего Лома жаловались, что черкесы жгут их деревни и стреляют в жителей[801]. Начальник штаба 3‑й пехотной дивизии писал про большое селение Чуперликиой, «разграбленное и вырезанное черкесами до того, что что ни дом, то – мертвое тело»[802]. По некоторым сообщениям, «черкесы и башибузуки» предались «грабежу, зверству и разным неистовствам над жителями болгарами» оставленного османскими войсками Ямболя и Сливно, который русские войска нашли сильно пострадавшим от огня и грабежа, а многих его болгарских жителей убитыми[803]. В других случаях жестокости были делом рук турецких солдат, некоторые из которых превратились в мародеров после разгрома армии Сулейман-паши под Филиппополем. Так, командовавший 3‑й пехотной дивизией В. Д. Дандевиль сообщал, что «турецкие мародеры, спускаясь с гор (куда они бежали после сражения. – В. Т.), режут и грабят болгар в 1 и 2 часах от Станимаки»[804].

Подобные разорения продолжались до самого окончания кампании: русские войска, в середине января занявшие Адрианополь и продвигавшиеся в Восточную Фракию, находили вдоль дороги обезглавленные трупы болгар[805]. В то же время эти случаи жестокости и зверства были скорее следствием дезинтеграции османской армии после поражений под Шейново и Филиппополем, чем результатом сознательных действий османского командования. Так, начальник штаба 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Бунаков сообщал начальнику штаба Гурко Нагловскому, что, хотя деревни вдоль дороги от Дербента на Кайалы были «выжжены, разорены и брошены болгарами», его дивизия смогла расположиться на ночь в нетронутом селении, находившемся в стороне от главного пути. Это позволяло Бунакову заключить, что «турки предавались не повальному опустошению края, а жгли и разоряли только те деревни, через которые проходили»[806]. Заключение Бунакова подтверждалось Скобелевым, по мнению которого «мусульманское население, объятое паникою, бежит; ему и в голову не приходит что-либо уничтожать на нашем пути»[807].

Хотя большая часть жестокостей по отношению к болгарскому населению на завершающих этапах войны была делом рук башибузуков, черкесов и турецких солдат-дезертиров, межэтническое насилие порой нисходило и до уровня местных сообществ. Так, болгары села Ченакиево в окрестностях Татар-Базарджика пожаловались русским войскам на появление пятнадцати вооруженных турецких жителей из соседних сел Осиново, Сельце и Фотин. Потеряв несколько человек в перестрелке c оказавшими вооруженный отпор жителями Ченакиево, предполагаемые грабители отступили, угрожая собрать своих односельчан и истребить всех болгар. Поддержанные ротой лейб-гвардии Литовского полка, болгары из Ченакиево на следующий день действительно отразили более сильную атаку, после чего русские войска и около 200 вооруженных болгар в свою очередь перешли в наступление и разорили турецкие села Осиново и Сельце[808].

Этот эпизод свидетельствует о том, что забалканские мусульмане имели не меньше оснований опасаться своих соседей-болгар, чем те – их. Когда генерал-майор А. П. Струков, командовавший передовым отрядом, настиг большие толпы беженцев-мусульман в окрестностях Люле-Бургаса и предложил им вернуться на территорию, уже занятую русскими войсками, некоторые из беженцев согласились, но только при условии, что русский генерал предоставит им конвой для защиты от болгар[809]. Осмелевшие в присутствии русских войск болгары действительно рыскали вокруг караванов беженцев и даже захватывали отдельные повозки, заявляя при этом, что они лишь возвращают отнятое у них прежде имущество[810]. Как сообщал Николай Николаевич своему царственному брату, когда русские отряды настигали беглецов или перекрывали им дальнейший путь к отступлению, болгары, до того прятавшиеся в лесах, «бросались в свою очередь на этих несчастных турок и мстили им страшным образом. Сцены и зрелища были ужасные: находили по дорогам в иных местах до пяти и до шести тысяч трупов стариков, женщин и детей!»[811]

Несмотря на то что великий князь представлял расправы над мусульманскими жителями исключительно как дело рук болгар, некоторые из «ужасных сцен и зрелищ», о которых он упоминал, были на самом деле следствием действий самой русской армии. Разбив в начале января войска Вессель-паши у Шипки, русские войска снова заняли Казанлык, а их авангард под командованием Скобелева продвинулся до Германлы. Знаменитый русский генерал искал остатки армии Сулейман-паши, которая была разгромлена силами Гурко в сражении при Филиппополе 4 января. Завидовавший славе Гурко Скобелев хотел пленить остатки османских сил и самого османского командующего и ожидал, что тот будет отступать к Адрианополю через Хаскиой и Германлы. Заняв Германлы 5 января, Скобелев направил отряд полковника В. Ф. Панютина на запад к Хаскиой навстречу войскам Сулейман-паши. Последний, однако, решил бежать на юг, через Родопские горы. Не зная об этом, Панютин принял огромный караван из 5000 или 6000 мусульманских беженцев за отряды Сулейман-паши и уничтожил его в течение двух часов[812].

«Резня под Германлы», как этот эпизод окрестили в британской прессе, свидетельствует о значительном отличии между Русско-турецкой войной 1877–1878 годов и той, что имела место за полвека до этого. В отличие от 1829 года, османское командование на этот раз отдало приказ об эвакуации мусульманских жителей с забалканских территорий[813]. Беженцы, которые исчислялись по крайней мере десятками тысяч человек, передвигались большими группами, которые включали женщин, детей и стариков под защитой вооруженных мужчин и некоторых турецких солдат регулярных и нерегулярных войск[814]. В результате граница между комбатантами и некомбатантами оказалась размытой, что способствовало большому количеству жертв среди мусульманского гражданского населения на заключительных этапах войны[815]. Под Германлы солдаты нерегулярных османских частей, конвоировавшие беженцев, открыли огонь по приближающемуся отряду Панютина, после чего обратились в бегство, оставив женщин, стариков и детей под горячей рукой русских войск[816].

Согласно дневнику 63‑го Углицкого пехотного полка, участвовавшего в атаке, после того как Панютин обратил мусульман в бегство, он приказал собрать стариков и детей, посадил их на повозки и отправил в Германлы для помещения под присмотр местных чорбаджи[817]. Однако это позитивное описание не подтверждает сопровождавший Скобелева Верещагин, который сообщал о произошедшем в гораздо более мрачных тонах: «[П]осле горячей перестрелки… [б]равый Панютин плохо разобрал своего неприятеля и поднял на штык весь громадный обоз: на расстоянии многих верст дорога покрылась мертвыми и ранеными, не столько мужчин, сколько женщин и детей. Солдаты сбрасывали с повозок людей, разрывали, разбрасывали имущество, ища денег. Когда Скобелев подъехал – он ужаснулся сделанной ошибке»[818].

«Резня под Германлы» была лишь наиболее известным случаем атаки русских войск на обоз беженцев, спровоцированной солдатами нерегулярных османских войск и вооруженными жителями. За несколько дней до этого подобный же инцидент произошел в самом Германлы, когда передовой отряд кавалерии Скобелева под командованием генерал-майора Струкова вступил в город. Наткнувшись на большой обоз мусульманских беженцев в сопровождении остатков регулярных частей Сулейман-паши на подходе к Германлы, эскадрон майора Чулкова обошел его и пересек реку Марицу по железнодорожному мосту. После этого османы подожгли железнодорожный мост и забаррикадировали обычный, отрезав людей Чулкова от остальных русских сил. После перестрелки, длившейся всю ночь, эскадрон Чулкова сумел пробиться через мост и присоединиться к остальным частям под командованием Струкова, которые разгромили до 3000 вооруженных жителей, башибузуков и отдельных солдат строевых османских частей. Струков почувствовал необходимость объяснить этот инцидент османским представителям Сервер-паше и Намик-паше, которые проследовали через Германлы на следующий день на пути в ставку Николая Николаевича в Стара-Загоре, куда они спешили для переговоров по заключению перемирия[819].

Подобные инциденты имели место и на пути следования кавалерии Гурко. Так, гусары 2‑й кавалерийской дивизии обнаружили у деревни Строево обоз, шедший в направлении Филиппополя под защитой османских солдат и вооруженных жителей. Гусары приблизились к нему, не открывая огня и ожидая, что обоз сдастся без сопротивления. Однако вооруженные жители и некоторые турецкие солдаты начали стрелять в гусар с близкого расстояния из‑за своих повозок. Поддержанные драгунами той же дивизии, гусары обратили в бегство османских солдат и перебили почти всех вооруженных жителей[820]. После этого случая начальнику штаба 2‑й кавалерийской дивизии полковнику Ковалевскому удалось убедить другую группу вооруженных беженцев, отступавших к Филиппополю, не стрелять в русских солдат[821]. В результате часть вооруженных жителей подчинилась приказу сложить оружие и вернуться в свои жилища, в то время как другая проследовала далее к Филиппополю[822].

Попытки убедить мусульманских беженцев не оказывать сопротивление не всегда были удачны. Когда части 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии обнаружили другой обоз далее на пути к Адрианополю, они передали беженцам требование не стрелять и сложить оружие через посредство переводчика и некоего «эфенди», захваченного с предыдущим караваном. В то время как люди на передних повозках подчинились этому требованию, те, что были за ними, открыли стрельбу и вынудили русских кавалеристов отступить. После этого солдаты регулярных турецких войск, конвоировавшие караван наряду с вооруженными жителями, сформировали стрелковую цепь по гребню холма вдоль дороги и даже попытались перейти в наступление, однако в конце концов были рассеяны несколькими пушечными выстрелами, оставив большое количество повозок на дороге[823]. Случаи вооруженного сопротивления не ограничивались стычками между караванами мусульманских беженцев и передовыми русскими отрядами. Вооруженные жители деревень в окрестностях Филиппополя также открывали огонь при приближении русских кавалерийских частей[824].

Корреспондент «Нового времени» В. И. Немирович-Данченко объяснял сопротивление деятельностью мусульманских пропагандистов (софтов) и башибузуков, которые жгли деревни и убивали тех жителей, которые отказывались эвакуироваться. По мнению русского журналиста, пропаганда софтов также объясняла, почему караваны беженцев открывали огонь по приближавшимся русским войскам вместо того, чтобы сдаться[825]. Помимо влияния религиозных фанатиков, поведение забалканских мусульман свидетельствовало о том, что они опасаются мести со стороны русских и болгар за жестокости по отношению к забалканскому болгарскому населению после поспешного отступления Гурко в июле 1877 года. Вновь вступив в «Розовую долину», в которой располагался Казанлык, в конце декабря, русские войска обнаружили свидетельства массовых турецких расправ над местным болгарским населением после рейда Гурко. В то время как мусульманские селения были оставлены непосредственно перед приходом русских войск, болгарские села лежали в руинах с лета и были полны сгнивших трупов взрослых и детей. Немирович-Данченко сообщал о болгарских трупах, которыми был усеян весь путь от Шипки к Стара-Загоре, которые свидетельствовали об истреблении жителей города войсками Сулейман-паши после отступления авангарда Гурко[826]. Стара-Загора была полностью уничтожена – из 3500 строений только 19 остались целыми, а руины были также полны сгнивших трупов[827].

Разумеется, националистические страсти в Румелии в 1877–1878 годах были гораздо сильнее, чем полувеком ранее, в момент первого перехода русской армии через Балканы[828]. Теперь сами русские войска были гораздо более подвержены антимусульманским настроениям. В то время как в 1829 году они не трогали мечетей, теперь было по-другому. Художник-баталист Верещагин сообщал об осквернении мечети Эритрополя солдатами Гурко, занявшими город незадолго перед падением Плевны[829]. Как писал Немирович-Данченко, то же самое относилось к мечетям Систово, Тырново и Плевны. Несмотря на то что военный корреспондент обнаружил православную церковь в Казанлыке также разоренной, он вынужден был признать, что османы в целом гораздо лучше обходились с церквями[830].

Командирам передовых русских отрядов, преследовавших отступавших османов, в целом удавалось поддерживать дисциплину в своих частях, однако по-другому обстояло дело с теми солдатами, которые отстали от своих частей во время завершающего наступления. Так, полковник лейб-гвардии Литовского полка Рожнов, которого оставили в Татар-Базарджике с двумя ротами для содержания под стражей 700 османских военнопленных, сообщал Нагловскому о множестве отставших русских солдат, «занимающихся пьянством, мародерством и бесцельным истреблением покинутых турками значительных продовольственных и фуражных запасов». Картина бессмысленного разрушения, которым занимались такие солдаты, заставила Рожнова взять на себя функции коменданта города и назначить патрули для ареста злоумышленников и отправки их к своим частям[831].

Сан-Стефанский мир и контуры нового политического устройства Балкан

Русско-османские переговоры, начавшиеся вскоре после сражения при Шипке-Шейново, привели к заключению прелиминарного Сан-Стефанского мирного договора, подписанного 19 февраля 1878 года Игнатьевым, бывшим послом в Константинополе, и начальником дипломатической канцелярии главнокомандующего А. И. Нелидовым[832]. Договор радикальным образом изменил политическую карту Балкан, провозглашая независимость Румынии, Сербии и Черногории, а также предусматривая создание де-факто независимого Болгарского княжества, чьи связи с Османской империей ограничивались выплатой символической дани. Приветствуемый русскими панславистами и оказавшийся на время в большом фаворе у Александра II, Игнатьев – главный архитектор Сан-Стефанского договора – предполагал создание Великой Болгарии, которая включала бы Македонию и простиралась бы до Эгейского моря.

Несмотря на то что планируемая Сан-Стефанским мирным договором Болгария может показаться кроликом, извлеченным Игнатьевым из своего панславистского цилиндра, она имела некоторые основания в дипломатических переговорах, предшествовавших войне, и основания эти не были ни исключительно российскими, ни болгарскими. Предлагаемое территориальное разграничение Балкан основывалось на представлении о том, что «этнографическая Болгария» была значительно большей по размеру, чем о том свидетельствовала географическая терминология того времени. Впервые высказанное И. П. Липранди, одним из русских военных авторов, такое представление отражало эволюцию европейской картографии и этнографии Балкан в середине XIX столетия, когда были опубликованы первые этнографические карты данного региона (см. карту 4). Одна из таких карт, составленная австрийским этнографом Феликсом Филиппом Каницем в 1874 году, по свидетельству генерал-майора Н. Р. Овсяного, послужила основой Сан-Стефанского мира[833].

Не решаясь отмахнуться от «этнографического принципа», австрийские и британские представители приняли меры, чтобы применение этого принципа не было слишком на руку России. Так, в начале 1877 года австрийский министр иностранных дел Андраши обусловил нейтралитет Вены в предстоящей войне отказом от создания «большого славянского государства» на Балканах, и этот пункт был включен в секретные русско-австрийские конвенции января и марта 1877 года[834]. Со своей стороны, британский представитель на Константинопольской конференции в декабре 1876 года лорд Солсбери настаивал на разделении этнически болгарских территорий по обе стороны Балканских гор на две области с центрами в Тырново и Софии. Значительное мусульманское и греческое население Тырновской провинции должно было помочь ограничить русское влияние на территориях, прилежащих к Константинополю и Черному морю. План Солсбери оставлял Адрианополь, Родосто и Галлиполи османам, лишал болгар выхода к Эгейскому морю и тем самым передавал болгарские епископства в Македонии в руки греков.

Антироссийский характер этого плана подстегнул Черкасского предложить собственный проект послевоенного устройства Балкан. Еще до первого перехода Гурко через Балканы, в июне 1877 года, Черкасский предлагал провести западную границу Болгарии по реке Быстрице и далее к Салоникскому заливу. Он также предлагал отдать болгарам Эгейское побережье от Салоник до устья Марицы, оставляя грекам лишь Салоникский и Галлипольский полуострова. Такие границы, по мнению Черкасского, весьма близко совпадали «с историческими, этнографическими и религиозными пределами обеих соперничествующих национальностей». Он также полагал необходимым обеспечить экономические условия для самобытного существования Болгарского княжества, «положить заранее предел развитию опасных греческих притязаний и разграничить эти две национальности по возможности так, чтобы они друг другу меньше мешали»[835].

Предполагаемое болгарское княжество должно было включать от 5 до 5,5 миллиона человек. Из них болгар было от 4 до 4,5 миллиона, греков – 100 000, евреев – 50 000, а остаток составляли бы турки, татары и черкесы[836]. Черкасский включал мусульман-помаков в число болгар, утверждая, что «в этом отношении они резко отличаются от сербских мусульман»[837]. То же касалось и татар, которые «всегда жили в мире и согласии с болгарами» и даже «покровительствовали болгарам». Из числа мусульман только турки и черкесы были опасны, однако они составляли «едва ли более полумиллиона»[838]. Князь полагал, что Порта не будет противиться переселению черкесов в Азию, особенно если новое болгарское государство возместит часть связанных с таким переселением расходов[839].

Черкасский продолжил работать над этим проектом в последние месяцы своей жизни (он умер 19 февраля 1878 года, в день заключения прелиминарного Сан-Стефанского мира, который был также годовщиной манифеста об отмене крепостного права, подписанного Александром II в 1861 году). По свидетельству его секретаря полковника Анучина, Черкасский замышлял создание самоуправляющихся сельских, городских и окружных советов, которые состояли бы из выборных «без различия народностей и вероисповеданий» и занимались бы вопросами местного управления, а также раскладкой и сбором налогов[840]. После создания органов местного самоуправления князь предполагал созыв нотаблей всех исповеданий для обсуждения избирательного закона[841].

Хотя Черкасский отдавал должное принципам свободы вероисповедания и самоуправления, он стремился усилить болгарский элемент за счет мусульманского. С этой целью он предлагал оставить за болгарами численное превосходство в административных советах даже тех округов, в которых мусульмане составляли большинство населения. Так, проект создания управительных советов в Филиппопольском санджаке ограничивал принцип избрания в местные окружные и городские советы «без различия народности и вероисповедания» квотой в две трети голосов в пользу наиболее многочисленной в этой местности группы православного населения[842]. Избиратели должны были разделяться по куриям (православной, мусульманской, армянской, католической), выборы предполагались непрямые, а главы советов должны были избираться из преобладающей группы православного населения[843]. Черкасский также предлагал, чтобы каждая курия имела возможность подтверждать или отклонять выборных, избранных другими куриями. Кандидат, получивший менее 50% голосов избирателей всех вероисповеданий, должен был считаться отвергнутым, и на его место избравшая его курия должна была избрать другого кандидата. Таким образом, более многочисленные жители-христиане могли бы не допустить в совет тех мусульман, которых они считали «неприязненными»[844].

Черкасский также полагал необходимым дополнить конфессиональный принцип формирования курий этническим. Стремясь укрепить болгарский элемент за счет греческого в городах со смешанным греко-болгарским населением (как, например, Филиппополь), князь предлагал не допускать до выборов нерезидентов, иностранных подданных, а также болгарских подмастерьев, которых их греческие хозяева записывали греками для того, чтобы преувеличить численность местного греческого населения[845]. Черкасский также считал необходимым не допускать участия горожан в выборах в окружные советы (которые должны были избираться только сельским населением). Тем самым из участия в окружных выборах исключались евреи и армяне, которые проживали только в городах[846]. Русские власти следовали этим принципам после смерти Черкасского. Так, губернатор Сливно Л. И. Ильяшевич приказал начальнику Люле-Бургасского и Бунар-Гисарского округов Н. Р. Овсяному обеспечить христианское болгарское большинство в окружных и городских советах. С этой целью мусульманам, бежавшим от наступавших русских войск, в случае возвращения запрещалось голосовать или быть избранными в советы, «так как постоянное их местопребывание в известной местности не может быть удостоверено надлежащим образом»[847].

***

В этой главе было показано, что некоторые решения российского командования и оккупационных властей во время войны 1877–1878 годов несомненно усугубили межконфессиональные и межэтнические столкновения, в то время как другие свидетельствовали по крайней мере о желании таких столкновений избежать. Прежде всего, решение пересечь Дунай выше по течению и продвигаться к Адрианополю и Константинополю через местности, располагавшиеся к западу от четырехугольника османских крепостей и Делиорманского леса, свидетельствовало о стремлении участников русского военного планирования избежать территорий, населенных преимущественно мусульманами. Однако в сочетании с другими решениями русского командования, а также принимая во внимание политическую ситуацию, сложившуюся на востоке Балкан во второй половине 1870‑х годов, это благое намерение на самом деле способствовало столкновениям христиан и мусульман, а также вынужденным перемещениям значительных масс населения.

Вступление русской армии в наиболее «болгарские» территории к западу от Рущука ставило местное немногочисленное мусульманское население в более уязвимое положение, чем то, в каком когда-либо оказывались более многочисленные мусульманские жители восточной Болгарии. Русская оккупация никогда полностью не отменяла сложившихся в османский период властных отношений между мусульманами и болгарскими христианами в тех местностях, где первые составляли большинство или хотя бы значительное меньшинство местного населения. Делиорманский лес и восточная часть Дунайской Болгарии подтверждали это неоднократно на протяжении предыдущих русско-турецких войн. Многие мусульманские жители этих территорий также могли укрыться за стенами османских крепостей. Напротив, относительно немногочисленные мусульманские жители центральной части Дунайской Болгарии не имели такой защиты и потому с гораздо большим основанием опасались своих многочисленных болгарских соседей, осмелевших в присутствии русских войск.

Использование болгарского ополчения также способствовало межконфессиональному и межэтническому насилию. Как уже отмечалось, большинство ополченцев не были местными: в основном они были набраны из болгар Бессарабии и Румынии. Не будучи вовлеченными в местные взаимоотношения между мусульманами и христианами и ожесточенные известиями о чинимых нерегулярными турецкими войсками зверствах, а также зрелищем этих зверств, ополченцы были более беспощадны по отношению к мусульманам, чем их соплеменники из Дунайской Болгарии и с забалканских территорий. Ситуацию усугубляло включение ополчения в передовой отряд генерала Гурко, который пересек Балканы в начале войны, но вскоре был вынужден отступить обратно на север после неудачи первых попыток русских войск отбить Плевну. В то время как первое появление Гурко за Балканами вызвало бегство части местного мусульманского населения, его последующее отступление заставило десятки тысяч забалканских болгар последовать за русскими войсками из страха османской мести.

Как правило, временная русская администрация на занятых территориях была вынуждена реагировать на чрезвычайную ситуацию, сложившуюся в результате особого сочетания стратегических решений русского командования и превратностей воинской фортуны. Как было продемонстрировано, меры В. А. Черкасского в отношении вынужденно перемещенных мусульман и христиан сильно затруднялись отсутствием у него полицейской силы и его трениями с главнокомандующим и начальником штаба Непокойчицким. Ответы Черкасского на все эти вызовы отражали его подход к Восточному вопросу. Этот подход был во многом общим с подходом российских военных, участвовавших в планировании и ведении войны. Подобно военному министру Милютину и его ученикам в Генеральном штабе, Черкасский основывал свою политику на статистическом изучении населения восточных Балкан. В то же время живой интерес к Восточному вопросу объединял Черкасского с главным критиком Милютина Р. А. Фадеевым, и его подход был также панславистским. Хотя Черкасский порой очень критически высказывался о болгарах, он видел именно в болгарах, а не в мусульманах наиболее вероятных жертв порожденного войной межконфессионального насилия.

В результате конкретная политика Черкасского была направлена на поддержку именно болгарского населения как за счет мусульман, так и за счет других групп христиан. Так, он был одним из наиболее горячих сторонников разоружения мусульман как средства обезопасить болгар. Во время войны князь санкционировал занятие болгарскими беженцами жилищ, покинутых мусульманами, и использование их имущества. Это облегчало положение болгарских беженцев во время войны, но было чревато конфликтами между ними и мусульманскими беженцами в случае возвращения последних в родные края после нее. Наконец, предложения Черкасского относительно нового политического устройства восточных Балкан, сформулированные во время войны, также преследовали цель обеспечить политическое преобладание болгарского населения в провинциальной и окружной администрации. Эта политика была продолжена после кончины Черкасского новым императорским комиссаром в Болгарии.

Глава VII

Политика населения после войны

Сан-Стефанский мир сыграл роковую роль в болгарской истории. На какой-то момент он претворил в жизнь мечту о Великой Болгарии, которая была нереализуема в силу своей неприемлемости как для европейских великих держав, так и для балканских соседей Болгарии. Великие державы, прежде всего Великобритания и Австро-Венгрия, не могли допустить полного уничтожения «Турции в Европе», поскольку, с их точки зрения, это слишком усилило бы Россию. Со своей стороны, греческие, сербские и румынские националисты не могли спокойно смотреть на формирование болгарского государства в пределах, которые неизбежно сделали бы его доминирующим на Балканах. И хотя русско-болгарские отношения после 1878 года продемонстрировали, что европейские опасения относительно русской гегемонии в Болгарии были малообоснованны[848], последующая история Македонского вопроса выявила как силу болгарского ирредентизма, так и силу греческой (и в меньшей степени сербской) националистической реакции на него[849].

Хотя многие представители русской общественности желали создания Великой Болгарии, российское Министерство иностранных дел с самого начала не считало такой сценарий реалистичным. Вместо этого канцлер Горчаков, его непосредственный подчиненный Н. К. Гирс и русские послы в Лондоне и Вене П. А. Шувалов и Е. П. Новиков рассматривали прелиминарный Сан-Стефанский мирный договор как в лучшем случае исходную позицию в предстоящем торге России с европейскими державами. В ходе этого торга они готовы были обменять изначальные максимальные требования на более скромные приобретения, которые при этом были бы приняты Европейским концертом и закреплены в окончательном договоре. Однако этот трезвый подход, характерный для старой европейской дипломатии, плохо согласовывался с националистическими страстями конца XIX столетия. В результате окончательное урегулирование, выработанное в Берлине летом 1878 года, разочаровало не только болгарских патриотов, но и русских панславистов, и даже позднейшие историки зачастую пишут о том, что Россия в 1878 году выиграла войну, но проиграла мир[850].

Берлинский конгресс, созванный в июне 1878 года под председательством «железного канцлера» Отто фон Бисмарка, признал независимость Румынии, Сербии и Черногории[851]. Босния и Герцеговина – область, в которой началось восстание, спровоцировавшее Восточный кризис, – формально оставалась османским владением, но попала под вполне реальную австрийскую оккупацию, предусмотренную секретной русско-австрийской конвенцией 1877 года. Чтобы ограничить сербские аппетиты, Австро-Венгрия также оккупировала Новопазарский санджак, создав тем самым преграду между Сербией и Черногорией. Конгресс также ограничил пределы автономного Болгарского княжества территориями к северу от Балканских гор и Софийским санджаком. Македония оставалась под контролем Порты (которая, однако, была обязана провести там некоторые реформы), а преимущественно болгарские территории в долине Марицы должны были составить автономную область Восточная Румелия под управлением христианского генерал-губернатора (см. карту 5). Наконец, срок послевоенной русской оккупации Болгарии и Восточной Румелии был сокращен с двух лет до девяти месяцев, в течение которых временная русская администрация должна была способствовать созданию институтов нового болгарского государства.

Эту задачу предстояло выполнить в рамках принципов, намеченных в Сан-Стефано и скорректированных в Берлине. Собрание болгарских представителей в Филиппополе или Тырново должно было разработать органический регламент, подобный принятым в 1831–1832 годах в Дунайских княжествах. В тех местностях, где болгарское население жило вперемешку с турецким, греческим или куцовлахским (aromâni), необходимо было должным образом определить права и потребности этих этнических групп[852]. Мусульманские землевладельцы, желавшие эмигрировать из создаваемого Болгарского княжества и Сербии, имели право удержать за собой свою земельную собственность, с возможностью отдать ее в аренду или оставить на попечение третьих лиц. Смешанные турецко-болгарские комиссии, сформированные под надзором русских комиссаров во всех крупных городах, должны были разрешить все вопросы относительно подтверждения за мусульманами прав собственности, а также определить в течение двух лет форму продажи или использования всех земель, принадлежавших ранее османскому правительству и религиозным заведениям (waqf)[853].

В качестве общего принципа будущего болгарского законодательства Берлинский трактат провозглашал, что «различие в религиозных верованиях и исповеданиях не может послужить поводом к исключению кого-либо, или непризнанию за кем-либо правоспособности во всем том, что относится до пользования правами гражданскими и политическими, доступа к публичным должностям, служебным занятиям и отличиям или до отправления различных свободных занятий и ремесел в какой бы то местности ни было»[854]. Трактат также гарантировал свободу вероисповедания всем болгарским уроженцам и иностранцам и провозглашал, что «не могут быть также делаемы какие-либо стеснения в иерархическом устройстве различных религиозных общин и в сношениях их с их духовными главами»[855]. В то время как полиция и уголовные суды должны были находиться в ведении создаваемой заново судебной системы, гражданские дела между мусульманами оставались в ведении кадиев[856]. Суды кадиев, однако, так и не заработали вновь, поскольку все кадии бежали во время войны и большинство из них не вернулось. В результате мусульманам Болгарии приходилось обращаться в общие болгарские суды даже по делам, касавшимся семейного права[857].

Александр II решил последовать совету Черкасского и поставить во главе временной администрации в Болгарии способного русского генерала. К счастью, в России не было недостатка в генерал-губернаторах, которые сочетали функции гражданского и военного управления в окраинных регионах. Выбор царя пал на А. М. Дондукова-Корсакова, бывшего до войны киевским генерал-губернатором[858]. В начале своей карьеры Дондуков-Корсаков (см. ил. 10) участвовал в Кавказской войне и в завоевании Чечни, а затем, в начале 1860‑х годов, возглавлял Донское казачье войско. После кратковременного выхода в отставку он вернулся на государственную службу, на этот раз по линии Министерства внутренних дел, и в 1869 году был поставлен во главе Юго-Западного края. Столкнувшись с проявлениями украинского национализма, Дондуков-Корсаков проводил политику разумных уступок, которые, однако, не распространялись на запрещенные в 1863 году публикации массовой литературы на украинском языке[859]. Накануне русско-турецкой войны Дондуков-Корсаков стал командующим Киевским военным округом, а после начала боевых действий принял командование 13‑м армейским корпусом, осаждавшим Рущук. Это сочетание военного и административного опыта, по-видимому, предопределило решение Александра II назначить его императорским комиссаром в Болгарии.

Основной задачей Дондукова-Корсакова была разработка и принятие органического регламента для Болгарского княжества, подобно тому, как полувеком ранее это сделал П. Д. Киселев для Молдавии и Валахии[860]. Как и в случае с его предшественником в Дунайских княжествах, круг деятельности императорского комиссара в Болгарии не ограничивался разработкой конституции и включал практически все вопросы, касавшиеся формирования нового государства, от санитарии до создания вооруженных сил. И хотя Дондукову-Корсакову не пришлось бороться с чумой и холерой, которые поразили Молдавию и Валахию во время управления Киселева, его задача во многих отношениях была еще труднее. Ему предстояло преодолеть последствия беспрецедентно разрушительной войны, причем сделать это на территории, этноконфессиональный ландшафт которой был значительно более сложным, чем в Дунайских княжествах. Наконец, в отличие от Киселева, у Дондукова-Корсакова не было четырех с половиной лет для осуществления своей задачи.

В период его деятельности в качестве императорского комиссара в Болгарии непосредственными начальниками Дондукова-Корсакова были военный министр Милютин и Э. И. Тотлебен, сменивший в апреле 1878 года великого князя Николая Николаевича на посту главнокомандующего русской армией на Балканах. Военный инженер Тотлебен впервые отличился на Кавказе, но стал по-настоящему знаменитым благодаря своей роли в создании севастопольских укреплений в 1854 году. Благодаря этим укреплениям защитники Севастополя выдерживали осаду объединенных англо-франко-турецких сил на протяжении почти года, пока, наконец, массированная бомбардировка не вынудила их оставить город. После Крымской войны Тотлебен был назначен главой Инженерного департамента Военного министерства и сосредоточил свои усилия на укреплении западных границ России. Накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Александр II назначил Тотлебена командующим береговыми укреплениями Черного моря, а в сентябре 1877 года призвал его под стены Плевны для организации систематической осады, которая в конце концов принесла свои плоды два месяца спустя. В качестве главнокомандующего Тотлебен занимался постепенным отводом русских войск из-под стен Константинополя, а также определял совместно с Дондуковым-Корсаковым политику в отношении мусульманского и христианского населения восточных Балкан[861].

В то время как Тотлебен являлся непосредственным начальником Дондукова-Корсакова, его непосредственным подчиненным был генерал-лейтенант А. Д. Столыпин, который в октябре 1878 года был назначен генерал-губернатором Восточной Румелии и Адрианопольского санджака. В конце 1850‑х – начале 1860‑х годов он возглавлял Уральское казачье войско, практически в то же время, когда Дондуков-Корсаков командовал донскими казаками. В начале 1870‑х годов Столыпин нескольких лет находился на гражданской службе. После объявления войны его призвали в действующую армию и назначили сначала комендантом Никополя, а после падения Плевны – начальником ее гарнизона. После войны он некоторое время служил военным губернатором Филиппополя, а затем стал русским представителем в комиссии, занимавшейся в июле 1878 года передачей османами Шумлы и Варны под контроль русской администрации. Как командующий 9‑м корпусом и генерал-губернатор Восточной Румелии, Столыпин находился в двойном подчинении Тотлебена и Дондукова-Корсакова. Он наблюдал за окончательным выводом русских войск после того, как императорский комиссар покинул Болгарию в апреле 1879 года.

Родопское восстание и мусульманское сопротивление в других частях восточных Балкан

Первой заботой российских оккупационных властей было Родопское восстание, которое началось в долине реки Арды и на склонах Родопских гор и быстро распространилось на запад, к Кюстендильскому округу[862]. После разгрома армии Сулейман-паши у Филиппополя башибузуки, черкесы, некоторые солдаты и офицеры регулярных войск, а также часть мусульманских беженцев с территорий, занятых русской армией, бежали в эту горную местность, населенную преимущественно помаками и отчасти болгарами-христианами[863]. При первом появлении русских войск в Родопах в январе 1878 года помаки проявляли миролюбие и даже благожелательность. Однако этот настрой быстро переменился после того, как на мусульманские селения стали нападать болгары, бежавшие из Стара-Загоры, Нова-Загоры и Казанлыка и теперь следовавшие за русской армией в ее последнем наступлении на Адрианополь. При поддержке башибузуков мусульманские жители ответили насилием на насилие. Слухи о заключении Сан-Стефанского мира еще более радикализировали мусульманских беженцев в Родопах, которые убедили своих помакских единоверцев присоединиться к ним. В результате к концу февраля группы повстанцев стали расти и распространять свои действия на территорию вокруг двух основных центров – Довлена и Кирджали, – последний из которых в прошлом неоднократно бросал вызов османскому правительству[864].

Со временем характер Родопского восстания изменился. Командиры русских частей, которые первыми вошли в этот регион, отмечали пестрый состав повстанческих групп, которые включали, по крайней мере поначалу, цыган, болгар и греков наряду с турками и черкесами. Группы эти были также изначально неразборчивы в выборе целей и грабили как болгарские, так и турецкие деревни[865]. Однако с прибытием в Родопы мусульманских проповедников из Константинополя, Гюмюрджина и Коваллы, а также британских эмиссаров движение приобрело более отчетливый религиозный характер[866]. Этим же обстоятельством объясняются неудачные попытки командиров передовых русских частей умиротворить местное население сообщением о заключении мира. С появлением русских войск местные жители покидали свои деревни и уходили в горы, в то время как немногие старики, остававшиеся в селениях, обвиняли болгар и заявляли, что мусульмане сложат оружие и подчинятся русским властям, только если сами болгары будут разоружены[867].

Поведение османских властей было довольно двусмысленным, и к маю 1878 года русское командование убедилось, что османский губернатор Гюмюрджина направляет действия башибузуков[868]. Порта не сразу отреагировала на предложение Николая Николаевича направить в Родопы своего представителя для умиротворения повстанцев[869]. Когда же османские представители туда прибыли, они занялись сбором свидетельств о зверствах болгар, которые якобы послужили причиной восстания. Военный губернатор Филиппополя Столыпин писал о ночных встречах османских представителей с греческим митрополитом и британским вице-консулом, которого Столыпин считал главным зачинщиком беспорядков. В итоге военный губернатор вежливо попросил османских эмиссаров покинуть область[870].

К моменту прибытия Дондукова-Корсакова в Филиппополь в мае 1878 года Тотлебен сообщал об уничтожении русскими войсками трех центров восстания в Родопских горах[871]. Однако это способствовало замирению лишь территории к северу от Арды, составлявшей южную границу Филиппопольского санджака. И в долине Арды, и на территориях к югу от нее вооруженные шайки продолжали расти в размерах и получать «правильную организацию, оружие, боевое снаряжение и общее руководство из Гиюмурджина и из Константинополя». Тотлебен оценивал общее количество повстанцев в 20 000 человек, из которых 8000 имели «довольно правильную организацию». В случае возобновления войны с Османской империей, по мнению главнокомандующего, следовало позаботиться о коммуникациях между Адрианополем и Софией и с этой целью отрядить достаточные силы для нейтрализации повстанцев[872].

Для лучшего понимания отношения российского командования к Родопскому восстанию необходимо вспомнить о международной напряженности в период между Сан-Стефанским миром, заключенным в феврале 1878 года, и Берлинским конгрессом, последовавшим в июне того же года. Российское командование принимало во внимание возможность новой войны, на этот раз не только с Османской империей, но и с Великобританией. К началу июня общая численность османских войск в окрестностях Константинополя, а также в Шумле, Варне, Старой Сербии, Македонии и Фессалии, по оценке Тотлебена, уже превосходила российские силы в Европейской Турции. В случае если османскую армию поддержит 60- или 70-тысячное британское войско, российский главнокомандующий предвидел необходимость отступить из Адрианополя и Филиппополя на оборонительную линию вдоль Балканских гор. В то же время мысль о последствиях такого отступления для болгарского населения заставляла Тотлебена содрогаться:

После того, что мы занимали эту страну в течение полугода, ввели там гражданское управление, взяли рекрут для образования национального ополчения; после того как большинство мусульманского населения бросило свои деревни и лишилось всего имущества, турки – заняв страну, предадутся всем ужасам мести. Можно ожидать, что будет поголовная резня. Примером таких действий могут служить Казанлык, Ески-Загра и Ени-Загра после первого похода ген. Гурко[873].

Родопское восстание занимало внимание Тотлебена не только в связи с возможным возобновлением боевых действий с Османской империей, поддержанной Великобританией, но и в связи с движением мусульманского населения в других областях Европейской Турции. В сентябре 1878 года главнокомандующий писал Милютину, что «турецкое правительство не только потеряло всякое влияние на народные массы в Боснии и Герцеговине, в Албании и Родопских горах, но даже само увлечено фанатическим насилием, и если не явно, то тайно, содействует поддержанию их воинственного настроения». После отступления русских войск из окрестностей Константинополя Порта, по слухам, направила часть сил в Албанию, чтобы тем самым сделать возможным сопротивление тамошних вооруженных жителей австрийцам, а также способствовать их поддержке Родопского восстания[874].

С точки зрения российского командования, Родопское восстание было важным элементом возможного мусульманского реванша, который российские власти намеревались предотвратить как силой, так и некоторыми уступками. Вскоре после прибытия Дондукова-Корсакова в Филиппополь российские власти оставили свои попытки подавить восстание на территориях к югу от Арды и вместо этого решили изолировать Родопы от остальной Румелии. Соответственно, войскам вдоль демаркационной линии приказали предотвращать проникновения вооруженных людей на оккупированные территории. Командиры этих частей должны были «[с]ледить, чтобы вооруженные болгары не нападали на мирных мусульман»[875].

Эти меры способствовали восстановлению порядка, и местное болгарское население смогло даже возобновить полевые работы и торговлю с соседями-мусульманами[876]. Тем не менее восстание продолжало тлеть еще несколько месяцев. В августе Тотлебен снова сообщал Александру II об агитации среди мусульманских беженцев и местного населения в долине Арды. Новые банды формировались под предводительством Уеден-паши, который называл себя командующим «Народной армией Родоп» и планировал атаковать русские войска в период сбора урожая[877]. В октябре 1878 года российским властям все еще приходилось вооружать болгарское население приграничных районов с целью самообороны от набегов башибузуков из Родопских гор[878].

Тем временем Берлинский конгресс постановил создать международную комиссию для расследования Родопского восстания, в которую вошли представители Османской империи, Австро-Венгрии, Великобритании, Франции, Германии, Италии и России. Комиссии предстояло изучить положение беженцев в этом регионе, их численность, место рождения, этническую принадлежность, вероисповедание и обстоятельства, заставившие их покинуть свои жилища и не позволявшие им вернуться. Комиссия также должна была предложить меры для обеспечения возвращения беженцев к родным очагам и могла рассчитывать в этом на «незамедлительную помощь» российской администрации[879]. Российский посол в Константинополе А. Б. Лобанов-Ростовский отмечал, что, если отбросить филантропическую риторику, целью комиссии было «предъявить нам формальный обвинительный акт», однако советовал Дондукову-Корсакову «избегать недоразумений с комиссией»[880].

По прибытии в Родопы комиссия, а точнее ее британский, французский и османский члены, занялась сбором свидетельств мусульманских беженцев о жестоком обращении с ними со стороны русских войск. Российский представитель в комиссии А. К. Базили вскоре начал направлять тревожные сообщения о том, что такие свидетельства были специально подстроены. Он утверждал, что «свидетели» сами порой совершали в прошлом жестокости по отношению к болгарам, а теперь пользовались прибытием комиссии для сокрытия своих преступлений[881]. Заключительный отчет комиссии был, по-видимому, действительно весьма пристрастным, поскольку германский и австрийский представители отказались его подписывать, а итальянский представитель, первоначально подписавшийся под выводами комиссии, впоследствии отозвал свою подпись[882].

В отношениях с международной комиссией в Родопе императорский комиссар исходил из позиции российского представителя на Берлинском конгрессе П. А. Шувалова, который заявил, что Родопский регион оставался за пределами ответственности российского главнокомандующего, поскольку никогда не был по-настоящему занят русскими войсками[883]. Соответственно, императорский комиссар защищал себя и своих предшественников от обвинений в потери контроля над ситуацией в Родопах. На местах Дондуков-Корсаков препятствовал попыткам комиссии вернуть мусульманских беженцев в Родопах обратно в пределы Восточной Румелии. В своей адресованной комиссии ноте императорский комиссар выступал против возвращения тех мусульман, которые участвовали в убийствах и грабежах христианского населения долины Марицы, «так как это вызвало бы кровавое мщение», которое он «не имел бы возможности остановить». В этих обстоятельствах Дондуков-Корсаков настаивал на сборе надежной информации о беженцах и предлагал позволять возвращаться только тем из них, которые не участвовали в жестокостях против христианского населения и сложили оружие[884].

Если отвлечься от риторики, Дондуков-Корсаков рассматривал Родопскую комиссию как одну из сторон конфликта, а не как нейтрального арбитра. После прибытия членов комиссии в охваченную восстанием местность, сообщал императорский комиссар в августе, «шайки» повстанцев возросли до 10 000 человек, стали лучше организованы и вооружены и могли получать поддержку со стороны османов на Эгейском побережье[885]. Соответственно, Дондуков-Корсаков воспротивился расследованию действий русского командования и администрации со стороны комиссии или сбору ею показаний российских военных[886]. Одновременно императорский комиссар направил в российское посольство в Константинополе список болгарских деревень, сожженных и разграбленных турками в Филиппопольском и Сливненском санджаках, а также список болгарских жителей, убитых мусульманами[887].

В то время как Дондуков-Корсаков давал отпор Родопской комиссии в Филиппополе, Тотлебен опротестовывал ее действия во время своих встреч с османским министром иностранных дел Мехмедом Эсадом Сафет-пашой в Константинополе. Российский главнокомандующий указывал на Австро-франко-пьемонтскую войну 1859 года, Австро-прусскую войну 1866 года и Франко-прусскую войну 1870–1871 годов, в ходе которых гражданское население на оккупированных территориях не обращалось в бегство, но, напротив, подчинялось военной администрации. В то же время оккупационные власти принимали самые решительные меры для подавления вооруженных групп при первом их появлении. Тотлебен особо упоминал сожжение немцами всех тех селений на занятом ими северо-востоке Франции, поблизости от которых небольшие отряды германских войск попадали в партизанские засады[888]. Тотлебен также отмечал, что поведение османских войск во время последней войны разительно отличалось от этих европейских прецедентов. Российский главнокомандующий указывал на расправы над болгарами, которые имели место как накануне войны, так и после отступления Гурко из Казанлыка, Нова-Загоры и Стара-Загоры в июле 1877 года. Тотлебен также порицал османского командующего Сулейман-пашу за приказ гражданскому населению покинуть территории, занимаемые российскими войсками после падения Плевны и сражения при Шипке-Шейново.

В то время как предшественник Тотлебена на посту главнокомандующего великий князь Николай Николаевич возлагал основную вину за бедствия румелийских мусульман на жаждавших мщения болгар, сам Тотлебен болгар не упоминал вовсе. Вместо этого он подчеркивал ответственность своего османского коллеги. В условиях зимы, настаивал Тотлебен, приказ Сулейман-паши об эвакуации делал неизбежной гибель многих детей и стариков. Паника, распространившаяся среди румелийских мусульман вследствие этого приказа, стала причиной хаоса, сопровождавшего отступление османских войск от Софии и Шипки к Филиппополю, Адрианополю и Константинополю, в ходе которого регулярные и нерегулярные османские войска передвигались посреди больших масс мирного населения. Тотлебен обвинял османские войска в стрельбе по приближающимся русским отрядам из‑за спин мирных жителей и их повозок. В этих условиях некоторое количество женщин и детей, погибших от ответного огня русских войск, по словам Тотлебена, «делались жертвами неизбежных последствий войны». Однако такие случаи были «совершенно ничтожны в сравнении с бедствиями, происшедшими от самого бегства, причем совершенно напрасно погибли десятки тысяч людей»[889].

Тотлебен отверг содержавшиеся в протоколах Родопской комиссии многочисленные заявления о случаях изнасилования российскими солдатами мусульманских женщин. Более того, он подчеркивал строгую дисциплину российских войск, а также сострадание, проявленное ими по отношению к беженцам и к многочисленным мусульманским и болгарским детям, брошенным у обочин дорог их родителями. Тотлебен также утверждал, что ужасающая картина русских зверств, нарисованная британским, османским и французским представителями в протоколах комиссии, не согласовывалась с массовым возвращением беженцев на занятые русскими войсками территории, которое началось летом 1878 года. Главнокомандующий находил странным, что мусульманские беженцы в Родопах, по заверениям комиссии, отказывались возвращаться в контролируемые российской армией области, в то время как мусульманские беженцы в Константинополе отчаянно пытались именно это и сделать[890]. Для умиротворения Родоп Тотлебен требовал скорейшего занятия территорий к югу от Арды регулярными османскими войсками, чтобы исключить в будущем любые контакты между повстанцами и русскими частями на правом берегу реки. Он также требовал удаления из Родопских гор «европейских авантюристов» и в особенности Синклера, предводителя так называемой «Народной армии Родоп»[891].

Родопское восстание заставило главнокомандующего обратить внимание на брожение среди мусульманского населения в других частях Балканского полуострова. Тотлебена особенно беспокоила Албанская лига, которая отказалась признавать утвержденные Берлинским конгрессом территориальные уступки Османской империи в пользу Черногории, Сербии и Болгарии. Главнокомандующий подозревал, что Порта тайно поощряла Албанскую лигу в отчаянной попытке предотвратить исполнение мирного договора. Поскольку отряды, сформированные лигой, по слухам, предназначались для помощи родопским повстанцам, Тотлебен был вынужден действовать твердо и решительно. Во время аудиенции с Абдул-Гамидом II он не только не согласился с результатами англо-османского расследования жестокостей, совершенных русской армией во время войны, но и обусловил вывод русских войск из Адрианополя содействием Порты в умиротворении Родоп[892].

В последний раз родопские повстанцы озаботили российские власти в конце сентября и в октябре 1878 года, в момент вывода русских войск с территорий, которые не вошли в состав автономной области Восточная Румелия, созданной по решению Берлинского конгресса. После ухода русских войск из селения Большой Дербент в Родопских горах банда, состоявшая из полутора тысяч османских дезертиров, мусульманских беженцев из Северной Болгарии и вооруженных жителей соседней деревни Демир-Ерен, начала грабить местных болгар и убила троих из них. Болгары пожаловались на это командиру русского отряда в соседнем городе Димотика, который отправил два десятка казаков для того, чтобы помочь им вернуть свое имущество и вызволить из плена захваченных родственников. Однако при приближении казаков жители Демир-Ерена открыли огонь и вынудили их отступить. Спустя две недели две роты Галицкого полка, отправленные в Демир-Ерен из Демотики, также встретили сопротивление, но смогли вытеснить башибузуков из селения. Подобные, хотя и меньшие по масштабу столкновения произошли в ряде других деревень[893].

По сообщению Тотлебена, османский губернатор Ферре Мозар-паша не только не исполнил приказ Порты умиротворить область, но и «еще более старался возбуждать фанатизм мусульман, собирая у них жалобы на христиан»[894]. В результате российский главнокомандующий сам был вынужден принять меры и направить войска в горы для изгнания башибузуков из деревень. Специально сформированный отряд казаков и линейных войск под командованием подполковника Бибикова очистил от них территории вдоль главного хребта Родопских гор. Однако в ходе этой операции казаки Бибикова сожгли девять деревень, чьи жители поддерживали повстанцев. Заботившийся о репутации русской армии Тотлебен сделал Бибикову выговор за такое самоуправство и строго запретил сжигать деревни[895].

Попытки британских дипломатов расследовать случаи жестокого обращения русских войск с мусульманским населением не ограничивались деятельностью Родопской комиссии. Наибольшую активность в этом отношении проявлял Генри Драммонд Вольф, британский представитель в созданной по решению Берлинского конгресса Международной комиссии по Восточной Румелии, которая с октября 1878 года заведовала гражданскими делами этой области, все еще занятой российскими войсками. По мнению Столыпина, который в это же время был назначен генерал-губернатором Восточной Румелии, Драммонд Вольф «изощря[лся] изысканием всяких фактов, говорящих в пользу притеснения турецкого населения страны» и делал официальные протесты. Однако мусульманские жители, которых британский представитель направлял к Столыпину для свидетельства о якобы имевшем место разрушении их жилищ и мечетей русскими солдатами, опровергали подобные заявления в присутствии российского генерал-губернатора. Даже если у них были жалобы на русские войска, они наверняка не решались высказать их русскому генералу. В результате Драммонд Вольфу пришлось принести Столыпину свои извинения[896].

Северо-восточная Болгария была еще одной областью, привлекавшей внимание российских властей. Вскоре после своего назначения в апреле 1878 года Тотлебен выразил Александру II свою озабоченность относительно территории кадрилатера, покрытого густым лесом и имевшего «сплошное турецкое население, которое в 1828 и 1829 годах прервало все наши сообщения в тылу армии»[897]. В условиях продолжающегося присутствия османских войск в Шумле и Варне и возможной войны с Великобританией Тотлебен находил несвоевременным вывод каких-либо войск из Болгарии. Напротив, он полагал необходимым готовиться к возможной высадке британцев в Варне и сообщал о «возбуждении в турецком населении» этого региона. Впоследствии, в ответ на опасения местных турецких жителей по поводу возможных нападений со стороны болгар вслед за грядущей передачей Шумлы и Варны под российский контроль, Тотлебен полагал необходимым «безотлагательно принять самые строгие меры для наказания виновных, не взирая на национальность»[898].

Хотя Сан-Стефанский мир предполагал передачу Шумлы и Варны под российский контроль, Порта затягивала этот процесс, по-видимому надеясь на некоторые уступки со стороны России. Османское правительство откладывало назначение специальных представителей, которые совместно с российскими комиссарами должны были осуществить передачу. В конце июня 1878 года, после открытия Берлинского конгресса Тотлебен сообщал, что вывод османских войск и военных запасов из Шумлы и Варны и вовсе прекратился. Вместо этого османские власти вернули некоторое количество черкесов и мусульманских беженцев обратно в крепости[899]. Даже после того, как Берлинский конгресс подтвердил положения Сан-Стефанского договора относительно Шумлы и Варны, османы тянули с передачей крепостей до октября.

Территории к югу от этих крепостей также привлекали внимание российских властей. К весне 1878 года многие мусульманские беженцы собрались на склонах восточной части Балкан, после чего 16 000 из них решили эмигрировать морем, а остальные попросили разрешения вернуться в родные места. Одновременно российское командование стало получать сообщения о росте числа шаек башибузуков в окрестностях Котела, а также в округах Карнобат, Месембрия, Айдос и Бургас. До тех пор, пока османы продолжали удерживать Шумлу и Варну, было необходимо предотвратить проникновение османских патрулей с этих территорий за демаркационную линию, поскольку такие разъезды могли способствовать формированию шаек башибузуков, которые иногда достигали численности в 1000 человек[900].

Такая активность продолжилась и после передачи Шумлы и Варны под российский контроль. Так, в декабре 1878 года Тотлебен писал о появлении мусульманских шаек в местности к северу от Айдоса, где они были поддержаны местным населением[901]. Последующие сообщения Столыпина упоминали лишь о сорока турецких жителях одной деревни, оказавших вооруженное сопротивление русским войскам, однако эта область продолжала быть предметом беспокойства для российских властей[902]. Спустя два месяца русский консул в Филиппополе А. И. Церетелев снова сообщал о вооруженном столкновении (échauffourée) между русскими войсками и мусульманскими жителями Айдоса. Церетелев ожидал, что Айдосский округ станет «очагом мусульманской агитации», поскольку эта местность представляла собой непрерывную цепь турецких деревень, простиравшуюся до Делиормана[903].

Несмотря на то что возмущение было быстро подавлено, настроения и замыслы мусульманского населения восточных областей Восточной Румелии и Болгарского княжества продолжали беспокоить российскую администрацию. Эта обеспокоенность заставляла императорского комиссара энергично протестовать против занятия бургасского порта османским гарнизоном. По мнению Дондукова-Корсакова, это спровоцировало бы численно преобладающее турецкое население Правод, Варны, Шумлы, Разграда и Осман-Пазара к «беспорядкам и актам мести» против местных христиан[904]. На том же основании Дондуков-Корсаков воспротивился просьбе Реуф-паши вступить на территорию Болгарии с 10 000 мусульманских эмигрантов. Императорский комиссар нашел, что этот запрос «входит в состав враждебного плана», и немедленно связал его с подозрительным поведением мусульманского населения восточной Болгарии[905].

В марте 1879 года русский вице-консул в Варне Ф. К. Лисевич сообщил со ссылкой на начальника округа Шумла о создании тайного мусульманского комитета со связями в османской столице. Согласно донесению Лисевича, целью комитета был захват укреплений Шумлы и горных перевалов на пути к Айдосу для провоцирования восстания в четырехугольнике бывших османских крепостей. Это дало бы османскому правительству «повод вмешаться в это дело с целью добиться или протектората над преобладающим в „четырехугольнике“ турецким элементом, или выиграть для него какие-либо особые права». Одновременно демобилизованные османские солдаты и бойцы ополчения, возвращавшиеся из Константинополя в родные места, якобы уверяли своих единоверцев, что «падишахское правительство вскоре будет введено в каре, подобно тому, как оно уже введено в Едирне и его вилаете и как это вскоре случится в Румелии»[906]. Поведение мусульманских жителей как будто бы подтверждало подозрения. Лисевич писал о подчеркнутом гостеприимстве, с которым жители-мусульмане встречали представителей администрации и жандармов, и в то же время отмечал их «неохоту заниматься полевыми работами», а также продажу ими своего скота[907].

Императорский комиссар находил крайне подозрительным «таинственный и пассивно-покорный вид», принятый турками после того, как Шумлу посетил британский журналист Фицджеральд и «другие английские агенты»[908]. Опасаясь провокаций в ходе предстоящего вывода русских войск, Дондуков-Корсаков направил специальных агентов с целью «проникнуть в тайные намерения мусульман и разследовать происки извне, могущие создать нам новые прискорбные осложнения»[909]. Согласно полученной им информации, заговорщики планировали «поднять всех мусульман Болгарии и возвратить ее под власть султана» сразу же после вывода русских войск. В случае если это окажется невозможным, они намеревались «предать все мечу и удалиться в Константинополь»[910]. Чтобы достичь этого результата, заговорщики рассчитывали на поддержку 7000 демобилизованных османских солдат, вернувшихся в родные места, а также на ружейные склады, оставленные в Шумле османскими войсками незадолго перед передачей крепости российским властям осенью 1878 года. Для того чтобы разрушить эти планы, Дондуков-Корсаков усилил местную полицию формированием сельских караулов, которые под руководством русских офицеров должны были научиться обращаться с 11 000 винтовок, переданных с российских оружейных складов. Кроме того, императорский комиссар рассчитывал на 2000 болгарских волонтеров, которые ранее обучились стрельбе в гимнастических обществах, созданных в Восточной Румелии (об этом см. ниже)[911].

Российские власти и миграция мусульманского и христианского населения

Управляя межконфессиональными и межэтническими отношениями в восточных Балканах, Дондуков-Корсаков должен был принимать во внимание обязательства, взятые российскими военными и гражданскими властями до него. Так, в своем официальном обращении к болгарскому населению по окончании войны главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в очередной раз заявил, что все жители имеют равные права на личную безопасность и полную защиту их собственности «без различия народности и вероисповедания». Прокламация особенным образом призывала население принимать «как братьев и сограждан» возвращавшихся на родные пепелища беженцев вне зависимости от их происхождения и вероисповедания[912]. После обнародования положений Берлинского трактата десятки тысяч мусульман запросили разрешения вернуться на занятые русскими войсками территории. В конце июля 1878 года Дондуков-Корсаков оценивал количество таких возвращенцев в 12 000 или 15 000 в одном Филиппопольском санджаке[913]. Две недели спустя он сообщал о 30 000 или 40 000 возвращенцев в Восточной Румелии помимо 47 000 прибывших в Адрианополь с намерением двигаться далее на запад и север[914].

Императорский комиссар попытался предотвратить возвращение мусульманских беженцев или хотя бы сократить их число. Для этого Дондуков-Корсаков посоветовал новосозданной комиссии по рассмотрению прав собственности беженцев максимально замедлить их возвращение на места изначального проживания. Для того чтобы отбить у них желание возвращаться, было объявлено, что только те, кто успел вернуться на территорию Болгарского княжества до 15 июня 1878 года, будут иметь право на половину урожая, собранного с их земель[915]. Однако российский посол в Константинополе Лобанов-Ростовский быстро осознал невозможность оправдать подобную политику перед дипломатическими представителями других европейских держав. Отказываясь принимать обратно мусульманских беженцев, временная российская администрация рисковала «признать себя неспособной к управлению краем (курсив в оригинале. – В. Т.)»[916].

Поэтому императорскому комиссару пришлось изменить свой подход и разрешить всем мусульманским жителям территорий, вошедших в состав Болгарского княжества и Восточной Румелии, вернуться к родным очагам. Исключение было сделано только для черкесов и тех, чьи прошлые преступления могли «привести к весьма прискорбным, но весьма понятным репрессалиям» со стороны христианского населения[917]. Специальные русско-османские комиссии, созданные в Варне и Константинополе, должны были наблюдать за процессом репатриации, проверять документы беженцев и подтверждать их право на возвращение. По предложению Тотлебена императорский комиссар запросил у губернаторов областей Болгарского княжества и Восточной Румелии список мусульман, совершивших жестокости против своих болгарских соседей, и переслал его Лобанову-Ростовскому, дабы Константинопольская комиссия могла препятствовать возвращению этих лиц[918].

Все репатрианты должны были сложить оружие. Исключение делалось только для жителей Шумлы и Варны, но и те не имели право на ношение оружия. Для обустройства мусульманских беженцев Дондуков-Корсаков распорядился выделить половину урожая, уже собранного с их полей в их отсутствие болгарскими арендаторами. В тех случаях, когда покинутые мусульманами селения не могли вместить и их самих, и временно занявших их жилища болгарских беженцев, Дондуков-Корсаков предложил размещать первых в шалашах и землянках или же направлять их на земли, занимавшиеся до войны черкесами[919]. Императорский комиссар явно не желал, чтобы репатриация мусульман каким-либо образом ущемляла болгарское население.

Дондуков-Корсаков полагал несправедливым выдворять болгар, занявших жилища беженцев-мусульман, поскольку их собственные жилища в долине Тунджи были разорены в ходе войны[920]. По этой же причине он находил «совершенно несправедлив[ым] и немыслим[ым]» использовать доходы Болгарского княжества для помощи туркам, «истребивши[м] селения болгарские и совершивши[м] все те насилия и зверства, которые, перед началом войны, возбудили такое участие Европы»[921]. Вместо этого императорский комиссар надеялся покрыть расходы по репатриации из суммы военной контрибуции, которую Порта должна была выплатить по условиям мирного договора[922]. В то же время он напрочь отверг османское участие в распределении компенсации за ущерб, причиненный войной в Болгарском княжестве, и предложил ограничить это участие только Восточной Румелией[923].

Дондуков-Корсаков рассматривал возвращение беженцев как попытку «усилить мусульманский элемент» в Восточной Румелии, пользуясь новой организацией этой области, определенной Берлинским конгрессом[924]. Императорский комиссар отмечал, что первоначально не было ясно даже, «принадлежат ли [беженцы] к той местности, в которой желают водвориться»[925]. Продолжающееся Родопское восстание только усугубило его склонность рассматривать возвращающихся мусульман в качестве «беспокойного и опасного элемента». Дондуков-Корсаков отмечал, что повстанцы вряд ли собирались вторгаться на территории, занятые русскими войсками, однако «присутствие их на границах наших фанатически возбуждает массы турок, возвращающихся в Румелию»[926]. Военный министр Милютин по крайней мере отчасти разделял эту точку зрения и писал о необходимости «подавить и прекратить» то, что он сам называл «мусульманской агитацией под видом народного движения», которое было «искусственно возбуждаемо самою Портою и ея европейскими друзьями». Как считал Милютин, ответ России на этот вызов мог заключаться в перенесении вывода войск на более поздний срок[927].

Как и следовало ожидать, попытки русских властей ограничить возвращение мусульманских беженцев вызвали возмущение османов и англичан. Османский представитель при Болгарском народном собрании в Тырново Петрев-паша протестовал против крайне сложной процедуры для подтверждения прав собственности мусульманских репатриантов в Восточной Румелии и Болгарском княжестве[928]. Британский посол в Петербурге Дафферин осудил «последовательное намерение христианских жителей некоторых округов Восточной Румелии изгнать своих мусульманских сограждан из своих жилищ»[929]. В ответ на подобные же протесты нового османского губернатора Адрианополя Рустем-паши, генерал-губернатор Восточной Румелии Столыпин заметил, что исход мусульман из Восточной Румелиии на восток был не более противоестественным, чем исход христианского населения Адрианопольского вилайета на запад[930].

Временная российская администрация действительно столкнулась с наплывом христианских эмигрантов с тех территорий сан-стефанской Болгарии, которые по решению Берлинского конгресса оставались под османским контролем. В июле 1878 года императорский комиссар утверждал, что мусульманское «преследование» христианских жителей Македонии имело целью вытеснить их в северную Болгарию. Это изменило бы этнический состав населения в самой Македонии, где до тех пор преобладал болгарский элемент, в пользу греков и албанцев, что было очевидно выгодно последним[931]. Подавление начавшегося было македонского восстания османскими войсками заставило Дондукова-Корсакова ожидать «массовой эмиграции» христиан из Македонии в Софийскую область[932]. Действительно, в декабре 1878 года, после поражения чет, вступивших в Македонию с занятой российскими войсками территории (см. ниже), около 25 000 болгар переселились оттуда в Софийскую область[933].

Начало вывода русских войск из южной Фракии в сентябре 1878 года спровоцировало эмиграцию местных жителей-христиан в Восточную Румелию[934]. Как писал Тотлебен, переселение это было вызвано угрозами со стороны новоназначенных на этих территориях османских властей, а также несколькими случаями убийств жителей-христиан, слухи о которых были раздуты фракийскими греками, которые стремились посеять панику среди своих болгарских соседей и тем самым вынудить их продать принадлежащие им земли за бесценок[935]. Для успокоения местных болгар Тотлебен даже на время остановил вывод войск. Однако уверения османских властей и предупреждение, что решивших эмигрировать ждет та же судьба, что и мусульманских беженцев, оказались бесполезны, и исход фракийских болгар продолжился[936]. К началу октября в Восточную Румелию прибыли 8000 эмигрантов, а спустя два месяца число таких переселенцев в Филиппольском и Сливненском санджаках достигло соответственно 30 000 и 20 000[937].

Главнокомандующий находил бесчеловечным насильно оставлять фракийских болгар под османским правлением, однако опасался, что вывод русских войск из Восточной Румелии вызовет подобный же исход румелийских болгар[938]. Хотя его первоначальная оценка возможного количества фракийских эмигрантов оказалась завышенной[939], к марту 1879 года число христианских переселенцев с территорий, оказавшихся по решению Берлинского конгресса за пределами Болгарского княжества и Восточной Румелии, составило 60 000 человек[940]. Наплыв эмигрантов усугубил экономическое положение областей, разоренных войной и обремененных подводной повинностью в пользу русской армии. Русский вице-консул в Бургасе Н. Г. Гартвиг писал про «массы турецких и болгарских беженцев» в Карнобате, Семенгли и окрестностях Ямболя и сообщал, что в первом из перечисленных городов голодные крестьяне «осаждают даже госпитали Красного Креста, прося хлеба»[941].

Как и в случае с Македонией, Дондуков-Корсаков изначально выступал против переселения фракийских христиан в Восточную Румелию, желая сохранить болгарское население Фракии[942]. Однако вскоре императорский комиссар поменял свое мнение под воздействием петиций, поданных болгарскими и греческими сельскими жителями Фракии, в которых они просили разрешения следовать за русскими войсками, дабы «избавиться от кровавой расправы турок и произвола властей»[943]. Дондуков-Корсаков писал, что «преследования, убийства и грабежи» христиан Восточной Фракии начались, как только русские войска начали отступать из этой области. Императорский комиссар опасался, что, в случае если жалобы фракийских эмигрантов останутся без внимания, «возможно ожидать вполне естественного мщения» с их стороны турецким жителям Восточной Румелии и Болгарского княжества.

Дондуков-Корсаков рассматривал наплыв христианских переселенцев как предлог для того, чтобы замедлить или даже остановить вовсе возвращение мусульманских беженцев. «Не будет ли удобным, – вопрошал он, – в настоящее время всецело приостановить возвращение на родину турецких эмигрантов и произвести обмен земель, оставленных христианами Адрианопольского санджака, на земли, находящиеся в Румелии и принадлежащие турецким деревням, жители которых не вернулись?»[944] Заручившись согласием военного министра на эту меру[945], Дондуков-Корсаков предложил, чтобы османское правительство остановило возвращение своих подданных в Сливненский и Филиппопольский санджаки, поскольку «все свободные места и хлебные запасы с турецких полей могли быть необходимы для вновь прибывающих беженцев христиан»[946]. Действительно, с этой целью в Адрианополе, Филиппополе и Сливно создали специальные комиссии, в распоряжение которых были предоставлены денежные и земельные фонды.

По мере того как переселение христиан набирало обороты, российские власти прилагали все усилия для замедления этого процесса, который ложился тяжелым бременем на ресурсы Восточной Румелии[947]. Так, Столыпин призвал население Адрианопольского санджака оставаться покорным османским властям и не покидать своих жилищ, в то время как русский военный губернатор Адрианополя П. М. Молоствов дал указание окружным начальникам ограничивать переселение христианских жителей[948]. К декабрю 1878 года некоторые христианские переселенцы, прибывшие было в Восточную Румелию, начали возвращаться в Адрианопольский санджак, хотя рапорт командира 7‑й кавалерийской дивизии генерал-адъютанта К. Н. Манзея заставил Столыпина ожидать нового притока христианских переселенцев в ближайшем будущем[949].

Будучи противником переселения христиан, Столыпин тщательно взвешивал этнополитические и социально-экономические последствия этого процесса. Генерал-губернатор не воспринимал всерьез опасения фракийских христиан относительно того, что мусульмане перебьют их после окончательного оставления русскими войсками Адрианопольского санджака (которое произошло в феврале 1879 года, после подписания окончательного русско-османского мирного договора). «Мы не видели такой резни в округах, уже оставленных нашими войсками, и мы, к сожалению, должны признаться, что десяток убийств будет ничто в сравнении с сотнями переселенцев, которые неминуемо погибнут в течение зимы, при тяжелой обстановке из‑за переселения сюда». Кроме того, привлечение тысяч голодных и оставивших свои жилища людей вряд ли способствовало бы сохранению порядка в самой Восточной Румелии после вывода русских войск и из этой области. Наконец, приток фракийских христиан усугубил бы споры вокруг бывших турецких селений, недавно занятых болгарами. Эти споры, по мнению Столыпина, были и так неизбежны по возвращении турецких беженцев[950].

Дондуков-Корсаков в целом был согласен со Столыпиным, однако советовал не препятствовать силой притоку христианских переселенцев в Румелию. В декабре 1878 года императорский комиссар писал о том, что их число не будет столь велико, как ожидалось осенью, и отверг озабоченность Столыпина относительно споров вокруг земельной собственности после возвращения мусульманских беженцев в Восточную Румелию. По мнению Дондукова-Корсакова, их возвращение было «едва ли возможно, как потому, что среди турок господствует, так сказать, повальное стремление в Малую Азию, так и потому еще, что Порта старается поощрить всеми мерами это переселение»[951]. Однако Столыпин продолжал посылать тревожные сигналы о накале страстей среди болгар ввиду предстоящего возвращения под власть Порты. Генерал-губернатор находил нападения болгар на мусульман в Родопах столь же вероятными, как и нападения мусульман на болгар в Айдосе и Айраболе[952]. Под влиянием донесений Столыпина и сам императорский комиссар в феврале 1879 года ожидал «серьезны[х] столкновени[й] между эмигрантами и мусульманским населением Румелии», находя их причину в решениях Берлинского конгресса[953].

Несмотря на то что российские власти парировали обвинения англичан и османов в несправедливом обращении с мусульманами в ходе обмена населением между Фракией и Восточной Румелией, их отношение к христианским переселенцам оставалось противоречивым. Так, русский вице-консул в Бургасе Гартвиг в частных беседах с местными болгарами признавал, что их соплеменники, заполонившие округ, способствовали укреплению болгарского элемента в пику довольно многочисленным здесь грекам и туркам. В то же время Гартвиг отмечал, что болгары, «покидая богатейшие местности, отошедшие туркам по Берлинскому договору, тем самым отказываются от надежды когда-либо снова ими завладеть»[954]. Слова Гартвига отражали дилемму, с которой столкнулись российские власти после того, как провозгласили своей целью усиление болгарского элемента на территориях, которые вошли в состав Болгарского княжества по Сан-Стефанскому миру, однако остались за его пределами в соответствии с решениями Берлинского конгресса.

При всей своей озабоченности отношениями мусульманского и христианского населения в Восточной Румелии временная российская администрация не упускала из виду и межэтнические отношения среди христиан. С самого начала целью российских властей было укрепление болгарского, а не греческого элемента в этом регионе. Еще до окончания Берлинского конгресса губернатор Сливно И. С. Иванов утверждал, что международная комиссия по Восточной Румелии сделает все возможное, чтобы ослабить местное славянское население, и призывал Дондукова-Корсакова воспрепятствовать этим замыслам посредством назначения болгар на должности окружных начальников, открытия сельских и муниципальных школ и создания национального банка для помощи пострадавшим болгарам. Иванов также советовал императорскому комиссару предотвращать переселение болгар из южной Болгарии и Македонии в княжество, поскольку «этим выселением совершенно будет ослаблен болгарский элемент в этих местах, которые в таком случае сделаются потерянными для болгар»[955].

Дондуков-Корсаков, по-видимому, нашел последний аргумент Иванова особенно убедительным, о чем свидетельствует его позиция по вопросу о переселении болгар из Джумайского округа. Во время войны Джумая была занята русскими войсками, однако должна была вернуться под османский контроль по решению Берлинского конгресса. Узнав об этом, жители Джумаи направили делегацию к губернатору Софии П. В. Алабину, которая заявила об их намерении отправить свои семьи на территорию Болгарского княжества, а затем поднять антиосманское восстание, как только русские войска покинут округ[956]. Несмотря на заверения Алабина, что европейские державы не допустят произвола османов, «Джумайских жителей невозможно [было] убедить, что в самый день выхода русских войск из округа их не постигнет кровавая расправа со стороны башибузуков, группирующихся около их границ, за их сочувствие русским и за все бедствия, перенесенные местным турецким населением»[957]. Губернатор Софии запрашивал у Дондукова-Корсакова, как поступить ввиду того, что «более зажиточные джумайцы или более осторожные» уже покидают округ. Принимая во внимание ослабление болгарского элемента, который вызовет такая эмиграция, Дондуков-Корсаков приказал Алабину обращаться с болгарами Джумаи «снисходительно», однако настаивал на необходимости предотвратить их массовое переселение в княжество[958].

Стремясь сохранить болгарский элемент на территориях, которые не вошли в состав Болгарии, российское Министерство иностранных дел предписывало новоназначенному консулу в Филиппополе А. Н. Церетелеву противодействовать всем попыткам отдалить Восточную Румелию от княжества. Министерство ожидало, что греки будут стремиться заручиться поддержкой местных мусульман для преобладания над болгарами. Церетелев должен был предотвратить порабощение болгар греками и в то же время способствовать примирению двух враждующих христианских народов[959]. Эта общая цель российской политики определяла и подход российской администрации по отношению к 20 000 греческих переселенцев из Фракии. Дондуков-Корсаков нашел предложение Столыпина поселить их не в Восточной Румелии, а в Болгарском княжестве «вполне правильным», поскольку было важно «не увеличивать греческого элемента в тех местностях, где греки стараются взять перевес над другими национальностями»[960]. Соответственно, императорский комиссар приказал водворить греческих эмигрантов из Демотики в Видинской губернии далеко к северу от греко-болгарской этнографической границы.

Служба мусульман в земском войске и создание гимнастических обществ в Восточной Румелии

Одной из главных задач императорского комиссара, определенных в инструкциях, было создание болгарского земского войска[961]. Важной вехой этого процесса были «Временные правила для образования земского войска Болгарского княжества», которые вводили принцип всеобщей воинской обязанности. Утвержденные Тотлебеном 19 июня 1878 года, «Правила» первоначально не распространялись на Варненский санджак, где число христиан уступало числу мусульман, а также на Софийскую и Видинскую губернии ввиду незавершенности демаркации болгарско-сербской границы. Принимая во внимание накал страстей между различными народностями Балканского полуострова, было решено ограничить обязательную воинскую службу только болгарским населением[962]. В то же время приказ о призыве гласил, что добровольцы всех национальностей и вероисповеданий принимаются на воинскую службу при условии предоставления ими письменных свидетельств о благонадежности от своих общин[963].

После того как Берлинский конгресс вернул Восточную Румелию под номинальную власть Порты, Милютин призвал Дондукова-Корсакова направить усилия на создание полицейской службы и жандармерии как к северу, так и к югу от Балкан. По мнению военного министра, только при условии создания «хорошей полиции и жандармерии» можно было надеяться, что, «несмотря на всю уродливость искалеченного в Берлине ребенка, он может остаться в живых, и со временем окрепнуть, развиться»[964]. В течение нескольких месяцев после завершения работы конгресса вооруженные силы Восточной Румелии оставались частью земского войска Болгарского княжества, были укомплектованы почти исключительно русскими офицерами и находились под командованием императорского комиссара. Прибытие в Филиппополь членов международной комиссии по Восточной Румелии в октябре 1878 года побудило российские власти обособить восточнорумелийское земское войско и заменить российских офицеров болгарами из числа служивших в русской армии и в болгарском ополчении[965]. При этом императорский комиссар стремился ограничить доступ в восточнорумелийское земское войско со стороны иностранцев, особенно из числа австрийских поляков или сербов[966].

Создание земского войска и жандармерии как в Болгарском княжестве, так и в Восточной Румелии поднимало вопрос о призыве представителей этнических и религиозных меньшинств. В соответствии с инструкциями Милютина Дондуков-Корсаков приказал начать призыв варненских греков до конца 1878 года и планировал начать призыв мусульман в следующем году[967]. Несмотря на то что греки Варны подчинились приказу о призыве, большого энтузиазма они не проявляли. Греки продолжали смотреть на болгар свысока и сожалели о завершении османского господства, сохранение которого позволяло им мечтать о воссоздании Великой Греции[968]. Со своей стороны, мусульмане северо-восточной части Болгарии заявляли, что предпочтут эмиграцию службе в болгарском войске, и вместо этого предложили выплачивать особый налог, подобный османскому беделю.

По мнению Дондукова-Корсакова, эмиграция мусульман избавила бы этот регион от «враждебного элемента» и позволила бы разместить большее число христианских беженцев[969]. Императорский комиссар находил, что желание мусульман эмигрировать «вполне естественно», поскольку «Коран и история, а также несостоятельность разных гатти-гумаюнов» свидетельствовали о «невозможности совместной жизни христианского и мусульманского элементов, как только оба эти элементы будут уравнены в правах». «Нужно знать ислам, – заявлял Дондуков-Корсаков, – чтобы понять то, чего, повидимому, не постигли в Берлине: мусульманин, который подчинился и признает христианина равным себе, не будет больше мусульманином»[970]. В то же время императорский комиссар отмечал, что одновременная эмиграция турок и приток болгар могли «подать повод к самым прискорбным столкновениям», особенно ввиду того, что мусульманскому населению Варненского санджака было позволено сохранить свое оружие. В этих условиях Дондуков-Корсаков полагал военный налог разумной альтернативой, хотя и признавал, что его введение будет трудно совместить с отменой Александром II беделя для христиан[971]. В конце концов Дондуков-Корсаков предложил объявить годичную отсрочку призыва для мусульман, по истечении которой последние должны были либо подчиниться воинской повинности, либо эмигрировать. Императорский комиссар ожидал, что большинство мусульман предпочтет второй вариант, что освободит место для поселения болгарских иммигрантов из Адрианопольского санджака[972].

Тот же самый вопрос о службе мусульман в земском войске стоял и перед российской администрацией в Восточной Румелии. В декабре 1878 года Милютин приказал Дондукову-Корсакову разработать новые правила формирования земского войска Восточной Румелии (отличные от тех, что были приняты для Болгарского княжества), «так чтобы вошли в состав ея соответственные части греческаго и турецкаго населения провинции»[973]. Императорский комиссар попытался задержать обособление восточнорумелийской милиции на том основании, что такая мера может усугубить брожение среди местного населения и вызвать беспорядки. Он также находил призыв мусульман на военную службу более уместным в Болгарском княжестве, чем в Восточной Румелии[974]. Генерал-губернатор Восточной Румелии Столыпин также полагал, что решение «[п]ривлечь сейчас же в милицию мусульман, с тем, чтобы они… вернулись в свои селения, обученные стрельбе и военной выправке, может иметь крайне вредные последствия»[975].

Тем не менее и Дондуков-Корсаков, и Столыпин в конце концов должны были подчиниться политике, проводимой военным министром и главнокомандующим. В январе 1879 года Тотлебен писал Милютину о необходимости «принять… ту окончательную организацию Румелийской милиции, которую она должна иметь и по передаче ея турецкаму правительству; а для сего с предстоящим набором следует принять в милицию кроме болгар и другия народности Восточной Румелии, а именно греков и мусульман». Даже если это приведет к столкновениям между турками и болгарами, рассуждал Тотлебен, будет лучше, если эти столкновения произойдут до вывода русских войск[976]. Тотлебен также отмечал, что офицеры, переведенные из земского войска Болгарского княжества в состав восточнорумелийской милиции, будут способствовать сохранению связи между обоими формированиями. Наконец, призыв греков и мусульман на воинскую службу в количестве, пропорциональном удельному весу этих групп в общем населении области, не дал бы европейской комиссии по Восточной Румелии оснований для вмешательства в формирование милиции после вывода русских войск[977].

Решения Берлинского конгресса вызвали тревогу у восточнорумелийских болгар, которые обратились к Дондукову-Корсакову с петициями[978]. В ответ императорский комиссар уверял болгар, что новая организация Восточной Румелии в любом случае будет лучше той, что существовала до войны, и в то же время предупреждал, что их сопротивление вызовет репрессии. Однако болгары соглашались подчиняться лишь до тех пор, пока русские войска оставались в области[979]. Они не могли представить себе христианскую милицию под командованием мусульманских офицеров и боялись, что будущий османский генерал-губернатор будет назначен из числа греков или армян, которые до войны помогали османам угнетать болгар[980].

Настроения румелийских болгар заставили Тотлебена опасаться, что вывод русских войск из автономной области повлечет за собой массовый исход местного болгарского населения в Болгарское княжество, подобно тому, как вывод войск из Фракии сопровождался эмиграцией фракийских болгар в саму Восточную Румелию. Дабы предотвратить такое развитие событий, главнокомандующий предложил уверить болгар в их безопасности посредством создания гимнастических обществ и ружейных магазинов. Тотлебен обосновывал такую меру слабостью румелийской милиции, которая не смогла бы противостоять османским войскам без поддержки местного населения. Для демонстрации эффективности предлагаемой меры главнокомандующий приводил пример Албании, где Призренская лига воспротивилась территориальным уступкам в пользу Черногории, Сербии и Болгарии, которые предписал Берлинский конгресс, и даже отказалась подчиняться османскому правительству. «Главная сила албанцев, – рассуждал Тотлебен, – состоит в поголовном вооружении всего народа, умении стрельбы и развивавшемся при этом воинственном духе»[981].

По мнению главнокомандующего, создание гимнастических обществ и ружейных магазинов соответствовало новому настроению болгар. Он отмечал, что в конце 1878 года болгары были уже не теми, что в 1877 году, когда многие из них были не уверены в благоприятном исходе войны и боялись повторения жестокой судьбы своих соплеменников, пострадавших в Казанлыке, Ени-Загре и Ески-Загре после отступления авангарда Гурко. Прожив десять месяцев при русской администрации, они научились ценить свою недавно обретенную свободу, объединились и стали все чаще просить русских командиров обучить их стрельбе[982]. Поскольку русская армия как раз перевооружалась винтовками Бердана, Тотлебен предложил поместить старые винтовки Крынка в специальные магазины в Филиппополе, Казанлыке, Ески-Загре, Ямболе и других городах. Командиры отрядов румелийской милиции должны были обучать болгар стрельбе, с тем, однако, чтобы винтовки выдавались на руки гражданскому населению только в том случае, если нападения со стороны мусульман сделают самооборону необходимой[983].

Для обоснования своего предложения Тотлебен указывал на то, что османские власти также вооружали мусульманское население в местностях, остававшихся за пределами российской зоны оккупации[984]. Такая политика со стороны Порты не ограничивалась ни Родопскими горами, которые так никогда по-настоящему и не были заняты русскими войсками, ни Фракией, которую они оставили осенью 1878 года в соответствии с решениями Берлинского конгресса. Перед тем как передать Шумлу и Варну под российский контроль, османские коменданты этих крепостей выдали значительное количество огнестрельного оружия мусульманским жителям Делиормана. Во время своего пребывания в Филиппополе Тотлебен не преминул указать на это британскому члену международной комиссии по Восточной Румелии Генри Драммонд Вольфу, когда тот поднял вопрос о ружейных магазинах и гимнастических обществах в Восточной Румелии[985].

Дондуков-Корсаков разделял точку зрения Тотлебена и также полагал необходимым вооружить болгар Восточной Румелии ввиду грядущего возвращения этой области под номинальный контроль Порты. Уже в июне 1878 года императорский комиссар счел нужным вооружить болгарское население южной части Восточной Румелии на тот случай, если мусульманским беженцам будет позволено вернуться в родные места с оружием[986]. Он также разрешил каждому подразделению румелийской милиции иметь до 200 сверхштатных винтовок, которые в случае необходимости могли быть розданы местным жителям[987]. И предложение Тотлебена о создании ружейных магазинов, и предварительные меры, принятые для этого, были утверждены Александром II, который увидел в них «существенное средство, могущее остановить переселение христиан из Восточной Румелии, когда настанет время очищения ее нашими войсками»[988].

Несмотря на поддержку со стороны царя, политика Тотлебена и Дондукова-Корсакова вызывала сомнения у некоторых представителей русской администрации, и прежде всего у генерал-губернатора Восточной Румелии Столыпина. Последний полагал, что раздача оружия будет воспринята болгарским населением как негласное поощрение оказывать сопротивление новому порядку вещей после вывода русских войск. Столыпин советовал отказаться от идеи создания ружейных магазинов и обучения болгар стрельбе для того, чтобы «остудить, пока это еще возможно, их воинственный жар»[989]. В ответ императорский комиссар возражал, что, даже если за выводом русских войск последует резня, «во всяком случае ее будет меньше, когда турки будут знать, что болгары имеют оружие»[990]. Тотлебен поддержал Дондукова-Корсакова и указал на ту роль, которую сыграло наличие оружия у населения в ходе Кавказской войны и Польского восстания. В результате для умиротворения Кавказа потребовалась двухсоттысячная армия, а для подавления польских инсургентов были задействованы гвардейские части, поскольку войск на западных окраинах оказалось недостаточно. В то же время обучение стрельбе и раздача оружия позволили бы, по мнению Тотлебена, «из угнетенных болгар сделать народ воинственный, к чему при возбуждении их, в особенности возбуждении национального чувства, представляется в настоящее время наивыгоднейший момент»[991].

Столыпин вскоре согласился с Дондуковым-Корсаковым и Тотлебеном. В январе 1879 года он сообщал русскому послу в Константинополе Лобанову-Ростовскому, что регулярные османские войска и башибузуки заняли несколько округов Восточной Румелии и что османские власти вооружают мусульманское население в местностях, расположенных вдоль границ автономной области. Эти меры произвели «сильное брожение умов в местном населении – как турецком, так и болгарском» и вынудили Столыпина раздать последним оружие[992]. Для защиты селений христиан от возможных атак со стороны мусульман были созданы военные караулы[993]. Русским войскам и болгарской милиции было приказано обучать местных жителей стрельбе и тем самым готовить к воинской службе[994]. Гимнастические общества, созданные с этой целью, оказались столь популярны, что Столыпин счел необходимым разместить винтовки в особых складах и выдавать только в случае реальной опасности[995]. Совокупная численность местной милиции и членов гимнастических обществ Восточной Румелии достигала 60 000[996].

Политика русской администрации по вооружению болгарского населения Восточной Румелии, разумеется, подвергалась критике. Генри Драммонд Вольф высказал свою озабоченность уже в декабре 1878 года[997]. Вскоре он сообщал о создании гимнастических обществ и о том, что русская администрация якобы намеревается послать «подобные формирования (bands of this description)» в Родопы. Его протесты были подхвачены британским послом в Петербурге Фредериком Дафферином, который утверждал, что гимнастические общества несовместимы с конституцией Восточной Румелии, которую вскоре предстояло разработать международной комиссии. Дафферин предупреждал российское Министерство иностранных дел, что мусульманское население области наверняка усмотрит в таких обществах враждебных им партизан, а не законных защитников мира и порядка[998]. Министр иностранных дел Гирс не нашел ничего противозаконного в существовании гимнастических обществ, однако приказал Лобанову-Ростовскому проконтролировать, чтобы члены этих обществ не вступали в Родопы[999].

Разрешив формирование гимнастических обществ и сельских караулов в Восточной Румелии, российские власти рассматривали эту меру как принципиально оборонительную, которая «отнюдь не должна быть почитаема вооружением населения в видах будущего, негласно будто бы поощряемого русским правительством, вооруженного восстания»[1000]. В то же время они понимали, что данные меры могли побудить болгарских националистов попытаться вооруженным путем пересмотреть решения Берлинского конгресса, и потому делали все возможное, дабы предотвратить такой сценарий, и убеждали болгар смириться с существующим положением дел[1001]. Однако усилия российской администрации сдержать горячие болгарские головы не всегда достигали успеха хотя бы потому, что сами российские представители глубоко сожалели об «уродливости искалеченного в Берлине ребенка»[1002].

Эта противоречивость отношения царских военных и чиновников к болгарскому национализму создала определенные осложнения в Македонии. Вскоре после заключения прелиминарного Сан-Стефанского мирного договора в Македонию были назначены губернатор и 70 офицеров с целью создания временной администрации в этой области. Она должна была опираться на русский кавалерийский корпус и местные четы. Однако эти планы были вскоре нарушены Берлинским конгрессом, который оставил Македонию в составе Османской империи. Хотя Дондуков-Корсаков не мог изменить решения конгресса, он закрывал глаза на деятельность македонских «комитетов единства» в Болгарском княжестве (созданных братьями Диамандовыми в Видине и Тырново), в состав которых вошли многие выходцы из Македонии, служившие в болгарском ополчении во время войны. В начале октября 1878 года два отряда партизан (всего 1500 человек) под предводительством отставного казацкого есаула Адама Калмыкова и польского эмигранта Луи Войткевича перешли границу Македонии[1003]. После нескольких успешных операций они были рассеяны регулярными османскими войсками в ноябре 1878 года, хотя отдельные стычки продолжились до 1881 года[1004]. Действия партизан побудили Порту вручить Лобанову-Ростовскому официальную ноту, после чего Александр II сделал выговор Дондукову-Корсакову за то, что тот пребывал в неведении относительно деятельности македонских комитетов или же предпочел не обращать на них внимания[1005].

Защищаясь от этой критики, Дондуков-Корсаков указывал на отсутствие четкой политики русской администрации по данному вопросу с самого начала, то есть еще до его назначения императорским комиссаром[1006]. Нереализованное намерение создать в Македонии русскую администрацию возбудило македонских христиан, в то время как решение Берлинского конгресса оставить Македонию в составе Османской империи вызвало сильные протесты с их стороны. Ситуация осложнялась разбоями башибузуков, которые в июле 1878 года сожгли 30 деревень вдоль демаркационной линии, установленной в Берлине[1007]. Подстегнутый монаршим выговором, Дондуков-Корсаков приказал главам уездных администраций на границе с Македонией препятствовать формированию вооруженных банд, намеревавшихся вступить в эту область[1008]. Одновременно губернаторы областей Болгарского княжества и Восточной Румелии должны были собрать информацию о численности, организации и целях «комитетов единства», которые поддерживали инсургентов, и препятствовать их деятельности, а также деятельности любых других обществ, носивших политический характер[1009].

Переписка между Дондуковым-Корсаковым, Тотлебеном и Столыпиным по вопросу восточнорумелийской милиции и создания ружейных магазинов свидетельствует о значительном изменении политических настроений русских военных. Озабоченность возможными революционными последствиями мобилизации балканских христиан, проявлявшаяся в переписке Николая I с его командующими во время Дунайской кампании Крымской войны, встречается и в период Восточного кризиса. Хотя Дондуков-Корсаков многое сделал для вооружения восточнорумелийских болгар, он тем не менее находил «печальн[ым] видеть», что «такое монархическое правительство, как Россия» должно закрывать глаза на «секретные фонды, революционные комитеты и готовые анархические бомбы» для того, чтобы обеспечить за болгарским народом «средства к вторичному завоеванию свободы, которую мы не сумели ему обеспечить»[1010]. Тем не менее обеспокоенность по поводу безопасности болгарского населения в итоге возобладала над другими соображениями после того, как Восточный кризис и война 1877–1878 годов выявили разрушительный потенциал межконфессионального и межнационального насилия. Эта обеспокоенность отражала как идеалистические панславистские настроения, так и более прагматический интерес к сохранению русского влияния среди болгар после того, как Берлинский конгресс разбил сан-стефанские надежды.

***

Главная миссия Дондукова-Корсакова, а именно наблюдение за разработкой и принятием органического устава Болгарского княжества, была выполнена в феврале 1879 года, после того как Учредительное собрание в Тырново этот устав приняло. В нем гарантировалась свобода вероисповедания для неправославных христиан и представителей других конфессий, «но с тем, чтобы исполнение обрядов не нарушало существующих законов»[1011]. Устав также провозглашал, что «никто не может по причине своих религиозных убеждений уклоняться от исполнения действующих и обязательных для всех законов»[1012]. Духовные дела представителей религиозных меньшинств находились в ведении их духовных властей, которые должны были действовать «в пределах имеющих быть изданными на сей предмет законов, под высшим надзором надлежащего министра»[1013]. Окончательное определение межконфессиональных отношений было тем самым оставлено на усмотрение болгарского правительства, однако общая тональность документа не предполагала широкой автономии для мусульман[1014].

Антимусульманский настрой устава отражал среди прочего политику российской администрации и личные убеждения императорского комиссара. Будучи назначенным на свой пост вскоре после заключения Сан-Стефанского мира, Дондуков-Корсаков столкнулся с рядом проблем в ходе управления межконфессиональными отношениями. Наиболее острой из них было Родопское восстание, вспыхнувшее в конце зимы и весной 1878 года. Солдаты регулярных и нерегулярных османских частей, бежавшие в Родопы после разгрома и рассеяния армии Сулейман-паши под Филиппополем, а также мусульманские беженцы послужили катализаторами восстания местного мусульманского населения. После первых неудачных попыток умиротворить повстанцев или подавить их силой российские власти избрали другую стратегию: изолировать Родопы и снять с себя всякую ответственность за происходящее там ввиду того, что данный регион так и не был по-настоящему занят русскими войсками. И хотя кризис был в конце концов разрешен, императорский комиссар до самого окончания своей миссии продолжал опасаться возможности нового мусульманского восстания.

Другим вызовом стало возвращение мусульманских беженцев после окончания войны и особенно после решений Берлинского конгресса. Дондуков-Корсаков предпочел бы, чтобы беженцы не возвращались вовсе, однако был вынужден принимать во внимание положения Берлинского трактата и давление, которое оказывали на Россию другие великие державы. Поэтому императорский комиссар попытался, насколько это было возможно, сократить число возвращающихся, усложняя правовые процедуры, посредством которых они могли подтвердить свои права на собственность, захваченную христианами во время войны. Дондуков-Корсаков также стремился предотвратить возвращение тех мусульман, которых находил особенно опасными, и прежде всего черкесов.

Такая политика отражала убеждение императорского комиссара (достаточно распространенное среди российских представителей), что мусульмане не уживутся в Болгарском княжестве после того, как болгарское большинство вступит в свои политические права. Политика российских властей в конечном счете отражала их представление о том, что восточные Балканы были изначально христианским регионом и что османское завоевание представляло собой историческую несправедливость, которую могла бы исправить эмиграция мусульман в Азию. По этой же причине Дондуков-Корсаков был изначально против эмиграции христианского населения Македонии и Фракии в Восточную Румелию и Болгарское княжество, поскольку такая эмиграция ослабила бы православный элемент в этих областях и сделала бы их более мусульманскими.

Решения Берлинского конгресса, сильно урезавшие территорию сан-стефанской Болгарии и предписавшие превращение Восточной Румелии в автономную область Османской империи, заставили российских представителей опасаться турецких расправ над местными христианами. Чтобы обезопасить местное болгарское население, российские власти создали восточнорумелийскую милицию, а также гимнастические общества и ружейные магазины. Это означало фактическое вооружение гражданского населения – мера, которую российское командование в прошлом находило слишком революционной даже в военное время. На решение вооружить восточнорумелийских болгар повлиял не только пример албанской Призренской лиги, но и опыт российской борьбы с северокавказскими и польскими инсургентами в конце 1850‑х и начале 1860‑х годов. Российские власти исходили из того, что османское правительство постарается избежать трудностей борьбы с вооруженным населением, которые этот российский опыт продемонстрировал. Порта действительно поступила мудро, решив не посылать свои войска в Восточную Румелию после того, как русские войска покинули эту область в мае 1879 года, а спустя шесть лет и вовсе согласилась с инкорпорацией Восточной Румелии в состав Болгарского княжества.

В своей политике в отношении Родопского восстания, миграции мусульманского и христианского населения, а также в вопросе создания милиции и гимнастических обществ в Восточной Румелии российские оккупационные власти по-прежнему исходили из различия между разными группами мусульманского населения Балкан. К башибузукам и черкесам они относились с гораздо большей враждебностью, чем к помакам или мусульманскому населению Филиппополя или Адрианополя, и меры, принятые в отношении этих категорий, отличались соответственно. В то же время общий антиисламский настрой в 1878–1879 годах также очевиден, особенно если сравнить высказывания российских представителей в этот период с обходительной риторикой их предшественников полувековой давности.

Это отличие отражало уже упомянутое выше ужесточение отношения к исламу и мусульманам, которое пришло на смену толерантному подходу Екатерины Великой и ее ближайших наследников. Данная перемена составляла российский вариант общеевропейского процесса привязки ислама к расе (racialization) во второй половине XIX века, проанализированного Джемилем Айдином[1015]. Столь различные идеологические группы, как британские либералы и русские панслависты, внесли свой вклад в этот процесс на ранних этапах Восточного кризиса, однако последующая схватка империй сыграла не менее значимую роль. Изменчивость военной фортуны в ходе русско-турецкой войны способствовала поляризации балканского населения и его разделению на «мусульман» и «болгар». После войны тот же эффект имели как стремление британцев и османов воспользоваться Родопским восстанием, так и усилия российских оккупационных властей подавить это восстание и усилить «болгарский элемент».

Переписка российских оккупационных властей в 1878–1879 годах отражала новую тенденцию рассматривать исторически и культурно отличные группы балканского мусульманского населения как объединенные единой повесткой сопротивления новому политическому порядку, который Россия стремилась претворить в жизнь. Увязывая Родопское восстание, действия албанской Призренской лиги и петиции возвращающихся мусульманских беженцев с предполагаемой заговорщической деятельностью в Варне и Шумле, русские военные способствовали возникновению представления об исламском мире как отличном от христианства и Европы и противостоящем им. В то же время когда европейские и исламские интеллектуалы формулировали различные варианты теории «столкновения цивилизаций», российские военные, подобно своим британским и другим европейским коллегам, начинали рассматривать исламский мир в качестве некоего образования со своей внутренней логикой и в качестве потенциальной военной величины, которую было необходимо сдерживать и контролировать, дабы не позволить соперникам – представителям великих держав мобилизовать ее против себя. В этом смысле политика российских оккупационных властей в восточных Балканах в 1878–1879 годах свидетельствовала о возникновении нового измерения соперничества великих держав, которое сохранится на протяжении XX столетия.

Заключение

В одной из наиболее решительных попыток подорвать расхожие представления об истории Балкан в XIX веке американский демограф и историк Джастин Маккарти представил балканских мусульман в качестве жертв столетних этнических чисток, осуществлявшихся национально-освободительными движениями христианских народов при поддержке великих держав. По утверждению Маккарти, Россия сыграла центральную роль в этом процессе, особенно во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, в ходе которой она якобы стремилась «изгнать турецкую расу» или даже «уничтожить ее»[1016]. Читателю этой книги должно уже было стать очевидно, что у русского командования не было таких замыслов ни в 1877–1878 годах, ни когда-либо до этого. Хотя русские военные довольно рано подхватили сравнение Османской империи с «военным лагерем» на европейской земле и связанную с ним идею изгнания османов в Азию, эта идея так и не стала практической целью для российских командующих или оккупационных властей.

Нечто наиболее близкое к «окончательному решению» проблемы балканских мусульман можно усмотреть у Р. А. Фадеева в его записке о болгарском ополчении, составленной в октябре 1876 года. Напомню, что в ней Фадеев назвал балканских мусульман «камнем преткновения» Восточного вопроса и, соответственно, главной целью русских и болгарских сил в предстоящей войне. Как было продемонстрировано выше, создание болгарского ополчения по предложению Фадеева безусловно способствовало приданию русско-османскому конфликту характера «народной войны», что в свою очередь увеличило количество жертв среди мусульманского и христианского населения восточных Балкан. В то же время Фадеев не принимал непосредственного участия в разработке плана военных действий, который, как было показано, отражал стремление его авторов сократить до минимума контакты между русской армией и основной массой мусульманского населения в данном регионе. Желание вытеснить мусульман из восточных Балкан встречается и в переписке императорского комиссара в Болгарии А. М. Дондукова-Корсакова по вопросу о возвращении мусульманских беженцев в 1878 году. Однако ни российский главнокомандующий, ни Министерство иностранных дел, по сути, не поддержали императорского комиссара в попытках сократить число возвращающихся мусульман, и его «успехи» в этом смысле безусловно не стоит преувеличивать.

Несмотря на гибель и вынужденное перемещение сотен тысяч восточнобалканских мусульман, ни война 1877–1878 годов, ни политика российских оккупационных властей после ее завершения принципиально не изменили многоконфессиональный и полиэтнический характер населения этого региона. Мусульмане составляли значительное меньшинство населения Румелии до войны и остались значительным, хотя и несколько сократившимся по численности меньшинством местного населения спустя 10 лет, когда в автономном Болгарском княжестве была проведена первая всеобщая перепись населения. Территории, к которым после 1878 года была сведена «Турция в Европе», также сохраняли свой этнически и конфессионально смешанный характер на протяжении десятилетий. Так, например, радикальное упрощение этнического и конфессионального ландшафта Восточной Фракии произошло только после Балканских войн и Первой мировой войны. Тогда же был осуществлен и широкомасштабный «обмен населением» между Турцией и Грецией. Главная роль Русско-турецкой войны 1877–1878 годов в этнической и религиозной гомогенизации Юго-Восточной Европы заключалась в консолидации нескольких уже существовавших национальных государств (Румынии, Сербии, Черногории) и формировании нового (Болгарии). Всех их будет преследовать призрак этнического национализма со зловещими последствиями для меньшинств, однако это произойдет десятилетия спустя.

В то же время русско-турецкие войны и российская оккупация восточных Балкан оказали большое воздействие на этноконфессиональную ситуацию в этом регионе. В своей оценке данного воздействия я стремился избегать крайностей восхваления или очернения, которые характеризуют значительную часть исторической литературы о военных интервенциях царской и Советской России в Восточной Европе. С одной стороны, уже невозможно серьезно воспринимать рассуждения об «освободительной роли» России в отношении славянского и православного населения Юго-Восточной Европы, которые были присущи советской историографии. С другой стороны, необходимо столь же критически относиться к попыткам свести роль русской или советской армии к отвратительным военным преступлениям, как это делают некоторые восточноевропейские историки в последние десятилетия. Вопрос о том, был ли русский или советский солдат освободителем от османского или нацистского ига или же угнетателем, мародером и насильником, несет на себе неизгладимый отпечаток пропаганды времен холодной войны и современных геополитических коллизий. Не многим менее политизированы и попытки сравнить русскую армию с ее историческими соперниками: все образы русских, турецких, французских или немецких «зверств», порожденные противоборствующими пропагандистскими машинами, очень сильны, и все они вводят в заблуждение.

Не веря в возможность объективно сравнить поведение русских, османских или европейских солдат, я ограничился исследованием места балканского населения в русской военной мысли, стратегическом планировании и оккупационной политике. Это исследование позволяет заключить, что решения, принятые царскими стратегами и командующими в ходе русско-турецких войн 1828–1829, 1853–1854 и 1877–1878 годов, отражали переосмысление роли «народа» в современной войне. Эти решения оказали важное воздействие на конечный исход балканских кризисов 1820‑х и 1870‑х годов, которые в свою очередь наложили глубокий отпечаток на отношения христианского и мусульманского населения данного региона. Как было показано, воздействие это было неоднозначным. И в 1828–1830, и в 1877–1879 годах одни аспекты русской военной стратегии и оккупационной политики усугубили напряженность в межконфессиональных отношениях, в то время как другие способствовали снятию этого напряжения или, по крайней мере, свидетельствовали о желании добиться такого эффекта.

Так, например, в конце 1820‑х годов решение действовать на нижнем Дунае и в четырехугольнике османских крепостей привело к уже привычной депопуляции Добруджи и способствовало активизации мусульманских партизан в Делиорманском лесу. Это безусловно придало кампании 1828 года характер войны против мусульманского населения, несмотря на то что российское командование такой войны явно не желало. В то же время напряженность в межконфессиональных отношениях во время кампании 1828 года была бы наверняка еще выше, если бы Николай I поддался соблазну создать волонтерские отряды из местных христианских жителей. Когда же спустя год царь, наконец, уступил просьбам Дибича вооружить болгар, эта мера не способствовала межконфессиональному миру на занятых русской армией территориях. Однако это обстоятельство в свою очередь компенсировалось стремлением Дибича учесть негативный опыт прошлогодней кампании и его обходительным обращением с мусульманским населением после перехода русской армии через Балканы.

В целом Русско-турецкая война 1828–1829 годов имела довольно ограниченное воздействие на межконфессиональные и межэтнические отношения в восточной части Балкан, в особенности если сравнивать ее с той, что произошла спустя полвека. В качестве объяснения этого отличия можно, конечно, отметить, что националистические страсти среди славянского населения Европейской Турции еще не были столь сильны, как во время Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов. Однако не менее значимую роль сыграл и сознательно сдержанный подход царя и его командующих, вполне соответствовавший консервативной политике первых десятилетий после разгрома Наполеона. Эпоха Реставрации характеризовалась попытками европейских монархов заново утвердить свою власть, поколебленную Французской революцией и провозглашенным ею принципом народного суверенитета. Сходным образом конфликт 1828–1829 годов представлял собой возвращение к принципам войны Старого режима, поскольку царь и его командующие стремились минимизировать вовлеченность местного населения и избежать «народной войны», призрак которой впервые замаячил в период Французской революции и правления Наполеона.

Однако подобно тому, как Реставрация в конце концов не сумела вернуть Европу в период до 1789 года, попытка минимизировать вовлеченность балканского населения в русско-османский конфликт оказалась кратковременной. Изменения, последовавшие в середине XIX столетия, свидетельствовали о неумолимом возрастании роли населения в современной войне. Одним из этих изменений было развитие статистики населения. Период между Греческой войной за независимость 1820‑х годов и Восточным кризисом 1870‑х годов характеризовался возрастающим интересом русских офицеров к конфессиональному и этническому составу населения Европейской Турции, о чем свидетельствуют все более подробные статистические описания потенциального театра военных действий, составленные ими. Авторы этих обзоров уделяли все больше внимания моральным качествам и политическим настроениям различных групп местного населения в попытке определить их отношение к русской армии в случае войны.

В результате выбор операционной линии в процессе планирования кампаний стал определяться среди прочего этноконфессиональным составом той или иной территории. Переписка между Николаем I и его командующими накануне Дунайской кампании 1854 года в контексте Крымской войны представляет собой первую иллюстрацию этой тенденции. Желая компенсировать относительную слабость русской армии на Дунае в условиях формирования антирусской коалиции, царь рассматривал идею мобилизации православных единоверцев и с этой целью раздумывал над возможностью переправы через Дунай выше по течению для того, чтобы вступить на территории, более плотно населенные болгарами. В этом смысле план царя отличался от привычного сценария осадной войны на нижнем Дунае, который характеризовал предыдущие русско-турецкие войны. Спустя 20 лет план боевых действий, составленный Н. Н. Обручевым, основывался на тех же соображениях, но в отличие от замысла 1854 года он был реализован.

О растущей роли населения в мышлении русских военных XIX столетия свидетельствовало и изменение их отношения к партизанскому действию и к связанному с ним феномену «народной войны». Как было отмечено, царские офицеры посленаполеоновской эпохи были в целом критически настроены к идее вовлечения населения в боевые действия. Однако Наполеоновские войны выявили несомненный потенциал партизанщины, особенно в таком регионе, как Европейская Турция. Следуя примеру Д. В. Давыдова в войне 1812 года, И. П. Липранди вначале организовал отряд балканских партизан во время кампании 1829 года, а затем соотнес опыт командования этим отрядом с примерами партизанского действия в Наполеоновскую эпоху.

Если для Липранди партизанское действие было прежде всего способом предотвратить активное сопротивление со стороны мусульманского населения восточных Балкан, то некоторые представители следующего поколения русских офицеров усмотрели в нем уже способ мобилизации православных единоверцев против Османской империи в контексте Восточного кризиса 1870‑х годов. Тем самым И. К. Кишельский, Р. А. Фадеев и Н. Г. Столетов фактически выступили сторонниками «народной войны», которая до тех пор представлялась российскому командованию слишком опасной и революционной. На практике изменение отношения русских военных к понятию «народная война» привело к созданию болгарского ополчения в 1877 году и его последующему включению в состав передового отряда Гурко с уже описанными выше последствиями. Стоит также отметить, что идея создания ополчения, реализованная в 1877–1878 годах, впервые обсуждалась Николаем I, И. Ф. Паскевичем и М. Д. Горчаковым уже во время Дунайской кампании 1853–1854 годов. Таким образом, самый консервативный из русских царей и его командующие предвосхитили радикальных панславистов Кишельского, Фадеева и Столетова по крайней мере на стадии проектов.

Формирование болгарского ополчения в 1877 году, так же как и создание отрядов волонтеров во время предыдущих русско-турецких войн, сопровождались политикой разоружения мусульманских жителей. Посредством этой меры русское командование стремилось удалить одно из оснований османского господства на Балканах, которое заключалось в лишении местного христианского населения права носить оружие и закреплении этого права за мусульманами. Христианским волонтерам порой передавались те самые ружья, которые изымались у мусульман. Такая политика имела целью обезопасить православных единоверцев от атак башибузуков, однако на практике она приводила к тому, что сами мусульмане становились жертвами нападок со стороны своих соседей-христиан, осмелевших по мере приближения русских войск. Разумеется, российским военным властям никогда не удавалось полностью разоружить мусульман, равно как и вооружить всех христиан – да они к этому и не стремились. Тем не менее политика разоружения одних и вооружения других приводила к нападениям христианских волонтеров на мусульман и хищению их собственности, что, в частности, имело место во время кампании 1829 года.

Такие инциденты наверняка еще больше убеждали русских военных, что вооружение христианского населения было слишком радикальной мерой. Даже в 1878–1879 годах генерал-губернатор Восточной Румелии А. О. Столыпин высказывал сомнения относительно разумности создания гимнастических обществ и ружейных складов с целью обезопасить местное болгарское население от возможных османских расправ после вывода русских войск и передачи области под власть Порты. Опасения возможной гражданской войны в Восточной Румелии не подтвердились, хотя создание гимнастических обществ несомненно способствовало мобилизации восточнорумелийских болгар и объединению этой автономной области с Болгарским княжеством в 1885 году. В целом же можно заключить, что создание отрядов христианских волонтеров и вооружение жителей-христиан оружием, изъятым у их мусульманских соседей, способствовали межконфессиональному насилию в тех случаях, когда присутствие русских войск придавало христианам уверенности.

Наряду с политикой разоружения одних и вооружения других конфессиональных и этнических групп населения управление миграционными потоками составляло еще один аспект политики населения на востоке Балкан в ходе русско-турецких войн. Перемещение больших масс населения практиковалось еще в период османского завоевания Балканского полуострова и продолжилось в период войн османов с Габсбургами в XVI и XVII столетиях. В русско-турецких войнах XVIII – начала XIX века стороны стремились угнать или переселить местных жителей с театра военных действий для того, чтобы лишить противника возможности пополнять запасы продовольствия и фуража. В то же время обе империи поощряли перемещение в свои пределы тех групп населения, которые опасались преследований от противной стороны. В то время как османы в XVIII столетии принимали в свои владения русских старообрядцев и украинских казаков, российские главнокомандующие приглашали и тех и других вернуться. Кроме того, в 1811–1812 и 1829–1830 годах российские власти организовали переселение на российскую территорию тех болгар, которые оказали поддержку русским войскам во время войны и могли опасаться мести османов после заключения мира и ухода русских войск.

Эти обмены населением между двумя империями приобрели особенно значительный масштаб после Крымской войны. С одной стороны, в этот период произошло возвращение в Российскую империю большей части украинских казаков, которые бежали на нижний Дунай в конце XVIII столетия. В то время как христианское население восточных Балкан стало благодаря этому чуть менее разнородным, мусульманское население данного региона стало более полиэтничным благодаря притоку мусульман-иммигрантов из Российской империи, прежде всего крымских татар и горцев Северного Кавказа. Трудности интеграции этих иммигрантов, в особенности черкесов, совпали с растущим возбуждением болгарского населения, которое подталкивали к антиосманским восстаниям болгарские националисты-революционеры. Эти восстания и их жестокое подавление иррегулярными османскими войсками, которые включали и недавних выходцев из Российской империи, делали этноконфессиональную обстановку в восточных Балканах особенно напряженной, что в свою очередь помогает объяснить масштаб вынужденных перемещений местного населения после того, как русские войска перешли Дунай в июне 1877 года.

В результате в 1878–1879 годах российская администрация в Болгарии и Восточной Румелии столкнулась с принципиально новой ситуацией в том, что касается миграционных потоков. Больше всего ее заботило восстание мусульманского населения в Родопских горах, которое явилось прямым следствием массового бегства мусульман из мест боевых действий. Помимо этого, российские власти должны были определить статус мусульманского населения в рамках болгарского национального государства, становлению которого они способствовали, а также решить проблему возвращения мусульманских беженцев. Как было показано, императорский комиссар А. М. Дондуков-Корсаков полагал ислам несовместимым с болгарским национальным государством в принципе и стремился сократить, насколько это было возможно, число беженцев-мусульман, возвращавшихся после войны в пределы Болгарского княжества и Восточной Румелии. Не будучи вправе полностью воспрепятствовать этому процессу, он тем не менее настоял на исключении черкесов из числа возвращенцев, рассматривая их в качестве потенциальной угрозы христианскому населению.

Наконец, российским оккупационным властям предстояло определить свою политику в отношении иммиграции христиан с тех территорий сан-стефанской Болгарии, которые по решению Берлинского конгресса должны были остаться за пределами Болгарского княжества. Здесь их озабоченность безопасностью единоверцев, обязанных остаться под властью Порты после вывода русских войск, уравновешивалась желанием сохранить болгарское большинство в Восточной Румелии и Македонии с прицелом на последующую интеграцию этих территорий в состав Болгарии. В результате румелийских болгар всячески отговаривали от эмиграции в княжество, а их безопасность должны были обеспечить гимнастические общества и ружейные склады. Эта политика действительно способствовала включению Восточной Румелии в состав Болгарского княжества спустя шесть лет после вывода русских войск.

Управление процессами переселения и возвращения беженцев, разоружение одних и вооружение других групп населения, а также стратегические решения, принимавшиеся российскими командующими и их советниками с учетом этноконфессионального ландшафта театра военных действий, составляли три главных аспекта воздействия русской армии на население восточных Балкан в контексте русско-турецких войн XIX века. Все они свидетельствуют о растущей озабоченности военных этноконфессиональным составом и политическими настроениями населения. Все более значимую роль населения в военном планировании и самих боевых действиях можно рассматривать в качестве проявления процесса «демократизации» войны в смысле превращения народа – «демоса» – в важнейший фактор военного конфликта на протяжении «долгого XIX столетия». И подобно тому, как утверждение принципа народного суверенитета могло приводить к политическим столкновениям между теми, кто составлял нацию, и различными категориями, в нее не входившими, «народная война» была потенциально опасной для разных конфессиональных и этнических групп, которых стремились мобилизовать или нейтрализовать противоборствующие армии. В этом смысле страдания балканских мусульман и христиан в 1877–1878 годах, сколь бы огромными они ни были, являлись лишь предзнаменованием еще больших страданий, которые принесет дальнейшая «демократизация» войны в XX столетии.

Список литературы

Архивные документы

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА)

Ф. ВУА (Военно-ученый архив)

Ф. 430 Болгария (коллекция)

Ф. 439 Сербия (коллекция)

Ф. 450 Турция (коллекция)

Российский государственный исторический архив (РГИА)

Ф. 673 И. П. Липранди

Ф. 797 Канцелярия обер-прокурора Синода

Ф. 932 A. M. Дондуков-Корсаков

Ф. 1015 С. Н. Палаузов

Ф. 1561 Н. П. Игнатьев

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ)

Ф. 169 Милютины

Ф. 327 Черкасские

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ)

Ф. 14 Бумаги Аксакова

Опубликованные источники

Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский и гражданское управление в Болгарии, 1877–1878 // Русская старина. 1895. № 2. С. 1–34; № 3. С. 1–27; № 4. С. 43–54; № 5. С. 1–36; № 8. С. 41–69; № 9. С. 53–104; № 10. С. 1–32; № 11. С. 47–67; № 12. С. 1–50; 1896. № 1. С. 55–78; № 2. С. 285–313; № 3. С. 449–470; № 5. С. 225–226; № 7. С. 45–81; № 8. С. 231–254.

Бенкендорф А. Х. Император Николай Первый в 1828–29 гг. // Русская старина. 1896. № 6. С. 471–510.

Беренс А. И. Кабилия в 1857 году // Военный сборник. 1858. № 5. С. 121–172.

Берс А. А. Воспоминания о походе в Турцию 1877–1878 гг. СПб.: И. В. Леонтьев, 1913.

Верещагин В. В. Скобелев. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. в воспоминаниях В. В. Верещагина. М.: Дар, 2007.

Веригин А. И. Военно-топографическое описание дороги: от гор. Тырнова через м. Габрова, г. Казанлык и Эски-Саару в Адрианополь. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Веригин А. И. Военно-топографическое описание дорог: от гор. Туртукая, через г. Карнобат, Факи, Киркилисси, Люлебургас, Чорлу и Силиврию до мес. Кучук-Чекмедже. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 1–16 / Ред. А. Л. Нарочницкий. М.: Политиздат; Международные отношения, 1960–1995.

Военно-статистический сборник на 1868 год. Т. 2 / Ред. Н. Н. Обручев. СПб.: Военная типография, 1868.

Военно-статистическое обозрение государств и земель, прилежащих к Российской империи. Княжество Молдавия. СПб.: Генеральный штаб, 1855.

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. 1–17. СПб.: Генеральный штаб, 1848–1858.

Военно-топографическое описание береговой дороги Черного моря от крепости Тульчи через Бабадаг, Мандалию, Варну, Бургас, Мидию в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822.

Военно-топографическое описание дороги из города Галаца через Правади в Люле-Бургаз, лежащий по дороге из Адрианополя в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822.

Военно-топографическое описание дороги из Журжи и Рущука через Шумлу в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1821.

Вронченко М. П. Обозрение Малой Азии в нынешнем ее состоянии. Т. 1–2. СПб.: Край, 1839–1840.

Всеподданейшая записка князя Варшавского о турецких делах. 24 марта 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 681–684.

Всеподданейшая записка князя Паскевича. 11 сентября 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 689–697.

Всеподданейшая записка князя Паскевича. 24 сентября 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 698–702.

Вуич И. В. Малая война. СПб.: Пратц, 1850.

Газенкампф М. А. Мой дневник, 1877–78. СПб.: В. Березовский, 1908.

Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / Ред. С. Н. Голубов и Ф. Е. Кузнецов. М.: Госполитиздат, 1945.

Граббе П. Х. Записная книжка. М.: Волчанинов, 1888.

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия // Сочинения Давыдова / Ред. А. Смирдин. СПб.: Крашенинников, 1848.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурно-политические отношения славянского мира к романо-германскому. СПб.: Пантелеевы, 1888.

Двадцать пять лет в лейб-гвардии егерском полку (из записок старого егеря) // Военный сборник. 1877. № 2. С. 365–410.

Две записки императора Николая относительно морской экспедиции против Варны и Бургаса // Русская старина. 1876. № 8. С. 677–680.

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний о русско-турецкой войне 1877–78 гг. СПб.: Стасюлевич, 1881.

Дюгамель А. О. Автобиография. М.: Университетская типография, 1885.

Дюгамель А. О. Автобиография А. О. Дюгамеля // Русская старина. 1885. № 2. С. 179–217; № 4. С. 489–525; № 5. С. 82–126; № 6. С. 222–256; № 7. С. 371–427; № 10. С. 161–224.

Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей из Рущука через Осман-Базар, Старареку и Сливно в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей от Систова через Тырново, Казан, Карнобат, Факи, дер. Гектепе, Визу и Сарай в Буюк-Дере. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дорог: от Шумлы до Праводы, через Айдос в Бургас и от Бургаса до Факи. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Дюгамель А. О. Краткое извлечение об Адрианополе и других городах, лежащих на военном пути в Константинополь // Казанский вестник. 1829. № 5–6. С. 117–134.

Дюгамель А. О. Статистическая таблица северной Румелии // Славянское возрождение: Сборник статей и материалов / Ред. С. А. Никитин. М.: Наука, 1966. C. 186–203.

Зотов П. Д. Война 1877 г. // Русская старина. 1886. № 1. С. 213–240; № 2. С. 425–450.

Игнатьев Н. П. Взгляд на постепенное изменение в образе действий русских войск против турок. СПб.: Веймар, 1852.

История Молдавии. Документы и материалы / Ред. К. П. Крыжановская и Е. М. Руссев. Кишинев: Академия наук МССР, 1957.

Кисов С. И. Из боевой походной жизни / Перевод с болгарского М. Горюнина. София: Придворная печатня братьев Прошек, 1903.

Костенко Л. Ф. Путешествие в Северную Африку. СПб.: А. Траншель, 1876.

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда в 1828–29 годах // Военный сборник. 1875. № 2. С. 5–53; № 3. С. 5–53.

Куропаткин А. Н. Алжирия. СПб.: В. А. Полетика, 1877.

Куропаткин А. Н. Очерки Алжирии (статья первая). Верблюжий обоз // Военный сборник. 1875. № 2. С. 273–297.

Лаврентьев А. В. Очерки вооруженных сил европейских государств. Турция // Военный сборник. 1862. № 2. С. 283–327.

Лаврентьев А. В. По Нижнему Дунаю // Военный сборник. 1878. № 10. С. 207–231.

Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией, 1806–1812 гг. // Русская старина. 1907. № 5. С. 432–448; № 6. С. 577–615; № 7. С. 69–100; № 8. С. 311–329; № 9. С. 563–583; № 10. С. 153–163; № 11. С. 427–437; 1908. № 2. С. 477–489; № 3. С. 711–726; № 4. С. 225–240; № 6. С. 661–696; № 7. С. 159–209; № 8. С. 401–428; № 9. С. 661–672; № 10. С. 267–288; № 11. С. 511–529; 1909. № 6. С. 535–590; № 7. С. 163–206; № 8. С. 379–396; № 9. С. 411–431; 1910. № 7. С. 167–182; № 8. С. 341–361; № 9. С. 527–546; № 10. С. 211–230; 1911. № 7. С. 121–146.

Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1868. № 1. С. 1–139.

Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 1. С. 1–60.

Липранди И. П. Важность иметь положительные сведения о происходящем на правом береге Дуная и о тайных кознях в княжествах; с указанием на единственные средства к достижению того в полном объеме высшей тайной заграничной полиции // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 53–80.

Липранди И. П. Взаимное действие пехоты, конницы и артиллерии у турок. СПб.: Военная типография, 1854.

Липранди И. П. Взгляд на настоящий театр военных действий на Дунае и на содействие, которое можем встретить в Болгарии // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 1–11.

Липранди И. П. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Придунайские княжества // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1876. № 4. С. 1–14.

Липранди И. П. Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии, от образования оных до половины 1831 года // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1861. № 4. С. 125–156.

Липранди И. П. Настоящее состояние турецкой армии и предполагаемая высадка союзных войск // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 32–52.

Липранди И. П. Некоторые замечания по поводу двух сочинений, вышедших под заглавием «Малая война». СПб.: Министерство внутренних дел, 1851.

Липранди И. П. Обозрение пространства, служившего театром войны России с Турциею с 1806 по 1812 г. СПб.: Генеральный штаб, 1854.

Липранди И. П. Общие сведения о Европейской Турции // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1876. № 4. С. 16–44.

Липранди И. П. Осады турецких крепостей. СПб.: Военная типография, 1855.

Липранди И. П. Отрывок из книги: «Некоторые замечания по поводу двух сочинений, вышедших под заглавием „Малая война“» // Особенности войн с турками. СПб.: Фомин, 1877. С. 7–42.

Липранди И. П. Охранительные меры турецких лагерей, извещательные партии и т. п. СПб.: Военная типография, 1854.

Липранди И. П. Пути в Болгарии. Замечания на этапы, госпитали и транспорт // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 27–31.

Липранди И. П. Средства, которые может найти наша армия в Болгарии при соблюдении местных условий // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 12–26.

Макшеев А. И. Географические, этнографические и статистические материалы о Туркестанском крае // Записки Русского географического общества. 1871. № 2. С. 1–60.

Макшеев А. И. Описание Аральского моря // Записки Русского географического общества. 1851. № 5. С. 30–61.

Макшеев А. И. Очерк современного состояния Алжирии // Вестник Русского географического общества. 1860. № 3. С. 13–50.

Материалы для изучения Болгарии. № 1–5. Бухарест: Стара Планина, 1877.

М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 1–5 / Ред. Л. Г. Бескровный. М.: Воениздат, 1950–1955.

Милютин Д. А. Дневник Д. А. Милютина, 1873–1875 / Ред. П. А. Зайончковский. Т. 1–4. М.: Государственная библиотека СССР, отдел рукописей, 1947–1950.

Милютин Д. А. Критическое исследование значения военной географии и военной статистики // Военный журнал. 1846. № 1. С. 124–193.

Милютин Д. А. Описания военных действий 1839 года в Северном Дагестане. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1850.

Милютин Д. А. Первые опыты военной статистики. Т. 1–2. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1847–1848.

Михайловский-Данилевский А. И. Записки А. И. Михайловского-Данилевского. 1812 год // Исторический вестник. 1890. № 10. С. 130–169.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание турецкой войны с 1806 по 1812 год. Т. 3 Полного собрания сочинений. Т. 1–7. СПб.: Штаб отдельного корпуса внутренней стражи, 1849–1850.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание финляндской войны на суше и на море, 1808–1809. СПб.: Штаб отдельного корпуса внутренней стражи, 1841.

Муравьев А. Н. Что видел, чувствовал и слышал // России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев / Ред. С. С. Волк и С. Б. Михайлов. М.: Современник, 1988. С. 268–300.

Мысли князя Варшавского о пользе учреждения христианских ополчений из сербов, болгар и обитателей дунайских княжеств // Русская старина. 1876. № 8. С. 684–687.

Немирович-Данченко В. И. Год войны (Дневник русскаго корреспондента). Т. 1–2. СПб.: Новое время, 1878.

Немирович-Данченко В. И. После войны. Очерки и впечатления русскаго корреспондента в освобожденной Болгарии. СПб.: Е. П. Кезрибаджи, 1880.

Новый план кампании, начертанный собственноручно Николаем Павловичем // Русская старина. 1876. № 10. С. 358–361.

Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение и земское войско. К истории гражданского управления и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. СПб.: Художественная печать, 1904.

Освобождение Болгарии от турецкого ига / Ред. С. А. Никитин, В. Д. Конобеев, А. К. Брумов и Н. Т. Тодоров. Т. 1–3. М.: Наука, 1961–1967.

Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Т. 1–6 / Ред. М. А. Домонтович. СПб.: Военно-ученая комиссия при Главном штабе, 1899–1906.

Отрывок из походных записок 1828 года // Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений. 1847. Ч. 66. № 261. С. 3–52.

Паренсов П. Д. Из прошлаго. Воспоминания. Ч. 4. СПб.: Березовский, 1908.

П. А. Румянцев. Документы. Т. 1–3 / Ред. П. К. Фортунатов. М.: Воениздат, 1953–1959.

Паскевич И. Ф. Мысли о плане военных действий. 29 декабря 1853 г. // Русская старина. 1876. № 1. С. 181–191.

Погодин М. И. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны, 1853–1856. М.: В. М. Фриш, 1874.

Предположения императора Николая относительно морской экспедиции в Босфор и Царьград // Русская старина. 1876. № 8. С. 675–676.

Предположения императора Николая Павловича о военных действиях против турок на 1854 год. Ноябрь 1853 // Русская старина. 1876. № 8. С. 705–708.

Предположения императора Николая Павловича относительно военных действий на случай разрыва с Турцией. Май 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 687–688.

Предположения князя М. Д. Горчакова о военных действиях в Европейской Турции. 21 ноября 1853 года // Русская старина. 1876. № 9. С. 150–161.

Приказ генерала Лидерса при переходе через Дунай. 11 марта 1854 года // Русская старина. 1876. № 12. С. 826.

Пушкин А. Н. Взгляд на военное искусство древних до изобретения огнестрельного оружия // Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. № 24. C. 57–85, 169–201.

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 9. С. 74–90; № 10. С. 173–191; № 11. С. 264–274.

Пушкин А. Н. Записки о военном укреплении для употребления полевых офицеров. Ч. 1–2. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1827.

Пушкин А. Н. Краткие извлечения об образовании войск в Европе и об успехах огнестрельного искусства. СПб.: Типография императорского воспитательного дома, 1824.

Пушкин А. Н. О влиянии военных наук на образ войны в Европе // Соревнователь просвещения и благотворения. 1825. № 30. С. 225–298.

Рачинский А. В. Походные письма ополченца из Южной Бессарабии (1855–1856 гг.). М.: Август Семен, 1858.

Русское управление в Болгарии. Т. 1–3 / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Художественная печать, 1906–1907.

Рынкевич Е. Е. Записки о Болгарском ополчении // Военный сборник. 1902. № 4. С. 55–96.

Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации в Болгарии в 1877–78–79 гг. Т. 1–6 / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Художественная печать, 1903–1906.

Сборник материалов по русско-турецкой войне на Балканском полуострове. Т. 1–98. СПб.: Военная типография, 1898–1911.

Соболев Л. Н. Народонаселение Болгарии // Материалы для изучения Болгарии. № 3. Бухарест: Стара Планина, 1877. С. 1–13.

Тридцатилетие деятельности Одесского Болгарского настоятельства (1854–84) / Ред. Н. С. Барсов. Одесса: Типография Штаба округа, 1895.

Тучков П. А. Военно-топографическое описание дорог: от Эски-Стамбула через Османпазар, Казан, Сливно, Ямболь до Адрианополя, и от онаго в Киркилисси, в Факи и в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

Тучков С. А. Записки С. А. Тучкова // Русский вестник. 1906. № 8. С. 347–383.

Тютчев Ф. И. Папство и римский вопрос с русской точки зрения // Русский архив. 1886. № 5. С. 33–51.

Тютчев Ф. И. Россия и революция // Русский архив. 1873. № 5. С. 895–932.

Ушаков Н. И. Записки очевидца о войне против Турции и Западных держав // Девятнадцатый век. Исторический сборник / Ред. П. И. Бартенев. Т. 2. М.: Гречов и Ко., 1872. С. 1–242.

Фадеев Р. А. Письма с Кавказа // Государственный порядок: Россия и Кавказ. М.: Институт русской цивилизации, 2010. С. 132–334.

Фадеев Р. А. Собрание сочинений Р. А. Фадеева. Т. 1–3. СПб.: В. В. Комаров, 1889–1890.

Фадеев Р. А. Шестьдесят лет Кавказской войны. Тифлис: Военно-походная типография Главного штаба кавказской армии, 1860.

Чичагов М. М. Передовой отряд // Военный отряд. 1878. № 8. С. 258–280; № 9. С. 173–189; № 10. С. 325–356.

Щильдер Н. К. Плевненское сидение. 1877 г. // Русская старина. 1886. № 7. С. 213–242.

Энгельгардт А. Е. Краткое начертание войны для всех родов оружия. Т. 1–4. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1850.

Энегольм Е. Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года. СПб.: Плюшар, 1830.

Danilevskii N. Woe to the Victors! The Russo-Turkish War, the Berlin Congress, and the Future of Slavdom / Transl. by Stephen M. Woodburn. Bloomington, IN: Slavica, 2015.

Documente privind istoria Romîniei. Răscoala din 1821. Vol. 5. / Ed. A. Oțetea. Bucharest: Editura Academiei Republicii Populare Romîne, 1962.

Girardin St-M. Souvenirs de voyages et d’études. 3 vols. Brussels: Delavigne et Callewaert, 1852–1853.

Langeron [Louis Alexandre Andrault]. Projet d’une guerre offensive des Russes contre les Turcs présenté à l’Empereur Nicholas 1er en 1826 // Documente privitoare la istoria românilor. Supliment 1. Vol. 3. / Ed. A. Odobescu. Bucharest: Socecu, 1889. P. 65–70.

Mikhailovskii-Danilevskii A. I. Russo-Turkish War of 1806–1812. 2 vols. / Translated, edited, and annotated by Alexander Mikaberidze. West Chester, OH: Nafziger Collection, 2002.

Neale E. The Province of Bulgaria // Social Science Review. 1865. № 3. P. 138–150.

Salaheddin Bey. La Turquie à l’exposition universelle de 1867. Paris: Hachette, 1867.

Tott F. de. Memoirs of Baron de Tott. 2 vols. London: G. G. J. and J. Robinson, 1786.

Ubicini A. L’État présent de l’Empire Ottomane. Paris: J. Dumaine, 1876.

Литература

Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке»: Николай Николаевич Обручев (1830–1904). СПб.: Алетейя, 1998.

Арщ Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение: от Екатерины II до Николая I. М.: Индрик, 2013.

Арщ Г. Л. Этеристское движение в России. М.: Наука, 1970.

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917: биобиблиографический словарь. М.: Восточная литература, 2005.

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO-XX, 2000.

Бернштейн С. Б. Страница из истории болгарской иммиграции в Россию во время русско-турецкой войны 1828–29 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1949. № 1. С. 327–342.

Бобровников В. О. Русский Кавказ и французский Алжир: случайное сходство или обмен опытом колониального строительства? // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус и А. И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 182–209.

Божерянов И. Н. Граф Егор Францевич Канкрин. СПб.: Общественная польза, 1897.

Волконский Н. А. Биография генерал-адъютанта, генерала от кавалерии, князя Александра Михайловича Дондукова-Корсакова. Тифлис: Главное управление главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, 1883.

Гросул В. Я. Реформы в Дунайских княжествах и Россия (20‑е —30-e гг. XIX в.). M.: Наука, 1966.

Гросул Г. С. Дунайские княжества в политике России, 1774–1806. Кишинев: Штиинца, 1975.

Достян И. С. Россия и Балканский вопрос. Из истории русско-балканских связей первой трети XIX века. M.: Наука, 1972.

Достян И. С. Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов. М.: Наука, 1980.

Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года в Европейский Турция: В 3 т. СПб.: Главное управление уделов, 1905.

Забунов И. Д. Одесское болгарское настоятельство в период Крымской войны // Балканские страны в новое и новейшее время / Ред. Я. М. Копанский. Кишинев: Штиинца, 1977. С. 3–24.

Зайончковский A. M. Восточная война: В 2 т. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1908–1913.

Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М.: Московский университет, 1952.

Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России, 1856–1861. М.: Московский университет, 1984.

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. M.: Новое литературное обозрение, 2001.

История отечественного востоковедения с середины XIX века до 1917 года / Ред. А. А. Вигасин, А. Н. Хохлов и П. М. Шаститько. М.: Восточная литература, 1997.

Ишутин В. В. Иван Петрович Липранди (1790–1880) // Советское славяноведение. 1989. № 2. С. 85–94.

Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917) / Ред. М. Ауст, Р. Вульпуис и А. И. Миллер. M.: Новое литературное обозрение, 2010.

Йовва И. Ф. Бессарабия и греческое национально-освободительное движение. Кишинев: Штиинца, 1974.

Козьменко И. В. А. И. Церетелев (1843–1883) // Славяне и Россия / Ред. Ю. В. Бромлей. М.: Наука, 1972. С. 218–324.

Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение в Болгарии в 1853–1854 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1965. № 29. С. 134–177.

Конобеев В. Д. План вооруженной борьбы Г. С. Раковского в Болгарии в период Крымской войны // Славянский архив: сборник статей и материалов / Ред. В. Д. Королюк, С. А. Никитин и Г. Е. Санчук. М.: Академия наук СССР, 1959. С. 330–342.

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения в 1806–1812 гг. // Из истории русско-болгарских отношений / Ред. Л. Б. Валев. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 194–291.

Конобеев В. Д. Русско-болгарское боевое содружество в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. М.: Воениздат, 1953.

Кудрявцева Е. П. Россия и Сербия в 30–40‑х годах XIX века. М.: Институт славяноведения и балканистики, 2002.

Курочкин Ю. М. Дело Липранди // Приключения «Мадонны». Страницы краеведческих поисков. Свердловск: Среднеуральское издательство, 1973. С. 35–58.

Ляпин В. В. Русская армия в Кавказской войне XVIII–XIX вв. СПб.: Европейский дом, 2007.

Макарова И. Ф. Болгария на пути к освобождению (из истории одной провокации) // В «интерьере» Балкан: юбилейный сборник в честь Ирины Степановны Достян / Ред. К. В. Никифоров и др. М.: Институт славяноведения РАН, 2010. С. 297–309.

Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. 2‑е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Миллер А. И. «Приобретение необходимое, но не вполне удобное»: трансфер понятия «нация» в Россию (начало XVIII – середина XIX в.) // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус и А. И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 42–66.

Петров А. Н. Влияние русско-турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1894.

Петров А. Н. Война России с Турцией. Дунайская кампания, 1853–54 гг. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1890.

Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 1–3. СПб.: Военная типография, 1885–1887.

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 1–5. СПб.: Веймар, 1866–1874.

Петров А. Н. Вторая турецкая война в царствование Екатерины Второй. Т. 1–2. СПб.: Голике, 1880.

Россия и освободительная борьба молдавского народа против османского ига (1768–1812) / Ред. М. П. Мунтян и И. В. Семенов. Кишинев: Штиинца, 1984.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. и Балканы / Ред. Г. Л. Арщ. М.: Наука, 1978.

Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. В. О. Бобровников и И. Л. Бабич. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Семенова И. В. Россия и национально-освободительная борьба молдавского народа против османского ига в XVIII в. Кишинев: Штиинца, 1976.

Сергеев С. В., Долгов Е. И. Военные топографы русской армии. М.: СиДиПресс, 2001.

Славяне и Россия. К 70-летию со дня рождения С. А. Никитина / Ред. Ю. В. Бромлей. М.: Академия наук СССР, 1972.

Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. Политика России в Ионической республике. М.: Наука, 1976.

Татищев С. С. Внешняя политика Николая Первого. СПб.: Скороходов, 1887.

Улунян А. А. О формировании болгарских чет в период русско-турецкой войны 1877–78 годов // Славяне и Россия. К 70-летию со дня рождения С. А. Никитина / Ред. Ю. В. Бромлей. М.: Академия наук СССР, 1972. С. 241–247.

Фадеев А. В. Россия и Восточный кризис 20‑х годов XIX века. М.: Академия наук СССР, 1958.

Хевролина В. М. Российский дипломат граф Николай Павлович Игнатьев. М.: Институт российской истории РАН, 2004.

Шильдер Н. К. Граф Эдуард Иванович Тотлебен, его жизнь и деятельность: В 2 т. СПб.: Русская скоропечатня, 1885–1886.

Шильдер Н. К. Заметки о событиях 1853–54 гг. // Русская старина. 1875. № 10. С. 380–392.

Шильдер Н. К. Император Николай Первый: В 2 т. СПб.: А. С. Суворин, 1903.

Шпаро О. Б. Освобождение Греции и Россия (1821–1829). M.: Мысль, 1965.

Шульман Е. Б. Русско-молдавское боевое содружество, 1735–1739. Кишинев: Штиинца, 1962.

Эйдельман Н. Я. Где и что Липранди? // Пушкин и декабристы: из истории взаимоотношений. М.: Художественная литература, 1979. С. 11–33.

Юдин С. С. Солдат империи. Генерал М. И. Драгомиров. Реформатор, учитель, военачальник. М.: Яуза-каталог, 2021.

Adamovsky E. Euro-Orientalism: Liberal Ideology and the Image of Russia in France, 1740–1880. Bern: Peter Lang, 2006.

Agachi A. Moldova și Țara Românească sub ocupația militară rusă, 1806–1812. Кандидатская диссертация. Академия наук Республики Молдова, Институт истории, 2003.

Aksan V. The Ottomans, 1700–1923: An Empire Besieged. 2nd ed. London: Routledge, 2022.

Allen W. E. D., Muratoff P. Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1953.

Anscombe F. Albanians and «Mountain Bandits» // The Ottoman Balkans, 1750–1830 / Ed. А. Anscombe. Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2006. P. 87–113.

Anscombe F. State, Faith, and Nation in Ottoman and Post-Ottoman Lands. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Antov N. The Ottoman «Wild West»: The Balkan Frontier in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Apostolov M. The Pomaks: A Religious Minority in the Balkans // Nationalities Papers. 1996. Vol. 24. № 4. P. 727–742.

Atkin M. Russian Expansion in the Caucasus to 1813 // Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. M. Rywkin. London: Mansell, 1988. P. 139–187.

Aydin C. The Idea of the Muslim World: A Global Intellectual History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

Badem C. The Ottoman Crimean War, 1853–1856. Leiden: Brill, 2010.

Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

Barrett T. At the Edge of Empire: Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 2000.

Barrett T. The Lines of Uncertainty: The Frontiers of the Northern Caucasus // Slavic Review. 1995. Vol. 54. № 3. P. 578–601.

Barry Q. War in the East: A Military History of the Russo-Turkish War 1877–1878. London: Helion, 2012.

Baumann R. Universal Service Reform // Reforming the Tsar’s Army: Military Innovation in Imperial Russia from Peter the Great to the Revolution / Ed. by D. Schimmlepenninck van der Oye and B. Menning. Cambridge, UK: Woodrow Wilson Center Press; Cambridge University Press, 2004. P. 11–33.

Becker S. Russia’s Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865–1924. London: Routledge, 2004.

Bell D. The First Total War: Napoleon’s Europe and the Birth of Warfare as We Know It. Boston, MA: Houghton Mifflin, 2007.

Berindei D. L’Année révolutionnaire 1821 dans les Pays roumains. Bucharest: L’Académie de la République Socialiste de Roumaine, 1973.

Best G. War and Society in Revolutionary Europe, 1770–1870. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998.

Biondich M. The Balkans: Revolution, War, and Political Violence. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Bitis A. Russia and the Eastern Question: Army, Government, and Society, 1815–1833. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2005. Bd. 53. № 4. S. 506–525.

Bitis A. The Russian Army’s Use of Balkan Irregulars During the 1828–1829 Russo-Turkish War // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 4. S. 537–557.

Black C. E. The Establishment of Constitutional Government in Bulgaria. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1943.

Braude B., Lewis B. Christians and Jews in the Ottoman Empire: The Functioning of a Plural Society. New York: Holmes & Meier, 1982.

Brooks W. Russia’s Conquest and Pacification of the Caucasus: Relocation Becomes Pogrom in the Post-Crimean Period // Nationalities Papers. 1995. Vol. 23. № 4. P. 675–686.

Buruma I., Margalit A. Occidentalism: A Short History of Anti-Westernism. London: Atlantic Books, 2004.

Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). Paris: Fayard, 1967.

Cameralism and the Enlightenment: Happiness, Governance, and Reform in Transnational Perspective. / Ed. by E. Nokkala, N. Miller. New York: Routledge, 2019.

Cameralism in Practice: State Administration and Economy in Early Modern Europe. Ed. by M. Seppel, K. Tribe. Woodbridge, UK: Boydell Press, 2017.

Caquet P. E. The Orient, the Liberal Movement, and the Eastern Crisis of 1839–41. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2016.

Chandler D. The Art of Warfare in the Age of Marlborough. New York: Sarpedon, 1995.

Childs J. Armies and Warfare in Europe, 1648–1789. Manchester: Manchester University Press, 1982.

Childs J. Warfare in the Seventeenth Century. London: Cassell, 2001.

Ciachir N. Războiul pentru independența României în contextul european (1875–1878). Bucharest: Editura Științifică și Enciclopedică, 1977.

Corbet Ch. L’Opinion française face à l’inconnue russe (1799–1894). Paris: Didier, 1967.

Corman I. România în războiul de independență: 1877–1878. Bucharest: Editura militară, 1977.

Corvisier A. Armies and Societies in Europe, 1494–1789 / Transl. by Abigail T. Siddall. Bloomington: Indiana University Press, 1978.

Crampton R. J. Bulgaria. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Crews R. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Curtiss J. Russia’s Crimean War. Durham, NC: Duke University Press, 1979.

Curtiss J. The Russian Army under Nicholas I. Durham, NC: Duke University Press, 1965.

Cușco A. A Contested Borderland: Competing Russian and Romanian Visions of Bessarabia in the Late Nineteenth and Early Twentieth Century. Budapest: Central European University Press, 2017.

Davies B. Empire and Military Revolution in Eastern Europe: Russia’s Turkish Wars in the Eighteenth Century. London: Continuum, 2011.

Davies B. The Russo-Turkish War of 1768–1774: Catherine the Great and the Ottoman Empire. London: Bloomsbury Academic, 2015.

Davies B. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London: Routledge, 2007.

Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963.

Davison R. «Russian Skill and Turkish Imbecility»: The Treaty of Kuchuk-Kainardji Reconsidered // Slavic Review. 1976. Vol. 35. № 3. P. 463–483.

Davison R. Turkish Attitudes Concerning Christian-Muslim Equality in the Nineteenth Century // Essays in Ottoman and Turkish History, 1774–1923: The Impact of the West. Austin: University of Texas Press, 1990. P. 112–132.

Dixon M. Repositioning Pushkin and Poems of the Polish Uprising // Polish Encounters, Russian Identity / Ed. by D. Ransel, B. Shallcross. Bloomington: Indiana University Press, 2005. P. 49–73.

Downing B. The Military Revolution and Political Change: Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

Duffy C. Russia’s Military Way to the West: The Origins and Nature of Russia’s Military Power, 1700–1800. London: Routledge & Kegan Paul, 1981.

Durman K. Lost Illusions: Russian Policies towards Bulgaria, 1877–1878. Uppsala Studies on the Soviet Union and Eastern Europe 1. Uppsala, Sweden: Acta Universitatis Upsaliensis, 1988.

East Central European Society and War in the Pre-revolutionary Eighteenth Century / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. East European Monographs. Vol. 122. Boulder, CO: East European Quarterly, 1982.

Elias N. The Civilizing Process: Sociogenetic and Psychogenetic Investigations. Malden, MA: Blackwell, 2000.

Ely C. Russian Populism: A History. London: Bloomsbery Academic, 2021.

Emmons T. The Russian Landed Gentry and Peasant Emancipation of 1861. Cambridge: Cambridge University Press, 1968.

Emmons T. The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Esmer T. Economies of Violence, Banditry, and Governance in the Ottoman Empire around 1800 // Past & Present. 2014. № 224. P. 163–199.

Fadner F. Seventy Years of Pan-Slavism in Russia: Karazin to Danilevskii, 1800–1870. Washington, DC: Georgetown University Press, 1962.

Figes O. Crimea: The Last Crusade. London: Penguin, 2010.

Figes O. The Crimean War: A History. New York: Metropolitan Books, 2011.

Finch M. A Progressive Occupation: The Gallieni-Lyautey Method of Pacification in Tonkin and Madagascar, 1885–1900. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Findley C. The Tanzimat // Turkey in the Modern World / Ed. Reşat Kasaba. The Cambridge History of Turkey. Vol. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 11–37.

Fisher A. Emigration of Muslims from the Russian Empire in the Years after the Crimean War // A Precarious Balance: Conflict, Trade, and Diplomacy on the Russian-Ottoman Frontier. Istanbul: Isis Press, 1999. P. 171–191.

Fisher A. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review. 1968. Vol. 27. № 4. P. 542–553.

Florescu R. The Struggle against Russia in the Romanian Principalities: A Problem in Anglo-Turkish Diplomacy, 1821–1854. Iași: Center for Romanian Studies, 1997.

Forrest A. Insurgents and Counter-insurgents between Military and Civil Society from the 1790s to 1815 // Civilians and War in Europe, 1618–1815 / Ed. by E. Charters, E. Rosenhaft, H. Smith. Liverpool: Liverpool University Press, 2012. P. 182–200.

Forth A. Barbed-Wire Imperialism: Britain’s Empire of Camps, 1876–1903. Berkeley Series in British Studies 12. Oakland: University of California Press, 2017.

Frank J. Dostoyevsky: The Years of Ordeal, 1850–1859. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.

Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015.

Fuller W. Strategy and Power in Russia, 1600–1914. New York: Free Press, 1992.

Georgieva Ts. Pomaks: Muslim Bulgarians // Islam and Christian-Muslim Relations. 2001. Vol. 12. № 3. P. 303–316.

Geraci R. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

Geyer D. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860–1914 / Transl. by Bruce Little. New Haven, CT: Yale University Press, 1987.

Gleason J. The Genesis of Russophobia in Britain: A Study of the Interaction of Policy and Opinion. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950.

Goldfrank D. The Origins of the Crimean War. New York: Longman, 1994.

Graf D. Military Rule behind the Russian Front, 1914–1917 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1974. Bd. 22. № 3. S. 390–411.

Greble E. Muslims and the Making of Modern Europe. New York: Oxford University Press, 2021.

Greenfeld L. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Gumz J. The Resurrection and Collapse of Empire in Habsburg Serbia, 1914–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Hacking J. Biopower and the Avalanche of Printed Numbers // Humanities in Society. 1982. Vol. 5. № 3–4. P. 279–295.

Hagen M. von. War in a European Borderland: Occupations and Occupation Plans in Galicia and Ukraine, 1914–1918 // Donald W. Treadgold Studies on Russia, East Europe, and Central Asia. Seattle: Herbert J. Ellison Center for Russian, East European, and Central Asian Studies, University of Washington, 2007.

Hartley J. Russia, 1762–1825: Military Power, the State, and the People. Westport, CT: Praeger, 2008.

Hartmann H. The Body Populace: Military Statistics and Demography in Europe before the First World War / Translated by Ellen Yutzy Glebe. Cambridge, MA: MIT Press, 2019.

Holquist P. Forms of Violence during the Russian Occupation of Ottoman Territory and in Northern Persia (Urmia and Astrabad), October 1914–December 1917 // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 334–363.

Holquist P. To Count, to Extract and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Ed. by T. Martin, R. Suny. New York: Oxford University Press, 2001. P. 111–145.

Hull I. Military Culture and the Production of «Final Solutions» in the Colonies: The Example of Wilhelminian Germany // The Specter of Genocide: Mass Murder in Historical Perspective / Ed. by R. Gellately, B. Kiernan. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 141–162.

Imber C. The Ottoman Empire, 1300–1600: The Structure of Power. New York: Palgrave Macmillan, 2009.

Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Jelavich B. Russia and the Romanian National Cause, 1858–1859. Bloomington: Indiana University Press, 1959.

Jelavich B. Russia’s Balkan Entanglements, 1806–1914. New York: Cambridge University Press, 1991.

Jewsbury G. Chaos and Corruption: The Comte de Langeron’s Critique of the 1787–1792 Russo-Turkish War // Studies in History and Politics. 1983–1984. № 3. P. 73–83.

Jewsbury G. The Russian Annexation of Bessarabia, 1774–1828: A Study of Imperial Expansion // East European Monographs. Vol. 15. Boulder, CO: East European Quarterly, 1976.

Jianu A. A Circle of Friends: Romanian Revolutionaries and Political Exile, 1840–1859. Leiden: Brill, 2011.

Kagan F. The Military Reforms of Nicholas I: The Origins of the Modern Russian Army. New York: St. Martin’s Press, 1999.

Kalkandjieva D. The Bulgarian Orthodox Church // Orthodox Christianity and Nationalism in Nineteenth-Century Southeastern Europe / Ed. L. Leustean. New York: Fordham University Press, 2014. P. 164–202.

Karakasidou A. Fields of Wheat, Hills of Blood: Passages to Nationhood in Greek Macedonia, 1870–1990. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Karpat K. Ottoman Population, 1830–1914: Demographic and Social Characteristics. Madison: University of Wisconsin Press, 1985.

Kasaba R. A Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2009.

Kasatkin K. In Search of One’s Self: The Russian Travellers in the Balkans, 1800–1830s // Russian History. 2021. Vol. 48. № 1. P. 61–88.

Keep J. Soldiers of the Tsar: Army and Society in Russia, 1462–1874. Oxford: Clarendon Press, 1985.

Khodarkovsky M. Bitter Choices: Loyalty and Betrayal in the Russian Conquest of the Northern Caucasus. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011.

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

King C. The Black Sea: A History. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Knox M. Mass Politics and Nationalism as Military Revolution: The French Revolution and After // The Dynamics of Military Revolution, 1300–2050 / Ed. by M. Knox, W. Murray. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 57–73.

Kohn H. Pan-Slavism: Its History and Ideology. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1953.

Koyuncu A. Tuna Vilâyeti’nde Nüfus ve Demografi (1864–1877) // Turkish Studies. 2014. Vol. 9. № 4. P. 675–737.

Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars during the Crimean War // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. P. 866–891.

Kozelsky M. Crimea in War and Transformation. New York: Oxford University Press, 2019.

Kühne Th. Colonialism and the Holocaust: Continuities, Causations, and Complexities // Journal of Genocide Research. 2013. Vol. 15. № 3. P. 339–362.

Levy A. Formalization of the Cossack Service under Ottoman Rule // East Central European Society and War / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. P. 491–505.

Levy A. Military Reform and the Problem of Centralization in the Ottoman Empire in the Eighteenth Century // Middle Eastern Studies. 1982. Vol. 18. № 13. P. 227–249.

Levy J. War in the Modern Great Power System, 1495–1975. Lexington: University Press of Kentucky, 1983.

Lieven D. Russia against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace. New York: Viking, 2010.

Lincoln B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1977.

Lincoln B. The Great Reforms: Autocracy, Bureaucracy, and the Politics of Change in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1990.

Liulevicius V. War Land on the Eastern Front: Culture, National Identity and German Occupation in World War I. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Lynn J. The Giant of the Grand Siècle: The French Army, 1610–1715. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

MacDermott M. Freedom or Death: The Life of Gotsé Delchev. London: Journeyman Press, 1978.

MacKenzie D. Expansion in Central Asia: St. Petersburg vs. the Turkestan Generals (1863–1866) // Canadian-American Slavic Studies. 1969. Vol. 3. № 2. P. 286–311.

MacKenzie D. The Lion of Tashkent: The Career of M. G. Cherniaev. Athens: University of Georgia Press, 1974.

MacKenzie D. The Serbs and Russian Pan-Slavism, 1875–78. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1967.

Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Madley B. From Africa to Auschwitz: How German Southwest Africa Incubated Ideas and Methods Adopted and Developed by the Nazis in Eastern Europe // European History Quarterly. 2005. Vol. 35. № 3. P. 429–464.

Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1999.

Mann M. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Marshall A. The Russian General Staff and Asia, 1800–1917. London: Routledge, 2006.

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

McCarthy J. Death and Exile: The Ethnic Cleansing of Ottoman Muslims, 1822–1922. Princeton, NJ: Darwin Press, 1994.

McNeill W. Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago: University of Chicago Press, 1964.

McNeill W. Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

McNeill W. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A. D. 1000. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

Medlicott W. The Congress of Berlin and After: A Diplomatic History of the Middle Eastern Settlement, 1878–1880. Hamden, CN: Archon Books, 1963.

Meininger T. Ignatiev and the Establishment of the Bulgarian Exarchate, 1864–1872. A Study in Personal Diplomacy. Madison: State Historical Society of Wisconsin for the Department of History, University of Wisconsin, 1970.

Menning B. Bayonets before Bullets: The Imperial Russian Army, 1861–1914. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Menning B. Russia and the West: The Problem of Eighteenth-Century Military Models // Russia and the West in the Eighteenth Century / Ed. A. Cross. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1983. P. 282–293.

Meriage L. Russia and the First Serbian Uprising, 1804–1813. New York: Garland, 1987.

Methodieva M. Between Empire and Nation: Muslim Reform in the Balkans. Stanford, CA: Stanford University Press, 2021.

Miakinkov E. War and Enlightenment in Russia: Military Culture in the Age of Catherine II. Toronto: University of Toronto Press, 2020.

Mikaberidze A. Russian Officer Corps of the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1795–1815. New York: Savas Beatie, 2005.

Miller A. «Natsija, Narod, Narodnost’» in Russia in the 19th Century: Some Introductory Remarks to the History of Concepts // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2008. Bd. 56. № 3. S. 379–390.

Miller A. The Ukrainian Question: The Russian Empire and Nationalism in the Nineteenth Century / Transl. by Olga Poato. Budapest: Central European University Press, 2003.

Miller F. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia. Nashville, TN: Vanderbilt University Press, 1968.

Mishkova D. Beyond Balkanism: The Scholarly Politics of Region Making. London: Routledge, 2019.

Nabulsi K. Traditions of War: Occupation, Resistance, and the Law. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Naxidou E. Differing Perceptions of Ottoman Rule in the Bulgarian Ethnic Narrative of the Revival // Imagined Empires: Tracing Imperial Nationalism in Eastern and Southeastern Europe / Ed. D. Stamatopoulos. Budapest: Central European University Press, 2021. P. 257–277.

Neuburger M. The Orient Within: Muslim Minorities and the Negotiation of Nationhood in Modern Bulgaria. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Occidentalism: Images of the West / Ed. J. Carrier. Oxford: Clarendon Press, 1995.

Offord D. Journeys to a Graveyard: Perceptions of Europe in Classical Russian Travel Writing. Dordrecht: Springer, 2005.

Orientalism and Empire in Russia / Ed. by M. David-Fox, P. Holquist, A. Martin // Kritika Historical Studies 3. Bloomington, IN: Slavica, 2006.

Palmer A. The Crimean War. New York: Dorset Press, 1992.

Panaite V. The Legal and Political Status of Moldavia and Wallachia in Relation to the Ottoman Empire // The European Tributary States of the Ottoman Empire in the Sixteenth and the Seventeenth Century / Ed. G. Kármán, L. Kuncevic. Leiden: Brill, 2013. P. 13–42.

Paul M. The Military Revolution in Russia, 1550–1682 // Journal of Military History. Vol. 68. № 1. P. 9–45.

Petrișor V., Niculae V. Românii în lupta pentru cucerirea independenței depline de stat, 1877–1878. Bucharest: Editura Politică, 1987.

Petrovich M. The Emergence of Russian Panslavism, 1856–1870. Westport, CT: Greenwood Press, 1985.

Philliou Ch. Biography of an Empire: Governing the Ottomans in an Age of Revolution. Berkeley: University of California Press, 2011.

Pichichero Ch. The Military Enlightenment: War and Culture in the French Empire from Louis XIV to Napoleon. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017.

Pinson M. Demographic Warfare: An Aspect of Russian and Ottoman Policy, 1856–1864. PhD diss., Harvard University, 1970.

Pinson M. Ottoman Colonization of the Circassians in Rumeli after the Crimean War // Études Balkaniques. 1975. № 3. P. 71–85.

Pintner W. Russia as a Great Power, 1709–1856: Reflections on the Problem of Relative Backwardness, with Special Reference to the Russian Army and Russian Society. Washington, DC: Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1978.

Porch D. Bugeaud, Gallieni, Lyautey: The Development of French Colonial Warfare // The Makers of the Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age / Ed. P. Paret. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986. P. 376–407.

Porter P. Military Orientalism: Eastern War through Western Eyes. London: Hurst, 2009.

Porter Th. The Rise of Statistical Thinking, 1820–1900. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

Prousis Th. Russian Society and the Greek Revolution. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1994.

Pundeff M. Bulgarian Nationalism // Nationalism in Eastern Europe / Ed. by P. Sugar, I. Lederer. Seattle: University of Washington Press, 1969. P. 93–165.

Puryear V. J. France and the Levant: From Bourbon Restoration to the Peace of Kutiah. Berkeley: University of California Press, 1941.

Rădulescu A., Bitoleanu I. A Concise History of Dobruja. Bucharest: Editura Științifică, 1984.

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, CT: Yale University Press, 1983.

Reforming the Tsar’s Army: Military Innovation in Imperial Russia from Peter the Great to the Revolution / Ed. by D. Schimmelpenninck van der Oye, B. Menning. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Reid J. Crisis of the Ottoman Empire, 1839–1878: Prelude to Collapse. Stuttgart: Franz Steiner, 2000.

Rekun M. How Russia Lost Bulgaria, 1878–1886: Empire Unguided. Lanham, MD: Lexington Books, 2019.

Rey O. Quand le monde s’est fait nombre. Paris: Stock, 2016.

Reynolds M. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley: University of California Press, 1967.

Rich D. Building Foundations for Effective Intelligence: Military Geography and Statistics in the Russian Perspective, 1845–1905 // Reforming the Tsar’s Army / Ed. by D. Schimmlepenninck van der Oye, B. Menning. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 168–188.

Rich D. Imperialism, Research and Strategy: Russian Military Statistics, 1840–1880 // Slavonic and East European Review. 1996. Vol. 74. № 4. P. 621–639.

Rieber A. The Politics of Emancipation // The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii, 1857–1864 / Ed. A. Rieber. The Hague, Netherlands: Mouton, 1966. P. 15–58.

Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960.

Rothenberg G. The Art of Warfare in the Age of Napoleon. Bloomington: Indiana University Press, 1978.

Roudometof V. Nationalism, Globalization, and Orthodoxy: The Social Origins of Ethnic Conflict in the Balkans. Westport, CT: Greenwood Press, 2001.

Roy K. The Army in British India: From Colonial Warfare to Total War, 1857–1947. London: Bloomsbury, 2013.

Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Ed. by B. Ekloff, J. Bushnell, L. Zakharova. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

Said E. Orientalism: Western Concepts of the Orient. London: Penguin, 2006 [1978].

Salt J. The Last Ottoman Wars: The Human Cost, 1877–1923. Salt Lake City: University of Utah Press, 2019.

Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002.

Sanborn J. Military Reform, Moral Reform, and the End of the Old Regime // The Military and Society in Russia, 1450–1917 / Ed. by E. Lohr, M. Poe. Leiden: Brill, 2002. P. 507–524.

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven, CT: Yale University Press, 2010.

Schroeder P. Austria, Britain, and the Crimean War: The Destruction of the European Concert. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1972.

Seton-Watson R. W. Disraeli, Gladstone, and the Eastern Question: A Study in Diplomacy and Party Politics. London: Routledge, 2006 [1935].

Sorescu A.‑D. Peddlers, Peasants, Icons, Engravings: The Portrait of the Tsar and Romanian Nation-Building, 1888–1916 // New Europe College: Ştefan Odobleja Program Yearbook 2019–2020 / Ed. I. Vainovski-Mihai. Bucharest: New Europe College, 2020. P. 209–246.

Spies S. B. Methods of Barbarism? Roberts and Kitchener and Civilians in the Boer Republics, January 1900 – May 1902. Cape Town: Human & Rousseau, 1977.

Stamatopoulos D. From Millets to Minorities in the 19th-Century Ottoman Empire: An Ambiguous Modernization // Citizenship in Historical Perspective / Ed. by S. Ellis, G. Hálfdanarson, and A. Isaacs. Pisa, Italy: Pisa University Press, 2006. P. 253–273.

Starkey A. War in the Age of Enlightenment, 1700–1789. Westport, CT: Praeger, 2003.

Stevens C. Russia’s Wars of Emergence, 1460–1730. London: Routledge, 2007.

Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. New York: Oxford University Press, 2014.

Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule, 1354–1804. Seattle: University of Washington Press, 1977.

Sumner B. H. Russia and the Balkans, 1870–1880. London: Archon Books, 1960 [1938].

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Taki V. From Partisan War to the Ethnography of European Turkey: The Balkan Career of Ivan Liprandi, 1790–1880 // Canadian Slavonic Papers. 2016. Vol. 58. № 3. P. 257–285.

Taki V. Konstantin Leontiev and the Social Critique of Tanzimat Turkey // Modern Greek Studies Yearbook. 2012/2013. № 28/29. P. 267–279.

Taki V. Limits of Protection: Russia and the Orthodox Coreligionists in the Ottoman Empire // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2015. № 2401. https://doi.org/10.5195/cbp.2015.201.

Taki V. Orientalism on the Margins: The Ottoman Empire under Russia Eyes // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2011. Vol. 12. № 2. P. 321–351.

TakiV. Russia on the Danube: Empire, Elites, and Reform in Moldavia and Wallachia, 1812–1834. New York: Central European University Press, 2021.

Taki V. Spying for Empire: The Activities of I. P. Liprandi in the Romanian Principalities in the 1820s and 1830s // Pontes: A Review of South-East European Studies. 2009. № 5. P. 37–50.

Taki V. The Horrors of War: Representations of Violence in European, Oriental and «Patriotic» Wars // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014. Vol. 15. № 2. P. 263–292.

Taki V. Tsar and Sultan: Russian Encounters with the Ottoman Empire. London: I. B. Tauris, 2016.

The Greek Revolution: A Critical Dictionary / Ed. by P. Kitromilides, Paschalis, C. Tsoukalas. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2021.

The Military Revolution Debate: Readings on the Military Transformation of Early Modern Europe / Ed. C. Rogers. Boulder, CO: Westview Press, 1995.

The North Caucasus Barrier: The Russian Advance towards the Muslim World / Ed. M. Bennigsen Broxup. London: Hurst, 1992.

Todorova M. Imagining the Balkans. Updated ed. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Tokay G. A Reassessment of the Macedonian Question, 1878–1908 // War and Diplomacy / Ed. Hakan Yavuz. University of Utah Press, 2010. P. 253–269.

Tone J. War and Genocide in Cuba, 1895–1898. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006.

Tsvetkova B. The Bulgarian Haiduk Movement in the 15th – 18th Centuries // East Central European Society and War in Prerevolutionary Eighteenth Century / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. Boulder, CO: East European Quarterly, 1982. P. 301–337.

Turan O. Pomaks, Their Past and Present // Journal of Muslim Minority Affairs. 1999. Vol. 19. № 1. P. 69–83.

Turan O. The Rhodope Resistance and Commission of 1878 // War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin / Ed. by H. Yavuz, P. Sluglett. Salt Lake City: University of Utah Press, 2011. P. 511–535.

Vezenkov A. In the Service of the Sultan, in the Service of the Revolution: The Local Bulgarian Notables in the 1870s // Conflicting Loyalties in the Balkans: The Great Powers, the Ottoman Empire and Nation-Building / Ed. by H. Grandits, N. Clayer, R. Pichler. London: I. B. Tauris, 2011. P. 135–154.

Vinkovetsky I. Strategists and Ideologues: Russians and the Making of Bulgaria’s Tarnovo Constitution, 1878–1879 // Journal of Modern History. 2018. Vol. 90. № 4. P. 751–791.

Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms: Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York, NY: Oxford University Press, 2016.

Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism / Translated by Hilda Andrews-Rusiecka. Stanford, CA: Stanford University Press, 1979.

Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought / Translated by Hilda Andrews-Rusiecka. Oxford: Clarendon Press, 1975.

War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin / Ed. by H. Yavuz, P. Sluglett. Salt Lake City: University of Utah Press, 2011.

Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1976.

Weitz E. Germany and the Ottoman Borderlands: The Entwining of Imperial Aspirations, Revolution, and Ethnic Violence // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 152–171.

Werth P. At the Margins of Orthodoxy: Mission Governance and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Whittaker C. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

Williams B. Hijra and Forced Migration from Nineteenth-Century Russia to the Ottoman Empire // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 1. P. 79–108.

Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. New abridged ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Yeșil F. Drill and Discipline as a Civilizing Process: The Genesis of a Modern Soldier in the Ottoman Empire, 1789–1826 // Ottoman War and Peace: Studies in Honor of Virginia H. Aksan / Ed. by F. Castiglione, E. Menchinger, V. Şimşek. Leiden: Brill, 2020. P. 101–118.

Yosmaoğlu İ. Blood Ties: Religion, Violence, and the Politics of Nationhood in Ottoman Macedonia, 1878–1908. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

Zaionchkovsky P. The Abolition of Serfdom in Russia / Ed. and transl. by Susan Wobst, with an introduction by Terrence Emmons. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1978.

Иллюстрации

Карта 1. Европейская Турция перед началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Источник: Field H. M. The Greek Islands and Turkey after the War. New York: C. Scribner’s, 1885

Карта 2. Схематическая карта: Турция во время Крымской войны 1853–1856 годов. Источник: Adye J. M. A Review of the Crimean War, to the Winter of 1854–5. London: Hurst & Blackett, 1860

Карта 3. Схематическая карта: Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Источник: Hold L. Н. The History of Europe from 1862 to 1914. New York: Macmillan Company, 1918

Карта 4. Этнографическая карта Балкан Г. Лежана (1861). Источник: Lejean G. M. Carte ethnographique de la Turquie d’Europe et des Etats vassaux autonomes. Klett-Perthes Verlag, 1861. Bibliothèque Nationale de France, Gallica Digital Library

Фрагменты этнографической карты Балкан Г. Лежана (1861). Красным цветом выделены места проживания турецкого населения

Карта 5. Территориальные изменения в Европейской Турции с 1856 по 1878 год. Источник: Bartholomew J. G. Literary and Historical Atlas of Europe. London: J. M. Dent; New York: E. P. Dutton, 1912

Ил. 1. Портрет Д. В. Давыдова. Литография, рисунок И. А. Клюквина. РГБ

Ил. 2. Русские войска вступают в Адрианополь, 8 августа 1829 года. Источник: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 г. в Европейской Турции: В 3 ч. СПб., 1905–1906

Ил. 3. Переход русской армии через Балканский хребет, 1829 год. Гравюра по рисунку Августа Кампе, 1830. Частная коллекция. Фото: Wikimedia Commons

Ил. 4. Портрет императора Николая I. Литография, рисунок П. Смирнова. РГБ

Ил. 5. Переправа русской армии через Дунай, март 1854 года. Источник: Военная энциклопедия И. Д. Сытина / Под ред. В. Ф. Новицкого. СПб.: Книгоиздательcкое товарищество И. Д. Сытина, 1911–1915. T. 6 (1912)

Ил. 6. Портрет Д. А. Милютина. Литография, рисунок П. Ф. Бореля. РГБ

Ил. 7. Два ястреба (Башибузуки). В. В. Верещагин, 1878. Киевская национальная картинная галерея. Фото: Wikimedia Commons

Ил. 8. Портрет Н. Н. Обручева (1830–1904). Источник: Всемирная иллюстрация. 1881. № 652. С. 25

Ил. 9. Дорога военнопленных (Дорога на Плевну). В. В. Верещагин, 1878–1879. Brooklyn Museum. Фото: Wikimedia Commons

Ил. 10. Портрет князя А. М. Дондукова-Корсакова (1820–1893). Источник: Кавказский календарь на 1883 год. Тифлис: Б. и., 1882. РГБ

Примечания

1

См.: Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Товарищество художественной печати, 1903. Т. 1. С. 3–4. Все даты даны по старому стилю.

2

Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. С. 4.

3

Переписи населения, проведенные в 1880–1881 годах в княжестве Болгария и автономной провинции Восточная Румелия, выявили соответственно 580 000 и 170 000 мусульман (итого 750 000). См.: Methodieva M. Between Empire and Nation: Muslim Reform in the Balkans. Stanford, CA: Stanford University Press, 2021. P. 37. Напротив, довоенное мусульманское население этих территорий составляло около 1 250 000 человек. Эта цифра включает в себя 963 596 мусульман Дунайского вилайета, согласно османской переписи 1874 года (см.: Koyuncu A. Tuna Vilâyeti’nde Nüfusve Demografi (1864–1877) // Turkish Studies. 2014. Vol. 9. № 4. P. 675–737), и около 290 000 мусульман тех частей Эдирнского вилайета, которые после войны составили автономную провинцию Восточная Румелия (согласно оценке британского консула Генри Драммонд Вольфа). См.: Karpat K. Ottoman Population, 1830–1914: Demographic and Social Characteristics. Madison: University of Wisconsin Press, 1985. P. 50.

4

McCarthy J. Death and Exile: The Ethnic Cleansing of Ottoman Muslims, 1822–1922. Princeton, NJ: Darwin Press, 1994. P. 59–108; Reid J. Crisis of the Ottoman Empire, 1839–1878: Prelude to Collapse. Stuttgart: Franz Steiner, 2000; War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin / Ed. by H. Yavuz, P. Sluglett. Salt Lake City: University of Utah Press, 2011.

5

О Русско-турецкой войне 1828–1829 годов см.: Bitis A. Russia and the Eastern Question: Army, Government, and Society, 1815–1833. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 274–324.

6

Собственно военная сторона событий 1877–1878 годов освещается в: Barry Q. War in the East: A Military History of the Russo-Turkish War 1877–78. London: Helion, 2012. Османское измерение этой войны раскрывается в: Aksan V. The Ottomans, 1700–1923: An Empire Besieged. 2nd ed. London: Routledge, 2022. P. 279–287. Воздействие войны на население восточных Балкан освещается в: Methodieva M. Between Empire and Nation. P. 21–27.

7

См.: Jelavich B. Russia’s Balkan Entanglements, 1806–1914. New York: Cambridge University Press, 1991.

8

Black C. E. The Establishment of Constitutional Government in Bulgaria. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1943; Jelavich B. Russia and the Romanian National Cause, 1858–1859. Bloomington: Indiana University Press, 1959; Шпаро О. Б. Освобождение Греции и Россия (1821–1829). M.: Мысль, 1965; Достян И. С. Россия и Балканский вопрос. Из истории русско-балканских связей первой трети XIX века. M.: Наука, 1972; Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. Политика России в Ионической республике. М.: Наука, 1976; Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Meriage L. Russia and the First Serbian Uprising, 1804–1813. New York: Garland, 1987; Durman K. Lost Illusions: Russian Policies towards Bulgaria, 1877–1878 // Uppsala Studies on the Soviet Union and Eastern Europe 1. Uppsala, Sweden: Acta Universitatis Upsaliensis, 1988; Кудрявцева Е. П. Россия и Сербия в 30–40‑х годах XIX века. М.: Институт славяноведения и балканистики, 2002; Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015; Rekun M. How Russia Lost Bulgaria, 1878–1886: Empire Unguided. Lanham, MD: Lexington Books, 2019.

9

О политике временной российской администрации в Дунайских княжествах см.: Гросул В. Я. Реформы в Дунайских княжествах и Россия (20‑е – 30-e гг. XIX в.). M.: Наука, 1966; Taki V. Russia on the Danube: Empire, Elites, and Reform in Moldavia and Wallachia, 1812–1834. New York: Central European University Press, 2021. О российской политике в Болгарии в 1878–1879 годах см.: Vinkovetsky I. Strategists and Ideologues: Russians and the Making of Bulgaria’s Tarnovo Constitution, 1878–1879 // Journal of Modern History. 2018. Vol. 90. № 4. P. 751–791.

10

Среди ранних русскоязычных работ на тему истории русско-турецких войн выделяется серия исследований А. Н. Петрова: Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 1–5. СПб.: Веймар, 1866–1874; Петров А. Н. Вторая турецкая война в царствование Екатерины Второй. Т. 1–2. СПб.: Голике, 1880; Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 1–3. СПб.: Военная типография, 1885–1887; Петров А. Н. Война России с Турцией. Дунайская кампания, 1853–54 гг. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1890. Среди недавних исследований стоит отметить: Barry Q. War in the East, и Aksan V. The Ottomans.

11

Небезынтересно взглянуть на процентные показатели войн в Европе от столетия к столетию (представляющие собой совокупность частоты войн, их продолжительности, масштаба, интенсивности и концентрированности): 94 – для XVI столетия, 95 – для XVII, 78 – для XVIII и только 40 – для XIX (или же 89, 88, 64 и 24 соответственно, если принимать в расчет только войны между великими державами). См.: Levy J. War in the Modern Great Power System, 1495–1975. Lexington: University Press of Kentucky, 1983. P. 139, 141.

12

Хотя русско-турецкие войны XIX века включали Закавказье, их исход неизменно решался на Дунае и на Балканах. О закавказском театре военных действий см.: Allen W. E. D., Muratoff P. Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1953. О ранних этапах русско-османского противостояния см. серию исследований Брайана Дейвиса: Davies B. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London: Routledge, 2007; Davies B. Empire and Military Revolution in Eastern Europe: Russia’s Turkish Wars in the Eighteenth Century. London: Continuum, 2011; Davies B. The Russo-Turkish War of 1768–1774: Catherine the Great and the Ottoman Empire. London: Bloomsbury Academic, 2015.

13

Об истории этого термина и связанного с ним дискурса «балканизма» см.: Todorova M. Imagining the Balkans. Updated ed. Oxford: Oxford University Press, 2009.

14

Об академических спорах вокруг термина «Балканы» см.: Mishkova D. Beyond Balkanism: The Scholarly Politics of Region Making. London: Routledge, 2019.

15

Общее описание османского господства в Юго-Восточной Европе можно найти в: Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule, 1354–1804. Seattle: University of Washington Press, 1977, особенно P. 113–141 о Молдавии и Валахии.

16

О меняющемся положении Молдавии и Валахии в системе османских владений см.: Panaite V. The Legal and Political Status of Moldavia and Wallachia in Relation to the Ottoman Empire // The European Tributary States of the Ottoman Empire in the Sixteenth and the Seventeenth Century / Ed. by G. Kármán, L. Kuncevic. Leiden: Brill, 2013. P. 13–42. А вот сравнительно недавнее рассмотрение места фанариотов в Османской политической системе: Philliou C. Biography of an Empire: Governing the Ottomans in an Age of Revolution. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 5–37.

17

О российском протекторате и его пределах см.: Davison R. «Russian Skill and Turkish Imbecility»: The Treaty of Kuchuk-Kainardji Reconsidered // Slavic Review. 1976. Vol. 35. № 3. P. 463–483; Taki V. Limits of Protection: Russia and the Orthodox Coreligionists in the Ottoman Empire // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2015. № 2401. https://doi.org/10.5195/cbp.2015.201.

18

Советская историография обычно обходила стороной негативные аспекты воздействия российской оккупации на местное население и акцентировала прогрессивную роль России в истории княжеств. См.: Россия и освободительная борьба молдавского народа против османского ига (1768–1812) / Ред. М. П. Мунтян и И. В. Семенов. Кишинев: Штиинца, 1984. Постсоветская же историография впала в другую крайность. См.: Agachi A. Moldova și Țara Românească subocupația militară rusă, 1806–1812. Кандидатская диссертация. Академия наук Республики Молдова. Институт истории, 2003. Более или менее сбалансированное описание можно найти в: Jewsbury G. The Russian Annexation of Bessarabia, 1774–1828: A Study of Imperial Expansion // East European Monographs. Vol. 15. Boulder, CO: East European Quarterly, 1976. P. 39–66. См. также: Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State, и Taki V. Russia on the Danube.

19

См.: Sorescu A.‑D. Peddlers, Peasants, Icons, Engravings: The Portrait of the Tsar and Romanian Nation-Building, 1888–1916 // New Europe College: Ştefan Odobleja Program Yearbook 2019–2020 / Ed. I. Vainovski-Mihai. Bucharest: New Europe College, 2020. P. 209–246.

20

См.: Sugar P. Southeastern Europe. P. 14–23, 63–110.

21

О греко-болгарской церковной распре и российских усилиях ее предотвратить или преодолеть см.: Kalkandjieva D. The Bulgarian Orthodox Church // Orthodox Christianity and Nationalism in Nineteenth-Century Southeastern Europe / Ed. L. Leustean. New York: Fordham University Press, 2014. P. 164–202, и Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms: Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York, NY: Oxford University Press, 2016.

22

О Добрудже см.: Rădulescu A., Bitoleanu I. A Concise History of Dobruja. Bucharest: Editura Științifică, 1984.

23

О мусульманском населении Делиормана см.: Antov N. The Ottoman «Wild West»: The Balkan Frontier in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

24

Разные объяснения происхождения помаков можно найти в: Apostolov M. The Pomaks: A Religious Minority in the Balkans // Nationalities Papers. 1996. Vol. 24. № 4. P. 727–742; Turan O. Pomaks, Their Past and Present // Journal of Muslim Minority Affairs. 1999. Vol. 19. № 1. P. 69–83, и Georgieva Ts. Pomaks: Muslim Bulgarians // Islam and Christian-Muslim Relations. 2001. Vol. 12. № 3. P. 303–316.

25

Braude B., Lewis B. Christians and Jews in the Ottoman Empire: The Functioning of a Plural Society. New York: Holmes & Meier, 1982; Stamatopoulos D. From Millets to Minorities in the 19th-Century Ottoman Empire: An Ambiguous Modernization // Citizenship in Historical Perspective / Ed. by S. Ellis, G. Hálfdanarson, A. Isaacs. Pisa, Italy: Pisa University Press, 2006. P. 253–273.

26

О девширме см.: Imber C. The Ottoman Empire, 1300–1600: The Structure of Power. New York: Palgrave Macmillan, 2009. P. 116–130. О Танзимате см.: Findley C. The Tanzimat // Turkey in the Modern World / Ed. R. Kasaba. The Cambridge History of Turkey. Vol. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 11–37, и Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963.

27

Общее рассмотрение македонского вопроса можно найти в: Davison R. Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963. P. 63–75.

28

Mann M. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

29

Rothenberg G. The Art of Warfare in the Age of Napoleon. Bloomington: Indiana University Press, 1978. P. 95–102.

30

Наиболее характерным примером таких реформ были военные реформы в Пруссии, проведенные в 1807–1813 годах под руководством Шарнхорста и Гнейзенау. См.: Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 190–194. О военных последствиях Французской революции см.: Knox M. Mass Politics and Nationalism as Military Revolution: The French Revolution and After // The Dynamics of Military Revolution, 1300–2050 / Ed. by M. Knox, W. Murray. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 57–73.

31

Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 121–122, 156–158; Forrest A. Insurgents and Counter-insurgents Between Military and Civil Society from the 1790s to 1815 // Civilians and War in Europe, 1618–1815 / Ed. by E. Charters, E. Rosenhaft, H. Smith. Liverpool: Liverpool University Press, 2012. P. 182–200; Best G. War and Society in Revolutionary Europe, 1770–1870. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998. P. 168–183.

32

См.: Hacking J. Biopower and the Avalanche of Printed Numbers // Humanities in Society. 1982. Vol. 5. № 3–4. P. 281, и дискуссию о военной статистике в главе 5.

33

Франция конца XIX – начала XX века представляла собой наиболее успешный пример такой ассимиляции. См.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1976.

34

См.: Holquist P. To Count, to Extract and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Ed. by T. Martin, R. Suny. New York: Oxford University Press, 2001. P. 111–145.

35

О британских колониальных войнах см.: Roy K. The Army in British India: From Colonial Warfare to Total War, 1857–1947. London: Bloomsbury, 2013, особенно P. 34–76; о французских колониальных войнах см.: Porch D. Bugeaud, Gallieni, Lyautey: The Development of French Colonial Warfare // The Makers of the Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age / Ed. P. Paret. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986. P. 376–407; Finch M. A Progressive Occupation: The Gallieni-Lyautey Method of Pacification in Tonkin and Madagascar, 1885–1900. Oxford: Oxford University Press, 2013.

36

Spies S. B. Methods of Barbarism? Roberts and Kitchener and Civilians in the Boer Republics, January 1900 – May 1902. Cape Town: Human & Rousseau, 1977; Tone J. War and Genocide in Cuba, 1895–1898. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006; Forth A. Barbed-Wire Imperialism: Britain’s Empire of Camps, 1876–1903. Berkeley Series in British Studies 12. Oakland: University of California Press, 2017. Форт демонстрирует, что концентрационные лагеря, использовавшиеся в ходе Англо-бурской войны, были частью более масштабного феномена «империализма колючей проволоки» («Barbed Wire Imperialism»), включавшего также и лагеря, создававшиеся в Британской Индии в поздневикторианскую эпоху во время голода и чумных эпидемий.

37

О колониальных корнях европейских геноцидов см.: Hull I. Military Culture and the Production of «Final Solutions» in the Colonies: The Example of Wilhelminian Germany // The Specter of Genocide: Mass Murder in Historical Perspective / Ed. by R. Gellately, B. Kiernan. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 141–162; Madley B. From Africa to Auschwitz: How German Southwest Africa Incubated Ideas and Methods Adopted and Developed by the Nazis in Eastern Europe // European History Quarterly. 2005. Vol. 35. № 3. P. 429–464. Критику «колониального» происхождения Холокоста можно найти в: Kühne Th. Colonialism and the Holocaust: Continuities, Causations, and Complexities // Journal of Genocide Research. 2013. Vol. 15. № 3. P. 339–362. См. также: Weitz E. Germany and the Ottoman Borderlands: The Entwining of Imperial Aspirations, Revolution, and Ethnic Violence // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 152–171.

38

Обзор развития современных норм ведения войны содержится в: Nabulsi K. Traditions of War: Occupation, Resistance, and the Law. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 4–18.

39

Об оккупационной политике в Восточной Европе, на Балканах и на Ближнем Востоке см.: Graf D. Military Rule Behind the Russian Front, 1914–1917 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1974. Bd. 22. № 3. S. 390–411; Liulevicius V. War Land on the Eastern Front: Culture, National Identity and German Occupation in World War I. Cambridge: Cambridge University Press, 2000; Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO-XX, 2000; von Hagen M. War in a European Borderland: Occupations and Occupation Plans in Galicia and Ukraine, 1914–1918 // Donald W. Treadgold Studies on Russia, East Europe, and Central Asia. Seattle: Herbert J. Ellison Center for Russian, East European, and Central Asian Studies, University of Washington, 2007; Gumz J. The Resurrection and Collapse of Empire in Habsburg Serbia, 1914–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2009; Holquist P. Forms of Violence During the Russian Occupation of Ottoman Territory and in Northern Persia (Urmia and Astrabad), October 1914 – December 1917 // Shatterzone of Empires: Coexistence and Violence in the German, Habsburg, Russian, and Ottoman Borderlands / Ed. by O. Bartov, E. Weitz. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 334–363.

40

См. первую главу данного исследования.

41

О реакции европейских офицеров-аристократов в посленаполеоновский период см.: Best G. War and Society. P. 204–215; McNeill W. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A. D. 1000. Chicago: University of Chicago Press, 1982. P. 219–222.

42

О военных поселениях и системе увольнения солдат в бессрочные отпуска как неудачных попытках военных реформ в царствования Александра I и Николая I см.: Keep J. Soldiers of the Tsar: Army and Society in Russia, 1462–1874. Oxford: Clarendon Press, 1985. P. 275–327, 334.

43

О роли победы над Наполеоном в торможении военных реформ в России см.: Fuller W. Strategy and Power in Russia, 1600–1914. New York: Free Press, 1992. P. 217–218.

44

Taki V. The Horrors of War: Representations of Violence in European, Oriental and «Patriotic» Wars // Kritika. 2014. Vol. 15. № 2. P. 284–287.

45

Об ассимиляции русскими военными понятия «солдат-гражданин» в связи с военной реформой 1874 года и о дилеммах, порожденных таким подходом в многонациональной и самодержавной империи, см.: Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002, особенно P. 9–14, 63–74, и Sanborn J. Military Reform, Moral Reform, and the End of the Old Regime // The Military and Society in Russia, 1450–1917 / Ed. by E. Lohr, M. Poe. Leiden: Brill, 2002. P. 507–524.

46

Существует обширная литература на тему раннемодерной войны. Лучшим введением в нее является: The Military Revolution Debate: Readings on the Military Transformation of Early Modern Europe / Ed. C. Rogers. Boulder, CO: Westview Press, 1995. Историографическая дискуссия о «военной революции» позволяет заключить, что изменения в образе ведения войны были вполне реальными, однако растянутыми на столь продолжительное время, что справедливей будет говорить об эволюции, а не о революции. См.: Childs J. Warfare in the Seventeenth Century. London: Cassell, 2001. P. 16–17.

47

О взаимосвязи между изменениями в образе ведения войны и появлением абсолютистских монархий см.: Downing B. The Military Revolution and Political Change: Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. Из недавних исследований камерализма стоит упомянуть: Cameralism and the Enlightenment: Happiness, Governance, and Reform in Transnational Perspective / Ed. by E. Nokkala, N. Miller. New York: Routledge, 2019, и Cameralism in Practice: State Administration and Economy in Early Modern Europe / Ed. by M. Seppel, K. Tribe. Woodbridge, UK: Boydell Press, 2017.

48

О развитии военной администрации и ее возрастающей роли в отношениях между армией и гражданским населением см.: Corvisier A. Armies and Societies in Europe, 1494–1789 / Translated by Abigail T. Siddall. Bloomington: Indiana University Press, 1978. P. 73–83; Lynn J. The Giant of the Grand Siècle: The French Army, 1610–1715. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 67–220.

49

Об ограниченной интенсивности войны в Западной Европе в этот период и слабых местах самого представления об «ограниченной войне» см.: Childs J. Armies and Warfare in Europe, 1648–1789. Manchester: Manchester University Press, 1982. P. 1–27. Историки также спорят о том, была ли сдержанность в ведении войны продуктом Просвещения, или же она была данью аристократической культуре Старого режима. Первую точку зрения можно найти в: Pichichero Ch. The Military Enlightenment: War and Culture in the French Empire from Louis XIV to Napoleon. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017; вторую в: Starkey A. War in the Age of Enlightenment, 1700–1789. Westport, CT: Praeger, 2003. P. 20–21.

50

Нормативные аспекты войны XVIII столетия рассматриваются в: Bell D. The First Total War: Napoleon’s Europe and the Birth of Warfare as We Know It. Boston, MA: Houghton Mifflin, 2007. P. 44–51. О роли гуманности и о соблюдении приличий в культуре войны эпохи Просвещения см.: Pichichero C. The Military Enlightenment. P. 7–18.

51

Об этом см.: McNeill W. The Pursuit of Power. P. 117–143; Rothenberg G. The Art of Warfare. P. 11–14; Bell D. The First Total War. P. 44–51.

52

О военной муштре и дисциплине см.: Chandler D. The Art of Warfare in the Age of Marlborough. New York: Sarpedon, 1995. P. 102–108; Lynn J. The Giant of the Grand Siècle. P. 397–415. О психологическом воздействии муштры см.: McNeill W. Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

53

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, CT: Yale University Press, 1983.

54

Pichichero C. The Military Enlightenment; Starkey A. War in the Age of Enlightenment. P. 18.

55

О раннемодерной военной революции в допетровской России см.: Paul M. The Military Revolution in Russia, 1550–1682 // Journal of Military History. Vol. 68. № 1. P. 9–45. О реформаторских усилиях Петра Великого во время Северной войны см.: Fuller W. Strategy and Power. P. 35–84. О становлении регулярной армии в последние годы правления Петра I и в 1730‑е годы под руководством Миниха см.: Duffy C. Russia’s Military Way to the West: The Origins and Nature of Russia’s Military Power, 1700–1800. London: Routledge & Kegan Paul, 1981. P. 29–47. См. весьма удачное резюме военных преобразований Петра I в: Stevens C. Russia’s Wars of Emergence, 1460–1730. London: Routledge, 2007. P. 217–295.

56

См. также: Keep J. Soldiers of the Tsar. P. 95–142; Pintner W. Russia as a Great Power, 1709–1856: Reflections on the Problem of Relative Backwardness, with Special Reference to the Russian Army and Russian Society. Washington, DC: Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1978.

57

Duffy C. Russia’s Military Way. P. 136–156; Menning B. Russia and the West: The Problem of Eighteenth-Century Military Models // Russia and the West in the Eighteenth Century / Ed. A. Cross. Newtonville, MA: Oriental Research Partners, 1983. P. 282–293; Miakinkov E. War and Enlightenment in Russia: Military Culture in the Age of Catherine II. Toronto: University of Toronto Press, 2020.

58

Hartley J. Russia, 1762–1825: Military Power, the State, and the People. Westport, CT: Praeger, 2008. P. 108–125.

59

Davies B. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe; Barrett T. At the Edge of Empire: Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 2000.

60

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004, особенно P. 55–96.

61

Эволюция российской политики в отношении степи описана в: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

62

Небольшие отряды русских войск переходили Дунай уже в 1771 году, когда они захватили Исакчу, а также в марте 1773 года. О Русско-турецкой войне 1768–1774 годов см.: Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами; Davies B. The Russo-Turkish War, 1768–1774; Aksan V. The Ottomans. P. 60–66.

63

Текст обращения опубликован в: П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. C. 614.

64

Петров А. Н. Война России с Турцией. Т. 4. С. 23.

65

Румянцев – Екатерине II. 30 июня 1773 г. // П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. C. 654.

66

Румянцев – Екатерине II. 28 ноября 1773 г. // Там же. C. 685.

67

Об использовании молдавских волонтеров в XVIII веке см.: Шульман Е. Б. Русско-молдавское боевое содружество, 1735–1739. Кишинев: Штиинца, 1962; Семенова И. В. Россия и национально-освободительная борьба молдавского народа против османского ига в XVIII в. Кишинев: Штиинца, 1976.

68

Tsvetkova B. The Bulgarian Haiduk Movement in the 15th – 18th Centuries // East Central European Society and War in Prerevolutionary Eighteenth Century / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. Boulder, CO: East European Quarterly, 1982. P. 301–337; Barkey K. Bandits and Bureaucrats: The Ottoman Route to State Centralization. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996; Anscombe F. Albanians and «Mountain Bandits» // The Ottoman Balkans, 1750–1830 / Ed. А. Anscombe. Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2006. P. 87–113; Esmer T. Economies of Violence, Banditry, and Governance in the Ottoman Empire around 1800 // Past & Present. 2014. № 224. P. 163–199.

69

Esmer T. Economies of Violence, Banditry, and Governance… P. 174–175. О Русско-турецкой войне 1787–1792 годов см.: Петров А. Н. Вторая турецкая война; Aksan V. The Ottomans. P. 77–82.

70

Esmer T. Economies of Violence. P. 177–179.

71

Михельсон – Александру I. Август 1806 г. Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения в 1806–1812 гг. // Из истории русско-болгарских отношений / Ред. Л. Б. Валев. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 218. О Русско-турецкой войне 1806–1812 годов см.: Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812; Aksan V. The Ottomans. P. 121–123.

72

Александр I – Михельсону. 15 ноября 1806 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 2882. Л. 24.

73

Яркая картина роли арнаутов в захвате Бухареста содержится в: Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией, 1806–1812 гг. // Русская старина. 1907. № 6. С. 588.

74

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 225.

75

Там же. C. 226.

76

Мнение генерала от инфантерии Багратиона. Март 1810 г. // Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 2. С. 571. План кампании также опубликован в: Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / Ред. С. Н. Голубов и Ф. Е. Кузнецов. М.: Госполитиздат, 1945. С. 111–116.

77

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 239.

78

Там же. С. 229. Полтора года спустя капитан А. Г. Краснокутский, направленный в Константинополь для тайных переговоров с османским правительством, подтвердил, что «болгарские и арнаутские местечки», через которые он проезжал в Румелии, «ожидали с нетерпением русских» и в случае появления даже небольшого количества русских войск «они все вооружились [бы] против турок». Краснокутский – Прозоровскому. 5 ноября 1808 г. Цит. по: Петров А. Н. Война России с Турцией, 1806–1812. Т. 2. С. 112.

79

Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 241.

80

Багратион – Исаеву. 18 февраля 1810 г. // Генерал Багратион. С. 104.

81

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 250. В ноябре 1810 года Софроний издал еще одну прокламацию, в которой он также не призывал болгар к антиосманскому восстанию, хотя и убеждал их быть преданными России.

82

Цит. по: Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 251.

83

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 14209. Оп. 5 (165). Л. 14. Переписка с 18 июня по 12 июля. «Вырубка леса по дороге между Силистрией и Шумлой и очищение ее от кирджалей. Наряд для вырубки леса и покоса травы на правом берегу Дуная рабочих из обывателей Болгар, продовольствие их. Наряд воинских команд для прикрытия рабочих от нападения турок. Наблюдение за поселенными турецкими обывателями и взятие у них детей в качестве заложников».

84

Термин «райя» использовался для обозначения податного населения Османской империи, которое противопоставлялось избавленному от налогов военному населению («аскери» или «кюл»). Однако в Валахии и Молдавии этот термин (raia, мн. ч. raiale) приобрел территориальное значение и стал применяться в отношении местностей вокруг османских крепостей, расположенных на Дунае и Днестре, которые были изъяты из-под юрисдикции господарей и находились под непосредственным контролем начальников крепостей.

85

Румянцев – Г. Г. Орлову. Февраль 1770 г. // ЧИОИДР. 1865. № 2. С. 22–23. Румянцев, по-видимому, имел в виду отравления колодцев буджакскими татарами во время Прутского похода Петра Великого и крымскими татарами во время крымского похода Миниха в 1736 году.

86

Румянцев – Екатерине II. 18 марта 1770 г. // Там же. С. 34.

87

Об османской практике переселения как военной стратегии см.: Kasaba R. A Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2009. P. 18–19, 47.

88

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 4. С. 21–25.

89

Там же. С. 29, 34.

90

Там же. С. 133.

91

См.: Румянцев – Екатерине II. 14 декабря 1773 г. // П. А. Румянцев. Документы. Т. 2. С. 696. То же самое повторилось и во время кампании следующего года. Русские войска отбили у османов около 5000 жителей между Рущуком и Разградом и еще 4000 в самом Разграде. Они были поселены на территории между Рущуком и Туртукаем, которая была под контролем русских войск. Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 5. С. 50, 52.

92

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. Т. 4. С. 95.

93

Там же. С. 109.

94

Там же. Т. 5. С. 57.

95

Так, передовой отряд генерал-лейтенанта М. И. Кутузова сжег селение Монастырище, в то время как генерал-лейтенант С. Ф. Голицын, чьи войска захватили Мэчин, приказал и христианским жителям города переселиться на левый берег Дуная. См.: Петров А. Н. Вторая турецкая война в царствование Екатерины Второй. Т. 2. С. 200, 202.

96

Кутузов – военному министру М. Б. Барклаю-де-Толли. 14 декабря 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3 / Ред. Л. Г. Бескровный. М.: Воениздат, 1952. С. 751.

97

Кутузов – Александру I. 13 февраля 1812 г. // Там же. С. 801.

98

Конобеев В. Д. Русско-болгарские отношения. C. 258.

99

См.: Кутузов – министру иностранных дел канцлеру Н. П. Румянцеву. 27 мая 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 401, и «Манифест Кутузова задунайским поселенцам». 26 апреля 1811 г. // История Молдавии. Документы и материалы / Ред. К. П. Крыжановская и Е. М. Руссев. Кишинев: Академия наук МССР, 1957. С. 1.

100

Краткая записка А. Я. Коронелли М. И. Кутузову. 15 ноября 1811 г. // История Молдавии. Документы и материалы. С. 28.

101

О реакции русских военных на эти изменения см.: Taki V. The Horrors of War. P. 280–282.

102

Мастерское развенчание этих мифов было проделано Домиником Ливеном: Lieven D. Russia Against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace. New York: Viking, 2010.

103

Taki V. The Horrors of War. P. 265–273.

104

Михайловский-Данилевский А. И. Записки А. И. Михайловского-Данилевского. 1812 год // Исторический вестник. 1890. № 10. С. 154. По свидетельству Михайловского, казаки «старались действовать отдельно от армии, как будто в намерении устранить себя от регулярных войск и как будто бы они служили другому государю и другому отечеству».

105

Муравьев А. Н. Что видел, чувствовал и слышал // России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев / Ред. С. С. Волк и С. Б. Михайлов. М.: Современник, 1988. С. 293–94.

106

О русской военной интеллигенции см.: Keep J. Soldiers of the Tsar. P. 231–249.

107

См.: Bell D. The First Total War. P. 21–51.

108

Pichichero C. The Military Enlightenment.

109

Эта тема рассматривается среди прочего в: Taki V. The Horrors of War. P. 263–292.

110

В этом отношении и начало XIX века мало чем отличалось от предыдущего столетия, в котором «засилье» «немцев» в военной и гражданской администрации порой порождало протонациональные чувства среди русского дворянства. См.: Rogger H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960.

111

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997. P. 123–142 (см. на рус.: Мартин А. Романтики, реформаторы, реакционеры: русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I. М.: Библиороссика, 2021).

112

Эта тенденция иллюстрируется заменой адмирала Шишкова будущим митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) в качестве главного автора царских манифестов. Эта замена последовала вскоре после изгнания французов. См.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. M.: Новое литературное обозрение, 2001. C. 239–267. См. также: Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 143–168; Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. New abridged ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006. P. 108–115.

113

Миллер А. И. «Приобретение необходимое, но не вполне удобное»: трансфер понятия «нация» в Россию (начало XVIII – середина XIX в.) // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус и А. И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 52–54.

114

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley: University of California Press, 1967. P. 70–75; Whittaker C. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984; Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… С. 337–374; Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. 2‑е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 193–216.

115

Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality. P. 124.

116

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… C. 345–359.

117

Miller A. «Natsija, Narod, Narodnost’» in Russia in the 19th Century: Some Introductory Remarks to the History of Concepts // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2008. Bd. 56. № 3. S. 383.

118

В частности, «народ» и «земля» стали центральными темами для Константина Аксакова. См.: Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought / Translated by Hilda Andrews-Rusiecka. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 242–256, 266–279. В то время как у полуофициальных идеологов «народности», таких как М. И. Погодин и П. С. Шевырев, государство оставалось главным организующим элементом русского народа, Аксаков рассматривал его как нечто совершенно внешнее и «паразитарное» по отношению к народу и земле.

119

Ely C. Russian Populism: A History. London: Bloomsbury Academic, 2021. P. 27–70.

120

См. одно из последних описаний предприятия Ипсиланти на английском в: Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. New York: Oxford University Press, 2014. P. 186–239. О формировании и деятельности «Этерии» в России см.: Арщ Г. Л. Этеристское движение в России. М.: Наука, 1970; Йовва И. Ф. Бессарабия и греческое национально-освободительное движение. Кишинев: Штиинца, 1974. С. 24–73. О событиях 1821 года с румынской точки зрения см.: Berindei D. L’Année révolutionnaire 1821 dans les Pays roumains. Bucharest: L’Académie de la République Socialiste de Roumaine, 1973.

121

См. последнее и наиболее подробное описание Греческой войны за независимость: The Greek Revolution: A Critical Dictionary / Ed. by P. Kitromilides, Paschalis, C. Tsoukalas. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2021.

122

О реакции России на Греческую войну за независимость см.: Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015. P. 27–40; Prousis T. Russian Society and the Greek Revolution. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1994. P. 26–54; Достян И. С. Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов. М.: Наука, 1980. С. 160–185, 222–289.

123

Речь идет, в частности, о будущем декабристе И. Г. Бурцеве и его рукописи «Возмущение князя Ипсилантия в Молдавии и Валахии». См.: Достян И. С. Русская общественная мысль. С. 269–282. Столь же критическую оценку Ипсиланти можно найти и в рукописях И. П. Липранди: «Восстание пандур под предводительством Тодора Владимирески в 1821 году и начало действия гетеристов в придунайских княжествах» и «Капитан Иоргаке Олимпиот. Действия гетеристов в княжествах в 1821‑м г.» // Documente privind istoria Romîniei. Răscoala din 1821. Vol. 5 / Ed. A. Oțetea. Bucharest: Editura Academiei Republicii Populare Romîne, 1962. P. 163–263, 363–408. В 1821 году и Бурцев, и Липранди служили во 2‑й армии, расквартированной в Подолии и Бессарабии.

124

О Давыдове см.: Mikaberidze A. Russian Officer Corps of the Revolutionary and Napoleonic Wars, 1795–1815. New York: Savas Beatie, 2005. P. 66–68.

125

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия // Сочинения Давыдова / Ред. А. Смирдин. СПб.: Крашенинников, 1848. С. 487–488.

126

Там же. C. 511.

127

Там же. C. 519.

128

Там же. C. 520.

129

О военном ориентализме см.: Porter P. Military Orientalism: Eastern War Through Western Eyes. London: Hurst, 2009.

130

Said E. Orientalism: Western Concepts of the Orient. London: Penguin, 2006. Первое издание: 1978. P. 2–3.

131

Любопытно, что тезис об особом отношении России к Азии, сформулированный в начале XIX века, спустя почти два столетия отозвался эхом в историографической дискуссии об особенностях русского ориентализма. См.: Orientalism and Empire in Russia / Ed. by M. David-Fox, P. Holquist, A. Martin // Kritika Historical Studies 3. Bloomington, IN: Slavica, 2006.

132

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven, CT: Yale University Press, 2010. P. 156–158.

133

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия. C. 522–524.

134

Там же. C. 527.

135

Там же. C. 527–528.

136

Там же. C. 510.

137

Давыдов Д. В. Опыт теории партизанского действия. C. 489–490.

138

Андрей Никифорович Пушкин приходился дальним родственником Александру Сергеевичу. К моменту этой публикации ему было 35 лет, и несмотря на то, что он был всего лишь капитаном, он уже зарекомендовал себя в качестве плодовитого военного писателя. См. его наиболее значительные публикации: Пушкин А. Н. Взгляд на военное искусство древних до изобретения огнестрельного оружия // Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. № 24. C. 57–85, 169–201; Пушкин А. Н. Краткие извлечения об образовании войск в Европе и об успехах огнестрельного искусства. СПб.: Типография императорского воспитательного дома, 1824; Пушкин А. Н. О влиянии военных наук на образ войны в Европе // Соревнователь просвещения и благотворения. 1825. № 30. С. 225–298. Его наиболее значимая работа была опубликована год спустя: Пушкин А. Н. Записки о военном укреплении для употребления полевых офицеров. Ч. 1–2. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1827.

139

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 9. С. 76. За полвека до этого Франсуа де Тотт писал, что «турецкое правительство можно всегда рассматривать как стоящую лагерем армию, генерал которой из своей ставки дает приказы о сборе провизии и фуража с окружающей местности». Tott F. de. Memoirs of Baron de Tott. Vol. 2. London: G. G. J. and J. Robinson, 1786. P. 20.

140

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 9. С. 75–76.

141

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Там же. № 11. C. 266–267.

142

Пушкин А. Н. Взгляд на военное состояние Турецкой империи // Сын отечества. 1826. № 11. C. 268.

143

Там же. C. 267–268.

144

Там же. C. 266.

145

О русском военном планировании в 1819–1828 годах см.: Bitis А. Russia and the Eastern Question. P. 149–160, 176–188.

146

Военно-топографическое описание дороги из Журжи и Рущука через Шумлу в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1821; Военно-топографическое описание дороги из города Галаца через Правади в Люле-Бургаз, лежащий по дороге из Адрианополя в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822; Военно-топографическое описание береговой дороги Черного моря от крепости Тульчи через Бабадаг, Мандалию, Варну, Бургас, Мидию в Константинополь. СПб.: Генеральный штаб, 1822.

147

Военно-топографическое описание дороги из города Галаца через Правади. С. 33.

148

Там же. С. 17, сноска. Неизвестный редактор или редакторы исправили данные Лена о дороге от Мэчина к Базарджику и Праводам с помощью топографического описания части Болгарии, сделанного во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов.

149

Киселев П. Д. Необходимость и возможность в мирное время собирать топографические сведения о турецких владениях // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 4. Л. 4–5 об.

150

Канкрин – Киселеву. 19 августа 1821 г. Цит. по: Божерянов И. Н. Граф Егор Францевич Канкрин. СПб.: Общественная польза, 1897. С. 40. Письмо Канкрина Киселеву также опубликовано в: Военный сборник. 1874. № 11.

151

Канкрин Е. Ф. Военные соображения о походе против Турок в связи с продовольствием, основанные на секретных сведениях депо карт и на некоторых частных материалах. 4 июля 1821 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4395. Л. 134–155.

152

Там же. Л. 139 об. – 140.

153

Там же. Л. 140 об.

154

Там же. Л. 136–136 об.

155

Бутурлин Д. П. Mémoire sur le plan d’opération à suivre dans le cas d’une guerre avec la Turquie. 21 февраля 1822 года // Там же. Д. 4395. Л. 112–118. Бутурлин был, пожалуй, первым из целого ряда русских военных авторов, которые указывали на неизменную недостаточность сил, с которыми Россия обычно начинала войны с Турцией. Бутурлин полагал необходимым сконцентрировать на Дунае 200 000 солдат, с тем чтобы отдельные корпуса заняли Добруджу, блокировали Силистрию, Рущук и Никополь, а также установили связь с сербами посредством занятия Софии. Основные же силы должны были атаковать Шумлу и после ее захвата наступать в направлении Адрианополя и Константинополя.

156

Там же. Л. 116.

157

Г. А. Строганов – Николаю I. 18 января 1826 г. // Внешняя политика России в XIX – начале XX века. Т. 14 / Ред. А. Л. Нарочницкий. М.: Политиздат, 1985. C. 350; Татищев С. С. Внешняя политика Николая Первого. СПб.: Скороходов, 1887. С. 137.

158

Сухтелен П. С. Общие предположения относительно распоряжений для движения и действия 2‑й армии за границу. 23 сентября 1826 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4395. Л. 35 об.

159

Langeron [Louis Alexandre Andrault]. Projet d’une guerre offensive des Russes contre les Turcs présenté à l’Empereur Nicholas 1er en 1826 // Documente privitoare la istoria românilor. Supliment 1. Vol. 3 / Ed. A. Odobescu. Bucharest: Socecu, 1889. P. 65.

160

Ibid. P. 69.

161

Ibid.

162

Langeron. Projet d’une guerre offensive. P. 68.

163

Сухтелен П. С. Общие предположения. Л. 36 об.

164

Липранди И. П. Краткое обозрение Молдавии, Валахии и других прилежащих земель в военном отношении с присовокуплением сведений о военных приготовлениях турок до 20 марта 1828 г. 3 апреля 1828 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 352. Л. 8–9.

165

Там же. Л. 7 об. – 8.

166

О Берге, впоследствии генерал-губернаторе Финляндии, наместнике в Царстве Польском и фельдмаршале, см.: Сергеев С. В., Долгов Е. И. Военные топографы русской армии. М.: СиДиПресс, 2001. С. 469–470.

167

Дибич И. И. Проект инструкции полковнику кавалеру Бергу. 15 июля 1826 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 4. Л. 1 об. – 2.

168

Берг – Нессельроде. 10 февраля 1827 г. // Там же. Д. 5. Л. 17–19. См. также: Дюгамель А. О. Автобиография. М.: Университетская типография, 1885. С. 13–17. Дюгамель, Тучков и Веригин опубликовали свои описания: Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дорог: от Шумлы до Праводы, через Айдос в Бургас и от Бургаса до Факи. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей из Рущука через Осман-Базар, Старареку и Сливно в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Дюгамель А. О. Военно-топографическое описание дороги, ведущей от Систова через Тырново, Казан, Карнобат, Факи, дер. Гектепе, Визу и Сарай в Буюк-Дере. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Тучков П. А. Военно-топографическое описание дорог: от Эски-Стамбула через Османпазар, Казан, Сливно, Ямболь до Адрианополя, и от онаго в Киркилисси, в Факи и в Люлебургас. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Веригин А. И. Военно-топографическое описание дорог: от гор. Туртукая, через г. Карнобат, Факи, Киркилисси, Люлебургас, Чорлу и Силиврию до мес. Кучук-Чекмедже. СПб.: Генеральный штаб, 1827; Веригин А. И. Военно-топографическое описание дороги: от гор. Тырнова через м. Габрова, г. Казанлык и Эски-Саару в Адрианополь. СПб.: Генеральный штаб, 1827.

169

О военных реформах Махмуда II, а также о преобразованиях Селима II, его сводного брата и предшественника, см.: Anscombe F. State, Faith, and Nation in Ottoman and Post-Ottoman Lands. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 46–57 и 61–83; Aksan V. The Ottomans. P. 85–90, 151–161. См. также: Yeșil F. Drill and Discipline as a Civilizing Process: The Genesis of a Modern Soldier in the Ottoman Empire, 1789–1826 // Ottoman War and Peace: Studies in Honor of Virginia H. Aksan / Ed. by F. Castiglione, E. Menchinger, V. Şimşek. Leiden: Brill, 2020. P. 101–18. О спорадических попытках реформ в XVIII столетии см.: Levy A. Military Reform and the Problem of Centralization in the Ottoman Empire in the Eighteenth Century // Middle Eastern Studies. 1982. Vol. 18. № 13. P. 227–249.

170

Берг – Нессельроде. 11 января 1827 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 5. Л. 14 об.

171

Берг – Нессельроде. 11 февраля 1827 г. // Там же. Л. 44.

172

Там же. Л. 48.

173

Там же. Л. 48 об.

174

Там же.

175

Берг – Нессельроде. 25 февраля 1827 г. // Там же. Л. 77 об.

176

Там же. Л. 78 об.

177

Берг – Нессельроде. 25 февраля 1827 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 5. Л. 74 об. – 75.

178

Там же. Л. 76.

179

Русский перевод султанского манифеста опубликован в: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Приложение. С. 7–11.

180

О Русско-турецкой войне 1828–1829 годов см.: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года; Curtiss J. The Russian Army under Nicholas I. Durham, NC: Duke University Press, 1965. P. 53–73; Bitis A. Russia and the Eastern Question. P. 274–324.

181

Декларация о причинах войны с Портой и обстоятельствах, ей предшествовавших. 14 апреля 1828 г. // ПСЗРИ. Серия 2. № 1948. Т. 3. С. 389.

182

См.: Манифест об открытии войны с Османской империей. 14 апреля 1828 г. // ПСЗРИ. Серия 2. № 1948. Т. 3. С. 383–384.

183

Фадеев А. В. Россия и Восточный кризис 20‑х годов XIX века. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 176–177.

184

Levy A. Formalization of the Cossack Service under Ottoman Rule // East Central European Society and War / Ed. by G. Rothenberg, B. Kiraly, P. Sugar. P. 491–505.

185

Под конец войны 1806–1812 годов М. И. Кутузов попытался, хотя и без особенного успеха, привлечь некрасовцев на российскую сторону, обещая помилование и предоставив тем, кто согласился переселиться в Россию, строительные материалы для постройки жилищ. См.: Кутузов – коменданту Измаила С. А. Тучкову. 1 мая 1811 г., и Кутузов – В. И. Красно-Милашевичу (председательствовавшему в диванах Молдавии и Валахии). 16 мая 1811 г. // М. И. Кутузов. Сборник документов и материалов. Т. 3 / Ред. Л. Г. Бескровный. М.: Воениздат, 1952. С. 360, 377.

186

Большая часть некрасовцев покинули нижний Дунай и поселились сначала в устье Марицы, на берегах Эносского залива Адриатического моря, а затем в Малой Азии. Об отношениях российских властей с некрасовцами и запорожцами в 1828 году см.: Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2005. Bd. 53. № 4. S. 506–525.

187

Дюгамель А. О. Автобиография. С. 17, или Дюгамель А. О. Автобиография А. О. Дюгамеля // Русская старина. 1885. № 2. С. 193. О пустующих мусульманских селениях и об укрытии жителей за стенами крепостей см.: Отрывок из походных записок 1828 года // Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений. 1847. Ч. 66. № 261. С. 7; Двадцать пять лет в лейб-гвардии егерском полку (из записок старого егеря) // Военный сборник. 1877. № 2. С. 369.

188

Общая инструкция по движению армии и особо об изготовлении к движению 3‑го пехотного и сводного корпусов. 1828 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Т. 4421. Л. 86.

189

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда в 1828–29 годах // Военный сборник. 1875. № 2. С. 162.

190

Бенкендорф А. Х. Император Николай Первый в 1828–29 гг. // Русская старина. 1896. № 6. С. 482; Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 160.

191

Дюгамель А. О. Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 194.

192

Бенкендорф А. Х. Император Николай Первый. С. 496–497.

193

Липранди И. П. О партизанской войне вообще и в особенности о партизанах 1828 и 1829 гг. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 221. Л. 23 об. – 24.

194

Витгенштейн – Роту. 23 июня 1828 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Т. 4421. Л. 91.

195

Там же. Л. 91 об.

196

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Военный сборник. 1875. № 2. С. 187.

197

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Там же. С. 183–184; № 3. С. 21.

198

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда // Там же. № 3. С. 23.

199

Там же. С. 6.

200

Липранди И. П. Записка о необходимости составить партизанский корпус на правом берегу Дуная, с пояснениями автора. 10 января 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 9.

201

Как и в случае с планами кампании 1828 года, записки, составленные после ее завершения, были детально проанализированы как в англоязычных, так и в русскоязычных исследованиях и рассматриваются здесь только с точки зрения роли населения в ходе боевых действий. См.: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 14–45; Bitis A. Russia and the Eastern Question. P. 305–312.

202

Киселев П. Д. Краткое соображение о действиях в предстоящей кампании. 11 января 1829 г. // Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 33.

203

Там же. С. 32.

204

Там же. С. 14–15.

205

Васильчиков И. В. Aperçu sur la campagne de 1828 // Там же. С. 18–19.

206

Чернышев А. И. Mémoire sur les discussions du 19 Novembre 1828 // Там же. С. 25.

207

Там же. С. 26.

208

Там же. С. 27.

209

Там же. С. 29.

210

Чернышев А. И. Mémoire sur les discussions du 19 Novembre 1828. С. 30.

211

См. отрывки меморандума Дибича от 8 января 1829 года, приводимые в: Епанчин Н. А. Очерк похода 1829 года. Т. 2. С. 43–45.

212

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 53.

213

Красовский – Дибичу. 21 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 606–610.

214

Красовский – Дибичу. 2 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 169.

215

Красовский – Дибичу. 7 августа 1829 г. // Там же. Л. 288.

216

Дибич – Николаю I. 29 апреля 1829 г. // Русская старина. 1881. № 10. С. 294.

217

См. детальное рассмотрение этих проектов и разбор действительной численности волонтерских отрядов в: Bitis A. The Russian Army’s Use of Balkan Irregulars During the 1828–1829 Russo-Turkish War // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 4. S. 537–557.

218

Купреянов П. А. Действия Праводского отряда. С. 30–31.

219

Дибич – Николаю I. 17 мая 1829 г. // Русская старина. 1881. № 11. С. 566.

220

Там же. С. 567.

221

Николай I – Дибичу. 26 мая 1829 г. // Там же. С. 568. О переселении болгар после войны см.: Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2005. Bd. 53. № 4. S. 506–525.

222

Дюгамель А. О. Автобиография. С. 30.

223

Толь – полковнику Тиману (петербургского уланского полка). 9 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 174.

224

Толь – Монтрезору. 16 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 330–330 об.

225

Толь – Ридигеру. 18 июля 1829 г. // Там же. Л. 392–392 об.

226

Дибич – Николаю I. 9 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 4. С. 164.

227

Тиман – Толю. 13 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 284.

228

Пален – Дибичу. 16 июля 1829 г. // Там же. Л. 366 об. См. также: Монтрезор – Палену. 17 июля 1829 г. // Там же. Л. 414 об.

229

Ридигер – Дибичу. 25 июля 1829 г. // Там же. Л. 628 об.

230

Ридигер – Дибичу. 17 июля 1828 г. // Там же. Л. 378.

231

Дибич – Николаю I. 18 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1, Л. 399 об. – 400.

232

Дибич – Николаю I. 18 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 4. С. 172.

233

Там же.

234

Прокламация магометанским жителям Румелии. 19 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 449.

235

Там же. Л. 449 об.

236

Там же. Л. 450.

237

Пален – Дибичу. 22 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 540–541 об.

238

Рот – Дибичу. 23 июля 1829 г. // Там же. Л. 554–554 об.

239

Дибич – Николаю I. 25 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 78.

240

Дибич – Николаю I. 1 августа 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 84.

241

Ридигер – Дибичу. 19 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 463 об. Пален – Дибичу. 21 июля 1829 г. // Там же. Л. 544–547.

242

Толь – Ридигеру. 20 июля 1829 г. // Там же. Л. 464.

243

Генерал-квартирмейстер Берг – Палену. 25 июля 1829 г. // Там же. Л. 574 об.

244

Дибич – Николаю I. 25 июля 1829 г. // Русская старина. 1882. № 10. С. 79.

245

Толь – командующему 19‑й пехотной дивизией генерал-лейтенанту М. И. Понсету. 25 июля 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 1. Л. 611–611 об.

246

Дибич – Монтрезору. 1 августа 1829 г. // Там же. Ч. 2. Л. 26 об. —27.

247

Толь – Монтрезору. 6 августа 1829 г. // Там же. Л. 185.

248

Монтрезор – Дибичу. 17 августа 1829 г. // Там же. Л. 460.

249

Монтрезор – Бергу. 17 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 485 об. – 486.

250

Генерал-майор В. А. Глинка (временно заменивший заболевшего Монтрезора) – генерал-квартирмейстеру Бергу. 23 августа 1829 г. // Там же. Л. 482.

251

Монтрезор – Дибичу. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 679.

252

Берг – Монтрезору. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 483.

253

См. условия капитуляции: РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 287 об.

254

Дибич – Николаю I. 9 августа 1829 г. // Там же. Л. 239.

255

Толь – Роту. 21 августа 1829 г. // Там же. Л. 448–449.

256

Полковник Ден 3‑й – Толю. 9 августа 1829 г. // Там же. Л. 263–264.

257

Полковник Хомутов – Роту. 15 августа 1829 г. // Там же. Л. 364 об.

258

Толь – Сиверсу. 21 августа 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 444–444 об.

259

Сиверс – Толю. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 502, 504.

260

Толь – Роту. 21 августа 1829 г. // Там же. Л. 445–445 об.

261

Анреп – Роту. 24 августа 1829 г. // Там же. Л. 546–546 об.

262

Там же.

263

Компан – Толю. 2 сентября 1829 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Оп. 16. Т. 1. Д. 4841. Ч. 2. Л. 697–701.

264

Пален – Дибичу. 28 августа 1829 г. // Там же. Л. 630.

265

Bitis A. The Russian Army’s Use of Balkan Irregulars. P. 553, 555.

266

А. С. Грейг – Николаю I. 10 марта 1829 г. Цит. по: Бернштейн С. Б. Страница из истории болгарской иммиграции в Россию во время русско-турецкой войны 1828–29 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1949. № 1. С. 329.

267

Текст договора опубликован в: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 16 / Ред. А. Л. Нарочницкий. М.: Международные отношения, 1994. С. 265.

268

Bitis A. The 1828–1829 Russo-Turkish War and the Resettlement of Balkan Peoples into Novorossiia. P. 516–525.

269

Дюгамель А. О. Статистическая таблица северной Румелии // Славянское возрождение: Сборник статей и материалов / Ред. С. А. Никитин. М.: Наука, 1966. C. 190.

270

Там же. С. 196–198, 200, 157.

271

Там же. С. 189.

272

Там же.

273

Энегольм Е. Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года. СПб.: Плюшар, 1830. С. 131, 134, 136.

274

Там же. С. 105, 139, 146, 150.

275

Там же. С. 87. В опубликованном отдельно описании Адрианополя Дюгамель оценивал численность мусульманского населения этого стотысячного города в 50 тысяч человек. Другую половину составляли греки, армяне и евреи. Дюгамель А. О. Краткое извлечение об Адрианополе и других городах, лежащих на военном пути в Константинополь // Казанский вестник. 1829. № 5–6. С. 119.

276

Taki V. Tsar and Sultan. P. 126–128.

277

Энегольм Е. Записки о городах Забалканских. С. 50–52.

278

Там же. С. 52–53.

279

Там же. С. 54.

280

Плод их коллективных усилий был опубликован во время Крымской войны: Военно-статистическое обозрение государств и земель, прилежащих к Российской империи. Княжество Молдавия. СПб.: Генеральный штаб, 1855.

281

Дюгамель А. О. Статистическая таблица; Дюгамель А. О. Краткое извлечение об Адрианополе; Энегольм Е. Записки о городах Забалканских.

282

См.: Петров А. Н. Влияние русско-турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1–2. СПб.: Военная типография, 1894.

283

Здесь и далее используется предложенный Питером Холквистом термин «политика населения» (population politics), означающий совокупность мер по контролю над населением, который включает в себя изучение этноконфессионального состава и политических настроений, а также нейтрализацию потенциально нелояльных групп посредством депортации, концентрационных лагерей, колонизации и т. д. См.: Holquist P. To Count, To Extract, and To Exterminate…

284

О Липранди см.: Эйдельман Н. Я. Где и что Липранди? // Пушкин и декабристы: из истории взаимоотношений. М.: Художественная литература, 1979. С. 11–33; Курочкин Ю. М. Дело Липранди // Приключения «Мадонны». Страницы краеведческих поисков. Свердловск: Среднеуральское издательство, 1973. С. 35–58; Ишутин В. В. Иван Петрович Липранди (1790–1880) // Советское славяноведение. 1989. № 2. С. 85–94.

285

Слывший в молодости отчаянным дуэлянтом, Липранди подружился с Пушкиным, томившимся в бессарабской ссылке с 1820 по 1823 год, и стал прототипом Сильвио из пушкинского рассказа «Выстрел». Однако в отличие от Сильвио, который решил пожертвовать жизнью за дело греческого освобождения, Липранди надолго пережил самого Пушкина, и в жизни его было все меньше и меньше места романтике.

286

В это время Липранди составил «Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии в военное время 1807–1812 гг.» (НИОР РГБ. Ф. 47. Оп. 3. Папка 16. Д. 2. Л. 1–8).

287

См.: «Краткое обозрение Молдавии, Валахии и других прилегающих земель» и «Записка о состоянии умов в Молдавии, адресованная П. Д. Киселеву». 1828 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 231. Разведывательная деятельность Липранди в Дунайских княжествах рассматривается в: Taki V. Spying for Empire: The Activities of I. P. Liprandi in the Romanian Principalities in the 1820s and 1830s // Pontes: A Review of South-East European Studies. 2009. № 5. P. 37–50.

288

Липранди И. П. Список валахских бояр с показанием каким государствам преданы // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 329. В 1830 году Липранди систематизировал свои наблюдения, сделанные на протяжении предыдущего десятилетия, в: Взгляд на происшествия в Молдавии и Валахии с начала 1820 г. до заключения Адрианопольского мира с кратким сообщением свойств бывших князей до того времени и бояр вообще до сих пор // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 233.

289

Липранди И. П. Записка И. П. Липранди содержащая полную характеристику турецкой армии и ее воинского состава. 14 апреля 1834 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 407. Л. 1 об. – 2 об. Некоторые из этих дневниковых записей и мемуаров были позднее опубликованы. См.: Тучков С. А. Записки С. А. Тучкова // Русский вестник. 1906. № 8. С. 347–383; Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией, 1806–1812 гг. // Русская старина. 1907. № 5. С. 432–448, и последующие выпуски.

290

Липранди И. П. О необходимости составить корпус партизан на правом береге Дуная. 11 января 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 1.

291

Там же. Л. 1 об.

292

РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 2.

293

Там же.

294

Там же. Л. 2 об.

295

Там же.

296

Там же. Л. 4.

297

Там же. Л. 6.

298

РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 367. Л. 6 об.

299

Там же. Л. 5 об.

300

Там же. Л. 9–9 об.

301

Там же. Л. 10.

302

Липранди И. П. О партизанской войне. Глава IV. Война 1829 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 222. Л. 6–6 об. См. также: Дибич – Николаю I. 21 апреля 1829 г. // Русская старина. 1881. № 10. С. 293.

303

Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 17.

304

Липранди оценивал размеры леса в 12 000 квадратных верст, а его население в 80 000 человек (из которых болгар было всего 20 000), не считая населения соседних городов. Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 20–20 об.

305

Там же. Л. 23 об.

306

Там же. Л. 34 об.

307

Там же. Л. 37 об.

308

Там же. Л. 43 об.

309

Там же. Л. 48 об. – 49.

310

Липранди И. П. О партизанской войне. Л. 87–106 об.

311

Липранди И. П. О партизанской войне вообще и в особенности о партизанах 1828 и 1829 гг. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 220. Л. 9–10 об.

312

Там же. Л. 1, 8.

313

Там же. Л. 40. Наполеон, полагал Липранди, слишком хорошо знал французов и понимал, что на народную войну их мог спровоцировать не патриотизм, но скорее «мщение и защита частной собственности от насилия». Однако «порядок союзных войск, особенно русских, вскоре потушил эти порывы». Там же. Л. 40 об.

314

Липранди утверждал, что «стратегические партизаны» в том смысле, в котором определял это понятие Давыдов, появились только во время кампании 1813 года. РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 220. Л. 13.

315

Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. С. 111.

316

Там же. С. 121.

317

Михайловский-Данилевский А. И. Описание финляндской войны на суше и на море, 1808–09. СПб.: Штаб отдельного корпуса внутренней стражи, 1841. С. 91–95.

318

Михайловский-Данилевский А. И. Описание турецкой войны с 1806 по 1812 год // Полное собрание сочинений. Т. 3. СПб.: Штаб отдельного корпуса внутренней стражи, 1849. С. 228. Эта работа доступна и в английском переводе: Mikhailovskii-Danilevskii A. I. Russo-Turkish War of 1806–1812. 2 vols. / Translated, edited, and annotated by Alexander Mikaberidze. West Chester, OH: Nafziger Collection, 2002.

319

Энгельгардт А. Е. Краткое начертание малой войны для всех родов оружия. Т. 3. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1850. С. 121, 127. Энгельгардт видел цель партизанских отрядов в «затруднении неприятельских сообщений, в истреблении его военных припасов, построек и магазинов, в собирании сведений, в захватывании курьеров, транспортов, малых отрядов, в препятствовании реквизициям, в обезпокоивании и утомлении неприятеля».

320

Вуич И. В. Малая война. СПб.: Пратц, 1850. С. viii.

321

Там же. С. 242–243.

322

Липранди И. П. Отрывок из книги: «Некоторые замечания по поводу двух сочинений, вышедших под заглавием „Малая война“» // Особенности войн с турками. СПб.: Фомин, 1877. С. 9–10. Оригинальное издание: Липранди И. П. Некоторые замечания по поводу двух сочинений, вышедших под заглавием «Малая война». СПб.: Министерство внутренних дел, 1851.

323

Липранди И. П. Отрывок из книги. С. 18.

324

Липранди полагал, что, «несмотря на различие входящих в него племен», состав русской армии представлял собой «исключительный случай единства» благодаря перевесу в ней «чисто русского элемента». См.: Там же. С. 21.

325

Там же. С. 22.

326

Там же. С. 40.

327

Липранди И. П. Оттоманская империя. Опыт словоистолкователя. 1836 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 217–218.

328

Энегольм Е. Записки.

329

Липранди И. П. Адрианополь в отношении: историческом, географическом, топографическом, статистическом, торговом, политическом, военном, с присовокуплением путей из онаго ведущих. Извлечение из сборника «Оттоманская империя» составленного И. П. Липранди. 147‑я статья сего сборника // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 219.

330

РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 219. Л. 37 об. – 38.

331

Липранди И. П. Обозрение пространства, служившего театром войны России с Турциею с 1806 по 1812 г. СПб.: Генеральный штаб, 1854. С. 58.

332

Там же. С. 59.

333

Там же. С. 60.

334

Там же. С. 87.

335

Там же. С. 60.

336

Там же. С. 59.

337

Там же. С. 59, сноска.

338

См.: Липранди И. П. Важность иметь положительные сведения о происходящем на правом береге Дуная и о тайных кознях в княжествах; с указанием на единственные средства к достижению того в полном объеме высшей тайной заграничной полиции // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 58–59.

339

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism. P. 153–170.

340

См.: Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917: Биобиблиографический словарь. М.: Восточная литература, 2005. О русском военном ориентализме в конце XIX – начале XX века см.: История отечественного востоковедения с середины XIX века до 1917 года / Ред. А. А. Вигасин, А. Н. Хохлов и П. М. Шаститько. М.: Восточная литература, 1997. С. 134–156. См. также: Marshall A. The Russian General Staff and Asia, 1800–1917. London: Routledge, 2006. P. 46–66.

341

Об ориентализирующих репрезентациях Османской империи в записках русских военных см.: Taki V. Tsar and Sultan. P. 95–128.

342

Said E. Orientalism. P. 2–3.

343

О «Греческом проекте» см.: Madariaga I de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, CT: Yale University Press, 1981. P. 383–388; Арщ Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение: от Екатерины II до Николая I. М.: Индрик, 2013. С. 35–52.

344

См.: Todorova M. Imagining the Balkans.

345

Wolff L. Inventing Eastern Europe.

346

См.: Taki V. Tsar and Sultan. P. 159–165.

347

Ibid. P. 151–159.

348

Said E. Orientalism. P. 7.

349

Судьба библиотеки Липранди в этом смысле весьма показательна. Военно-ученый комитет Генерального штаба, приобретший эту коллекцию в 1853 году, по-видимому, не знал, что с ней делать, так что часть ее оказалась в Ташкенте после российского завоевания Средней Азии и создания Туркестанского генерал-губернаторства в 1865–1866 годах.

350

См.: Occidentalism: Images of the West / Ed. J. Carrier. Oxford: Clarendon Press, 1995; Buruma I., Margalit A. Occidentalism: A Short History of Anti-Westernism. London: Atlantic Books, 2004.

351

Offord D. Journeys to a Graveyard: Perceptions of Europe in Classical Russian Travel Writing. Dordrecht: Springer, 2005, особенно P. 49–102.

352

О противостоянии «Европы двух» (т. е. парламентских монархий Великобритании и Франции) и «Европы трех» (то есть неограниченных монархий Австрии, Пруссии и России) см.: Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1999. P. 89–102.

353

О британской русофобии в этот период см.: Gleason J. The Genesis of Russophobia in Britain: A Study of the Interaction of Policy and Opinion. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950. О том же явлении во Франции см.: Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). Paris: Fayard, 1967; Corbet C. L’Opinion française face à l’inconnue russe (1799–1894). Paris: Didier, 1967; Adamovsky E. Euro-Orientalism: Liberal Ideology and the Image of Russia in France, 1740–1880. Bern: Peter Lang, 2006.

354

Dixon M. Repositioning Pushkin and Poems of the Polish Uprising // Polish Encounters, Russian Identity / Ed. by D. Ransel, B. Shallcross. Bloomington: Indiana University Press, 2005. P. 49–73.

355

Интерпретацию всех неанглоязычных национализмов как отмеченных ресентиментом см.: Greenfeld L. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992. P. 177–84, 222–235, 371–386.

356

Elias N. The Civilizing Process: Sociogenetic and Psychogenetic Investigations. Malden, MA: Blackwell, 2000. P. 5–30.

357

О восприятии Османской империи в России в этот период см.: Taki. V. Tsar and Sultan. P. 151–165.

358

О деятельности Киселева в Молдавии и Валахии см.: Taki V. Russia on the Danube. P. 191–276.

359

Липранди И. П. О последних происшествиях в Молдавии // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 402, Л. 1–8; Липранди И. П. Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии, от образования оных до половины 1831 года // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1861. № 4. С. 125–156.

360

Florescu R. The Struggle Against Russia in the Romanian Principalities: A Problem in Anglo-Turkish Diplomacy, 1821–1854. Iași: Center for Romanian Studies, 1997.

361

Липранди сохранил определенные связи в княжествах, поскольку его вторая жена была дочерью знаменитого бухарестского врача.

362

Липранди И. П. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Придунайские княжества // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1876. № 4. С. 1–14.

363

Girardin St-M. Voyage à Constantinople par le Danube, 9-ème letter // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 305. Л. 12 (изначальная публикация: Journal des débats. 2.12.1836. P. 3–4). Дополненное «Путешествие» Жирардена было опубликовано 15 лет спустя: Girardin St-M. Souvenirs de voyages et d’études. 3 vols. Bruxelles: Delavigne et Callewaert, 1852–1853. Vol. 1. P. 117–277; Vol. 2. P. 5–68.

364

См. недавнее описание Валашской революции на английском: Jianu A. A Circle of Friends: Romanian Revolutionaries and Political Exile, 1840–1859. Leiden: Brill, 2011. P. 67–99.

365

См.: Frank J. Dostoyevsky: The Years of Ordeal, 1850–1859. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983. P. 6–9. Об идеях петрашевцев см.: Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism / Translated by Hilda Andrews-Rusiecka. Stanford, CA: Stanford University Press, 1979. P. 152–161.

366

О раннем русском панславизме см.: Fadner F. Seventy Years of Pan-Slavism in Russia: Karamzin to Danilevskii, 1800–1870. Washington, DC: Georgetown University Press, 1962.

367

Письмо к государю Цесаревичу // Погодин М. И. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны, 1853–1856. М.: В. М. Фриш, 1874. С. 1–14; Тютчев Ф. И. Россия и революция // Русский архив. 1873. № 5. С. 895–932; Тютчев Ф. И. Папство и римский вопрос с русской точки зрения // Русский архив. 1886. № 5. С. 33–51.

368

См.: Kasatkin K. In Search of One’s Self: The Russian Travellers in the Balkans, 1800–1830s // Russian History. 2021. Vol. 48. № 1. P. 61–88.

369

Taki V. Tsar and Sultan. P. 186–191.

370

Kasatkin K. In Search of One’s Self.

371

Липранди И. П. Записка о необходимости иметь отряд волонтеров партизан из жителей правого берега Дуная. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 419.

372

Первые семь глав этой рукописи были впоследствии опубликованы в: Липранди И. П. Общие сведения о Европейской Турции // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1876. № 4. С. 16–44.

373

Опубликовано в: Липранди И. П. Важность иметь положительные сведения о происходящем на правом береге Дуная и о тайных кознях в княжествах; с указанием на единственные средства к достижению того в полном объеме высшей тайной заграничной полиции // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 53–80.

374

Липранди И. П. Взгляд на настоящий театр военных действий на Дунае и на содействие, которое можем встретить в Болгарии. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 423. Опубликовано в: Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 1–11.

375

Липранди И. П. Средства, которые может найти наша армия в Болгарии при соблюдении местных условий. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 422. Опубликовано в: Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 12–26.

376

Липранди И. П. Пути в Болгарии. Замечания на этапы, госпитали и транспорт // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 27–31.

377

Липранди И. П. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Придунайские княжества. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 249 (опубликован в: Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1876. № 4. С. 1–14); Он же. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Босния. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 248 (опубликован с некоторыми пропусками в: Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1868. № 1. С. 51–59); Он же. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Албания. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 246 (опубликован с некоторыми пропусками и изменениями в: Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос. С. 60–82); Он же. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Румелия, Фессалия и Македония. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 250; а также: Он же. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного состояния христианских областей Турецкой империи. Болгария. 1854 г. // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 247 (опубликован в: Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 1. С. 1–60).

378

По оценке Липранди, болгарское население Дунайской Болгарии составляло около 800 000 человек: Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди. C. 8.

379

Там же. С. 13. См. также: Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос. С. 7–8.

380

Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди. C. 17.

381

Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди. C. 18.

382

Там же. C. 14–15.

383

Там же. C. 19.

384

Там же. C. 21.

385

Там же. C. 22–23.

386

Там же. C. 24–25.

387

Липранди И. П. Болгария. Из записок И. П. Липранди. C. 29–30.

388

Там же. C. 37–38 и сноска 47.

389

Там же. C. 37.

390

Там же. C. 38–48.

391

Там же. C. 49.

392

Там же. C. 52.

393

Там же. C. 54–55.

394

Там же. C. 55–56.

395

Там же. C. 59–60.

396

Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос. С. 51.

397

Там же. С. 52–53. Я использую опубликованную версию записок Липранди о Боснии и Албании и ссылаюсь на архивную рукопись только в тех случаях, когда цитируемый фрагмент не вошел в публикацию.

398

Там же. С. 53.

399

Там же. С. 54–55.

400

Там же. С. 57.

401

Липранди И. П. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного […] Босния // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 248. Л. 9.

402

Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос. С. 67.

403

Там же. С. 68.

404

Липранди И. П. Болгария и Восточный вопрос. С. 71.

405

Там же. С. 72.

406

Там же. С. 81, сноска.

407

Липранди И. П. Краткий очерк этнографического, политического, нравственного и военного […] Албания // РГИА. Ф. 673. Оп. 1. Д. 246. Л. 31–31 об.

408

Там же. Л. 32–32 об.

409

Там же. Л. 33.

410

Там же. Л. 34.

411

О Крымской войне см.: Figes O. The Crimean War: A History. New York: Metropolitan Books, 2011. Бойко написанную книгу Орландо Файджеса, представляющую британское измерение Крымской войны, можно рассматривать как замену более раннего исследования Алана Палмера под тем же названием: Palmer A. Crimean War. New York: Dorset Press, 1992. Однако тем, кого интересует англоязычная историография истории участия России в Крымской войне, следует обратиться к: Curtiss J. Russia’s Crimean War. Durham, NC: Duke University Press, 1979; Kozelsky M. Crimea in War and Transformation. New York: Oxford University Press, 2019. Об османском опыте Крымской войны см.: Aksan V. The Ottomans. P. 206–220; Badem C. Ottoman Crimean War.

412

Puryear V. J. France and the Levant: From Bourbon Restoration to the Peace of Kutiah. Berkeley: University of California Press, 1941. P. 85.

413

Palmer A. Crimean War. P. 21; Figes O. Crimean War. P. 116–117.

414

Badem C. Ottoman Crimean War. P. 99–100, 180.

415

О Дунайской кампании 1853–1854 годов см.: Петров А. Н. Война России с Турцией. Дунайская кампания; Зайончковский A. M. Восточная война: В 2 т. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1908–1913. Т. 2. С. 127–90, 341–439, 643–799, 897–1119; Badem C. Ottoman Crimean War. P. 101–109, 177–187; Figes O. Crimean War. P. 132–139, 164–172.

416

Schroeder P. Austria, Britain, and the Crimean War: The Destruction of the European Concert. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1972.

417

Об этих аспектах см.: Figes O. Crimean War.

418

См. описание критических замечаний Муравьева об османской имитации западных военных практик в: Taki V. Tsar and Sultan. P. 153–155.

419

Goldfrank D. The Origins of the Crimean War. New York: Longman, 1994. P. 68–72.

420

Вронченко М. П. Обозрение Малой Азии в нынешнем ее состоянии. Т. 1. СПб.: Край, 1839. C. 247.

421

Турецкая империя. 1847 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 28 (1). Л. 74.

422

Там же. Л. 76–76 об.

423

Турецкая империя. 1847 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 28 (1). Л. 78.

424

Остен-Сакен К. И. Записка о военных силах Турции // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 28.

425

Там же. Л. 46 об.

426

Там же. Л. 46 об.

427

Там же. Л. 47 об.

428

Остен-Сакен К. И. Некоторые военно-статистические сведения о Турции. 23 марта 1851 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 39. Л. 8–25 об.

429

Остен-Сакен К. И. Некоторые военно-статистические сведения о Турции. 23 марта 1851 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 39. Л. 17–18.

430

Остен-Сакен – военному министру А. И. Чернышеву. 25 марта 1851 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 39. Л. 32 об. Здесь термин «райя» используется в привычном смысле податного населения Османской империи, отличного от не платившего налогов военного сословия (askeri). О реакции мусульманского населения на этот аспект военных реформ и на политику Танзимата в целом см.: Davison R. Turkish Attitudes Concerning Christian-Muslim Equality in the Nineteenth Century // Essays in Ottoman and Turkish History, 1774–1923: The Impact of the West. Austin: University of Texas Press, 1990. P. 112–132.

431

Остен-Сакен К. И. Записка о военных силах Турции // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 28. Л. 48.

432

Там же. Л. 45 об.

433

Там же. Л. 45 об. – 46.

434

Об этом см.: Taki V. Tsar and Sultan. P. 151–159.

435

Предположения императора Николая относительно морской экспедиции в Босфор и Царьград // Русская старина. 1876. № 8. С. 676. Эта записка, датированная 7 января 1853 года, также опубликована в: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 1. С. 582–583.

436

Цит. по: Шильдер Н. К. Заметки о событиях 1853–54 гг. // Русская старина. 1875. № 10. С. 380–382.

437

Две записки императора Николая относительно морской экспедиции против Варны и Бургаса // Русская старина. 1876. № 8. С. 677–680. Первая из них, датированная 8 апреля 1853 года, также опубликована в: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 1. С. 601–603.

438

Всеподданейшая записка князя Варшавского о турецких делах. 24 марта 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 681.

439

Там же. С. 682.

440

Там же. С. 683.

441

Мысли князя Варшавского о пользе учреждения христианских ополчений из сербов, болгар и обитателей дунайских княжеств // Русская старина. 1876. № 8. С. 684–685.

442

Там же. С. 687.

443

Предположения императора Николая Павловича относительно военных действий на случай разрыва с Турцией. Май 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 687–688.

444

Всеподданейшая записка князя Паскевича. 11 сентября 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 692.

445

Там же. С. 693.

446

Там же. С. 691, 693–695; Всеподданейшая записка генерал-фельдмаршала князя Варшавского. 2 июля 1853 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. Приложения. С. 99–101.

447

Всеподданейшая записка князя Паскевича. 24 сентября 1853 года // Русская старина. 1876. № 8. С. 699–700.

448

Там же. С. 701.

449

Annotations écrites par Sa Majesté l’Empereur Nicholas I au crayon, sur une feuille séparée // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. Приложения. С. 321.

450

Annotations écrites. С. 321. Об этой записке Николая I см.: Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Т. 2. СПб.: А. С. Суворин, 1903. С. 640–646.

451

Annotations écrites. С. 322.

452

Всеподданейший доклад графа Нессельроде. 8 ноября 1853 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. Приложения. С. 323–324.

453

Там же.

454

Горчаков – военному министру В. А. Долгорукову. 27 июля 1853 г. Цит. по: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 630.

455

Николай I – Горчакову. 24 декабря 1853 г. Цит. по: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 600.

456

Там же.

457

Николай I – Горчакову. 28 октября 1853 г. Цит. по: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 631.

458

Предположения императора Николая Павловича о военных действиях против турок на 1854 год. Ноябрь 1853 // Русская старина. 1876. № 8. С. 706–708.

459

Предположения императора Николая Павловича о военных действиях против турок на 1854 год. Ноябрь 1853 // Русская старина. 1876. № 8. С. 708.

460

Паскевич – Николаю I. 14 ноября 1853 г. // Русская старина. 1876. № 9. С. 146.

461

Там же. С. 147.

462

Там же. С. 148.

463

Записка генерал-адъютанта Берга о войне с Турцией. 17 ноября 1853 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 295.

464

Там же. С. 296.

465

Николай I – Паскевичу. 5 января 1854 г. Цит. по: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 601.

466

Предположения князя М. Д. Горчакова о военных действиях в Европейской Турции. 21 ноября 1853 г. // Русская старина. 1876. № 9. С. 154.

467

Горчаков – Паскевичу. Б/д. // Русская старина. 1876. № 9. С. 164.

468

Горчаков – Николаю I. Б/д. // Русская старина. 1876. № 9. С. 163.

469

Горчаков – Николаю I. 27 января 1854 г. // Русская старина. 1876. № 10. С. 354.

470

Там же; Предположения князя М. Д. Горчакова. С. 155–156.

471

Липранди И. П. Взгляд на настоящий театр военных действий на Дунае и на содействие, которое можем встретить в Болгарии // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 5–6.

472

Липранди И. П. Взгляд на настоящий театр. С. 9–10. В другой своей записке Липранди назвал имена некоторых из этих гайдуков, которые служили в его партизанском отряде в 1829 году и которые, по его мнению, все еще могли бы быть полезны в том же смысле. См.: Липранди И. П. Важность иметь положительные сведения. С. 65, сноска.

473

Липранди И. П. Взгляд на настоящий театр. С. 10–11.

474

Липранди И. П. Настоящее состояние турецкой армии и предполагаемая высадка союзных войск // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1877. № 3. С. 41–46.

475

Липранди И. П. Настоящее состояние турецкой армии и предполагаемая высадка союзных войск. С. 41.

476

Там же. С. 42.

477

Там же. С. 43.

478

Там же. С. 45.

479

Там же. С. 48.

480

Там же. С. 49.

481

О деятельности Палаузовых во время Крымской войны см.: Забунов И. Д. Одесское болгарское настоятельство в период Крымской войны // Балканские страны в Новое и Новейшее время / Ред. Я. М. Копанский. Кишинев: Штиинца, 1977. С. 3–24.

482

Палаузов Н. Х. О нынешнем положении Болгар в Европейской Турции // Тридцатилетие деятельности Одесского Болгарского настоятельства (1854–84) / Ред. Н. С. Барсов. Одесса: Типография Штаба округа, 1895. С. 30–37.

483

Палаузов Н. Х. Записка о Болгарии, поданная командиру 3‑го пехотного корпуса Д. Е. Остен-Сакену. 20 января 1854 г. // Тридцатилетие деятельности. С. 41.

484

Там же. С. 42–43.

485

С. Н. Палаузов – М. Д. Горчакову // РГИА. Ф. 1015. Оп. 1. Д. 46. Л. 1.

486

Макарова И. Ф. Болгария на пути к освобождению (из истории одной провокации) // В «интерьере» Балкан: юбилейный сборник в честь Ирины Степановны Достян / Ред. К. В. Никифоров и др. М.: Институт славяноведения РАН, 2010. С. 297–309.

487

Биография Раковского ставит под сомнение несовместимость революционной деятельности и сотрудничества с османскими властями, на чем настаивала болгарская национальная и социалистическая историография. Недавние исследования доказали, что сочетание коллаборационизма и революционной деятельности было довольно распространенным явлением в период так называемого «Болгарского возрождения». См.: Vezenkov A. In the Service of the Sultan, in the Service of the Revolution: The Local Bulgarian Notables in the 1870s // Conflicting Loyalties in the Balkans: The Great Powers, the Ottoman Empire and Nation-Building / Ed. by H. Grandits, N. Clayer, R. Pichler. London: I. B. Tauris, 2011. P. 135–154.

488

См.: Конобеев В. Д. План вооруженной борьбы Г. С. Раковского в Болгарии в период Крымской войны // Славянский архив: сборник статей и материалов / Ред. В. Д. Королюк, С. А. Никитина и Г. Е. Санчук. М.: Академия наук СССР, 1959. С. 330–342. См. также: Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение в Болгарии в 1853–1854 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1965. № 29. С. 134–177.

489

См. сообщение Мухина Горчакову от 19 декабря 1853 года, опубликованное в: Конобеев В. Д. План вооруженной борьбы. С. 335–337. О существовании этого плана см. также: Рачинский А. В. Походные письма ополченца из Южной Бессарабии (1855–1856 гг.). М.: Август Семен, 1858. С. 23.

490

Эта идея была сообщена русскому командованию агентом Раковского Иваном Бацовым в беседе с русским дипломатическим агентом Ф. П. Фонтоном. См.: Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение. С. 149.

491

Предположения князя М. Д. Горчакова. С. 151. Записка Горчакова также опубликована в: Зайончковский А. М. Восточная война. Т. 2. С. 282–287.

492

Паскевич И. Ф. Мысли о плане военных действий. 29 декабря 1853 г. // Русская старина. 1876. № 1. С. 181–191.

493

Николай I – Горчакову. 1 февраля 1854 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 312–314.

494

Новый план кампании, начертанный собственноручно Николаем Павловичем // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 315. См. также: Русская старина. 1876. № 10. С. 359.

495

Граббе П. Х. Записная книжка. М.: Волчанинов, 1888. С. 568.

496

Новый план кампании, начертанный собственноручно Николаем Павловичем // Русская старина. 1876. № 10. С. 360–361.

497

Впервые возможность оставления княжеств была упомянута Паскевичем в его конфиденциальном письме Горчакову от 24 февраля 1854 года (Русская старина. 1876. № 2. С. 388–392).

498

Горчаков – Николаю I. 16 марта 1854 г. // Русская старина. 1877. № 1. С. 138.

499

Горчаков – Николаю I. 22 марта 1854 г. // Русская старина. 1877. № 1. С. 142.

500

Горчаков – Долгорукову. 22 марта 1854 г. // Там же. С. 143.

501

Горчаков – Долгорукову. 28 марта 1854 г. // Русская старина. 1877. № 2. С. 331.

502

Паскевич – Николаю I. 1 апреля 1854 г. // Там же. С. 331.

503

Приказ генерала Лидерса при переходе через Дунай. 11 марта 1854 года // Русская старина. 1876. № 12. С. 826.

504

Горчаков – Лидерсу. 26 марта 1854 г. // Русская старина. 1876. № 12. С. 829. В марте 1854 года Горчаков направил Лидерсу один из этих отрядов в составе 500 волонтеров и другой, численностью 1500 человек, генерал-лейтенанту П. П. Липранди (младшему брату И. П. Липранди), который командовал русскими войсками в Малой Валахии. См.: Горчаков – Долгорукому. 22 марта 1854 г. // Русская старина. 1877. № 1. С. 144.

505

Горчаков – Лидерсу. 26 марта 1854 г. // Русская старина. 1876. № 12. С. 829–830.

506

Николай I – Паскевичу. 7 апреля 1854 г. // Русская старина. 1877. № 5. С. 84.

507

«Единоверным братьям нашим в областях Турции». 7 апреля 1854 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 331.

508

Николай I – Паскевичу. 13 апреля 1854 г. // Русская старина. 1877. № 5. С. 87.

509

Николай I – Паскевичу. 7 апреля 1854 г. // Русская старина. 1877. № 5. С. 84. См. также: Николай I – Паскевичу. 24 апреля 1854 г. // Русская старина. 1877. № 5. С. 94.

510

По мнению Н. И. Ушакова, служившего у Горчакова дежурным генералом, число греческих, молдавских, валашских, болгарских и сербских волонтеров, сразу же откликнувшихся на призыв российского командования, было достаточно для формирования трех батальонов. В то же время Ушаков отмечал, что волонтеры действовали в надежде на обещанное им щедрое вознаграждение, а не «от энтузиазма к нам, или ненависти к туркам». Попытки русских офицеров дисциплинировать волонтеров на манер русских войск подорвали их первоначальный энтузиазм. В результате численность волонтеров сократилась до 900 человек, и оставшиеся зарекомендовали себя не лучшим образом: они грабили местных жителей и вступали друг с другом в кровавые стычки на улицах Галаца, Брэилы и других городов. Принимая во внимание этот опыт, Ушаков заключал, что вместо формирования крупного ополчения разумней было бы придать каждому русскому полку по полсотни волонтеров под командованием капитана из местных, что более соответствовало бы балканским военным обычаям. См.: Ушаков Н. И. Записки очевидца о войне против Турции и Западных держав // Девятнадцатый век. Исторический сборник / Ред. П. И. Бартенев. Т. 2. М.: Гречов и Ко., 1872. С. 60–62.

511

Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение в Болгарии в 1853–1854 гг. // Ученые записки Института славяноведения. 1965. № 29. С. 134–177.

512

Там же. C. 134–177.

513

С. Н. Палаузов – С. П. Шевыреву. 15 мая 1854 г. // РГИА. Ф. 1015. Оп. 1. Д. 46. Л. 6.

514

Паскевич – Николаю I. 11 апреля 1854 г. // Русская старина. 1877. № 5. С. 85.

515

См. их последующую переписку в: Русская старина. 1877. № 5. С. 91–96.

516

Паскевич – Николаю I. 15 апреля 1854 г. // Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 402–403.

517

Горчаков – Долгорукову. 1 июня 1854 г. // Там же. С. 410–411.

518

Ушаков Н. И. Записки. С. 104.

519

Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение в Болгарии. С. 134–177. О численности волонтерских отрядов см.: Зайончковский A. M. Восточная война. Т. 2. С. 641.

520

Существует обширная историография Великих реформ как на русском, так и на английском. См. прежде всего: Zaionchkovsky P. The Abolition of Serfdom in Russia / Ed. and transl. by Susan Wobst, with an introduction by Terrence Emmons. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1978 (оригинальное издание на рус.: Зайончковский П. Отмена крепостного права. М., 1968); Emmons T. The Russian Landed Gentry and Peasant Emancipation of 1861. Cambridge: Cambridge University Press, 1968; Emmons T. The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1982; Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России, 1856–1861. М.: Московский университет, 1984; Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Ed. by B. Ekloff, J. Bushnell, L. Zakharova. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

521

См.: Rieber A. The Politics of Emancipation // The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii, 1857–1864 / Ed. A. Rieber. The Hague, Netherlands: Mouton, 1966. P. 15–58.

522

О военных реформах см.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952; Menning B. Bayonets before Bullets. P. 6–50; Fuller W. Strategy and Power. P. 275–285; Baumann R. Universal Service Reform // Reforming the Tsar’s Army: Military Innovation in Imperial Russia from Peter the Great to the Revolution. / Ed. by D. Schimmlepenninck van der Oye, B. Menning. Cambridge, UK: Woodrow Wilson Center Press; Cambridge University Press, 2004. P. 11–33.

523

O Милютине см.: Зайончковский П. А. Д. А. Милютин. Биографический очерк // Милютин Д. А. Дневник Д. А. Милютина, 1873–1875 / Ред. П. А. Зайончковский. Т. 1. М.: Государственная библиотека СССР, Отдел рукописей, 1947. C. 5–73; Miller F. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia. Nashville, TN: Vanderbilt University Press, 1968. Об Обручеве см.: Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». Традиционное восприятие Милютина и его сотрудников как авторов военной реформы недавно было поставлено под сомнение. См.: Kagan F. The Military Reforms of Nicholas I: The Origins of the Modern Russian Army. New York: St. Martin’s Press, 1999. P. 244–251. Фредерик Каган утверждает, что Николай I и его военный министр А. И. Чернышев столкнулись по сути с той же порочностью системы рекрутского набора, обусловленной существованием крепостного права, а предпринимавшиеся ими попытки изменений (введение бессрочных отпусков, больший акцент на военной администрации) предвосхищали введение всеобщей воинской повинности и создание военных округов в 1860‑е и 1870‑е годы. Тезис Кагана бросает вызов историографии военной реформы подобно тому, как исследование Брюса Линкольна (Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1977) заставило пересмотреть генезис других Великих реформ.

524

Holquist P. To Count, to Extract and to Exterminate. Особенно P. 112–113.

525

Hacking J. Biopower. P. 281.

526

Rey O. Quand le monde s’est fait nombre.

527

Porter T. The Rise of Statistical Thinking. P. 17–70.

528

Hartmann H. The Body Populace: Military Statistics and Demography in Europe Before the First World War / Transl. by Ellen Yutzy Glebe. Cambridge, MA: MIT Press, 2019.

529

Милютин Д. А. Критическое исследование значения военной географии и военной статистики // Военный журнал. 1846. № 1. С. 176–177.

530

Там же. C. 179, 183.

531

Милютин Д. А. Первые опыты военной статистики. Т. 1–2. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1847–1848.

532

Rich D. Imperialism, Research and Strategy: Russian Military Statistics, 1840–1880 // Slavonic and East European Review. 1996. Vol. 74. № 4. P. 624. Эти исследования были опубликованы. См.: Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. 1–17. СПб.: Генеральный штаб, 1848–1858. См. также: Rich D. Building Foundations for Effective Intelligence: Military Geography and Statistics in the Russian Perspective, 1845–1905 // Reforming the Tsar’s Army / Ed. by D. Schimmlepenninck van der Oye, B. Menning. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 168–188.

533

Rich D. Imperialism, Research and Strategy. P. 633–634.

534

Rich D. Imperialism, Research and Strategy. P. 635–636.

535

Обручев Н. Н. Соображения об обороне России. Стратегическая записка. 19 января 1873 г. // НИОР РГБ. Ф. 169. К. 37. Д. 4. О тайной стратегической конференции марта 1873 года см.: Fuller W. Strategy and Power. P. 295–303.

536

Rich D. Imperialism, Research and Strategy. P. 636–638.

537

Ibid. P. 627.

538

Макшеев А. И. Описание Аральского моря // Записки Русского географического общества. 1851. № 5. С. 30–61. О Макшееве см.: Marshall A. Russian General Staff and Asia. P. 46–66.

539

Макшеев А. И. Географические, этнографические и статистические материалы о Туркестанском крае // Записки Русского географического общества. 1871. № 2. С. 1–60.

540

Первый опыт Кавказской войны подвиг Милютина написать историю похода 1839 года. См.: Милютин Д. А. Описания военных действий 1839 года в Северном Дагестане. СПб.: Типография военно-учебных заведений, 1850.

541

Фадеев Р. А. Шестьдесят лет Кавказской войны. Тифлис: Военно-походная типография Главного штаба кавказской армии, 1860. P. 58–60.

542

Об этом см.: Фадеев Р. А. Шестьдесят лет. C. 137–138.

543

Holquist P. To Count, to Extract, and to Exterminate. P. 116–119. О выселении и эмиграции мусульманского населения после Крымской войны см.: Pinson M. Demographic Warfare: An Aspect of Russian and Ottoman Policy, 1856–1864. PhD diss., Harvard University, 1970; Brooks W. Russia’s Conquest and Pacification of the Caucasus: Relocation Becomes Pogrom in the Post-Crimean Period // Nationalities Papers. 1995. Vol. 23. № 4. P. 675–686; Fisher A. Emigration of Muslims from the Russian Empire in the Years after the Crimean War // A Precarious Balance: Conflict, Trade, and Diplomacy on the Russian-Ottoman Frontier. Istanbul: Isis Press, 1999. P. 171–191; Williams B. «Hijra» and Forced Migration from Nineteenth-Century Russia to the Ottoman Empire // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 1. P. 79–108; Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. В. О. Бобровников и И. Л. Бабич. М.: Новое литературное обозрение, 2007. C. 128–132, 155–183.

544

Фадеев Р. А. Письма с Кавказа // Государственный порядок: Россия и Кавказ. М.: Институт русской цивилизации, 2010. С. 179.

545

Там же. C. 183–184.

546

Там же. C. 184.

547

Там же. C. 184–185.

548

Там же. C. 153.

549

Милютин Д. А. О средствах колонизации (приготовительные меры к принятию переселенцев) – выписки из статей о колонизации Алжира, помещенных в «Moniteur Algérien» и «Spectateur militaire» 1842 г. // НИОР РГБ. Ф. 169. К. 18. Д. 17. См. сравнение российской политики на Северном Кавказе и французской политики в Алжире: Бобровников В. О. Русский Кавказ и французский Алжир: Случайное сходство или обмен опытом колониального строительства? // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус и А. И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 182–209.

550

Беренс А. И. Кабилия в 1857 году // Военный сборник. 1858. № 5. С. 121–172; Макшеев А. И. Очерк современного состояния Алжирии // Вестник Русского географического общества. 1860. № 3. С. 13–50; Костенко Л. Ф. Путешествие в Северную Африку. СПб.: А. Траншель, 1876; Куропаткин А. Н. Очерки Алжирии (Статья первая). Верблюжий обоз // Военный сборник. 1875. № 2. С. 273–297; Куропаткин А. Н. Алжирия. СПб.: В. А. Полетика, 1877.

551

Франкини – Сухозанету. 15 ноября 1860 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 64. Л. 104 об.

552

Там же. Об эмиграции крымских татар см.: Kozelsky M. Casualties of Conflict: Crimean Tatars During the Crimean War // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. P. 866–891.

553

Франкини – Сухозанету. 10 мая 1860 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 64. Л. 58–58 об.

554

Там же. Л. 58 об. – 59.

555

См.: Франкини – Милютину. 10 мая 1866 г. // РГВИА. Ф. 450. Оп. 1. Д. 78. Л. 37.

556

Там же. Л. 37 об.

557

Лаврентьев А. В. Очерки вооруженных сил европейских государств. Турция // Военный сборник. 1862. № 2. С. 292.

558

Там же. С. 297.

559

Там же. С. 296. См. также: Лаврентьев А. В. По Нижнему Дунаю // Военный сборник. 1878. № 10. С. 207–231.

560

Salaheddin Bey. La Turquie à l’exposition universelle de 1867. Paris: Hachette, 1867.

561

Военно-статистический сборник на 1868 год. Т. 2 / Ред. Н. Н. Обручев. СПб.: Военная типография, 1868. C. 181.

562

Военно-статистический сборник на 1868 год. Т. 2. C. 182. О поселении черкесов на Балканах см.: Pinson M. Ottoman Colonization of the Circassians in Rumeli After the Crimean War // Études Balkaniques. 1975. № 3. P. 71–85; Karpat K. Ottoman Population. P. 65–70.

563

Военно-статистический сборник на 1868 год. C. 219.

564

По оценке Нила, количество мусульман в Дунайской Болгарии с 1847 по 1857 год сократилось на сто тысяч. См.: Neale E. The Province of Bulgaria // Social Science Review. 1865. № 3. P. 147–148.

565

Военно-статистический сборник на 1868 год. C. 220.

566

Meininger T. Ignatiev and the Establishment of the Bulgarian Exarchate, 1864–1872. A Study in Personal Diplomacy. Madison: State Historical Society of Wisconsin for the Department of History, University of Wisconsin, 1970. Об Игнатьеве см.: Хевролина В. М. Российский дипломат граф Николай Павлович Игнатьев. М.: Институт российской истории РАН, 2004.

567

Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». С. 84.

568

Там же. С. 59–60, 67.

569

Там же. С. 73–74. О «Земле и воле» начала 1860‑х годов см.: Ely C. Russian Populism: A History. London: Bloomsbury Academic, 2021. P. 103–104.

570

Юдин С. С. Солдат империи. Генерал М. И. Драгомиров. Реформатор, учитель, военачальник. М.: Яуза-каталог, 2021.

571

Вердикт современных биографов Обручева и Драгомирова в этом смысле однозначен: Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». С. 86; Юдин С. С. Солдат империи.

572

Фадеев Р. А. Вооруженные силы России // Собрание сочинений Р. А. Фадеева. СПб.: В. В. Комаров, 1889. Т. 2. Ч. 1. С. 6.

573

Там же. С. 9.

574

Там же. С. 23–24.

575

Там же. С. 25.

576

Там же. С. 27.

577

Фадеев Р. А. Русское общество в настоящем и будущем (Кем нам быть?) // Собрание сочинений Р. А. Фадеева. СПб.: В. В. Комаров, 1890. Т. 3. Ч. 1. С. 127.

578

Фадеев Р. А. Русское общество в настоящем и будущем (Кем нам быть?) Т. 3. Ч. 1. С. 116.

579

Там же. С. 129–132.

580

Там же. С. 136.

581

О русском панславизме в этот период см.: Sumner B. H. Russia and the Balkans, 1870–1880. London: Archon Books, 1960. P. 56–80; Kohn H. Pan-Slavism: Its History and Ideology. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1953; Fadner F. Seventy Years of Pan-Slavism; Petrovich M. The Emergence of Russian Panslavism, 1856–1870. Westport, CT: Greenwood Press, 1985.

582

Накануне столкновения России с Великобританией и Францией Михаил Погодин обрисовал этот кошмарный сценарий в письме к графине Блудовой, которое прочел и Николай I. См.: «К графине Блудовой о начавшейся войне» 7 декабря 1853 г. // Погодин М. И. Историко-политические письма и записки. С. 78–80.

583

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурно-политические отношения славянского мира к романо-германскому. СПб.: Пантелеевы, 1888. С. 437.

584

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурно-политические отношения славянского мира к романо-германскому. С. 437.

585

Фадеев Р. А. Мнение о Восточном вопросе // Собрание сочинений Р. А. Фадеева. СПб.: В. В. Комаров, 1889. Т. 2. Ч. 2. С. 244.

586

Там же. С. 277, 279.

587

Там же. С. 283–284.

588

Там же. С. 295–299. Тем временем Австрия, полагал Фадеев, поглотила бы Сербию, Болгарию и Дунайские княжества, что открыло бы перспективу превращения Черного моря в «Германо-турецкое озеро».

589

Там же. С. 297, 301.

590

Фадеев Р. А. Мнение о Восточном вопросе. Т. 2. Ч. 2. С. 302–303.

591

Там же. С. 293.

592

Соображения об обороне России. Стратегическая записка. 19 января 1873 г. // НИОР РГБ. Ф. 169. К. 37. Д. 4.

593

О развитии болгарского революционного движения см.: Crampton R. J. Bulgaria. P. 81–93.

594

См. фундаментальное исследование Самнера о роли России в Восточном кризисе, написанное в жанре традиционной истории дипломатии: Sumner B. H. Russia and the Balkans.

595

Взаимодействие между российской внешней политикой и общественным мнением в период Восточного кризиса проанализировано в: Geyer D. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860–1914 / Transl. by Bruce Little. New Haven, CT: Yale University Press, 1987. P. 65–86.

596

О враждебности к России европейских либералов и радикалов накануне Крымской войны см.: Malia M. Russia under Western Eyes. P. 146–159. Об отношении европейских либералов к Танзимату см.: Caquet P. E. The Orient, the Liberal Movement, and the Eastern Crisis of 1839–41. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2016.

597

См.: Seton-Watson R. W. Disraeli, Gladstone, and the Eastern Question: A Study in Diplomacy and Party Politics. London: Routledge, 2006. P. 52–101. Об изменениях в отношениях западноевропейцев к России после Крымской войны см.: Malia M. Russia under Western Eyes. P. 167–175.

598

Aydin C. The Idea of the Muslim World: A Global Intellectual History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017. P. 58–64.

599

О екатерининской политике в отношении ислама см.: Fisher A. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review. 1968. Vol. 27. № 4. P. 542–553; Geraci R. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 21–25; Crews R. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 31–91.

600

Geraci R. Window on the East, passim; Werth P. At the Margins of Orthodoxy: Mission Governance and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002; Crews R. For Prophet and Tsar. Особенно P. 192–240.

601

См.: Taki V. Tsar and Sultan. P. 159–165.

602

Taki V. Konstantin Leontiev and the Social Critique of Tanzimat Turkey // Modern Greek Studies Yearbook. 2012/2013. № 28/29. P 267–279.

603

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 41.

604

Кишельский И. К. Временный проект организации восстания в Болгарии за независимость и свободу жизни. 30 января 1876 г. // НИОР РГБ. Ф. 327. К. 56. Д. 14. Л. 1.

605

Там же. Л. 8 об. – 9.

606

Там же. Л. 11 об. – 12.

607

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 41.

608

Там же. С. 50. В июле 1876 года русские власти согласились закрывать глаза на поставки оружия сербам. См.: Там же. С. 56.

609

Т. Н. Минков – русскому консулу в Бухаресте Д. Ф. Стюарту. 29 октября 1876 г. // Освобождение Болгарии от турецкого ига / Ред. С. А. Никитин, В. Д. Конобеев, А. К. Брумов и Н. Т. Тодоров. Т. 1. М.: Наука, 1961. С. 474.

610

Кишельский – Милютину. 8 октября 1876 г. // Освобождение Болгарии. Т. 1. С. 444–448.

611

О Черняеве см.: MacKenzie D. The Lion of Tashkent: The Career of M. G. Cherniaev. Athens: University of Georgia Press, 1974.

612

MacKenzie D. The Serbs and Russian Pan-Slavism, 1875–78. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1967.

613

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 97.

614

Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Вып. 1 / Ред. М. А. Домонтович. СПб.: Военно-ученая комиссия при Главном штабе, 1899. С. 46.

615

Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Вып. 1. С. 49.

616

Там же. С. 51–52.

617

Там же. С. 53–54.

618

Там же. С. 55.

619

Там же. С. 50.

620

Там же. С. 60–61.

621

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 36–37, 108.

622

Там же. С. 53–54.

623

Фадеев Р. А. Болгарское дело в Турецкой войне // Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение и земское войско. К истории гражданского управления и оккупации Болгарии в 1877–78–79 гг. СПб.: Художественная печать, 1904. С. 103–116.

624

Фадеев Р. А. Болгарское дело в Турецкой войне. С. 103.

625

Там же. С. 107.

626

Там же.

627

Там же. С. 108.

628

Там же. С. 109.

629

Там же. С. 110.

630

Фадеев Р. А. Болгарское дело в Турецкой войне. С. 110.

631

Там же. С. 111.

632

Там же.

633

Там же. С. 112.

634

Там же.

635

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 18.

636

Там же. С. 24.

637

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 34.

638

Там же. С. 52.

639

Там же.

640

Там же. С. 54.

641

Там же. С. 62.

642

Там же. С. 77.

643

См.: Выдержка из литографированной записки генерала Обручева, составленной для Николаевской Академии Генерального Штаба // Сборник материалов по русско-турецкой войне на Балканском полуострове. Т. 9. СПб.: Военная типография, 1898. С. 1–37. Записку Обручева можно датировать благодаря его ссылке на предстоящее соединение железнодорожных сетей России и Румынии, которое произошло в 1875 году.

644

Там же. С. 9–10.

645

Там же. С. 18–21.

646

Там же. С. 30.

647

Там же. С. 31.

648

Выдержка из литографированной записки генерала Обручева, составленной для Николаевской Академии Генерального Штаба. С. 32.

649

Игнатьев Н. П. Взгляд на постепенное изменение в образе действий русских войск против турок. СПб.: Веймар, 1852. С. 14.

650

Записка [И. П. Игнатьева] о военных силах и военных планах Турции. Черновик и копия // РГИА. Ф. 1561. Оп. 1. Д. 36. Л. 1.

651

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 61–62.

652

См.: Перечень дорог в Европейской Турции снятых в 1867 и 1869 гг. капитаном Артамоновым // Сборник материалов по русско-турецкой войне на Балканском полуострове. Т. 9. С. 37–38.

653

Артамонов Н. Д. Записка генерального штаба полковника Артамонова о наивыгоднейшем в стратегическом отношении способе действий против турок // Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Вып. 4 / Ред. М. А. Домонтович. СПб.: Военно-ученая комиссия при Главном штабе, 1901. С. 52–53.

654

Артамонов Н. Д. Записка генерального штаба полковника Артамонова о наивыгоднейшем в стратегическом отношении способе действий против турок. С. 40–41.

655

Там же. С. 58.

656

Там же. С. 59–64.

657

Милютин Д. А. Дневник. Т. 2. С. 92–93.

658

Обручев Н. Н. Собственноручная докладная записка. 1 октября 1876 года // Газенкампф М. А. Мой дневник, 1877–78. СПб.: В. Березовский, 1908. Приложение 1.

659

Там же. С. 2.

660

Обручев Н. Н. Собственноручная докладная записка. 1 октября 1876 года. С. 3.

661

Там же. С. 4–5.

662

Записка [И. П. Игнатьева]. Л. 1 об. – 2.

663

Там же. Л. 2 об.

664

Там же. Л. 4 об.

665

Там же. Л. 6.

666

Записка [И. П. Игнатьева]. Л. 6 об.

667

Там же. Л. 7–7 об.

668

Обручев Н. Н. Соображения на случай войны с Турцией весной 1877 года // Газенкампф М. А. Мой дневник. Приложение 4. С. 3–6.

669

Там же. С. 6–7.

670

Там же. С. 8.

671

Sumner B. H. Russia and the Balkans. P. 229–254.

672

Об османской конституции 1876 года см.: Davison R. Reform in the Ottoman Empire. P. 358–408.

673

Sumner B. H. Russia and the Balkans. P. 273–289, особенно 284–286.

674

Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State. P. 241–259; Cușco A. A Contested Borderland: Competing Russian and Romanian Visions of Bessarabia in the Late Nineteenth and Early Twentieth Century. Budapest: Central European University Press, 2017. P. 63–101.

675

См. обмен письмами от 27 и 28 июня 1877 года между Николаем Николаевичем и Александром II (у которого замысел младшего брата вызвал сомнения): Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Вып. 3 / Ред. М. А. Домонтович. СПб.: Военно-ученая комиссия при Главном штабе, 1899. С. 20, 50–53.

676

Донесения Бобрикова и Паренсова опубликованы в: Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Вып. 5 / Ред. М. А. Домонтович. СПб.: Военно-ученая комиссия при Главном штабе, 1904.

677

Записка генерала Левицкого о плане кампании // Особое прибавление. Вып. 4. С. 14–18.

678

Русское управление в Болгарии. Т. 1 / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Художественная печать, 1906. С. 6.

679

Эта формула была предложена самим Черкасским (см.: Черкасский – Милютину (Докладная записка). 1 ноября 1876 г.) и включена в официальные инструкции, полученные Черкасским в момент своего назначения 16 ноября 1876 года. См.: Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 157 и 162 соответственно. О Черкасском см.: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский и гражданское управление в Болгарии, 1877–1878 // Русская старина. 1895. № 2. С. 1–34.

680

Сбор статистической информации был первым пунктом инструкции Черкасскому: Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 161.

681

См., например, данные П. Д. Паренсова о численности христианского и мусульманского населения Рущука и Рущукского округа, приложенные к рапорту Паренсова Непокойчицкому от 17 апреля 1877 года: Особое прибавление. Вып. 5. С. 261.

682

В своей деятельности Соболев опирался на значительный контингент российских и болгарских чиновников, включавший делопроизводителя Азиатского департамента Министерства иностранных дел князя Шаховского, бывшего секретаря Болгарского экзархата Стоянова, бывшего драгомана русского посольства в Константинополе Брумова и молодого болгарского поэта Петра Славейкова. См.: Черкасский – Николаю Николаевичу. 28 апреля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 57. Соболев и его подчиненные имели доступ к российскому консульскому архиву в Бухаресте. Им также помогали бывший русский консул в Филиппополе Найден Геров, вице-консул Даскалов, секретарь рущукского консульства Крылов, драгоман Елицын и внештатный драгоман Кара-Михолов. См.: Черкасский – Николаю Николаевичу. 4 мая 1877 г. // НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 1. Л. 11 об. Позже в состав комиссии вошли майор Кюхельбекер, действительные статские советники Герн и Лукьянов, статский советник Тухолка, коллежские советники Иванюков и Иванов, надворный советник Жемчужин, титулярные советники Каченовский и Теохаров, коллежский советник Дриневич, губернские секретари Мец и Зографский, профессора Богшич, Лаппе и Бобчев.

683

Материалы для изучения Болгарии. № 1–5. Бухарест: Стара Планина, 1877.

684

Ubicini A. L’État présent de l’Empire Ottomane. Paris: J. Dumaine, 1876.

685

Соболев Л. Н. Народонаселение Болгарии // Материалы для изучения Болгарии. № 3. Бухарест: Стара Планина, 1877. С. 9.

686

Там же. С. 13, сноска 3.

687

Докладная записка В. А. Черкасского военному министру // Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 173.

688

Там же. С. 181.

689

Там же. С. 182.

690

Черкасский – Непокойчицкому. 30 мая 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 184–185. Накануне переправы русских войск через Дунай Черкасский подготовил «Соображения, сообщенные начальнику полевого штаба действующей армии об общем порядке разоружения мусульманского населения во всех местностях немедленно вслед за занятием их нашими войсками» (Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 39).

691

Черкасский – Непокойчицкому. 30 мая 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 185–186. Черкасский исключал обыски в домах мусульман как способ изъятия у них оружия, потому что это было бы равносильно покушению на их святая святых.

692

См. одобрение этой меры в: Непокойчицкий – Черкасскому. 3 июня 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 109.

693

См. письмо Твитчева в: Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 43–44.

694

Болгарское население Тульчи – командиру 37‑й дивизии В. Н. Веревкину. 22 апреля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. C. 48–49.

695

А. С. Романенко – Непокойчицкому. 6 мая 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 64. Это было не единственное сообщение о набегах черкесов на болгарские деревни. См. также сообщения Панайота Хитова Артамонову от 7 и 9 июля 1877 года, а также дневник 43‑го Охотского пехотного полка в: Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 160, 164, 424–425.

696

Романенко – Непокойчицкому. 6 мая 1877 г. // Там же. С. 64.

697

См. рапорт Артамонова Непокойчицкому от 19 июня 1877 г. // Там же. С. 130.

698

Еще до переправы через Дунай Николай Николаевич отправил ингушский отряд Кавказской казацкой бригады (под командованием Д. И. Скобелева) обратно в Россию, поскольку отряд якобы грабил румынских жителей, насиловал женщин и «едва ли даже будет драться против турок». См.: Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 6 мая 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. C. 76.

699

Паренсов – Непокойчицкому. 4 июня 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 110.

700

Основания для организации Болгарского войска // Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 116.

701

Там же. С. 117.

702

Там же. С. 118.

703

Ф. Л. Гейден – Непокойчицкому. 21 апреля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 46.

704

Непокойчицкий – Гейдену. 30 апреля 1877 г. // Там же. С. 58.

705

Мнение Георгиева было сообщено Паренсовым Левицкому в рапорте от 25 декабря 1876 года: Особое прибавление. Вып. 5. С. 171–172.

706

См. Правила о формировании Болгарского ополчения, находящегося в составе Действующей армии, от 5 апреля 1877 года за подписью Милютина в: Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 125.

707

Рынкевич Е. Е. Записки о Болгарском ополчении // Военный сборник. 1902. № 4. С. 56–57.

708

Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 17.

709

Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 9. С. 75–78. См. также: Отчет В. А. Черкасского о введении гражданского управления в Болгарии за 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. С. 252–253.

710

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 21 июня 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. C. 171. То же самое произошло в Добрудже, которая была занята 14‑м корпусом генерал-лейтенанта А. Е. Циммермана. Местные христианские жители также воспользовались приходом русских войск для грабежа собственности бежавших мусульман. Если верить новоназначенному губернатору Тульчи Т. П. Юзефовичу, жители-христиане, особенно молдаване, прикрывали свои грабежи поджогами. Юзефович сообщал о поджоге нескольких турецких домов в Мэчине и Искаче. См.: Юзефович – Черкасскому. 31 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 215.

711

См. приказ Непокойчицкого от 24 июня 1877 года, опубликованный в: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 9. С. 80.

712

См.: прокламация главнокомандующего от 1 июля 1877 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации в Болгарии в 1877–78–79 гг. Т. 1 / Ред. Н. Р. Овсяный. СПб.: Художественная печать, 1903. C. 6–7.

713

Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 118.

714

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 11 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. C. 251.

715

Сразу же после систовского погрома военное командование попыталось вменить произошедшее в вину Черкасскому. В свою очередь Черкасский обвинял военных в том, что те заблаговременно не распространили среди местного населения 20 тысяч экземпляров царской прокламации, а также указывал на отказ главнокомандующего предоставить в его распоряжение офицеров и солдат для осуществления административных и полицейских функций.

716

Непокойчицкий – Милютину. 12 июля 1877 г. Цит. по: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 10. С. 26.

717

Черкасский – Милютину. 13 июля 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 211.

718

Присутствие мирных жителей среди османских военнопленных подтверждается дневником 63‑го Углицского пехотного полка. См.: Дневник 63‑го пехотного Углицкого полка за войну 1877–1878 гг. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 13. Ч. 1. С. 30.

719

Милютин – Черкасскому. 15 июля 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 274–275.

720

Милютин – Черкасскому. 18 июля 1877 г. Цит. по: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 10. С. 30.

721

Журнал военных действий XIII армейского корпуса. 5 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 4. С. 5.

722

Докладная записка заведующего гражданскими делами при Главнокомандующем Действующей армией. 4 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 154–156.

723

Там же. С. 155.

724

Там же.

725

Там же. С. 156.

726

Там же.

727

См. отношения Черкасского к Непокойчицкому от 8, 12 и 14 июля 1877 года: НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 1. Л. 37–37 об., 40–41 об.

728

Отчет В. А. Черкасского о введении гражданского управления в Болгарии за 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 253–255.

729

Милютин – Черкасскому. 23 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 194.

730

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 2 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 213. См. сообщения об успешном разоружении населения отдельных деревень в: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 175, 257.

731

Сообщения о том, что черкесы и башибузуки «режут» болгар по обеим сторонам Балкан, см. в: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 262, 276; Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 105.

732

Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 108–109. См. также: Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 24 июня 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 181. О других случаях отказа жителей-мусульман сложить оружие см.: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 223.

733

Так произошло, например, в Ловче, которая в середине июля была отбита османскими войсками при поддержке мусульманских жителей. См.: Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 16 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. C. 284.

734

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 26 и 30 июня 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. C. 188, 206.

735

Журнал военных действий XIII армейского корпуса. 5 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 4. С. 5, 13.

736

Там же. С. 17–18.

737

Там же. С. 21.

738

Ф. М. Депрерадович, пересекший Балканы в составе передового отряда Гурко, сообщал о многочисленных повозках, запряженных лошадьми и волами, на которых турецкие жители Казанлыка следовали в направлении территорий, контролируемых османскими войсками. Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний о русско-турецкой войне 1877–1878 гг. СПб.: Стасюлевич, 1881. С. 43.

739

Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 12. С. 4.

740

Чичагов М. М. Передовой отряд // Военный сборник. 1878. № 10. С. 344–345.

741

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 16 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 283.

742

Краткое описание событий в Эски-Загре можно найти в: Methodieva M. Between Empire and Nation. P. 24–25.

743

По мнению Овсяного, христиане составляли три четверти населения Эски-Загры: Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 26.

744

Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 138–139.

745

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 38.

746

Их обращение опубликовано в: Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 140–141.

747

Там же. С. 148–150.

748

См.: сообщение начальника штаба старо-загорского отряда А. А. Фрезе начальнику штаба передового отряда Д. С. Нагловскому. 15 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 179. См. также: Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 45.

749

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 66.

750

Фрезе – Нагловскому. 15 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 179.

751

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 61, 64; Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 154–156. См. также: Фрезе – Нагловскому. 15 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 179.

752

Фрезе – Нагловскому. 15 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 179. См. также: Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 67, 72.

753

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 54.

754

Там же. C. 95, 101–102.

755

Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 191–193; Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 29.

756

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 16 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 284.

757

См.: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 12. С. 31–2. См. также: В. Богданов – Н. Герову. 23 августа и 20 сентября 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 246–247, 281–282.

758

Черкасский – Милютину. 20 июля 1877 г. Цит. по: Анучин Д. Г. Князь В. А. Черкасский // Русская старина. 1895. № 10. С. 31–32.

759

Цит. по: Щильдер Н. К. Плевненское сидение. 1877 г. // Русская старина. 1886. № 7. С. 217. Критику похода Гурко с военной точки зрения см. в: Зотов П. Д. Война 1877 г. // Русская старина. 1886. № 2. С. 433.

760

Гурко – Николаю Николаевичу. 16 июля 1877 г. Цит. по: Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 16 июля 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 282.

761

Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 54.

762

Там же. C. 55. Депрерадович видел горящие мусульманские деревни на пути в Казанлык, которые, по утверждению его болгарского проводника, были подожжены русскими войсками (Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 39). Сам Депрерадович полагал поджоги делом рук болгар, которые были исполнены «чувства мести и беспредельной ненависти к туркам» (Там же).

763

Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 56. В октябре 1877 года Черкасский оценивал количество беженцев в 100 000 человек (Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 189). В другом месте Овсяный писал о 200 000–250 000 беженцев, которые последовали за отступающим за Балканы отрядом Гурко (Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 31). См. также: Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 207.

764

Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 62.

765

См. рапорт Черкасского Николаю Николаевичу от 22 июля 1877 года, его приказ исполняющему обязанности губернатора Тырново М. А. Домонтовичу от 24 июля 1877 года и его рапорт Милютину от 25 июля 1877 года в: Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 192, 195–197; Дометти П. А. Краткая записка о положении забалканских болгар-беглецов. 13 сентября 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 317.

766

Черкасский – Непокойчицкому. 29 июня 1877 г. // НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 1. Л. 28.

767

См. докладную записку В. А. Черкасского Николаю Николаевичу от 3 ноября 1877 года и циркуляр Черкасского губернаторам от 4 ноября 1877 года в: Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 319–321.

768

Юзефович – Черкасскому. 31 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 216.

769

См.: Докладная записка В.А Черкасского Николаю Николаевичу. 4 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 156; Милютин – Черкасскому. 23 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 194; Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 52–53.

770

Отчет В. А. Черкасского о введении гражданского управления в Болгарии за 1877 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 243.

771

См.: телеграмма Николая Николаевича от 22 октября 1877 г. // Русская старина. 1896. № 2. С. 313.

772

Конобеев В. Д. Русско-болгарское боевое содружество в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. М.: Воениздат, 1953. С. 49.

773

Улунян А. А. О формировании болгарских чет в период русско-турецкой войны 1877–78 годов // Славяне и Россия. К 70-летию со дня рождения С. А. Никитина / Ред. Ю. В. Бромлей. М.: Академия наук СССР, 1972. С. 241–247.

774

Артамонов – Непокойчицкому. Не ранее 11 августа 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 232. Глава дипломатической канцелярии Николая Николаевича, бывший консул в Македонии М. А. Хитрово также предложил план формирования чет. См.: Д. К. Гирс – И. С. Аксакову. 14 сентября 1877 г. // ОР РГБ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 113. Л. 1–2.

775

Черкасский – Непокойчицкому. 21 августа 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 244.

776

Артамонов – Непокойчицкому // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 233, сноска 2.

777

Союзные румынские войска заняли Никополь на основании соглашения между Николаем Николаевичем и румынским князем Каролом.

778

Столыпин – Черкасскому. Б/д. // НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 23. Л. 37, 38.

779

Там же. Л. 37 об.

780

Юзефович – Черкасскому. 31 июля 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 213.

781

См. их обращение к Черкасскому от 23 сентября 1877 года, а также сообщение Белоцерковца Черкасскому в: НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 23. Л. 31–33 об., 42–49 об.

782

Столетов – Аксакову. 10 ноября 1877 г. // ОР РНБ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 441. Л. 89.

783

См., например: протокол собрания жителей Дрянова об избрании членов городской полицейской стражи. 11 августа 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 233.

784

Столыпин – Черкасскому. Б/д. // НИОР РГБ. Ф. 327. К. 55. Д. 23. Л. 37, 38.

785

Н. П. Игнатьев – Е. Л. Игнатьевой. 14 августа 1877 г. // Освобождение Болгарии. Т. 2. С. 235–236.

786

Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 31–32, 40; Верещагин В. В. Скобелев. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. в воспоминаниях В. В. Верещагина. М.: Дар, 2007. С. 149–150.

787

Газенкампф M. A. Журнал военных действий, веденный в полевом штабе. 10 октября 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 2. С. 435.

788

После падения Плевны русское командование должно было решить, что делать с десятками тысяч османских военнопленных. В течение нескольких дней, последовавших за сдачей Осман-паши, многие из них погибли от голода, холода и ранений в открытом поле у реки Вид. Подробные инструкции о содержании военнопленных, оказании им медицинской помощи и конвоировании их на территорию Румынии были составлены Непокойчицким только через два дня после падения Плевны (28 ноября). См.: Непокойчицкий – начальнику штаба сил, осаждавших Плевну, князю А. И. Имеретинскому. 30 ноября 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 10–11. Конвоирование османских военнопленных задерживалось в результате промедления командующего румынскими войсками в Плевне бригадира Александра Черната, который должен был выделить дивизию для этой цели. См.: генерал-майор А. И. Маныкин-Невструев (российский представитель при ставке румынского князя Карола I) – Имеретинскому. 30 ноября 1877 г. 13:00 // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 11–12. В результате к вечеру 30 ноября командующий 16‑й дивизией генерал-лейтенант М. Д. Скобелев писал Имеретинскому об «ужасном положении» османских военнопленных. «Если не будут приняты тотчас же самые энергичные меры по отношению их продовольствия и, в особенности, немедленной эвакуации, – писал Скобелев, – мы наживем себе такой позор, который нельзя будет смыть перед историею никакими оправданиями». См.: Скобелев – Имеретинскому. 30 ноября 1877 г. 21:00 // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 12–13. Последующая отправка врачей и санитаров от отдельных российских частей для ухода за османскими военнопленными не могла компенсировать первоначальной задержки. См.: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 17, 25. Конвоирование военнопленных в Бухарест русской 3‑й гренадерской дивизией началось лишь 6 декабря, когда в ведении русских войск оставалось 9000 военнопленных. См.: Маныкин-Невструев – командующему 3‑й гренадерской дивизией. 5 декабря 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 56. Румынская же дивизия, которая должна была конвоировать еще 9000 военнопленных, прибыла даже позже, 9 декабря 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 73.

789

См. рапорт майора Орлинского 4‑го Мариупольского гусарского полка из Дудницы командующему 4‑й кавалерийской дивизией генерал-майору Арнольди от 1 января 1878 года и позволение последнего «роздать оружие вполне благонадежным болгарам» от 2 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 18, 40. См. также: Берс А. А. Воспоминания о походе в Турцию 1877–1878 гг. СПб.: И. В. Леонтьев, 1913. С. 66.

790

См. рапорт командира 4‑го Харьковского уланского полка полковника Эртеля командующему 4‑й кавалерийской дивизией генерал-майору Арнольди от 3 декабря 1877 года о том, что он создал отряд из 30 болгар, неоднократно подтверждавших свою преданность, вооружил их оружием, реквизированным у турецких жителей: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 94. См. также рапорт корнета Миллера лейб-гвардии драгунского полка командиру полка полковнику К. К. Ланцу от 5 января 1878 года (Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 18, 146–147). См. также рапорт генерал-майора П. С. Лашкарева Гурко о действиях 9‑й кавалерийской дивизии от 10 января 1877 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 71. С. 5.

791

По мнению Конобеева, болгарские жители Восточной Румелии собрали около 8000 винтовок павших солдат в местностях, граничивших с Родопами. См.: Конобеев В. Д. Русско-болгарское боевое содружество. C. 57. О деятельности Славейкова по реорганизации старозагорского ополчения см.: Депрерадович Ф. М. Из воспоминаний. C. 67, 71.

792

Конобеев В. Д. Русско-болгарское боевое содружество. C. 59.

793

Берс А. А. Воспоминания. C. 64.

794

Мусульманские жители бежали сразу же после перехода русскими войсками Балкан. См. рапорты полковника А. Я. Нагибина 9‑го Донского полка Скобелеву от 1 января 1878 года, а также рапорты полковника А. В. Кутейникова 1‑го Донского полка и генерал-майора А. П. Струкова лейб-гвардии уланского полка командующему 1‑й Кавалерийской дивизией М. И. Дохтурову от 1 и 2 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 7, 8, 19. Спустя несколько дней мусульманское население Сливно, Ямболя и окружающих деревень бежало к Адрианополю. См.: штабс-капитан Слюсарев – Николаю Николаевичу. 4 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 48. О болгарских грабежах, последовавших за приходом русских войск, см.: рапорт командующего 31‑й пехотной дивизией генерал-лейтенанта Вельяминова Гурко от 2 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 19. См. также: Methodieva M. Between Empire and Nation. P. 25–26.

795

Консулы Франции, Великобритании, Австро-Венгрии и Греции – Гурко. 5 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 135. Иностранные консулы были озабочены не только судьбой мусульманских жителей Филиппополя, но и нападениями болгар на греков и их собственность. Командир 3‑й пехотной дивизии генерал-лейтенант Дандевиль также сообщал, что после входа его частей в Станимаки местные болгары стали грабить местных греков (хотя примечательно, что Дандевиль добавил: «и наоборот»). См.: Дандевиль – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 269. Дандевиль жаловался на недостаток кавалерии для назначения конных патрулей, которые могли бы оперативно реагировать на сообщения о грабежах.

796

Командир 1‑й бригады 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии генерал-майор Брок – полковнику Бальцу, начальнику штаба отряда генерал-адъютанта П. А. Шувалова. 5 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 139.

797

Николай Николаевич – Александру II. 31 января 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 62.

798

Верещагин В. В. Скобелев. C. 310.

799

См. рапорт Вельяминова о действиях его отряда с 25 декабря 1877 года по 5 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 195–196.

800

Капитан Норд – командиру 2‑й бригады 2 лейб-гвардейской кавалерийской дивизии. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 283. См. также: Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 432–433.

801

Капитан Мезенцев 4‑го Мариупольского гусарского полка – командиру 4‑й Кавалерийской дивизии генерал-майору Арнольди. 30 ноября 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 14. О подобных же жалобах болгар из окрестностей Белградчика о жестокостях черкесов см.: рапорт Арнольди Николаю Николаевичу. 20 декабря 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 68. С. 117.

802

Начальник штаба 3‑й пехотной дивизии Ю. Сосновский – Левицкому. 5 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 230.

803

См. рапорт командующего отдельным отрядом 8‑го корпуса полковника Е. В. Жиржинского командующему 8‑м корпусом Ф. Ф. Радецкому от 5 января 1878 года, а также рапорт штабс-капитана Слюсарева главнокомандующему от 6 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 74, 80.

804

Дандевиль – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 268.

805

Дневник 63‑го пехотного Углицкого полка за войну 1877–1878 гг. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 13. Ч. 1. С. 53.

806

Бунаков – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 270.

807

Скобелев – Непокойчицкому. 5 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 63.

808

Полковник Рожнов – Столыпину, военному губернатору Филиппополя. 10 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 71. С. 24.

809

Российское командование проводило политику разоружения мусульманского населения и за Балканами, как и в Дунайской Болгарии, однако и здесь ее успехи были скромными, поскольку мусульманские жители прятали свое лучшее оружие и сдавали лишь старое и неисправное. См.: Кисов С. И. Из боевой походной жизни. С. 432–433. О разоружении мусульман Адрианополя см.: Верещагин В. В. Скобелев. C. 312.

810

Верещагин В. В. Скобелев. C. 312.

811

Николай Николаевич – Александру II. 31 января 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 62. О нападениях болгар на мусульманские караваны см.: Гурко – Николаю Николаевичу. 13 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 71. С. 47.

812

Гурко сообщал о «громадном транспорте беглых жителей целой области». Гурко – Николаю Николаевичу. 13 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 71. С. 47.

813

Мулла, захваченный с одним из обозов частями 2‑й Гвардейской кавалерийской дивизии, сообщил о приказе османского главнокомандующего мусульманским жителям уходить в Адрианополь с намерением собрать там всех, вооружить их и начать священную войну. См.: начальник штаба 2‑й кавалерийской дивизии – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 270.

814

Штабс-капитан лейб-гвардии драгунского полка Жданович сообщал командиру полка о множестве повозок с женщинами и детьми, оставленных вдоль дороги между Дербентом и Гвендекли. Жданович предложил беженцам вернуться в свои жилища при условии сдачи оружия, однако его призыв не возымел действия. См. его рапорт от 5 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 145.

815

В частности, можно только гадать о количестве погибших от атаки 1‑го лейб-гвардии драгунского полка под командованием генерал-майора А. П. Струкова на железнодорожную станцию и мост через Марицу возле селения Семенли, в ходе которой русские драгуны «прорвались через деревню сквозь 5 тыс. жителей бежавших турок» из Эски-Загры и Казанлыка. См. записку Струкова без даты и его рапорт Скобелеву от 4 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 46, 52.

816

Дневник 63‑го пехотного Углицкого полка за войну 1877–1878 гг. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 13. Ч. 1. С. 52; Верещагин В. В. Скобелев. C. 291–292.

817

Дневник 63‑го пехотного Углицкого полка за войну 1877–1878 гг. С. 52.

818

Верещагин В. В. Скобелев. C. 292. Трудно сказать, настолько действительно шокирован был Скобелев произошедшим, принимая во внимание его действия в Средней Азии как до, так и после русско-турецкой войны. Во время завоевания Кокандского ханства в 1875–1876 годах Скобелев жестоко наказал жителей Намангана после нападения на русский гарнизон в этом городе, произошедшего в его отсутствие. После захвата крепости Геок-тепе в 1881 году драгуны и казаки Скобелева были столь же неразборчивы в ходе преследования убегавших защитников.

819

Струков – Скобелеву. 6 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 74. С. 86–87.

820

Начальник штаба 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Бунаков – начальнику штаба Гурко генерал-майору Нагловскому. 3 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 45.

821

Рапорт о действиях 2‑й бригады 2‑й кавалерийской дивизии с 31 декабря 1877 г. по 3 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 72.

822

Рапорт командующего 2‑й кавалерийской дивизией генерал-майора Клота о действиях в окрестностях Филиппополя со 2 по 5 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 213.

823

Начальник штаба 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Бунаков – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 269.

824

См. рапорт лейб-гвардейского гусарского полка полковника Ершова, а также рапорты корнета Манковского и капитана Баструева лейб-гвардии уланского пока командующему 2‑й бригадой 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии генерал-майору С. П. Эттеру от 2 и 4 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 37–38, 96–100. В ответ российское командование объявило, что будет расстреливать заложников и сжигать деревни в случае, если стрельба продолжится. О сходном происшествии в селении Банья в окрестностях Самокова см. рапорт о действиях лейб-гвардии финляндского полка с 29 декабря по 6 января 1878 года: Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 259.

825

Немирович-Данченко В. И. Год войны (Дневник русскаго корреспондента). Т. 2. СПб.: Новое время, 1878. С. 184.

826

Там же. С. 179–180.

827

Там же. С. 181–182.

828

О болгарском национализме в период болгарского возрождения (1830–1878) см.: Naxidou E. Differing Perceptions of Ottoman Rule in the Bulgarian Ethnic Narrative of the Revival // Imagined Empires: Tracing Imperial Nationalism in Eastern and Southeastern Europe / Ed. D. Stamatopoulos, Budapest: Central European University Press, 2021. P. 257–277. См. также: Pundeff M. Bulgarian Nationalism // Nationalism in Eastern Europe / Ed. by P. Sugar, I. Lederer. Seattle: University of Washington Press, 1969. P. 93–165.

829

Верещагин В. В. Скобелев. C. 192.

830

Немирович-Данченко В. И. Год войны. Т. 2. С. 177–178.

831

Рожнов – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 273. Поведение русских войск после заключения перемирия в январе 1878 года также отличалось от поведения их предшественников за полвека до этого. Верещагин писал, что русские солдаты грабили мусульманские жилища в Германлы, на что некоторые офицеры закрывали глаза. См.: Верещагин В. В. Скобелев. C. 289.

832

О Сан-Стефанском мире см.: Sumner B. H. Russia and the Balkans. P. 399–424.

833

Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 23. После участия в войне Овсяный был губернатором Кюстендиля в 1878–1879 годах.

834

Оправдывая Сан-Стефанский мир перед австрийцами, Игнатьев утверждал, что положение о «большом славянском государстве» относилось к возможному территориальному приращению Сербии или Черногории, а не к Болгарии, которая согласно Сан-Стефанскому миру оставалась формально автономным княжеством в составе Османской империи. См.: Sumner B. H. Russia and the Balkans. P. 450.

835

Докладная записка В. А. Черкасского военному министру // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 175.

836

Докладная записка В. А. Черкасского. С. 176.

837

Там же. С. 177. Под «сербскими мусульманами» Черкасский имел в виду босняков.

838

Там же.

839

Земли эмигрантов должны были стать собственностью Болгарского княжества. См.: Докладная записка В. А. Черкасского. С. 178.

840

Докладная записка генерал-лейтенанта Анучина // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 195.

841

Там же. С. 196–197.

842

О введении управительных советов в Филиппопольском санджаке // Русское управление в Болгарии. Т. 1. C. 290–291.

843

Там же. С. 296.

844

Там же. С. 293–294.

845

Там же. С. 295–296.

846

Там же. С. 300.

847

Циркуляр исполняющего обязанности губернатора Сливно Л. И. Ильяшевича люле-бургасскому и бунар-гисарскому окружному начальнику Н. П. Овсяному. 6 марта 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 41.

848

См. в особенности: Rekun M. Empire Unguided.

849

О балканском ирредентизме см.: Roudometof V. The Articulation of Irredentism in Balkan Politics, 1880–1920 // Nationalism, Globalization, and Orthodoxy: The Social Origins of Ethnic Conflict in the Balkans. Westport, CT: Greenwood Press, 2001. P. 157–179. Недавнее рассмотрение македонского вопроса см. в: Tokay G. A Reassessment of the Macedonian Question, 1878–1908 // War and Diplomacy / Ed. H. Yavuz. University of Utah Press, 2010. P. 253–269. О деятельности ирредентистских националистических групп в Македонии см.: Yosmaoğlu İ. Blood Ties: Religion, Violence, and the Politics of Nationhood in Ottoman Macedonia, 1878–1908. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014, особенно P. 25–36, 39–41, а также: Karakasidou A. Fields of Wheat, Hills of Blood: Passages to Nationhood in Greek Macedonia, 1870–1990. Chicago: University of Chicago Press, 1997. Об усилиях России сдержать противоборствующие балканские национализмы см.: Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms. P. 243–266.

850

Наиболее красноречивым выражением этого разочарования была серия статей Н. Я. Данилевского: Danilevskii N. Woe to the Victors! The Russo-Turkish War, the Berlin Congress, and the Future of Slavdom / Translated by Stephen M. Woodburn. Bloomington, IN: Slavica, 2015. P. 117–186. См. также: Geyer M. Russian Imperialism. P. 82. О Берлинском конгрессе см.: Sumner B. H. Russia and the Balkans. P. 501–553: Medlicott W. The Congress of Berlin and After: A Diplomatic History of the Middle Eastern Settlement, 1878–1880. Hamden, CN: Archon Books, 1963.

851

Несмотря на протесты Румынии, Россия добилась возвращения южной Бессарабии и выхода к нижнему Дунаю (которые ей пришлось уступить Османской империи и входившему в ее состав Молдавскому княжеству по итогам Крымской войны), и Бухарест в конце концов принял Добруджу в качестве компенсации.

852

Статья 7 Сан-Стефанского прелиминарного договора // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 177. Ср. статью 4 Берлинского мирного договора. 1 июля 1878 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 193. См. также: Общая инструкция князю Дондукову-Корсакову. 10 апреля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 3. С. 272.

853

Статья 8 Сан-Стефанского прелиминарного договора // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 179–180. Это положение превратилось в статью 12 Берлинского договора (см.: Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 196). См. также: Общая инструкция князю Дондукову-Корсакову. С. 273.

854

Статья 5 Берлинского мирного договора // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 193.

855

Там же. C. 194. См. также: Дополнительная инструкция князю Дондукову-Корсакову. 24 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 3. С. 293–294.

856

Марин Дринов. Записка о деятельности временного русского управления в Болгарии // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 230.

857

Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 112.

858

Современная биография Дондукова-Корсакова все еще не написана. См.: Волконский Н. А. Биография генерал-адъютанта, генерала от кавалерии, князя Александра Михайловича Дондукова-Корсакова. Тифлис: Главное управление главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, 1883.

859

О политике Дондукова-Корсакова в отношении украинофилов см.: Miller A. The Ukrainian Question: The Russian Empire and Nationalism in the Nineteenth Century / Translated by Olga Poato. Budapest: Central European University Press, 2003. P. 155–178.

860

См.: Общая инструкция князю Дондукову-Корсакову. 10 апреля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 3. С. 269. Александр II назначил Дондукова-Корсакова «на том же основании», как и П. Д. Киселева, который в 1829–1834 годах возглавлял временную русскую администрацию в Молдавии и Валахии. См.: Александр II – Николаю Николаевичу. 28 января 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 28.

861

О Тотлебене см.: Шильдер Н. К. Граф Эдуард Иванович Тотлебен, его жизнь и деятельность: В 2 т. СПб.: Русская скоропечатня, 1885–1886.

862

Далее следует описание восприятия российским командованием мусульманского сопротивления в Родопах. Я не предпринимал попытки предложить окончательную историю Родопского восстания, так же как и не пытался составить всеобъемлющее описание русско-турецкой войны, Восточного кризиса или истории Балкан XIX столетия. В то же время для меня очевидно, что сколько-нибудь полная картина Родопского восстания может возникнуть лишь тогда, когда описания, основанные на британских источниках (например: Turan O. The Rhodope Resistance and Commission of 1878 // War and Diplomacy: The Russo-Turkish War of 1877–1878 and the Treaty of Berlin / Ed. by H. Yavuz, P. Sluglett. Salt Lake City: University of Utah Press, 2011. P. 511–535), будут дополнены описаниями, основанными на российских.

863

Овсяный оценивал их численность в 10 000 человек. См.: Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 146. Свидетелем ранних стадий Родопского восстания был полковник Рожнов, которого оставили в Татар-Базарджике с 200 солдатами для содержания под стражей около 700 турецких военнопленных. Рожнов писал, что мусульмане Татар-Базарджика, бежавшие в горы при приближении русских войск, вскоре соединились с вооруженными жителями тамошних мусульманских деревень, а также с шайками башибузуков и черкесов и (составляя в общей сложности около 5000 человек) начали нападать на соседние болгарские селения. См.: Рожнов – Нагловскому. 7 января 1878 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 69. С. 273. См. также: рапорт командира 9‑й кавалерийской дивизии генерал-майора П. С. Ласкарева Гурко. 10 января 1877 г. // Сборник материалов по русско-турецкой войне. Т. 71. С. 6.

864

Записка о ходе Родопского восстания и меры, принятые для подавления беспорядков // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 319–320. Записка была приложена Тотлебеном к финальному отчету о своей деятельности на посту главнокомандующего.

865

Там же. С. 321.

866

Там же. С. 322–323.

867

Там же. С. 324–325.

868

Там же. С. 337.

869

Там же. С. 327.

870

Тотлебен – Александру II. 17 мая 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 103–104.

871

Тотлебен – Александру II. 25 мая 1878 г. // Там же. С. 111.

872

Соображения об общем плане действий действующей армии и кооперации с Сербией. 1 июня 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 112.

873

Там же. С. 126.

874

Тотлебен – Милютину. 5 сентября 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 4. С. 1.

875

Начальник штаба Дондукова-Корсакова Л. А. Юнаков – командующим передовыми отрядами. Не позднее 11 июня 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 155.

876

Дондуков-Корсаков – Милютину. 8 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 3. С. 3.

877

Тотлебен – Александру II. 10 августа 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 153.

878

Начальник Департамента внутренних дел П. А. Грессер – губернатору Филиппополя О. К. Гибшу фон Гростайлю. 3 октября 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 250–251.

879

Программа работ Европейской комиссии в Родопе // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 160–161.

880

Лобанов-Ростовский – Дондукову-Корсакову. 5 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 158. См. также: Лобанов-Ростовский – Горчакову. 10/22 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 163.

881

См.: Базили – Лобанову-Ростовскому. 9/21 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 173–179. Позднее подозрения Базили были по крайней мере частично подтверждены корреспондентом «Таймс» Мак-Кензи Уоллесом. См.: Русский консул в Филиппополе А. И. Церетелев – Гирсу. 25 декабря 1878 г. / 6 января 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 371.

882

Тотлебен – Александру II. 20 августа 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 157.

883

Соответствующая выдержка из протоколов Конгресса была сообщена Лобановым-Ростовским Дондукову-Корсакову 13/25 июля 1878 года. См.: Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 171–173.

884

Нота, приготовленная международной Родопской комиссии Императорским Комиссаром // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 157.

885

Дондуков-Корсаков – Милютину. 14 августа 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 42.

886

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 12 июля 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 168–169.

887

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 16 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 180–181.

888

Тотлебен – Александру II. 20 августа 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 158.

889

Там же. С. 159.

890

Тотлебен – Александру II. 20 августа 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 160–161.

891

Там же. С. 162.

892

См.: Тотлебен – Александру II. 2 сентября 1878 г., и одобрение царем действий Тотлебена, датированное 6 сентября 1878 г. // Там же. С. 168–169 и 173–174 соответственно.

893

См.: «Записка о последних событиях в горах», приложенная к письму Тотлебена Александру II от 27 октября 1878 г. // Там же. С. 200–201.

894

Там же. С. 201.

895

См.: приказ Тотлебена войскам и его рапорт Александру II от 3 ноября 1878 г. // Там же. С. 207–209.

896

Об этом инциденте см.: Столыпин – Лобанову-Ростовскому. 17 декабря 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 356–357.

897

Тотлебен – Александру II. 17 апреля 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 76.

898

Тотлебен – Александру II. 25 мая 1878 г. // Там же. С. 109.

899

Тотлебен – Александру II. 29 июня 1878 г. // Там же. С. 139.

900

Записка о ходе Родопского восстания // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 354–355.

901

Тотлебен – Александру II. 9 декабря 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 224.

902

См.: Столыпин – Дондукову-Корсакову. 11 декабря 1878 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 126–127.

903

Церетелев – Лобанову-Ростовскому. 19 февраля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 452. О Церетелеве см.: Козьменко И. В. А. И. Церетелев (1843–1883) // Славяне и Россия / Ред. Ю. В. Бромлей. М.: Наука, 1972. С. 218–224.

904

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 25 марта 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 275.

905

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 10 мая 1879 г. // Там же. Т. 6. С. 119–120.

906

Ф. К. Лисевич – А. П. Давыдову. 31 марта 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 542.

907

Там же. С. 541.

908

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 11 апреля 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 279. Лисевич сообщал, что Фицджеральд посетил Шумлу в сопровождении британского консула а Рущуке Далзиелло (Dalziello); Ф. К. Лисевич – А. П. Давыдову. 31 марта 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 542.

909

Дондуков-Корсаков – Милютину. 18 апреля 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 100.

910

Записка о подготовке мятежа турецкого населения. Не позднее 17 апреля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 578.

911

Там же. С. 578–579. О подавлении мусульманского сопротивления в восточной Болгарии в 1880–1882 годах см.: Паренсов П. Д. Из прошлаго. Воспоминания. Ч. 4. СПб.: Березовский, 1908.

912

Обращение Николая Николаевича к болгарскому народу о создании самостоятельного болгарского государства. 21 марта 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 55.

913

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 28 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 183.

914

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 11 августа 1878 г. // Там же. С. 193.

915

Журнал Совета Императорского Российского Комиссара в Болгарии. 30 июня 1878 г. // Там же. С. 309.

916

Лобанов-Ростовский – Гирсу. 10/22 июля 1878 г. // Там же. С. 164.

917

Журнал Совета Императорского Российского Комиссара в Болгарии. 2 августа 1878 г. // Там же. С. 311.

918

Тотлебен – Александру II. 2 сентября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 172.

919

Дондуков-Корсаков – Милютину. 6 августа 1878 года и журнал Совета от 2 августа 1878 года в: Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 24–25, 311–314.

920

Как и можно было ожидать, болгары, занявшие жилища мусульман, выступили с петициями против их возвращения довоенным владельцам. См., например, петицию болгар Эски-Загры, которые особенно пострадали от османских расправ во время войны, в: Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 208.

921

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 6 августа 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 28.

922

Журнал Совета. 2 августа 1878 г. // Там же. С. 313, 317–318.

923

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 6 августа 1878 г. // Там же. С. 29–30.

924

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 28 июля 1878 г. // Там же. С. 190.

925

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 6 августа 1878 г. // Там же. С. 28. Для установления таких лиц списки желавших вернуться мусульманских беженцев направлялись губернаторам областей. См.: М. С. Дринов (исполнявший обязанности главы департамента Внутренних дел) – губернатору Адрианополя А. И. Липинскому. 22 июня 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 161.

926

Дондуков-Корсаков – Милютину. 14 августа 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 42.

927

Милютин – Дондукову-Корсакову. 21 августа 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 43–44.

928

Петрев-паша – Дондукову-Корсакову. 25 февраля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 460–462.

929

Дафферин – Гирсу. 2 апреля 1879 г. // Там же. С. 547.

930

Как считал Столыпин, только формальный отказ Порты от размещения своих гарнизонов на балканских перевалах (что позволялось Берлинским договором) мог положить конец «прискорбным столкновениям, ежедневно происходящим на границах Восточной Румелии между турками и болгарами». См.: Столыпин – Реуф-паше. Не позднее 7 апреля 1879 г. // Там же. С. 551.

931

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 28 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 190.

932

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 18 ноября 1878 г. // Там же. С. 220.

933

Дондуков-Корсаков – Милютину. 6 декабря 1878 г. // Там же. Т. 3. С. 125.

934

Уже в июле Тотлебен полагал необходимым сделать так, чтобы сразу же после вывода русских войск с территорий между Константинополем и Адрианополем туда вступили османские войска и гражданская администрация. В противном случае «при разгаре возбужденных уже народных страстей и взаимной ненависти разноплеменнаго населения можно ожидать больших беспорядков и даже резни». См.: Тотлебен – Александру II. 26 июля 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 148.

935

Тотлебен – Александру II. 29 сентября 1878 г. // Там же. С. 175. Последующее расследование выявило, что убийства были совершены родопскими башибузуками или при их поддержке. Последние проникли в прилегавшие к Родопским горам части Фракии. См. донесения Тотлебена Александру II от 20 октября 1878 года: Там же. С. 195–197.

936

См. донесения Тотлебена Александру II от 29 сентября и 6 октября 1878 года: Там же. С. 175, 179, а также подробное описание его встреч с фракийскими болгарами в меморандуме Александру II от 20 октября 1878 года: Там же. С. 195–197.

937

Журнал Совета Императорского Российского Комиссара в Болгарии. 9 декабря 1878 г. // РГИА. Ф. 932. Оп. 1. Д. 224. Л. 462 об.

938

Тотлебен – Александру II. 5 октября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 178.

939

В октябре 1878 года Тотлебен ожидал «100 000 и более». См.: Тотлебен – Столыпину. 24 октября 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 285–286.

940

Дондуков-Корсаков – Милютину. 11 марта 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 82.

941

Н. Г. Гартвиг – А. Н. Церетелеву. 1 февраля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 427.

942

См.: В. Г. Золотарев – А. И. Липинскому. 27 июля 1878 г. // Там же. С. 183 и сноска.

943

Дондуков-Корсаков – Милютину. 9 сентября 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 45.

944

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 18 сентября 1878 г. // Там же. С. 196–197. Тотлебен также видел в иммиграции фракийских болгар возможность остановить или хотя бы ограничить возвращение мусульманских беженцев. Александр II счел эту идею разумной. См.: Тотлебен – Александру II. 5 октября 1878 г., и Александр II – Тотлебену. 12 октября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 180, 182.

945

Дондуков-Корсаков – Милютину. 25 сентября 1878 г., и Милютин – Дондукову-Корсакову. 5 октября 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 53, 55.

946

Записка о деятельности временного русского управления в Болгарии // Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 227. Позже российское Министерство иностранных дел также признало необходимость отложить возвращение мусульманских беженцев до обустройства иммигрантов-христиан. См.: Гирс – Лобанову-Ростовскому. 26 декабря 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 375.

947

Сам Овсяный оценивал число болгарских иммигрантов из южной Фракии в 8 тысяч в конце сентября 1878 года и в 30 тысяч к концу года (Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 108). В целом 28 957 христиан-иммигрантов осели в Восточной Румелии и 21 278 – в Болгарском княжестве (Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 109, сноска).

948

Столыпин – Дондукову-Корсакову. 1 февраля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 429–431 и сноска 3.

949

Столыпин – Дондукову-Корсакову. 11 декабря 1878 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 117.

950

Там же. C. 118–119.

951

Дондуков-Корсаков – Столыпину. 15 декабря 1878 г. // Там же. C. 138.

952

Столыпин – Дондукову-Корсакову. 1 февраля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 430. Если и не полномасштабное восстание, то по крайней мере несколько стычек с участием мусульманских жителей действительно имели место в Айдосском округе, о чем Церетелев сообщал Лобанову-Ростовскому 19 февраля 1879 года, см.: Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 452–453.

953

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 6 февраля 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 257.

954

Гартвиг – Церетелеву. 10 апреля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 561.

955

Иванов – Дондукову-Корсакову. 27 июля 1878 г. // Там же. С. 183–185.

956

Алабин – Дондукову-Корсакову. 21 августа 1878 г. // РГВИА. Ф. 430. Оп. 1. Д. 90. Л. 23.

957

Там же. Л. 24.

958

Дондуков-Корсаков – Алабину. 21 августа 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 202.

959

Инструкция Церетелеву. 26 августа 1878 г. // Там же. С. 207. См. также инструкции Гирса Лобанову-Ростовскому от 31 августа 1877 года: Там же. С. 214.

960

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 27 февраля 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 264–265.

961

Общая инструкция князю Дондукову-Корсакову. 10 апреля 1878 г. // Там же. Т. 3. С. 271.

962

Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 31–32, 122.

963

Приказ по Болгарскому краю и Болгарскому земскому войску. 8 июля 1878 г. // РГИА. Ф. 932. Оп. 1. Д. 224. Л. 397 об.

964

Милютин – Дондукову-Корсакову. 16 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 4.

965

Милютин – Дондукову-Корсакову. 26 декабря 1878 г. // Там же. С. 69.

966

Дондуков-Корсаков – Милютину. 7 января 1879 г. // Там же. С. 72–73. Одновременно Дондуков-Корсаков запретил австрийским гражданам занимать должности в гражданской администрации Болгарского княжества. См.: Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 21 декабря 1877 г. / 2 января 1878 г. // Там же. С. 223. См. также: Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 88.

967

Дондуков-Корсаков – Милютину. 7 января 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 74–75. В то же время императорский комиссар не считал возможным распространить эти меры на восточнорумелийскую милицию, которая вскоре должна была перейти под контроль международной комиссии.

968

Немирович-Данченко В. И. После войны. Очерки и впечатления русскаго корреспондента в освобожденной Болгарии. СПб.: Е. П. Кезрибаджи, 1880. С. 29–30.

969

Дондуков-Корсаков – Милютину. 11 марта 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 82.

970

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 25 марта 1879 г. // Там же. С. 275.

971

Дондуков-Корсаков – Милютину. 11 марта 1879 г. // Там же. С. 82.

972

Дондуков-Корсаков – Милютину. 10 апреля 1879 г. // Там же. С. 96.

973

Милютин – Дондукову-Корсакову. 26 декабря 1878 г. // Там же. С. 68.

974

Дондуков-Корсаков – Милютину. 7 января 1879 г. // Там же. С. 74–75.

975

Записка о положении дел в Восточной Румелии, приложенная к сообщению Столыпина Дондукову-Корсакову от 1 марта 1879 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 285.

976

См. письмо Тотлебена Милютину от 13 января 1879 года и согласие того с подобным подходом в письме Дондукову-Корсакову от 25 января 1879 года: Там же. C. 187, 192.

977

Тотлебен – Дондукову-Корсакову. 1 февраля 1879 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 199–200.

978

Краткое изложение адреса и записки, поданных Императорскому Российскому Комиссару жителями Южной Болгарии перед отъездом его из Филиппополя // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 64–67.

979

Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 6.

980

Там же. Т. 2. С. 20–21. Дондуков-Корсаков получил подобные петиции и от христианского населения Македонии, положение которого было еще хуже из‑за беглых башибузуков и албанцев. После решений Берлинского конгресса русские власти практически не могли повлиять на ситуацию в Македонии, кроме как препятствуя проникновению в нее чет с территории Болгарского княжества.

981

Тотлебен – Александру II. 6 октября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 182. В письме Милютину Тотлебен утверждал, что Албания «потому только и может успешно поддерживать борьбу с Константинопольским правительством, что все население снабжено оружием». См. письмо Тотлебена Милютину от 6 октября 1878 года и согласие Милютина на такую меру в его письме Тотлебену от 11 октября 1878 года: Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 154, 157.

982

Тотлебен – Александру II. 13 октября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 185.

983

Там же. С. 184.

984

Тотлебен – Александру II. 10 ноября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 213.

985

См. резюме беседы Тотлебена с Драммондом Вольфом, приложенное к рапорту Тотлебена Александру II от 23 декабря 1878 года: Там же. С. 232.

986

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 28 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 183.

987

Как следует из письма Тотлебена Милютину от 6 октября 1878 года: Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 155.

988

Александр II – Тотлебену. 19 октября 1878 г. // Особое прибавление. Вып. 3. С. 189.

989

Столыпин – Дондукову-Корсакову. 11 декабря 1878 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 116.

990

Дондуков-Корсаков – Столыпину, 15 декабря 1878 г. // Там же. C. 136.

991

Тотлебен – Дондукову-Корсакову. 24 февраля 1879 г. // Там же. C. 207.

992

Столыпин – Лобанову-Ростовскому. 11 января 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 395–396, 403–405.

993

Овсяный Н. Р. Болгарское ополчение. C. 89.

994

См.: приказ Столыпина войскам 9‑го корпуса об усиленном обучении болгарских сельских караулов от 15 января 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 403–405.

995

О популярности гимнастического общества Сливно см. сообщение Гартвига от 1 февраля 1879 года: Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 427–429. См. также «Наставление для обучения гимнастических стрелковых обществ» Столыпина в: Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 180–184.

996

Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 26.

997

См. резюме беседы Тотлебена с Драммондом Вольфом, приложенное к рапорту Тотлебена Александру II от 23 декабря 1878 года: Особое прибавление. Вып. 3. С. 232.

998

Дафферин – Гирсу. 2/14 апреля 1879 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 546–547.

999

Гирс – Лобанову-Ростовскому. 7 апреля 1879 г. // Там же. С. 553–554.

1000

Как заявил Столыпин в ходе своей неофициальной встречи с болгарскими старейшинами Филиппополя в январе 1879 года. См.: Столыпин – Дондукову-Корсакову. 14 января 1879 г. // Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 147–148. Соответственно, составленное Столыпиным «Наставление для обучения гимнастических стрелковых обществ» (Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 180) подчеркивало строго «воспитательный» их характер.

1001

Рапорт Тотлебена Александру II от 22 ноября 1878 года о своей встрече с болгарской делегацией в Филиппополе: Особое прибавление. Вып. 3. С. 211–212. См. также рапорт Столыпина Дондукову-Корсакову от 14 января 1879 года: Русское управление в Болгарии. Т. 3. C. 142–149.

1002

Милютин – Дондукову-Корсакову. 16 июля 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 4.

1003

Дондуков-Корсаков – Милютину. 16 октября 1878 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 60–61.

1004

MacDermott M. Freedom or Death: The Life of Gotsé Delchev. London: Journeyman Press, 1978. P. 53–56.

1005

Александр II – Тотлебену. 17 октября 1878 г. // Освобождение Болгарии. Т. 3. С. 273.

1006

См.: Дондуков-Корсаков – Тотлебену. 27 октября 1878 г. // РГВИА. Ф. 430. Оп. 1. Д. 90. Л. 97 об.

1007

Там же. Л. 98 об.

1008

Дондуков-Корсаков – исполняющему обязанности губернатора Софии П. В. Алабину. Октябрь 1878 г. // РГВИА. Ф. 430. Оп. 1. Д. 90. Л. 76–76 об.

1009

См.: циркуляр Дондукова-Корсакова губернаторам Болгарии и Восточной Румелии от 23 октября 1878 г. // РГВИА. Ф. 430. Оп. 1. Д. 90. Л. 79–79 об.

1010

Дондуков-Корсаков – Лобанову-Ростовскому. 25 марта 1879 г. // Сборник материалов по гражданскому управлению. Т. 5. С. 274.

1011

См. статью 39 Проекта Органического Устава Государственного Устройства Княжества Болгарского и статью 40 Конституции Княжества Болгарского в: Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 248. В Народное собрание Болгарии, созванное в феврале 1879 года, входили 230 человек, из них 11 были мусульманскими представителями. Все они были назначены, а не избраны. (Только 89 членов собрания были избраны населением. Остальные вошли в состав собрания по должности.) Русское управление в Болгарии. Т. 2. C. 56–57.

1012

См. статью 40 «Проекта» и статью 41 Конституции в: Там же. C. 248–249.

1013

См. статью 41 «Проекта» и статью 42 Конституции в: Там же. C. 249.

1014

О последующей истории болгарских мусульман см.: Neuburger M. Orient Within; Methodieva M. Between Empire and Nation. О мусульманах западной части Балкан после Берлинского конгресса см.: Greble E. Muslims. P. 23–80.

1015

Aydin C. Idea of the Muslim World. P. 58–64.

1016

McCarthy J. Death and Exile. P. 59 и сноска 1, цитируя британского посла в Константинополе Остина Генри Лайарда. Оценка Маккарти разделяется и некоторыми недавними исследованиями. См.: Salt J. Last Ottoman Wars. P. 83–88.

Content

Виктор Таки
Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии

Введение

Глава I Мусульмане и христиане восточных Балкан в ходе русско‑турецких войн XVIII – начала XIX века

Использование волонтеров и политика переселения балканских христиан в русско‑турецких войнах конца XVIII – начала XIX века

Идейное наследие Отечественной войны 1812 года

Первый опыт теории партизанского действия

Русская армия и Османская империя в период Греческого восстания 1820‑х годов

Глава II Русская армия и население восточных Балкан в 1828–1829 годах

Русская армия и население Дунайской Болгарии в ходе кампании 1828 года

Русская политика в отношении забалканских мусульман и христиан

Управление межконфессиональными отношениями после войны

Глава III Партизанская война и статистика Европейской Турции в деятельности И. П. Липранди

Партизанский отряд Липранди в 1829 году

Сочинения Липранди о партизанской войне

Ориентализм и оксидентализм

Липранди и Крымская война

Глава IV Россия и балканские народы во время Крымской войны

Донесения русских военных агентов в Константинополе накануне войны

Николай I и идея мобилизации православных единоверцев России

«Малая война» и планирование кампании 1854 года

Военные действия в Дунайской Болгарии и местное население

Глава V Россия и Османская империя в 1856–1877 годах

Развитие военной статистики после Крымской войны

Критика военной реформы и панславизм

Восточный кризис, отношение к исламу и планы мобилизации балканских христиан

Русское военное планирование в 1876–1877 годах

Глава VI Политика населения во время войны 1877–1878 годов

Формирование временной русской администрации в Болгарии

Межконфессиональное насилие и вынужденные перемещения населения летом и осенью 1877 года

Межконфессиональное и межэтническое насилие на завершающем этапе войны

Сан-Стефанский мир и контуры нового политического устройства Балкан

Глава VII Политика населения после войны

Родопское восстание и мусульманское сопротивление в других частях восточных Балкан

Российские власти и миграция мусульманского и христианского населения

Служба мусульман в земском войске и создание гимнастических обществ в Восточной Румелии

Список литературы

Иллюстрации

Примечания