Джилл Джонсон

Дыхание дьявола

Jill Johnson

DEVIL’S BREATH

© Jill Johnson, 2023

© Николаева М., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Касперу

Глава 1

На северо-западе Лондона есть одна плоская крыша, которую не разглядишь ни с дороги, ни из окон соседних строений, потому что она венчает высокий многоквартирный дом на тихой жилой улице. На этой крыше раскинулся целый сад редких и необычных растений – из тропиков и из засушливых мест, стелющихся, колючих, экзотических и уникальных. Несмотря на разнообразие, потребности каждого растения удовлетворяются скрупулезно и педантично. Этот сад – оазис и убежище в сердце жестокого, беспощадного города. Доступ туда имеет лишь одна персона – через люк в потолке их с садом кухни. Они никогда не приглашали к себе друзей, чтобы пропустить стаканчик, потому что ни друзей, ни семьи у них нет. Они с садом совершенно одни в этом мире, чем весьма довольны.

Персона эта – Юстасия Амелия Роуз, профессор ботаники. Специалист по ботанической токсикологии. Говоря простым языком, она изучает ядовитые растения. Она – то есть я.

Я не из тех людей, кто стремится к самовозвеличиванию. Во многом я и вовсе остаюсь незаметной: меня нельзя назвать ни высокой и стройной, ни низкорослой и полной. За волосами я ухаживаю, аккуратно разделяя их на пробор с помощью черепахового гребня и бриль-крема, а одежду стираю в раковине и глажу на кухонном столе. Манжеты на рукавах обтрепались, подкладка кое-где износилась, а в карманах зияют дыры, но этого безобразия никто не видит. Некому комментировать жирные пятна на моем воротничке или земляной дух, исходящий от моих штанов, чем я также очень довольна.

Мне нравится думать, что в моей внешности еще сохранился флер учености, что я могу сойти за университетского преподавателя – ведь когда-то я и в самом деле преподавала в университете. Годы сосредоточенной работы оставили мне глубокую складку между бровей, а широкую переносицу вечно украшают вмятины от стальной оправы очков. Мимических морщин от улыбки или смеха у меня нет, а уголки рта от природы немного опущены, что, кажется, некоторые могли бы счесть непривлекательным, однако форма моих губ мягкая, и чаще всего они сосредоточенно поджаты.

Мне сорок четыре года. Надо признать, что внешность не соответствует возрасту – я выгляжу гораздо старше. Порой внешний мир сбивает меня с толку. Пугают его внезапные вмешательства – скажем, холодные звонки от интернет-провайдера или письма из налоговой. Однако в то время, когда я предоставлена сама себе, мой разум ясен, проницателен и сконцентрирован; таким ему и следует быть.

Каждое утро я натягиваю на себя защитный комбинезон – он слегка коротковат, а потому создает дискомфорт в паху, – взбираюсь по приставной лестнице и вылезаю на крышу через люк в потолке кухни. Меня ждет длинная череда ежедневных дел, каждое из которых я выполняю с чрезвычайным усердием. Их распорядок неизменен. Каждое действие совершается в соответствии с определенной научной методикой, в ином случае я рисковала бы лишиться жизни.

С годами я пришла к осознанию того, что сама суть моей работы требует уединения. Я никогда не простила бы себе, если бы кто-то пострадал. Лучше уж нести этот риск в одиночку, оберегая окружающих от опасности. По этой причине я никогда не пыталась нанять ассистента или секретаря и упорно отклоняла просьбы о прохождении практики от студентов университета, в котором раньше работала. В прошлом, читая студентам лекцию, я любила сравнивать себя с сапером. Один неверный шаг – и бум! – все кончено. Только не в тот же миг, имейте в виду. Не как при взрыве, когда я погибла бы мгновенно, а вырванные из туловища внутренности разметало бы по песку. Нет. Чтобы умереть, мне потребовалось бы время, в иных случаях до двух недель, но подобный исход был бы неизбежен. В этом нет никаких сомнений.

Следует отметить, что я отнюдь не всегда была довольна изоляцией. Я не планировала жить жизнью отшельника. В университете я каждый день общалась с людьми: студентами, другими преподавателями, персоналом. Мне это давалось нелегко. Меня напрягал зрительный контакт, смущал юмор, а после семинаров я частенько чувствовала себя совершенно вымотанной. Однако я была готова идти на эти жертвы ради беспрепятственного доступа в лаборатории и теплицы, а также престижа и веса, которые придавало моим научным публикациям имя университета.

Стоит упомянуть и то, что намерения оставаться одинокой у меня тоже никогда не было. Однажды появился в моей жизни некто, с кем, как мне тогда казалось, я могла бы ее разделить. То была личность привлекательная, образованная, остроумная. Человек, который принял мои особенности и даже, возможно, полюбил их… однако в итоге предпочел мне кого-то другого. Я стараюсь на этом не зацикливаться. Как там говорится? Лучше любить и потерять…[1] Испытать эту боль, сомнения, страдание… Как уже отметила, я стараюсь не зацикливаться, но порой это требует больших усилий. Я предпочитаю на что-то отвлекаться, искать отдушину.

Мой Отец увлекался астрономией. Он установил телескоп на подоконнике у себя в кабинете и, приникнув к его окуляру, мог часами просиживать по ночам, бормоча что-то под нос, будто пребывая в ином измерении. Я всегда завидовала его способу отгораживаться от окружающего мира, от приземленной реальности его жизни. В пору моего детства, если Марс или Сатурн были особенно яркими, Отец мог разбудить меня посреди ночи и полусонную отвести к телескопу, заставив глядеть в окуляр. И я, недоумевая, принималась вглядываться в далекие световые точки. Потом мы обычно перемещались за длинный стол в нашей оксфордской кухне, где меня ждал урок астрономии, завершавшийся, как правило, наглядной демонстрацией восхода Солнца.

Отец преуспел во многих областях знания. Его даже называли энциклопедистом. Однако из всего спектра его интересов для себя я выделила именно астрономию. Для меня наблюдение за светилами тоже стало способом отгородиться от приземленной реальности собственной жизни и отвлечься, когда я чувствую, что проваливаюсь в пучину меланхолии. Телескоп мой, однако, не имеет ничего общего с отцовским. По сравнению с моим его инструмент был сильно устаревшим. Принадлежащий же мне имеет очень высокое разрешение, и к тому же довольно дорог. Я купила его на отступные, которые держу на крыше, среди растений. Поздней ночью, окончив все дела, я люблю наблюдать за звездами, планетами и периодическими метеорными дождями. Небесные явления околдовали меня, как в свое время околдовали Отца. Во многом я пришла к выводу, что ни с чем не сравнимая грандиозность глобального пространства и времени гораздо существеннее, чем все происходящее в том пространстве и времени, где мне выпало жить.

Однако в те ночи, когда из-за высокой облачности звезды наблюдать невозможно, а воспоминания о потерянной любви угрожают полностью овладеть мной, я использую телескоп не по назначению. Прошу поверить – делаю это без каких-либо дурных намерений. Начиналось это просто как развлечение, но вскоре мое занятие трансформировалось в нечто вроде социологического исследования. Научный поиск, если вам будет угодно. Со временем мои наблюдения выросли в нечто весьма впечатляющее. Откровенно говоря, я планирую однажды опубликовать свои выводы, вот почему всегда веду скрупулезную запись своих наблюдений в журнале. На данный момент таких журналов накопилось уже два десятка.

За многоквартирным домом, в котором я живу, расположен муниципальный сад, высокой кирпичной стеной отгороженный от палисадников, относящихся к расположенным неподалеку таунхаусам. С моей крыши открывается прекрасный вид на эти дома. Благодаря их большим викторианским окнам я вижу всех приходящих и уходящих оттуда жильцов. Можно, наверное, сказать, что ночью каждый этаж каждого дома превращается в волшебный фонарь, в котором видно все происходящее в его стенах. Порой, сидя в одиночестве у себя в саду, я вынужденно наблюдала за этими людьми и частенько использовала телескоп, чтобы расширить горизонты наблюдения. Я была осторожна. И была уверена, что меня никто не видит, потому что телескоп расположила так, чтобы его линза была надежно укрыта за увитой лианами оградой моего сада. Я – орнитолог-любитель, притаившийся в укрытии. Скрытый от посторонних глаз.

Женщина с синими волосами, на костылях, обычно успевает умять пачку печенья на пару со своим псом, от души хохоча над чем-то, что идет у нее по телевизору. Вечно препирающаяся парочка постоянно разучивает одни и те же четыре танцевальных движения под музыку, которую я не слышу. Мальчишка, утонув в кресле-мешке, играет в компьютерные игры, хотя ему давно пора спать, яростно выкрикивая команды в микрофон гарнитуры и прихлебывая энергетик. Девочка-подросток с длинными заплетенными в косички волосами валяется на кровати, уставившись в экран смартфона. Она от него вообще не отрывается. Высокий сутулый мужчина, который никогда не улыбается, может часами стоять как вкопанный, глядя на фото матери и ребенка, висящее у него на стене. Старушка с собранными в пучок белоснежными волосами, которая живет на цокольном этаже дома напротив, по ночам шарит в палисаднике с фонариком, собирая там улиток, а потом перекидывает их через стену.

И наконец, в квартире прямо над ночной метательницей улиток живет красивая молодая женщина.

Вспоминая тот день, когда впервые ее увидела, я всякий раз испытываю странное ощущение, которое в целом нельзя назвать неприятным. Она стояла у распахнутого окна, положив руки на подоконник. Должно быть, въехала она совсем недавно, поскольку раньше я ее не замечала. Заинтересовавшись новым объектом, я навела окуляр на ее лицо. Женщина была очень молода – должно быть, немногим более двадцати, – с широко посаженными большими темными глазами, внешние уголки которых стремились вверх. У нее были изящные брови, небольшой нос и выдающиеся скулы.

Итак, она была красива, но из массы других красивых людей, поднимая на совершенно иной уровень, выделяли ее именно губы: то была такая опасная высота, где встречаются лишь самые редкие и ценные экземпляры. Губы были такими полными и алыми, что напомнили мне невероятные прицветники Psychotria elata[2], растения, которое я держу под специальным колпаком в парнике. Я принялась понемногу приближать фокус, пока губы не заполнили все обозримое пространство в окуляре.

С растениями мне всегда было проще, чем с людьми, поэтому я привыкла давать последним прозвища в честь тех растений, с которыми они имеют сходство. Мне это еще в детстве подсказал папа, так как у меня были явные трудности с распознаванием лиц и запоминанием имен. Так что в тот первый день, глядя на сочные красные губы, благодаря телескопу показавшиеся мне прямо-таки огромными, я выбрала нежное прозвище для их хозяйки. Психо, в честь моего экземпляра Psychotria elata. Я никогда никому не рассказывала, однако искушение попробовать на вкус эти глянцевые красные лепестки посещало меня не единожды, даже несмотря на то, что в них содержится сильное галлюциногенное вещество.

С течением времени и по мере того, как заполнялись журналы наблюдений, я начала ощущать странное притяжение к этой женщине – притяжение столь же мощное и вызывающее привыкание, как и ее растение-тезка.

Глава 2

Стоял поздний час. Я была в саду. Как раз закончила накрывать особенно нежные экземпляры флисовой тканью, чтобы защитить их от ночной прохлады, и уже устраивалась перед телескопом, собираясь снова записывать, чем занимаются соседи, как вдруг издалека послышалась трель телефона. Это было необычно. Мне редко звонили. Я замерла, прислушиваясь. Когда телефон умолк, после характерного щелчка включился автоответчик. Отложив журнал и ручку, я спустилась по приставной лестнице и, миновав кухню и коридор, очутилась в собственной гостиной. Глядя на мигающую красную лампочку, я помедлила мгновение и включила воспроизведение. Низкий голос, раздавшийся из динамика, заставил волну возбуждения пробежать по моему телу.

Сегодня в то же время на том же месте. Оплата по договору.

От такого приятного сюрприза у меня даже дух перехватило. Об этом приобретении – на данный момент самом дерзком из всех – я договорилась давно, однако не ожидала, что товар будет доставлен так скоро. Корневой черенок редкого Dichapetalum toxicarium[3], который произрастает в изолированных регионах Западной Африки. Его обычно называют спиноломом из-за внезапных припадков и конвульсий, которые возникают у человека спустя несколько часов после употребления этого растения в пищу. Конкретно этот черенок приехал не совсем из Сьерра-Леоне. Его выкрали из ботанического сада провинции Юньнань в ходе плановой пересадки материнского растения. Если бы факт кражи выплыл наружу, сотрудник ботанического сада отправился бы в тюрьму. А если бы доставку отследили и смогли доказать происхождение черенка, я могла бы потерять работу – будь у меня что терять, разумеется.

Я опустилась на сиденье и еще раз прослушала сообщение, предвкушая получение посылки. Мои недоброжелатели сказали бы, что это зависимость, что ядовитые растения – мой наркотик. Но коллекционирование растений – дело моей жизни. Я взглянула на часы. На циферблате было одиннадцать вечера. Я решительно направилась в прихожую, достала из шкафа длинный отцовский вощеный плащ и, подняв ворот, вышла за порог.

В этой части Хэмпстед Хит[4] было множество огромных раскидистых дубов, подлеском которым служили буковые деревья, нижний же ярус весь зарос падубом, боярышником и бузиной. Ночь благоухала, и при свете луны открывался прекрасный обзор на тропу, уходящую в лес. Наскоро оглядевшись по сторонам, я ступила на нее. Спекшаяся после нескольких недель засухи земля была твердой, и хруст сухих веток, на которые я наступала, разносился далеко в ночи. Иногда калитка перголы оставалась открытой, но в ту ночь мне не повезло. Это означало, что мне предстоит пройти долгим кружным путем, а потом еще и протиснуться сквозь прутья кованой ограды. Много лет назад я избрала эту изолированную часть Хэмпстед Хит местом своих ночных рандеву, потому что здесь всегда было полно людей – мужчин, – которые выбирали для променада наименее заметные тропы под сенью деревьев. Я никогда не ощущала какой-либо угрозы, исходящей от них. Напротив, я знала, что, если что-то пойдет не так, смогу привлечь их внимание, позвав на помощь. Поэтому хруст сломанной ветки, раздавшийся неподалеку, не заставил меня повернуть голову. Шелест листьев не заставил встревожиться. Я просто продолжала свой путь к ограде, не глядя по сторонам.

Там оказалось темнее – близко растущие деревья заслоняли лунный свет. Пригнувшись, я протиснулась сквозь щель в ограде и резво зашагала к стене. Следуя вдоль нее, уперлась в заросли декоративного кустарника и нырнула прямо в них. Увидев, что курьер уже поджидает меня в тени, под крышей перголы, я ощутила, как тело пронзает заряд волнующей энергии. Курьер расстегнул куртку, чтобы вытащить пакет, и наш обмен был завершен буквально через мгновение. Я позволила ему уйти первым, выждала несколько минут, а затем вернулась на тропу, которая вела обратно, к дороге. За спиной раздавались хруст веток и шелест листвы, но я начисто игнорировала эти звуки, лишь ускоряя шаг. Когда я сошла с тропы, возле Уайтстоунского пруда не было ни души и на дорожках вокруг него стояла тишина. Добравшись до флагштока, я принялась спускаться с холма, направляясь в сторону дома. Думала я тогда лишь о том, что чем скорее высажу этот черенок, тем больше шансов будет на то, что он приживется.

Было далеко за полночь. На главной улице – ни одного прохожего. Свернув в нужный переулок, я поспешила ко входу в дом, погруженный в абсолютную тишину. Поднимаясь по лестнице, старалась не шуметь. Дома я сбросила отцовский плащ, натянула защитный комбинезон и, не выпуская из рук пакета, отправилась в кухню, лелея мысль о том, что, если бы мне удалось вырастить из этого черенка жизнеспособный экземпляр, это был бы первый подобный успех в нашей стране. Сказать, что я была взволнована, – несправедливо по отношению к тому, что я на самом деле тогда переживала.

Включив верхний свет в парнике, я положила полученный от курьера пухлый пакет на лавку рядом с собой и принялась его разглядывать. Внутри оказалась коробка, в несколько слоев обернутая китайскими газетами. Я слой за слоем снимала упаковку, разглядывая фотографии людей в газетах и фантазируя, что в них могло быть написано. Наконец, в руках у меня оказалась небольшая жестянка из-под табака. Такая оплошность заставила меня недовольно сдвинуть брови. Металл препятствовал циркуляции воздуха. Черенок не мог дышать. Внутри жестянки образовалась замкнутая влажная среда – идеальные условия для роста спор. Растениеводу следовало бы знать об этом. С упавшим сердцем я откупорила крышку.

Изнутри жестянка оказалась выстлана неизвестным мне влагопоглощающим материалом, похожим на вермикулит. В центре ее лежал черенок в прекрасном состоянии. Я с облегчением выдохнула. Dichapetalum toxicarium, спинолом. Во многих регионах Западной Африки мякоть его молодых листьев традиционно использовалась для пропитывания наконечников стрел. Несмотря на то, что изучению растений я посвятила долгие годы, меня все еще поражало, что безобидный на вид корешок может нанести такой вред.

Наполнив ящик для рассады смесью компоста и садового песка, я достала из автоклава пинцет, которым аккуратно извлекла черенок из его ложа и поместила его на разделочную доску. Затем при помощи скальпеля нарезала на небольшие фрагменты. Присыпав каждый из них порошком для укоренения, я выложила все кусочки сверху на слой компоста. Я не могла не осознавать всей грандиозности происходящего. Каждый шаг этого действа напоминал священный ритуал, а сама я была верховной жрицей. Я дала себе несколько минут, чтобы прочувствовать момент, а затем присыпала черенки просеянным компостом и завершила священнодействие сбрызгиванием дистиллированной водой. Сделав глубокий вдох, я опустила ящик в инкубатор, накрыла крышкой и, отступив на пару шагов, залюбовалась проделанной работой.

Довольно ухмыляясь, я бросила взгляд на ночное небо сквозь окна парника. Небо было чистым и ясным. На нем сияли Марс и Сатурн. Идеальная ночь для наблюдений за звездами.

Я вышла из парника и аккуратно, чтобы не потревожить растения, разложила складной брезентовый стульчик, раньше принадлежавший Отцу. Я как раз снимала телескоп со стопора, чтобы перекатить в центр сада, когда ночную тишину внезапно разорвал пронзительный женский крик.

Глава 3

Пока я, прижавшись к окуляру, обшаривала глазами окна таунхаусов, крик повторился. Я отстранилась от телескопа, чтобы охватить взглядом больше пространства, как раз в тот момент, когда одно из окон на заднем фасаде дома напротив с треском захлопнулось. Посмотрев туда, я вновь приникла к окуляру, настроила фокус и сквозь тускло освещенное окно разглядела две фигуры. Женщина стояла на коленях, держась за голову, а мужчина возвышался над ней. Они находились в задней части проходной комнаты. Там были диван, телевизор, письменный стол, заваленный газетами и книгами, а на журнальном столике стоял раскрытый ноутбук. Комната была как на ладони – я могла разглядеть окна на переднем фасаде дома, а сквозь них – уличные огни. На мгновение я отвлеклась, восхитившись мощью телескопа, а затем снова навела фокус на женщину. Ее длинные темные волосы спадали на лицо. Стоя на коленях, она раскачивалась взад-вперед. Даже несмотря на скудное освещение, я узнала Психо.

Мужчина наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо, его рот быстро двигался. Внезапно он схватил Психо за волосы, с силой дернул руку назад, чтобы заставить ее посмотреть ему в глаза, и тут же занес над ее головой сжатый кулак. С тех пор, как я произносила что-то вслух, прошли дни, так что те два слова, что вылетели из моего рта, больше походили на карканье.

– Оставь ее!

Через пару мгновений мужчина выпустил волосы Психо, опустил занесенный кулак и вышел из комнаты. Наблюдая сквозь передние окна за тем, как он удаляется прочь, я ощутила привкус ликования. Я снова навела фокус на женщину. Та уже поднялась на ноги и, отбросив волосы, потирала руки о бедра. Потом она подошла к заднему окну и выглянула наружу, взглядом скользя по палисадникам. Я подкрутила фокус, чтобы получше разглядеть ее лицо, и тут же недоуменно сдвинула брови. Психо совершенно не выглядела испуганной, хотя только что валялась на полу. Рискну предположить, что в выражении ее лица читалась прежде всего ярость.

Тонкая струйка крови медленно стекала со лба ей на щеку. Психо тоже это заметила – она прикоснулась к лицу, поглядела на кончики пальцев, а затем облизала их. Глядя на это, я вся подобралась и, наконец, позволила себе выдохнуть. Словно услышав это, женщина бросила взгляд в мою сторону. Даже будучи уверенной, что она меня не видит, я все равно нырнула вниз, чтобы укрыться среди растений, и тыльной стороной ладони случайно коснулась одного из питомцев. Тонкие ворсинки немедленно воткнулись в мою кожу. Шипя от досады, я принялась поспешно выдергивать их, а затем извлекла маленький пузырек из висящего у меня на шее кожаного мешочка и нанесла на руку несколько капель крема. В течение часа руке все равно предстояло распухнуть и покрыться волдырями, и я лишь надеялась, что среагировала достаточно быстро, чтобы не допустить попадания яда в кровоток. Еще минут пять я лежала, скорчившись, под сенью растений, проклиная собственную глупость, а потом осторожно выглянула за ограду. Но свет в комнате Психо уже погас, и сама она исчезла.

Глава 4

В последующие недели я частенько прерывалась посреди рабочего процесса, не в силах удержаться, чтобы не приникнуть к телескопу. Я заглядывала в окно Психо – в свободной руке так и оставался пульверизатор или кисточка для опыления. Эти возмутительные нарушения собственного распорядка я оправдывала необходимостью проверять, в безопасности ли соседка. Днем она практически не бывала дома, однако по вечерам к ней часто приходили посетители, все мужчины. Поэтому после нападения на Психо я приняла решение прекратить наблюдение за прочими соседями, сосредоточившись на ее визитерах. В журнал я записывала время их прибытия, продолжительность визита, а также вкратце описывала, чем они занимались. Я также составила детальное описание каждого из этих мужчин. Здесь я использовала научный подход, нечто вроде каталогизации, которая применяется для хранения информации о таксономии, строении и степени токсичности растений. Каждого из визитеров я таким образом каталогизировала, попутно нарекая их именами ядовитых растений. Да, я не слишком сильна в толковании характеров, но если я что и знаю хорошо, так это растения. По этой причине кое-что мне было ясно как день: все эти мужчины были ядовиты.

Итак, экземпляр «А». Мужчина с бугристым шрамом и в ковбойских сапогах – тот, что разбил ей лицо в ночь, когда все началось. Психо выглядела напуганной, но тем не менее впустила его в квартиру. Я дала ему прозвище Кастор[5]. Классификация по степени токсичности: «кровь». Летален.

Экземпляр «Б». Возможно, персональный репетитор. Сидел с ней рядом за столом, листал книги и делал записи. Я заметила, что эти занятия давались Психо нелегко: она, активно жестикулируя, частенько вскакивала с места и принималась бродить по комнате. Он нередко прикасался к ней в такие моменты. Предполагаю, что ей это доставляло удовольствие, поскольку в конце каждого занятия они делили трапезу. Этого я назвала Наперстком[6] и присвоила ему классификацию «нервно-мышечный» – такие яды оказывают губительное воздействие на мозг. Также летален.

Экземпляр «В». Эксцентрично одетый молодой человек с длинными светлыми волосами, с которым Психо постоянно спорила. В гостях у нее этот экземпляр все время проводил, развалившись на диване и прихлебывая красное вино прямо из бутылки. Вид у него всегда был какой-то отчаявшийся, а Психо, когда он являлся, вечно трясла головой и таращила на него глаза. Этого я окрестила Дурманом[7] и классифицировала как «нервно-паралитический» – это группа галлюциногенных токсинов, действие которых может провоцировать ментальные расстройства, головные боли, кому и внезапную смерть. Летален.

Экземпляр «Г». Мускулистый молодой человек с темными глазами и порывистым нравом. Психо как будто всегда пыталась уговорить его присесть, но экземпляр «Г» снова вскакивал на ноги и неподвижно стоял с ней рядом, словно его мышцы окаменели. Ему я дала прозвище Морозник[8], а в классификации ядов он попал в категорию «мышечных» – яды этой группы оказывают губительное воздействие на мышцы и связанные с ними органы. Также летален.

Случайных посетителей, вроде метрологов или курьеров, я скопом окрестила Плющами[9] и классифицировала как «раздражающие». Не летальны.

* * *

В четвертую пятницу своего добровольного дозора я лежала на узкой кровати, глядя на светящиеся цифры на табло электронных часов. Моя одежда была аккуратно сложена на деревянном стуле у двери. В этой маленькой квартирке я прожила уже двадцать лет. Я поддерживала в ней чистоту – раз в месяц протирала пыль и подметала, регулярно убиралась в ванной и по мере необходимости носила постельное белье в прачечную. Я не доставляла беспокойства соседям, а они – мне. Для меня они были просто абстрактными объектами для изучения. Откровенно говоря, я никогда не имела ни малейшего намерения вмешиваться в их жизни. Могу с полной уверенностью утверждать, что они всегда были мне совершенно безразличны.

Однако с течением времени я с удивлением стала замечать перемену в себе. Теперь я с такой же уверенностью могла сказать, что желала бы вмешаться в жизнь Психо. Мне этого действительно хотелось. Возможно, я ощущала некую ответственность, желала ее защитить, вызвать полицию, если бы Кастор снова вздумал на нее напасть. Возможно, дело было в том, что телескоп сблизил меня с Психо до такой степени, что я стала ощущать между нами какую-то связь. А может быть, объяснение было гораздо более простым и низменным. Лежа с закрытыми глазами и постанывая, я представляла себе, как Психо берет пальцы в рот, обхватывая их полными, окровавленными губами.

Сон никак не шел. Картинка так и стояла перед глазами. Она дразнила меня. Мучила. Я принялась возиться в постели – перевернулась на бок, потом на живот, потом на спину и снова застонала. В отчаянии я, наконец, обратила внимание на пульсирующую руку. Вот уже месяц я дважды в день аккуратно наносила на волдыри специальный крем, однако никаких признаков улучшения не замечала. Сказать по правде, становилось только хуже. Если мгновение назад я не обращала внимания на боль, то теперь она сделалась невыносимой. До такой степени, что я принялась скрежетать зубами. Потом мне уже не оставалось ничего иного, как встать, выбраться из постели, натянуть спецкомбинезон и подняться на крышу.

Раскладной брезентовый стульчик стоял, прислоненный к стене. Я раздвинула его, уселась и взглянула на часы. Было без четверти три. Луна подсвечивала мириады листьев, погружая сад в какое-то призрачное зеленоватое сияние. Я поднесла к глазам пострадавшую руку. При этом свете она казалась омертвевшей. Возможно, крем смог предотвратить ампутацию, однако он не был ни антидотом, ни лекарством. Токсин проник в глубокие слои эпидермиса, и поделать с этим ничего было нельзя – только ждать, пока боль утихнет. Я с осторожностью опустила больную руку на бедро. Она уже никогда не сможет вернуть былую силу, но лучше уж иметь слабую руку, чем вовсе никакой. Внезапно в одном из таунхаусов, стоящих позади моего дома, щелкнул выключатель, и цветки вьющейся по ограде моего сада Mandevilla sanderi[10] вспыхнули красным светом. Вытянув шею, я разглядела, что свет включился как раз в гостиной у Психо. Битва между уважением к ее частной жизни и обеспечением ее безопасности заняла менее пяти секунд. Я вскочила на ноги и направилась к телескопу.

Обнаженный мужчина разговаривал по мобильному телефону и большими уверенными шагами мерил комнату, расхаживая взад-вперед. Это был Наперсток, репетитор. Обычно он уезжал в десять часов вечера. Наморщив лоб, я выдохнула, а затем сделала то, чего обещала себе не делать. Я навела телескоп на лишенное занавесок окно спальни Психо.

Комната утопала в темноте. Было сложно сфокусироваться хоть на чем-то, поэтому я отодвинулась от окуляра и всмотрелась в окно невооруженным глазом. У одной из стен я заметила приглушенное свечение. Вновь приникнув к окуляру, я навела на него фокус. Свет исходил от маленького экранчика. Теперь, когда глаза приспособились к темноте, я смогла разглядеть сидящую в кровати Психо. Она изо всех сил жала на кнопки маленькой черной «Нокии», то и дело оборачиваясь на дверь спальни – словно опасалась, что Наперсток вот-вот может зайти. Покончив со своим делом, Психо сняла заднюю панель «Нокии», вытащила сим-карту, сунула телефон подальше в ящик тумбочки, сим-карту бросила в косметичку и снова легла в постель.

Не прошло и секунды, как Психо снова подскочила и схватила другой мобильник – должно быть, он лежал в постели, рядом с ней. Это был смартфон с большим ярким экраном, который хорошо освещал лицо женщины. Нахмурившись, она что-то пролистнула на экране, а затем, качая головой, принялась большим пальцем набирать сообщение. Потом стала водить глазами – вероятно, получила ответ. Она уже набирала следующее сообщение, когда на пороге спальни возник Наперсток, подсвеченный со спины светом из прихожей. Психо наскоро сунула смартфон под одеяло и улыбнулась. Я навела фокус на Наперстка. Тот не улыбнулся в ответ, он смотрел на то место, куда Психо спрятала смартфон. Она похлопала ладонью по кровати. Наперсток не сдвинулся с места. На какое-то мгновение она замерла, наблюдая за ним, а затем, пожав плечами, с улыбкой отбросила одеяло. Перед моим взором мелькнула одна из ее безупречных грудей. Вздрогнув, я глотнула ртом воздуха, отдернула голову от телескопа и быстро ретировалась к раскладному стульчику. Что мне было делать? Что было мне делать с этой новой картинкой, которая будет мучить меня, когда я буду отчаянно пытаться уснуть? Я покосилась на телескоп, не желая подходить к нему. Переводя взгляд то на сад, то на окрестные крыши, то на звезды, лишь бы не глядеть в его сторону. В конце концов я встала, на свинцовых ногах пересекла крышу и вновь припала к окуляру.

Спальню Психо мягко освещал лунный свет из незанавешенного окна. Его было достаточно, чтобы различить два силуэта в кровати. Два ритмично движущихся силуэта. Издав вопль отвращения, я отвернула телескоп от окна спальни и, скорчившись от омерзения, вниз по приставной лестнице поспешила к себе в кухню. Там, закрыв обеими руками лицо, я принялась наматывать круги взад-вперед, натыкаясь то на стойку, то на стол и привыкая к мысли, что увиденное только что мне уже не развидеть.

У задней стенки буфета стояла бутылка виски, которая принадлежала еще Отцу. Не знаю, зачем я ее сохранила. Ностальгия?

Вытащив бутылку, я поставила ее на стол. У меня возникла идея – напиться так, чтобы напрочь стереть из памяти увиденное. Я взяла бутылку и даже схватилась пальцами за крышку. Может быть, после виски я даже смогла бы уснуть… Отвернув крышку на четверть, я остановилась, завинтила ее обратно и вернула бутылку на место у стенки буфета. Я знала, что не усну этой ночью, даже много выпив. Нет. Единственным способом пройти это испытание было убедиться в том, что Наперсток ушел, а Психо спит в своей постели… одна.

Следующие полчаса я провела за столом в кухне, а потом снова выползла на крышу и приникла к окуляру телескопа. С упавшим сердцем я констатировала, что Наперсток стоит у окна спальни и разглядывает палисадники. Было темно, так что он, должно быть, мог видеть только собственное отражение в стекле. Сменив фокус, я выяснила, что Психо в комнате не было, так что, разглядев тонкую полоску света под дверью, я решила, что она ведет в ванную. Несмотря на то, что Наперсток меня отталкивал, я заставила себя вновь навести фокус на него. В отличие от прочих, Наперсток не был молод. На вид ему было больше пятидесяти. Живот его выдавался вперед, кожа на ляжках выглядела рыхлой, а на висках обнаружилась седина. Он стоял, широко расставив ноги, и почесывал свои тестикулы, в наготе явно испытывая высшую степень уверенности в себе. Затем, глядя на свое отражение, Наперсток слегка отклонил голову, проверяя, все ли в порядке с зубами и в носу. Потом втянул живот и взлохматил себе волосы. Вот тогда-то у меня и перехватило дыхание – несмотря на то, что я наблюдала за Наперстком уже несколько недель, узнать его я смогла лишь по этому жесту.

Глава 5

Впервые в жизни я пренебрегла заведенным распорядком – не смогла выйти на крышу, чтобы заняться обычными делами. Вместо этого остаток ночи и весь следующий день я провела, сидя за столом в кухне, так и не сняв с себя защитный комбинезон. Я знала, что должна идти ухаживать за растениями, но боялась, что стоит мне выйти на крышу, и я не смогу устоять перед искушением снова воспользоваться телескопом, а сама мысль о том, чтобы увидеть Наперстка, или Джонатана Уэйнрайта, если уж называть его собственным именем, наполняла меня отчаянным ужасом. Часами я пребывала в состоянии непреходящей тревоги. Однако обуревала меня не только тревога, но и какое-то иное ощущение, которое я была не в состоянии распознать, – то была гремучая смесь эмоций: отвращение, гнев, жалость к себе, утрата и снова отвращение.

Будь Психо растением, она оказалась бы самым прекрасным образцом экзотического совершенства из виденных мной, в то время как Джонатан Уэйнрайт, хм… был бы мерзким паразитирующим созданием, коим он, в сущности, всегда и являлся. Мысль о том, что он осквернил ее своим гнусным семенем, пугала меня и вызывала брезгливость. На столе передо мной лежал журнал Джонатана. Он был раскрыт на чистой странице, но я не могла заставить себя сделать запись о его визите. Мне это казалось безнравственным.

Мысленно я вернулась на двадцать лет назад – тогда я впервые с ним столкнулась. Он втерся в доверие к молодой аспирантке, с которой я делила лабораторию в университете, и потому вечно ошивался поблизости. Возвращаясь с лекций, я частенько заставала его сидящим у нас в лаборатории на табурете. Выглядел он безупречно: в костюме-тройке, с вышитыми на хрустящих белоснежных манжетах дорогой сорочки инициалами. Опершись локтем о лабораторный стол, он сидел, положив подбородок на кулак, и не сводил с нее глаз. Его пустая болтовня раздражала. Я никак не могла понять, что она находила забавного в ней. Уэйнрайт был раздражителем, отвлекающим фактором. Что меня бесило сильнее всего, так это его манера постоянно смотреться в зеркальные двери шкафа для образцов и взбивать волосы, перекидывая их то вперед, то назад, то из стороны в сторону. Как он вечно напрашивался на комплимент. Я не понимала, какую прелесть моя коллега находила во всем этом, как не понимала и того, почему она поощряла его самолюбование нежным смехом.

Однако неприемлемой ситуация стала тогда, когда Уэйнрайт обратил внимание на меня. Когда он узнал, что я изучаю встречающиеся в природе растительные галлюциногены, а также токсические эффекты их передозировки: семена Ipomoea tricolor[11] и Anadenanthera peregrine[12], листья Mitragyna speciosa Korth[13] и Salvia divinorum[14], но прежде всего – веду эксперименты с Banisteriopsis caapi[15] и Psychotria viridis[16]. В то время его интерес я списала на юношескую увлеченность свойствами галлюциногенов и, несмотря на его настойчивость, твердо отказывалась от общения.

Захлопнув журнал, я на какое-то время замерла, а затем по узкому коридору направилась к висящей на стене фотографии Отца и остановилась перед ней. Взбудораженная, в полном смятении, я постучала по стеклу над Его лицом костяшками пальцев и, развернувшись, вернулась в кухню. Стоп-кадр с ритмично движущимися в постели силуэтами в течение дня столько раз всплывал у меня перед глазами, что я уже практически впала в отчаяние. Чуть было не напилась. Я снова обнаружила себя возле буфета, у задней стенки которого стояла бутылка виски, и распахнула дверцу. Почему же из всех мужчин мира ей вздумалось выбрать именно этого? Почему это был он – Джонатан Уэйнрайт? Глядя на бутылку, я испустила тяжкий вздох и поковыляла обратно, к фотографии Отца.

– Я не знаю, что делать. А ты всегда знал.

Когда в детстве мне случалось переволноваться или расстроиться, Отец обычно устраивал долгие пешие прогулки в окрестностях Оксфорда, чтобы, как он выражался, «восстановить равновесие». По дороге он успевал показать мне каждый полевой цветок или плодовый кустарник, пересказывал предания растительного фольклора или разъяснял целебные свойства ягод, семян и кореньев. Он учил меня запоминать и латинские, и привычные всем названия растений и проверял, насколько хорошо я их различаю и владею ли знаниями об их применении. Порой, провалив Его тест, я сетовала на то, что это всего лишь сорняки, на что Отец неизменно отвечал, что такого понятия не существует. От первых доисторических одноклеточных водорослей до могучих дубов, состоящих из триллионов клеток, все без исключения растения эволюционировали с какой-то целью. Неважно, полезные или ядовитые – каждое растение занимало собственное место в экосистеме, и мне следовало хорошенько это запомнить.

Кивнув самой себе и глубоко вздохнув, я пошла в спальню, чтобы снять комбинезон. Я собиралась отправиться на долгую прогулку по угодьям Хэмпстед Хит, чтобы восстановить равновесие.

Стоял теплый вечер, и на главной улице царило оживление. Уличные веранды многочисленных ресторанчиков были заполнены гостями, компании болтали у входа в кинотеатр, и каждые несколько минут из туннеля подземки извергался переполненный людьми поезд. Я старалась шагать, не поднимая глаз от тротуара, избегая любого зрительного контакта, но, когда притормозила у пешеходного перехода, кто-то, проходивший мимо, задел мой локоть. Я подняла взгляд как раз вовремя, чтобы узнать Психо. Длинные, собранные в высокий конский хвост волосы колебались в такт ее шагам, а потом ее заслонил от меня двухэтажный автобус. Сердце подпрыгнуло в груди.

Я поспешила следом, изо всех сил вытягивая шею, чтобы разглядеть ее за автобусом. Однако прежде, чем я успела перейти на другую сторону улицы, мимо меня промчался кто-то еще, громко стуча по тротуару деревянными каблуками ковбойских сапог. Это был Кастор. Он преследовал Психо. Я ускорила шаг, но эти двое мчались вдоль по улице быстрее, чем я могла мечтать, и Кастор уже догонял женщину.

– Оставь ее в покое! – вскрикнула я. – Остановите этого человека!

Я перешла на легкий бег трусцой, то и дело отклоняясь взад-вперед, чтобы разглядеть, что же происходит за автобусом.

– Остановите его!

Несколько человек обернулись на мой крик, но основная масса меня проигнорировала. Когда, наконец, путь был свободен, Психо уже нигде не было видно, а Кастор как раз запрыгивал на подножку отходящего автобуса.

– Черт побери! – завопила я, в ярости стукнув кулаком по ляжке. Народ ведь толпился на тротуарах, и хоть бы кто-нибудь попытался его остановить. – Он же был прямо перед вами! – выпалила я. – Боже правый, вы что, все глухие или просто такие тупые?

Люди снова стали на меня коситься, я же в ответ злобно засверкала глазами. Бросив быстрый взгляд на автобус, сообразила, что он едет на остановку возле станции метро. Я понятия не имела, села ли Психо в автобус, но Кастор ведь ее преследовал. Зачем бы ему садиться в него, если там не было Психо? Я сделала шаг вперед. Ни тот, ни другая меня не знали. Я могла бы сесть в автобус и проследить за обоими. Выйти вслед за Психо и убедиться, что та благополучно добралась до места назначения. Я замялась. Кастор ведь был опасен. Что, если бы он стал вести себя агрессивно? Шаг назад. И с чего бы мне защищать ту, кто прошлой ночью предала меня с Джонатаном Уэйнрайтом?

Застыв в нерешительности, я издала вопль отчаяния.

Дело моей жизни – оберегать редчайшие, самые ценные экземпляры. Тщательно заботиться о них. Я – единственный человек, кому такая задача по плечу.

Я шагнула вперед, навстречу судьбе.

Глава 6

К тому моменту, как я залезла в автобус, все сидячие места уже были заняты, и люди теснились в проходе. Я пробежала взглядом по лицам. На нижнем ярусе Психо не оказалось. Как и ее преследователя. На полпути наверх, подпрыгнув от того, как внезапно ускорился автобус, я поспешно ухватилась за поручень, чтобы не шлепнуться на площадке на глазах у всех пассажиров. Выждав пару мгновений, дабы немного успокоить колотящееся сердце, я выбрала подходящее местечко в середине подъема, где моему здоровью уже не угрожала эксцентричная манера вождения шофера. Из импровизированного укрытия я могла разглядеть ноги пассажиров верхнего яруса. Пара ковбойских сапог отыскалась очень быстро. Кастор, должно быть, воспользовался лестницей в задней части салона, потому что сидел в самом конце, широко расставив ноги, из-за чего его соседу пришлось практически прижаться к окну.

Там было множество другой обуви и других ног, но ближе к кабине водителя, практически на уровне моего лица, отыскалась пара белоснежных спортивных брюк, которые привлекли мое внимание. На ком бы они ни были надеты, владелица их сидела, закинув ногу на ногу, обнажив при этом стройную лодыжку. Висящая в воздухе нога ритмично покачивалась чему-то в такт. Вытянув шею, я смогла разглядеть нижнюю часть подбородка Психо, ее аккуратные ноздри и длинные, изогнутые ресницы по краям сомкнутых век. В такт движению ноги она совершала жевательные движения и едва заметно покачивала головой. Что бы она ни слушала, музыка заставляла Психо забыть обо всем на свете. Кажется, она вовсе не замечала ни меня, ни мужчину в задней части салона.

На сиденье напротив нее боком устроился маленький мальчик. Он сидел, болтая ногами в проходе. Посасывая сразу два пальца, он в упор уставился на меня. Я хотела, чтобы он повернулся лицом вперед, чтобы не привлекал внимания ко мне, на что и указала ему нетерпеливым жестом. Мальчишка не сдвинулся с места.

– Отвернись, – едва слышно выдохнула я.

Мальчишка продолжал на меня пялиться, барабаня короткими ножками. Я снова воспользовалась языком жестов – на этот раз еще энергичнее, однако ничего не изменилось. Я бросила взгляд на Психо – к счастью, ее глаза все еще были закрыты.

– Прекрати пялиться, – прошипела я. – Займись своими делами.

Внезапно мальчишка выудил пальцы изо рта и громким писклявым голоском осведомился:

– Maman, que fait cet homme?[17]

Его мать, не поднимая глаз от смартфона, переспросила:

– Quoi? Quel homme?[18]

– L’homme rigolo. Lá-bas[19].

Смешной дядя? Я мысленно возмутилась, глядя на пустые ступени позади себя. Этот мальчишка что, меня имел в виду?

Так и не оторвавшись от экрана, мать сгребла в охапку ноги сына и развернула его лицом вперед. Я взглянула на Психо. Теперь ее глаза были открыты. Она улыбалась малышу. Однако мне тут же пришлось спешно ретироваться вниз, поскольку голова мальчика вновь начала медленно поворачиваться, чтобы посмотреть в мою сторону. Психо машинально проследила за его взглядом, но меня уже не было видно.

Дальше оставаться в убежище не представлялось возможным – люди постоянно входили и выходили из автобуса, переходили с верхнего яруса на нижний, и наоборот. Поэтому, отыскав себе местечко внизу, я прислонилась спиной к перегородке и принялась ждать. Спустя почти сорок минут Психо застала меня врасплох, возникнув на ступенях прямо передо мной. Автобус был полон. Уйти с ее пути мне было просто некуда, поэтому пришлось терпеливо сносить, как она наступила мне на ногу, уперлась локтем мне в живот и, наконец, обтерлась волосами о мое лицо, пробивая себе путь к выходу. А затем уже и мне пришлось проделать ровно то же самое с другими пассажирами, спеша вслед за ней.

Психо плавно двигалась вдоль запруженных людьми улиц, широким уверенным шагом огибая встречных пешеходов. Я же, запыхавшись, едва поспевала за ней по пятам, натыкаясь на прохожих, спотыкаясь и мечтая о том, чтобы Психо сбавила шаг. Та же, сохраняя недостижимый темп, добралась до конца Уордор-стрит и продолжила путь по Олд-Кромптон-стрит. Когда я уже готова была отказаться от преследования, объект моих наблюдений свернул на Фрит-стрит и сел за столик на веранде итальянского бара. Я совершенно выбилась из сил и шумно пыталась отдышаться. Тем вечером я намеревалась предпринять долгую и неспешную прогулку по древним лесным угодьям, чтобы восстановить душевное равновесие. Однако по факту пришлось заниматься совершенно противоположным. Привалившись к стене дома в начале улицы, я выудила из кармана носовой платок, стащила очки и промокнула пот с лица.

Вернув очки на положенное им место, я обнаружила, что Психо уже весело беседует с официанткой, будто та была ее закадычной подружкой. Когда девушка скрылась в баре, Психо скрестила длинные ноги и, не сводя глаз со здания на другой стороне улицы, закурила сигарету. Вытянув шею, я проследила за ее взглядом. Психо смотрела на окно двумя этажами выше джаз-клуба. Тонкая занавеска была задернута, свет в комнате не горел. Тем временем Психо, откинув голову и поджав губы, выпустила в небо высокий столб сигаретного дыма.

Четверо ухмылявшихся за соседним столиком молодых людей в открытую пялились на нее. Она смерила их взглядом, в ответ мужчины принялись чокаться пивом, смеяться и тыкать друг друга локтями. Они всячески пытались втянуть ее в беседу, но я была слишком далеко и ничего не слышала. На дальнем конце веранды я приметила пустой столик, который могла бы занять и постараться их подслушать. Только чтобы добраться туда, мне пришлось бы пройти прямо перед носом Психо. Я стала украдкой продвигаться вперед, стараясь держаться поближе к стене. Когда я была буквально в пяти метрах от цели, на веранду вернулась официантка и тоже обратила внимание на мужчин.

– Ridicolo ragazzini[20], – бросила она, выставляя на столик чашку эспрессо.

Психо нахмурилась и, отодвинув эспрессо, поднялась на ноги.

– Не глупые мальчишки, – возразила она, расплачиваясь за кофе. – Мужчины, и хорошего от них ждать не приходится.

Тогда я впервые услышала ее голос. Он оказался ниже, чем я ожидала, и говорила Психо с сильным акцентом. У меня мурашки побежали по телу.

– Да, настоящие мужики, которые хотят выпить в компании роскошной леди, – заявил один из их компании под одобрительный гогот остальных.

Закатив глаза, Психо на прощание чмокнула официантку в щеку и отправилась через дорогу, по направлению к джаз-клубу. Мужчины принялись ее окликать, умоляли остаться и выпить с ними. Мне хотелось надавать им пощечин, но это привлекло бы внимание. Так что я просто наблюдала, как Психо открывает маленькую дверку в стороне от главного входа в клуб, а потом, выждав пару мгновений, отправилась вслед за ней.

Дверь открывалась прямо на лестницу. Когда я вошла, Психо уже успела подняться наверх. Я как раз собиралась последовать за ней, как вдруг меня окликнул голос.

– Ваш билет, пожалуйста.

Обернувшись, я обнаружила маленькую билетную кассу, втиснутую в нишу в стене. За стойкой на табурете сидел человечек.

– Прошу прощения?

– Ваш билет, пожалуйста, – повторил он.

Я бросила взгляд на лестницу, но Психо уже и след простыл.

– У меня нет билета, – ответила я, поставив ногу на первую ступеньку.

– Вы не можете попасть на шоу без билета.

– Я здесь не ради шоу. Я пришла к другу.

– Кто же ваш друг?

– Прошу прощения?

– Назовите имя своего друга. Я позвоню ему, и он спустится за вами.

Человечек достал мобильник и выжидательно занес палец над экраном. Я уставилась на него. Он не сводил взгляда с меня.

– Сколько стоит билет?

– Пятьдесят фунтов.

– Сколько?!

* * *

На вершине лестницы оказался вестибюль, который плавно переходил в небольшой бар с несколькими столиками и низкими сиденьями. Коллеги в университете упоминали камерные заведения, подобные этому, однако сама я никогда в таких не бывала. Прямо у стойки бара группа играла неспешный джаз. Свет был приглушен, все разговоры сливались в общий шум.

Обойдя весь зал по периметру, я, наконец, наткнулась на свободное место. Усевшись, принялась усердно всматриваться в полумрак, пытаясь разглядеть Психо. Та стояла у барной стойки, наблюдая за группой, участники которой, вероятно, были ей знакомы – они улыбались и кивали женщине, она же, в свою очередь, улыбалась и кивала им.

Прослушав еще несколько номеров, Психо шагнула за стойку, схватила бутылку красного вина и положила в сумку. Шокированная наглостью, с которой была совершена кража, я принялась вертеть головой по сторонам, чтобы понять, кто еще мог это заметить. Однако музыканты были заняты музыкой, а бармен повернулся спиной. Психо бросила последний взгляд на группу, а потом скользнула в небольшую дверцу слева от бара. Я уставилась на эту дверь. На ней висела табличка, содержание которой сложно было истолковать двояко: «Служебное помещение». Это означало, что мне ход туда был заказан.

Я встала и принялась пробираться к краю зала, пока, наконец, не оказалась прямо напротив нужной двери. Затем, убедившись, что никто не смотрит в мою сторону, я прижалась спиной к ней, завела руку назад, нащупала ручку, повернула ее и, как была, спиной вперед шагнула сквозь проем.

За дверью оказалась узкая лестница, которая вела на третий этаж здания. На ее вершине была еще одна дверь, слегка приоткрытая. Я остановилась рядом с ней и тут же услышала внутри какое-то движение. Движение сопровождалось голосом, который я распознала как голос Психо.

– Бас… Бас… Себастиан.

Тихонько выдохнув, я повернула голову, чтобы заглянуть в щель, образовавшуюся между дверью и косяком. Внутри было темно, но потом раздался звук раздвигаемых занавесок, и комната наполнилась оранжево-красными отблесками уличных огней и неоновых вывесок. Я не видела ни Психо, ни Себастиана, но вполне отчетливо смогла рассмотреть небольшую комнату, загроможденную некогда величественной мебелью, которая ныне выглядела убого. Стандартный торшер, задрапированный слегка прожженным шелковым шарфом, тускло светился в углу. Потертые поддельные персидские ковры лежали на голом полу, а на каминной полке над давно не чищенным очагом царствовало неряшливое чучело чайки под стеклянным колпаком, которое обозревало пространство комнаты единственным глазом-бусиной.

На наклоненном в сторону окна мольберте был натянут завешенный тряпьем холст. Психо показалась в поле моего зрения, направляясь к мольберту. Она словно желала взглянуть на работу, однако внезапно остановилась и развернулась. Я вытянула шею, чтобы разглядеть, на что она смотрит. На кушетке ничком лежало тело, прикрытое бледно-розовым плюшем. Психо приподняла покрывало за угол и тут же, зажав нос, выпустила ткань из рук. Несколько секунд она молча смотрела на тело, а затем решительно сорвала покрывало, на этот раз позволив тому сползти на пол.

– Себастиан.

Я немного подкорректировала свою позицию, чтобы улучшить обзор. Тело оказалось плотно обернутым в домашний халат с растительным орнаментом, переносицу украшали съехавшие на бок оранжевые солнечные очки, а от уголка рта к заросшей щетиной щеке тянулся след от губной помады. Я сразу же узнала этого молодого человека с длинными светлыми волосами. Дурман. Так значит, Дурмана звали Себастианом.

Психо стукнула Дурмана ногой по подошве канареечно-желтых кроссовок, отчего по всему его телу пробежала дрожь. Он разлепил один глаз и поморщился.

– Задерни шторы. Слишком ярко.

Дурман принялся шарить по полу руками в поисках покрывала, но Психо первой схватила его, сложила и бросила на спинку потертого кресла с горчичной обивкой.

– У меня есть бухло, – объявила она, помахав перед носом Дурмана украденной бутылкой вина.

– И покурить?

– И покурить. – Она швырнула упаковку ему на грудь и стянула с себя ветровку. – Выглядишь ты говено и воняешь так же.

– Благодарю, дорогая. – Дурман спустил ноги с кушетки, принимая сидячее положение. – Что ты здесь делаешь?

– Проходила мимо и решила зайти поздороваться.

При этих ее словах Дурман театрально заохал.

– Не говори так! Скажи лучше, что переживала после того, как ночью получила мое сообщение. Скажи, что пришла проверить, все ли со мной в порядке. Но только не «проходила мимо».

Утомленный собственной тирадой, Дурман завалился вперед, уронив голову на руки, а Психо села в кресло напротив него. Я обратила внимание на ее лицо – на нем не читалось никаких эмоций, словно этот спонтанный всплеск был ей совершенно безразличен.

– Так с чего вдруг ты решил мне написать в три часа ночи?

В три часа ночи я наблюдала за ней в телескоп. Интересно, с какого телефона Психо ему отвечала? С «Нокии» или со смартфона, который прятала от Джонатана?

Не отрывая головы от рук, Дурман выговорил:

– Потому что мне было грустно.

Психо окинула его взглядом, а затем поинтересовалась:

– Ты же отправился гулять после этого, верно? Хоть я и велела тебе ложиться спать.

Дурман ничего не ответил.

– От тебя несет алкоголем, сигаретами и потом. Ты был в клубе.

Поеживаясь, Дурман ответил:

– Мне было грустно. Ты не захотела прийти поиграть, так что я отправился к Бобо.

– С девочками?

– Ага.

Психо закатила глаза.

– Не понимаю, зачем ты проводишь с ними столько времени. Они только делают тебя еще грустнее.

Выудив из кармана своего халата зажигалку, Дурман прикурил сигарету и принялся умиротворенно наблюдать за тем, как лента дыма поднимается, закручиваясь в кольца. Психо возвела глаза к потолку и поморщилась. Тот был покрыт липким желтым слоем никотина.

Дурман глубоко затянулся и, выдыхая дым, возразил:

– Не грустнее, дорогая. Это называется меланхолия. Совершенно иное состояние. Креативное, бодрящее.

– Бодрящее?

– Ну да. Меланхолия активизирует художников. Лучшие работы создаются именно в таком состоянии.

Психо громко хмыкнула, Дурман же в ответ на это встал и, покачиваясь на непослушных ногах, пересек комнату. Добравшись до небольшого туалетного столика с раковиной, он туда пописал.

– Это было необходимо? – возмутилась Психо, зажимая нос.

– Да, – отозвался Дурман, ополаскивая раковину струей из крана. – Давай выпьем.

Он вернулся к кушетке, откупорил бутылку и отхлебнул вина.

– Ах… Завтрак богов. За тебя, Дионис!

У меня под ногами группа начала играть быстрый номер. Я ощущала вибрацию сквозь подошвы туфель. Это заставило меня обратить внимание на собственное напряженное тело. Я чересчур подобралась. Медленно и бесшумно я начала менять положение, пока не опустилась боком на колени, снова приникнув глазом к щели в дверном проеме.

Психо смотрела на стоявший перед окном мольберт.

– Над чем ты сейчас работаешь? – поинтересовалась она.

– Там ничего особенного, – бросил в ответ Дурман.

– Могу я взглянуть?

– Нет.

Дурман снова хорошенько приложился к бутылке, а Психо наблюдала за ним с непонятным выражением на лице.

– Нужно поесть.

Очередной глоток.

– Я не голоден.

– Я пришла сюда не для того, чтобы смотреть, как ты напиваешься, Себастиан. Пойдем куда-нибудь, поедим.

Дурман вытер рот тыльной стороной ладони и повторил:

– Я не голоден.

Психо встала с кресла.

– В таком случае я ухожу.

Поднявшись на ноги вслед за ней, Дурман протестующе выставил вперед руку.

– Хорошо. Ладно. Я одеваюсь.

Под халатом на нем ничего не было, за исключением куцых трусишек. Картину довершали солнечные очки и уродливые желтые кроссовки. Я поразилась тому, какое у Дурмана оказалось бледное и тщедушное тело – вполне можно было предположить, что он чем-то болен. На полу среди кучи других вещей валялась пара коричневых вельветовых брюк. Дурман просунул ноги в штанины, натянул брюки, а затем фиолетовую футболку.

– Я поем, а потом мы пойдем в паб, ладно? – спросил он. Не услышав никакого ответа, Дурман повторил: – Ладно?

– Ладно. Но тебе придется съесть всю еду, а не просто в ней поковыряться.

Психо подобрала куртку и повернулась к двери. Мое сердце ушло в пятки.

Нужно было бежать. И быстро. Поднявшись с колен, я поспешила вниз по лестнице так тихо, как только могла, и через уже знакомую дверь проскользнула в бар. Тяжело дыша, я добралась до оставленного ранее места и скрылась в полумраке зала. Пара зрителей обернулась в мою сторону, но взгляды их на мне не задержались. Считаные мгновения спустя Психо вошла в зал через барную дверь в компании Себастиана. Направляясь к выходу на улицу, эти двое прошли так близко от меня, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до них. Руки я держала на коленях, крепко сцепив, и даже задержала дыхание. Лишь когда Психо с Дурманом пропали из виду, я встала и последовала за ними.

Спустившись, я была вновь обескуражена внезапно раздавшимся за спиной голосом.

– Уже уходите?

Я обернулась к человечку за стойкой крохотной билетной кассы.

– Да.

– Но ведь шоу еще не началось.

На другой стороне улицы Психо со спутником уже разговаривали с официанткой из итальянского кафе. Я сделала шаг назад.

– Я же говорила вам. Я пришла не для того, чтобы посмотреть шоу.

– Вы же заплатили пятьдесят фунтов.

Психо с Дурманом, закончив разговор, зашагали в сторону Олд-Кромптон-стрит.

– Мне это прекрасно известно, – отрезала я, бросив на человечка уничтожающий взгляд. – Вот. Держите.

– Я не могу вернуть вам деньги.

– Придержите его для меня. Я приду в другой день.

– Но так нельзя…

Не дослушав, я выскочила на улицу и на почтительном расстоянии последовала за парочкой.

* * *

На Олд-Кромптон-стрит было так людно, что невозможно было идти по прямой. Тротуары перед многочисленными пабами были запружены толпами клиентов, прижимающих к груди напитки. В последний раз я находилась в окружении такого количества людей очень давно. Я привыкла к собственному обществу, к собственному пространству. А теперь совершенно незнакомые люди теснили меня, сталкивая с пути, заставляли притормозить на бегу. Сердце тяжко ухало в груди. Я задыхалась. Если бы не опрометчивое решение следовать за Психо, я бы сбежала оттуда. Несколько раз я уже теряла их из виду, но вскоре научилась отыскивать взглядом копну светлых волос Дурмана и его приветственно выстреливающую в воздух руку, когда тот замечал кого-то из знакомых. Ночной Сохо придавал ему сил. Дурман словно ожил. Он шагал уверенной походкой, развернув плечи и распрямив спину – ничего общего с той тщедушной сутулой фигурой, которую я видела распростертой на кушетке не далее как десять минут назад.

Ближе к концу Олд-Кромптон-стрит они, наконец, зашли в ресторан, а я притормозила, гадая, не подошла ли к концу моя наблюдательная миссия. Я ведь намеревалась защитить ее от Кастора, но сейчас Психо была с Себастианом. С ним она очевидно чувствовала себя свободно, к тому же они находились в общественном месте. Вряд ли Кастор попытался бы добраться до нее при таких обстоятельствах. Кроме того, стараясь не упустить Психо из виду после выхода из автобуса, я совсем забыла о преследователе. Мысль о нем совершенно вылетела из головы, и я забыла проверить, не идет ли он за Психо, пока сама бежала вслед за ней к итальянскому кафе. Теперь же я принялась озираться по сторонам, гадая, не последовал ли Кастор за Психо к ресторану и не притаился ли он теперь в каком-нибудь темном уголке, подкарауливая ее. Быть может, он следил не только за ней. Я обошла вокруг ресторана и, подслеповато прищуриваясь, заглянула в каждый темнеющий дверной проем. Быть может, Кастор следил и за мной. По телу пробежала дрожь. Повинуясь порыву, я поспешила к двери ресторана, за которой скрылись Психо с Себастианом всего несколько минут назад.

Внутри было многолюдно. Окинув взглядом зал, я обнаружила парочку за угловым столиком. Они сидели плечом к плечу. Дурман выглядел раздраженным, словно на его вкус столик оказался слишком неказист. Он сидел, вытянув ноги и отодвинув кресло так далеко от столика, насколько позволяло пространство. Разговаривал он достаточно громко, так что все посетители ресторана могли его слышать. Словно павлин, распустивший хвост, чтобы привлечь всеобщее внимание. За спинами у Психо и Дурмана была реечная перегородка, из-за которой виднелся другой столик. Я жестами дала понять официанту, что желаю его занять, и прошла прямо мимо них, так же близко, как недавно они прошли мимо меня в баре. С той разницей, что для них я была невидимкой. Не достойной их внимания.

Я села лицом к ним так, чтобы смотреть сквозь перегородку. Несмотря на то, что Психо с Себастианом сидели ко мне спинами, их разговор я слышала прекрасно. Когда им принесли еду, Себастиан намотал на вилку немного пасты и прежде, чем отправить ее в рот, долго изучал. Потом намотал следующую порцию, поднял в воздух и положил обратно на тарелку.

– Тебе нужно поесть, Себастиан. Ты слишком худой.

Дурман отодвинул тарелку, откинулся на спинку кресла и, сцепив руки за головой, снова вытянул вперед ноги.

– Доешь свою еду, тогда пойдем в паб.

– Она отвратительна. Меня тошнит от нее.

– Тебя тошнит потому, что ты ничего не ел, – возразила Психо, подвигая тарелку обратно к спутнику. – Давай. Поешь еще.

Он оттолкнул еду.

– Себастиан! – повысила голос Психо, возвращая тарелку на место. – Тебе уже не пять лет. Пора стать взрослым.

– Я и есть взрослый. Давненько не приходилось пользоваться поддельным паспортом.

– Я говорю не о клубах, выпивке и наркотиках, которые доводят тебя до отключки. Я имею в виду заботу о себе. Сон, питание, гигиену. – Она вложила вилку ему в руку. – Давай же. Поешь.

– Господи Иисусе! – вскричал Себастиан, швыряя вилку на стол. – Меня бесят эти помои, и ты тоже бесишь!

Я услышала, как Психо тяжело вздохнула. Потом она покачала головой. Я представила себе, как она закатывает глаза.

– А ведь когда-то ты был таким милым, – печально молвила Психо.

– Все мы когда-то были милыми, – согласился Дурман. – И невинными.

Наступила долгая пауза, которую, как мне кажется, большинство людей сочли бы крайне неловкой, однако для этих двоих такое положение вещей, очевидно, было вполне естественным. В конце концов Психо решила предпринять еще одну попытку.

– Если ты не поешь, я не стану покупать тебе выпивку.

– Я и сам могу ее купить.

– На что?

Дурман не ответил.

– Не руби сук, на котором сидишь, Себастиан.

Внезапно тот разразился таким злым, лающим хохотом, что заставил меня подпрыгнуть от неожиданности.

– Ты серьезно? Изучаешь идиомы? Сейчас? – Психо отвернулась, но Дурман наклонился к ней, практически касаясь своим лицом ее лица. – Так как же продвигаются уроки английского с твоим репетитором?

– Себастиан…

– Нет, расскажи. Мне интересно. Должно быть, ты все время учишься чему-то новому.

– Не смей…

Дурман театрально содрогнулся и вновь привалился к спинке кресла.

– Ух… Сама мысль о том, что этот ублюдок к тебе прикасается, вызывает у меня рвотный рефлекс.

Я была заинтригована. То, что Психо спала с Джонатаном, огорчало Себастиана так же, как меня. Мне хотелось послушать еще, но большая излишне шумная компания новых посетителей непомерно долго рассаживалась за соседним столиком. Я пересела на другое кресло, чтобы быть поближе к Психо с Дурманом, повернулась боком, прислонилась к перегородке и даже прикрыла глаза, чтобы целиком сфокусироваться на том, что она может сказать.

– Вы готовы сделать заказ?

Подпрыгнув от неожиданности, я распахнула глаза. Передо мной стоял официант с блокнотом, держа наперевес ручку. Я приложила палец к губам и покачала головой.

– Вам нужно еще время, чтобы сделать выбор?

Психо с Себастианом притихли, теперь им было известно, что кто-то сидит так близко позади них. Я снова покачала головой, встала и вышла из ресторана. Оставалось надеяться, что я сделала это достаточно быстро, чтобы они не успели обратить на меня внимание.

Глава 7

С тех пор, как я оставила работу в университете, у меня вошло в привычку в общественных местах опускать взгляд, избегая зрительного контакта, избегая вступать в беседу. Порой мне удавалось справиться с делами, не проронив ни слова. Тот день был не похож на остальные, поскольку, возвращаясь из прачечной самообслуживания, в окне кафе я заметила растение, и это зрелище заставило меня замереть на месте. Dieffenbachia[21], немая розга; названа так потому, что при случайном проглатывании вызывает жжение и отек гортани, поражая несчастную жертву немотой. Я заглянула в окно, чтобы понять, кто же мог додуматься поместить такое опасное растение в общественном месте, и тут же всем телом отпрянула: за окном кофе клиенту подавала Психо. Первой реакцией было облегчение – значит, ей удалось ускользнуть от Кастора прошлой ночью; облегчение сменилось тревожной ажитацией, ведь мне неожиданно выпал шанс поговорить с ней. Я могла как воспользоваться им, так и пройти мимо.

Я редко ходила в кафе, поскольку там требовалось вступать в беседы с незнакомцами. К тому же вкус у меня невзыскательный, а меню меня всегда смущали, в особенности барные карты. Тем не менее я внезапно обнаружила себя стоящей в кафе. Я глазела на меловую доску, испещренную ничего для меня не значащими названиями кофейных напитков. Боковым зрением наблюдала за тем, как Психо протирает столик. Я могла заговорить с ней или уйти, однако прежде, чем я приняла решение, она уже оказалась возле меня.

– Могу я вам помочь?

Я посмотрела в ее лицо – темные глаза, шелковистые волосы. Невероятные губы. Я беспокойно оглянулась, потом снова взглянула на нее, опять отвернулась и, в конце концов, остановила взгляд на меловой доске. Сердце гулко стучало. Я решила, что не смогу вынести такую близость к ней на время, которое потребуется, чтобы выпить целую чашку кофе.

– Я не собираюсь ничего покупать. Просто хотела предупредить о том, что на вашем окне стоит ядовитое растение.

– Что за ядовитое растение?

Ссадина у нее на лбу, которую оставил Кастор, была ярко-красной, а кожа вокруг опухла. Все силы я бросила на то, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до раны. В голове мгновенно всплыла знакомая картинка: Психо слизывает кровь с пальцев. Я прокашлялась.

– Там, на окне. – Я обвела кафе взглядом. – Откровенно говоря, здесь у вас несколько ядовитых растений. Это очень опасно.

Психо сдвинула брови.

– Вы инспектор? Моего босса сейчас нет. Вам придется вернуться в другое время.

Я издала звук, который, как мне казалось, должен был прозвучать ободряюще.

– Я не инспектор. Просто соседка, обеспокоенная вашей безопасностью. Эта рана воспалилась. Болит?

Я подняла руку, но Психо отдернула голову, отступила на шаг и сложила руки на груди.

– Вы живете по соседству? Раньше вас не встречала. Я бы запомнила.

Я затрепетала.

– Правда?

– Разумеется. У вас запоминающаяся внешность. – Я оглядела себя. – Винтажная одежда, короткая стрижка, – продолжала Психо. – Очень запоминающаяся. Вот что нравится мне в Лондоне. Ты можешь быть кем захочешь, верно? Пока твой жизненный выбор не мешает окружающим.

Если бы я воображала наш первый разговор, едва ли он оказался бы похож на этот. Я снова откашлялась.

– Так вы хотите узнать, какие из этих растений ядовиты?

Психо помедлила с ответом.

– Это всего лишь комнатные растения.

– Их продают под видом комнатных, но люди и понятия не имеют, что несут в свои дома. Возьмите хоть вот это, – проговорила я, указывая на горшок с растением на стойке, – Spathiphylum cochlearispathum[22], лилия мира. Оно вырабатывает кристаллы оксалата кальция, который может вызывать раздражение кожи, жжение во рту и тошноту.

Через открытую заднюю дверь кафе я указала во двор.

– Там, напротив стены, – Cascabela thevetia[23], желтый олеандр. Содержит сердечные гликозиды. Концентрация токсинов в одном единственном семечке способна убить человека. На Шри-Ланке его называют убийцей любовников. Вижу, под ним как раз несколько столиков. – Я на мгновение замялась. – Продолжать? Я и впрямь переживаю за вас и ваших клиентов, но если я вас раздражаю, могу уйти.

Психо поджала губы и окинула взглядом кафе.

– Оставайтесь. Сделаю вам кофе.

– Я не пью кофе.

– Почему же? Он тоже ядовит?

– Само собой. Кофе-бобы содержат кофеин, который для животных крайне токсичен. У людей он оказывает негативное воздействие на центральную нервную систему и может вызывать аритмию. Но я не пью кофе потому, что мне не нравится его вкус.

По какой-то непонятной мне причине Психо рассмеялась и опустила прежде сложенные на груди руки.

– Тогда сделаю вам чаю. Ромашка же не ядовита?

– Ромашка не ядовита, – подтвердила я.

Я отошла от стойки и устроилась за столиком, положив руки на него и поставив сумку с бельем на пол. Если бы я воображала наш первый разговор, вот каким бы он был. Я подняла взгляд на Психо.

– Лиана на этом стеллаже около вас – Epipremnum aureum[24], вьюн дьявола. Считается умеренно ядовитым, однако при случайном проглатывании чрезвычайно опасен для детей. Хорошо, что он у вас здесь, а не рядом со столиками.

– Откуда вы столько всего знаете?

– Я профессор ботанической токсикологии. Изучение ядовитых растений – моя работа… Была. Я м-м-м… вышла на пенсию.

– Так значит, это ваше хобби?

Я задумалась.

– Полагаю, что так.

Я наблюдала, с какой легкостью она двигается, заваривая чай. Психо пользовалась обеими руками, действуя интуитивно. Она покусывала нижнюю губу.

– Что у вас за акцент? – поинтересовалась я.

– М-м-м? Бразильский.

– Ваш английский очень хорош.

– Благодарю. В детстве у меня была английская прислуга.

– Прислуга?

– Слово неподходящее, да? Ну, тогда помощница, уборщица, няня, повариха. Она все это делала.

– Что ж, она потрудилась на славу.

– Да, она очень хорошо работала.

– Я имею в виду ваш английский.

Психо сокрушенно покачала головой.

– Я не очень хорошо владею языком, но стараюсь. Сейчас изучаю идиомы. Порой они ставят меня в тупик. Некоторые из них – полная бессмыслица. В каждой туче есть просвет[25]. Лаять не на то дерево[26]. За счет заведения означает «бесплатно», верно?

– Верно, но это, строго говоря, не идиома.

– Неужели? А звучит прямо как одна из них.

Психо принесла поднос, опустила его на столик и села рядом.

– Что ж, вот ваш ромашковый чай, за счет заведения.

На подносе стояли две чашки. Это далеко превосходило мои самые смелые ожидания. Я взяла в руки чайник.

– Позволите похозяйничать?[27]

– Что?

– Это означает, вы не против, если я разолью чай?

Психо приподняла брови.

– Ну вот! Видите, как английский сбивает с толку?

Я приподняла уголки рта. Такого со мной не бывало уже годы. Десятилетия.

– Что с вашей рукой? – вдруг спросила Психо.

– Несчастный случай, – отозвалась я, немедленно пряча руку под стол. – Пустяки.

– Выглядит как змеиный укус, но я точно знаю, что в этой стране нет ядовитых змей. В моей – да, но не здесь. Так что случилось?

– Урушиоловый контактный дерматит от встречи с экземпляром Toxicodendron[28].

Такое объяснение вызвало у Психо смех.

– Этого языка я не понимаю.

– Ядовитый сок ядовитого растения, распространяется благодаря тончайшим ворсинкам. Рукой я нечаянно коснулась очень опасного листа. Это была моя оплошность – я отвлеклась. Глупость, в общем.

– У вас есть очень опасное растение?

– У меня таких пятьдесят два.

Не говоря ни слова, Психо отправилась за стойку, откуда возвратилась с сумочкой в руках. Она извлекла из нее тюбик крема на основе арники и выдавила немного содержимого себе на ладонь.

– Дайте вашу руку, – велела она, протягивая ко мне свою.

Я хотела было объяснить, что арника не окажет вообще никакого воздействия на рану, но вместо этого вытащила пострадавшую кисть из-под стола и вложила в ее ладонь. Ее прикосновение показалось мне нежным, как перышко. Слегка выпятив губы, она принялась сосредоточенно втирать крем. Задержав дыхание, я изо всех сил напрягала мускулы, чтобы унять дрожь.

– Прошу прощения. Я делаю вам больно.

– Вовсе нет, – сквозь стиснутые зубы выдавила я.

У меня закружилась голова. После того, как я потеряла свою единственную подругу, я поклялась, что такого со мной больше не случится, и вот, пожалуйста, полюбуйтесь – я дрожала, как подросток.

– Вы же ученый, – проговорила Психо, завинчивая колпачок на тюбике. – Вы не верите, что арника поможет, но, может быть, стоит дать шанс натуральным средствам, как считаете?

– Все верно.

Из-под ворота рубашки я выудила мешочек, а оттуда достала пузырек.

– Я ботаник. Натуральные средства – очень важный пласт моей работы.

Психо прищурилась.

– Что это?

– Антидот. Я всегда с собой ношу несколько разных на экстренный случай.

Психо отпила глоточек чая и задумчиво уставилась в сад.

– Ваше хобби очень захватывающее и в то же время опасное. – Она сделала еще глоток. – Хотя жить в окружении растений, должно быть, приятно.

– Я не живу в окружении растений, – возразила я, энергично помотав головой, – я держу их на безопасном расстоянии от места собственного обитания.

– И все равно я вам завидую, – пожала плечами Психо. – До конца года мне предстоит присматривать за чужой квартирой. Там есть сад, только он принадлежит пожилой леди, которая живет на цокольном этаже. Я не могу им пользоваться. Сад – это то, чего мне больше всего не хватает вдали от родины. Вот почему я принесла сюда все эти растения. – Психо сделала еще один крошечный глоточек чая. – У одного из моих соседей есть сад на крыше. Мне видно из окна. Ограда в этом саду вся оплетена лозой с красными цветами в форме рупора. В Бразилии ограда вокруг нашего дома была заплетена такой же лозой. Хоть мне и делается от этого грустно, я каждый день смотрю на этот сад и каждый день жалею, что он не мой.

Я ничего не могла с собой поделать – ее нежный голос и печальное выражение лица застали меня врасплох. Я бездумно произнесла:

– Он мой. – И совершенная оплошность тут же заставила все тело содрогнуться. Я схватила чашку, набрала полный рот чая, сглотнула и затараторила: – Я имела в виду, что у меня тоже есть сад на крыше. Так что он вполне может оказаться моим.

Психо вздернула брови.

– Вы живете в одном из тех домов, стоящих полукругом?

– Эм-м… Да.

Я вовсе не намеревалась раскрывать свое место жительства и совершенно точно не собиралась рассекречивать свою коллекцию, но эта молодая женщина меня словно околдовала.

– В таком случае это, должно быть, ваш сад, потому что в том районе он всего один. Значит, мы с вами и правда соседи. Мы должны представиться друг другу. Меня зовут Симона.

Симона протянула мне руку, и я пожала ее.

– А я – профессор Роуз. – И тут же снова бездумно выпалила: – Может быть, зайдете как-нибудь посмотреть мой сад?

А она с улыбкой ответила:

– Благодарю вас, Роуз. С удовольствием.

Глава 8

Сидя за столом, я открыла журнал Психо и сделала в нем запись: «Симона, бразильянка». Теперь мне были известны уже три имени: ее, Джонатана и Себастиана. Неизвестными оставались еще два – Морозника и Кастора. На мгновение я задумалась над тем, что делаю. Это уже не походило на научное наблюдение за жизнью соседей. Я вляпалась во что-то гораздо более существенное. Теперь это было расследование. Я должна была разгадать, каким образом Симона и Себастиан были связаны с человеком, которого я знала двадцать лет назад.

Морозник уже какое-то время не попадался мне на глаза, зато не далее как вчера во время рутинного наблюдения в телескоп я видела Кастора. Он стоял в саду возле дома Симоны. Бейсбольная кепка закрывала его лицо. Я была шокирована. Никак не могла взять в толк, почему Симона не откажет ему от дома. От одного его вида мне сделалось не по себе, однако я силком заставила себя рассмотреть сквозь линзу его черную рубашку и узкие джинсы, высоко на талии перехваченные ремнем с крупной серебристой пряжкой, и его кожаные узорчатые ковбойские сапоги. Когда Кастор повернул лицо в направлении моего сада и его солнечные очки забликовали отраженными лучами солнца, я не стала прятаться. Вместо этого настроила фокус, так что можно было разглядеть его тонкие губы, окаймленные белой щетиной, и бугристый рубец, тянущийся от виска до самого подбородка. Кастор поднял бокал с вином и отхлебнул большой глоток, так что немного вина пролилось на подбородок. Он вытер рот рукавом.

Мое внимание привлекло какое-то движение у Кастора за спиной, и я сместила фокус к его плечу. Симона стояла у себя в кухонном уголке и крошила овощи. Пока Кастор стоял к ней спиной, Симона искоса взглянула на него, положила нож, а затем украдкой схватила маленькую черную «Нокию», заряжавшуюся на полке у нее над головой, и спрятала в карман. Опустошив бокал, Кастор направился в кухню за добавкой. Он взял в руку нож и, ухмыляясь, принялся размахивать им перед Симоной из стороны в сторону. Потом несколько раз подбросил прибор в воздух и поймал за рукоять, после чего засунул в задний карман и отправился в проходную комнату. Через некоторое время Симона последовала за ним и, остановившись вплотную к Кастору, положила ладонь ему на руку, с какой-то мольбой во взгляде взирая на него снизу вверх. Кастор немедленно схватил ее за запястье и отшвырнул руку. Он что-то кричал. Я видела, как из его рта вылетают капельки слюны. Он принялся мерить комнату шагами: взад-вперед, взад-вперед, словно пытаясь прийти к какому-то решению.

Я вмешалась, когда Кастор, подскочив к Симоне, схватил ее за руку и потащил по комнате. Я взяла пустой терракотовый горшок и запустила к ним в палисадник. Звук, с которым горшок ударился о мостовую, словно выстрел, эхом стал отдаваться среди домов. Кастор принялся вертеть головой в поисках источника шума и выпустил Симону, а затем вышел из комнаты. Она последовала за ним, и на несколько минут оба пропали из вида, так что я навела окуляр на переднее окно и всматривалась туда, пока не увидела, как Кастор шагает прочь по улице.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Психо снова появилась в зоне видимости и через кухонную дверь вышла на лестницу, ведущую в сад. Там она извлекла из кармана «Нокию», села на ступени и принялась яростно нажимать на кнопочки.

В задумчивости я принялась постукивать ручкой по зубам. Кем он ей приходился? Почему она пускала его к себе в дом? Вероятно, каким-то образом Кастор держал ее на крючке. Должен был быть способ выяснить, что это за крючок.

Подняв взгляд, я посмотрела сквозь эркерное окно и в самом начале улицы заметила некоего мужчину. Было что-то странное в его поведении. Он стоял, словно часовой, без всякого движения. Одет был во все темное, а из-под капюшона его спортивной куртки торчал козырек бейсболки. Я встала и подошла поближе к окну, чтобы лучше его разглядеть. Вдруг, словно заметив меня, мужчина повернул голову, и блики солнца заиграли на стеклах его очков. По спине у меня пробежал неприятный холодок.

Кастор что, следил за мной? Я тут же покачала головой. С чего бы, ради всего святого, ему за мной следить? Он даже не подозревал о моем существовании. Если только не заметил, что той ночью в Сохо я шла за Симоной. Я снова окинула его взглядом и не обнаружила ни ковбойских сапог, ни серебристой пряжки – на этом мужчине были черные спортивные штаны, черная спортивная куртка и бейсболка. Мог ли это оказаться Морозник? Или Себастиан? Но зачем им за мной следить? Я опустилась обратно на стульчик, убеждая себя, что все это лишь игра моего воображения. Должно быть, это был всего-навсего обычный прохожий, остановившийся в начале моей улицы по делам.

Я снова взялась за ручку, но через пару секунд любопытство завладело мной целиком, так что я, схватив ключи, выскочила из дома.

Кто бы это ни был, к тому моменту, как я дошагала до конца переулка, его уже нигде не было видно. Я внезапно почувствовала себя полной дурой. Что бы я стала делать, окажись он на своем месте? А как бы себя повел он? Покачав головой, я уже собиралась повернуть домой, как вдруг из раздумий меня выдернул оклик.

– Роуз!

Я мгновенно узнала этот акцент. Округлое «р», подчеркнуто выразительное «о». Все мысли о Касторе, Себастиане и Морознике тут же улетучились из головы.

Я не возражала, чтобы она называла меня Роуз. Напротив, мне это даже казалось милым. Приветственно подняв руку, она стояла на другой стороне улицы, и ее длинные волосы развевались на ветру. На ней были джинсы с дырками на коленях. Не понимаю, зачем она так демонстративно выставляла их напоказ – сама я трачу столько сил и времени, чтобы скрыть свои.

– Роуз, – снова позвала она, стремительно пробираясь сквозь транспортный поток. Двигалась Симона с проворством угря, – как ваша рука?

Я стала надевать перчатку, так как внешний вид моей руки, очевидно, шокировал людей. Я подняла ладонь, повертела ею в воздухе и снова уронила.

– По-прежнему.

– Все еще болит?

– Не особенно.

– Это же хорошо, нет?

– Да, это хорошо.

Симона улыбнулась. Молчание затягивалось, и я задумалась, не настала ли моя очередь что-то сказать. Я была не слишком подкована в любезностях. Не имела понятия, с чего можно начать разговор. Симона продолжала улыбаться, пока мой смущенный взгляд не скользнул по ее губам. Словно в ответ, Симона закусила нижнюю губу, облизнула ее и отпустила.

– Ты… эм-м… очень гибкая, – заикаясь, пробормотала я.

– Гибкая? Не знаю этого слова.

– Твое тело…

Я внезапно ощутила необъяснимый жар.

– У тебя стройное тело. Переходя дорогу, ты проявила потрясающую гибкость, – пояснила я, заложив палец за край воротника.

– О… ладно, спасибо.

Я быстро заглянула в ее глаза и тут же снова потупилась. На мгновение вновь повисла тишина, но на этот раз я отчаянно искала предмет для обсуждения, чтобы продлить нашу беседу, поскольку не хотела, чтобы Симона ушла. Через дорогу я заметила витрину кафе.

– Ты сегодня не работаешь?

– Нет. В кафе я на полставки. Сегодня была в университете. – Она поправила лямку рюкзачка. – Сегодня последний день. Теперь каникулы.

Я с облегчением выдохнула. Наконец-то разговор, который я могу поддержать.

– А что за университет?

– Саутсайд Артс.

– Прекрасное учебное заведение. Что же ты изучаешь?

– Историю искусств.

Само собой. Это ведь была специальность Джонатана Уэйнрайта. Мне вспомнилось, что двадцать лет назад он перешел в Саутсайд Артс после того, как покинул Университетский колледж Лондона. Должно быть, Симона – одна из его студенток.

– Ну конечно, – проговорила я вслух, непреднамеренно озвучив догадку. Я тут же нахмурилась, осознав оплошность, однако Симона интерпретировала это по-своему.

– Считаете, я выгляжу, как типичная студентка этого направления, правда? – спросила она с улыбкой. – А я знаю, что так выгляжу. Мне все об этом говорят.

– Быть может, виной тому дырки на брюках?

Мой комментарий ее рассмешил. Этот жизнерадостный смех порадовал и меня. Успокоившись, она склонила голову набок и проговорила:

– Знаете, я как раз думала о вас.

Я тоже думала о ней, практически непрестанно, но эту информацию решила держать при себе.

– В самом деле?

– Да. Каждое утро, глядя в окно, я вижу сад на крыше прямо напротив моей квартиры и гадаю, ваш ли он. Потом мне приходит в голову, что, если он ваш, вы, должно быть, как раз там завтракаете.

– Ну, если это мой сад, я и в самом деле бываю там каждое утро, но точно не для того, чтобы позавтракать.

Симона снова рассмеялась.

– Тогда завтра утром я помашу вам рукой. Хотя если сад ваш, вряд ли вы сможете это увидеть: ограда слишком высока.

Я издала лающий звук – это была лучшая попытка засмеяться за всю мою жизнь.

– О, я смогу, уверяю тебя.

Совершенно неожиданно она шагнула вперед и положила ладонь на мою руку. Я опустила взгляд, тут же смутившись собственных поломанных ногтей, сухой кожи и общего несовершенства.

– Тогда в ближайшее время, – продолжила Симона, – я воспользуюсь приглашением посетить ваш сад.

Я удивленно подняла взгляд.

– Прошу прощения?

– Я собираюсь воспользоваться вашим приглашением, чтобы увидеть ваш сад, – повторила она.

– Нет-нет, я никогда бы не предложила такого.

– Но вы сделали это, в нашу последнюю встречу.

– Ты ошибаешься, – упорствовала я, энергично мотая головой.

– Вы что, не помните? В кафе? Вы спросили, не будет ли мне интересно посетить ваш сад.

Мое приподнятое настроение мгновенно улетучилось – я вспомнила собственное опрометчивое и беспечное предложение. Почему я так сказала? Не могу себе представить.

– Теперь я вспомнила. Но это невозможно.

Симона шагнула еще ближе и слегка сжала мою руку.

– Прошу вас, не говорите так. Я ведь очень ждала этого момента.

– Тогда мне жаль тебя разочаровывать.

– Это потому, что я не нравлюсь вам, – грустно вздыхая, проговорила Симона.

Ее утверждение не имело ничего общего с истиной, и мне очень хотелось ей об этом сказать. Вместо этого, упершись взглядом в ссадину на ее лбу, я отрезала:

– Вопрос здесь не в том, нравишься ты мне или нет. Все дело в риске. Растения очень опасны, а я не готова отвечать за потенциально нанесенный тебе вред.

Вопреки здравому смыслу, такое объяснение ей, кажется, понравилось. На лицо Симоны вернулась улыбка, она откинула голову.

– Все ясно. Что ж, я готова взять на себя ответственность за это предприятие. Я даже подпишу – как это называется? – дисклеймер[29], если хотите. И обещаю ничего не трогать. – Симона засунула руки в тесные карманы джинсов. – Я видела вашу руку, помните? Я же не хочу, чтобы так случилось со мной. Я буду очень смирно стоять на одном месте, а вы можете ходить вокруг, показывая и рассказывая мне всякие интересности.

Я вздохнула, но Симона продолжала настаивать на своем, теперь уже более ласковым тоном.

– Вы просто очаровательны, Роуз. Мне так хотелось бы увидеть ваш мир.

Она придвинулась еще ближе и голосом столь тихим, что он больше походил на шепот, произнесла:

– Вы впустите меня в свой мир, Роуз?

Меня разом словно отбросило на двадцать лет назад – в тот день, когда моя единственная подруга сказала мне ровно то же: впусти меня. И я впустила. Я распахнула дверь и впустила их обеих, всецело и бесповоротно. «Если я смогла сделать это тогда, почему не повторить сейчас?» – подумала я.

Глава 9

Открыть перед Симоной дверь и впустить ее в свое жилище представлялось мне чем-то волнующим, опасным и незаконным. Она стала первой, кто за двадцать лет, что я прожила здесь, переступил порог моей квартиры. Даже ни один метролог не был сюда допущен, и всем необходимым ремонтом я тоже занималась сама. Шагая по коридору, Симона глядела на обстановку во все глаза, а оказавшись в кухне, восхищенно выдохнула:

– Meu Deus![30] Да это просто музей.

Я не могла быть уверена в том, что это комплимент. Окинув взглядом собственную кухню, ничего необычного я не отметила.

– Светильники, мебель, посуда, – не останавливалась Симона, – все это ведь из сороковых-пятидесятых, нет?

Она оказалась недалека от истины.

– Все это из дома моего отца.

– И ваша одежда тоже оттуда?

Теребя пальцами лацкан, я ответила:

– Да.

– Ему разве это не нужно?

– Больше нет.

По выражению лица Симоны сложно было что-то понять.

– Вы что же, себе совсем ничего не покупаете?

У меня мелькнула мысль о стоявшем на крыше телескопе, который в тот самый момент как раз был наведен на заднее окно Симоны.

– Конечно покупаю. По мере необходимости.

Симона принялась обходить кухню кругом, скользя кончиками пальцев по обстановке, ненадолго останавливаясь, чтобы подержать в руках заварочный чайник, или подсвечник, или керамическую вазу. Включила угловую лампу и снова выключила. Отщипнула листок базилика, который рос в горшке на подоконнике, растерла его между большим и указательным пальцами и поднесла их к носу. Я наблюдала за ней, стоя в дверном проеме. Было так странно, что в моей квартире находился кто-то еще. В этом была некая интимность.

Наблюдая за Симоной, я отметила, что все взятые в руки вещи она возвращала на свои места немного под другим углом или слегка меняя их положение. Это привело меня в смятение. Я могла бы остаться педантичной до конца и напомнить Симоне о данном ею обещании ни к чему не прикасаться. Вместо этого я молчаливо следовала за ней, возвращая вещи на положенные им места точь-в-точь так, как все было до ее прихода.

– Вам это неприятно? – спохватилась Симона, поворачивая крышку мельницы для перца на четверть оборота влево.

– Вовсе нет, – заверила ее я, возвращая крышку в исходное положение.

– Думаю, что все-таки есть немного, – с улыбкой возразила Симона, складывая руки за спиной. – Как же мы попадем в ваш сад?

Я подняла взгляд к люку в потолке кухни.

– О, я вижу. По лестнице. Можно уже подниматься?

– Только не в такой одежде. Слишком много открытого тела. Это небезопасно. Подожди здесь. Я принесу комбинезон.

Оглядев Симону в моем комбинезоне, я испытала странное чувство – словно, надев мою вещь, она и сама стала принадлежать мне. Или наоборот.

– Твои волосы.

– Что с ними?

– Их нужно убрать.

Симона стащила с запястья резинку и собрала гриву волос в высокий конский хвост. Протянув к ней руку, я проговорила:

– Ты пропустила несколько прядей. Давай я помогу.

Однако Симона увернулась от меня и, самостоятельно собрав волосы, скрутила их в пучок.

– Сойдет?

– Да. Я пойду первой. Нужно кое-что подготовить.

Я взобралась по лестнице, распахнула люк, бегом пересекла крышу и повернула телескоп к небу. Симона неуклюже выбралась из люка, а оказавшись на крыше, с опаской скрестила руки на груди.

– Это ведь не в полной мере сад, верно? Я имею в виду, что это не место для отдыха.

– Нет. Это лаборатория.

– И некоторые из этих растений способны убить?

– Многие. Хочешь о них послушать?

– Конечно. За этим я и здесь.

Польщенная таким ответом, я расправила брезентовый стульчик и поставила его перед ней. Давненько я никому не читала лекцию по классификации. Дав себе пару мгновений, чтобы привести мысли в порядок, я заговорила.

– Ядовитые растения в моем саду организованы согласно классификации. Здесь пять секций в соответствии с областью поражения токсинами – мышечные, нервно-мышечные, нервные, кровеносные и кожные раздражители. Если растение из какой-то секции требует больше солнца или тени, чем остальные, в течение дня я могу поменять его положение, однако на ночь всегда возвращаю каждое растение в его секцию. Знаю, это звучит нелогично. Возможно, тебе покажется, что растения стоило бы сгруппировать согласно естественному ареалу их обитания. Юго-Восточная Азия, Южная Америка, Африка – в самой солнечной части сада. Северная Америка, Северная Европа – в прохладной, тенистой. Однако для собственной безопасности я все же предпочитаю группировать растения в соответствии с классификацией.

Жестом я указала в дальний угол сада.

– Там зона мышечных токсинов. Эти растения содержат алкалоиды, которые воздействуют непосредственно на мышечную ткань и провоцируют рвоту, боли в животе и мышечную слабость. Видишь то высокое растение позади, с зелеными соцветиями?

Симона повернула голову в нужном направлении.

– Это Veratrum viride[31], в обиходе ложный морозник, – сообщила я. – Очень ядовит. При случайном проглатывании вызывает холодный пот, головокружение, затем угнетение дыхания и сердечного ритма, а также снижение артериального давления, что в итоге повлечет смерть. Однако обычно люди успевают его выблевать прежде, чем он успеет нанести невосполнимый урон. Самая ядовитая его часть – корень. Некоторые индейские племена использовали корни морозника, чтобы выбирать вождей. Кандидатам давали съесть корень, и того, кто продержался дольше остальных, не выблевав съеденное, признавали вождем.

Я замолчала, ожидая реакции и последующих вопросов, которые неизбежно возникали в студенческой аудитории, но Симона сидела, засунув сомкнутые ладони между колен, с нечитаемым выражением на лице. Меня же неудержимо несло дальше.

– Вон там, на другой стороне – нервно-мышечная секция. Ты узнаешь эти розовые цветы, я уверена.

– Это же наперстянка, нет?

– Именно. Латинское наименование – Digitalis Purpurea. Безобидное на вид растение, которое очень полюбилось иллюстраторам детских книжек. Однако в листьях, цветках и семенах наперстянки содержится сердечный гликозид дигитоксин – яд, который воздействует на процесс передачи импульсов от нервов к мышцам и может вызывать паралич.

– Так из-за него можно остаться парализованным?

– Верно, но, если доза токсина окажется выше, это может вызвать остановку сердца. Даже получив мизерную дозу, человек будет испытывать умеренные симптомы отравления – потерю аппетита, тошноту, сонливость, головные боли и боли в области живота. Ничего хорошего.

Эта информация не осталась без внимания: глубокая складка пролегла между бровями Симоны.

– А это растение единственное, что может вызвать паралич? – уточнила она.

– Нет, существует множество других. Вон то, с красными ягодами, – ответила я, указывая в сторону растения, – Karwinskia humboldtiana[32] из семейства крушиновых, в обиходе – койотильо.

– Койотильо. Что-то испанское.

– Так и есть. Родом это растение с юго-запада Америки: Техаса, Нью-Мексико, Мексики, северной Колумбии.

– Из Мексики… – повторила за мной Симона. – А яд содержится в ягодах?

– Растение в целом содержит ряд антраценоновых токсинов, наибольшая концентрация которых отмечается в семенах незрелых ягод. Через одну-три недели после употребления токсин вызывает вялый паралич конечностей, однако если доза оказалась высокой – смерть.

– Насколько высокой должна быть доза?

– Пять-шесть семян.

– Какие они на вкус?

Приподняв бровь, я заметила, что никогда не пробовала их.

– Конечно нет, – воскликнула Симона, хлопнув себя ладонью по лбу. – Простите. Идиотский вопрос.

Она указала на лозу, обвивающую треножник из бамбуковых стеблей.

– Кажется, такое растение я встречала у себя дома. Что это?

– Это Abrus precatoris[33], в обиходе – четочник, бобы лакричника, розовые бобы, крабий глаз, в зависимости от того, откуда вы родом.

– Так я и знала. Когда я была маленькой, то делала браслетики из этих бобов. Что он делает?

– Делает? – переспросила я.

– Я имею в виду, что делает яд?

– Вызывает тошноту, рвоту, судороги, печеночную недостаточность, а по истечении нескольких суток – смерть.

– Если его съесть?

– Нет, если его съесть, всего лишь отравишься. Токсин становится смертельным, если его ввести непосредственно в кровеносный сосуд. Чем крупнее сосуд, тем вернее.

Я ожидала какой-то реакции, однако Симона словно утонула в раскладном стульчике – как будто израсходовала весь запас энергии на несколько заданных вопросов. Что-то изменилось. Я не смогла бы с точностью сказать что. Она перестала улыбаться – это очевидно, – но было и нечто иное. Если бы она хотела слушать дальше, сейчас было самое время об этом попросить. Во время работы в университете я проходила специальные курсы, чтобы научиться распознавать признаки стресса у студентов. Курсы я окончила, однако никогда не применяла изученные методики на практике. В основном потому, что никогда не была до конца уверена, что верно интерпретировала эти признаки. Улыбается человек или нет. Разговаривает ровным тоном или кричит. На более примитивном уровне – голоден он или нет. Мерзнет или потеет. Сонлив или взбудоражен. Но человек может также испытывать любовь, а эта эмоция была мне знакома… ну, или я так думала. Встряхнув головой, чтобы отогнать неприятную мысль, я вновь заговорила.

– Рядом с тобой – растения из секции нервных токсинов, – сообщила я, указывая на скопление горшков возле стульчика. – Эти растения напрямую воздействуют на нервную систему. Вон то, с большими белыми цветками, – Datura stramonium, в обиходе дурман. Все его части, но в основном семена, содержат тропановые алкалоиды гиосцин и атропин, которые вызывают галлюцинации и судороги. Галлюцинации могут быть пугающими, эффект может нарастать постепенно и длиться в течение нескольких дней, но если доза окажется выше допустимой, человека ждут конвульсии, лихорадка, способная повредить клетки мозга, а также постепенный отказ вегетативной нервной системы. Затем следуют кома и смерть.

Симона больше так и не проронила ни слова. Я была обескуражена. Я-то привыкла слышать оханья и вздохи целой когорты студентов, жадных до острых ощущений. Симона, однако, словно утратила всякий интерес. Она еще сильнее съежилась на стульчике и глядела куда-то вдаль. Кажется, она вовсе меня не слушала. Быть может, язык тела и ставил меня в тупик, однако я могла распознать, когда внимание студентов становилось рассеянным. Может быть, подача материала оказалась слишком скучна или слишком перегружена научными сведениями. В конце концов, она же не студент-ботаник, не профессионал, а буквально человек с улицы.

Глубоко вздохнув, я сделала попытку привлечь ее внимание, взяв в руки горшок и подняв его в воздух.

– А этот экземпляр относится к токсинам кровеносной системы. Мой любимец, по той простой причине, что способен как наносить вред, так и приносить пользу. Ricinus communis[34], в обиходе касторовые бобы. Вы слышали о касторовом масле?

Симона моргнула и перевела взгляд на растение.

– Да, в моей стране его используют в качестве слабительного.

– В нашей стране тоже, однако оно оказывает и иное положительное действие. В некоторых странах касторовое масло используется в качестве деинсектизатора, а также для облегчения симптомов артрита. Говорят, Клеопатра даже использовала его для отбеливания белков собственных глаз. Однако… – я опустила горшок на место, – семена содержат рицин, крайне токсичное вещество, которое ограничивает способность крови транспортировать кислород, а также препятствует нормальному функционированию кровеносной системы. Если не посчастливилось получить дозу рицина, можно ожидать жжение во рту, горле и желудке, затем диарею, рвоту, спазмы в животе, в последующие несколько дней сменяющиеся судорогами, лихорадкой, затрудненным дыханием, кровавой рвотой, а затем кровоизлиянием во внутренние органы… Определенно, один из самых жестоких способов умереть. Ты слышала об Убийце с зонтиком?

Симона неожиданно выпрямилась и вытянула шею, пытаясь из-за ограды сада разглядеть задние окна своей квартиры. Я поспешно переместилась, встав прямо перед ней, чтобы одновременно перекрыть ей обзор на собственную квартиру и загородить телескоп.

– Так ты слышала об Убийце с зонтиком? – повторила я вопрос, пытаясь привлечь ее внимание к себе.

Симона перевела на меня взгляд.

– Вы имеете в виду убийство на мосту Ватерлоо?

– Именно. Георгий Марков, коммунист-перебежчик, получил укол кончиком зонта в заднюю поверхность бедра. У него развилась лихорадка, нарушилась речь, началась кровавая рвота, после чего он скончался в больнице. Впоследствии патологоанатом обнаружил не только геморрагии[35] практически в каждом из органов убитого, но и небольшую металлическую капсулу в тканях его бедра. В капсуле содержался рицин.

И снова возникла мысль, не поинтересоваться ли у нее, стоит мне продолжать или нет. Не думаю, что Симона испытывала стресс, дискомфорт или иную негативную эмоцию, распознавать которые меня, предположительно, должны были научить на курсах. Тем не менее было ясно, что она утратила интерес к теме. Это сбивало меня с толку. Когда мы столкнулись на улице, Симона была так убедительна, с такой решительностью намеревалась попасть в мой сад… Теперь от явного отсутствия интереса с ее стороны я невольно ощущала разочарование и, не стану скрывать, – обиду.

– Ну и наконец, – громко провозгласила я, – раздражители-растения, вырабатывающие нелетальные токсины. Однако доведись тебе, к несчастью, оказаться в их зарослях, будь готова к появлению неприятной сыпи. Возможно, ты узнаешь жгучую крапиву и ядовитый плющ…

Симона поднялась на ноги.

– Благодарю вас, Роуз, это было чудесно, но сейчас мне нужно идти.

Я закрыла рот. Я не привыкла, чтобы меня прерывали на середине фразы, но, по крайней мере, такой подход был мне понятен: прямолинейно и по делу. Я кивнула.

– Хорошо. Я провожу.

Уже возле входной двери, принимая из рук Симоны комбинезон, я пообещала:

– В ближайшее время еще загляну к тебе в кафе, чтобы показать прочие ядовитые растения.

Симона сверкнула улыбкой и, не прощаясь, бегом устремилась вниз по лестнице. Я подошла к окну гостиной, чтобы проводить ее взглядом. Вернуться на стезю преподавания было приятно, пусть даже и на такой краткий срок. Я испытала извращенное удовольствие от того, что для лекции выбрала растения, в честь которых получили прозвища мужчины из жизни Симоны. Однако та, кажется, осталась совершенно равнодушна к моему монологу, даже заскучала. Быть может, это потому, что нынешнюю молодежь уже нельзя чем-то шокировать? Быть может, они уже все видели в Интернете? Возможно, вместо того чтобы выбирать для демонстрации растения, исходя из прозвищ ее мужчин, стоило показать ей те экземпляры, что вызывают наиболее мучительную смерть? Вероятно, стоило сосредоточиться на Karwinskia humboldtiana – единственном растении, к которому Симона выказала хоть малейший интерес. Может, тогда она побыла бы здесь подольше.

Симона приближалась уже к концу улицы, и я прижалась щекой к оконному стеклу, выгадывая себе еще пару метров обзора, пока она не скроется за углом. Так или иначе, сделать этого женщина не успела, потому что из припаркованного авто внезапно выскочил мужчина и схватил ее за руку. Симона мгновенно высвободилась из его захвата и отскочила, но тот снова пошел на нее. Я разглядела солнечные очки и черную бейсболку. Я его уже видела. Теперь было ясно, что это не мог быть Себастиан. Этот был ниже ростом, более коренастый. Морозник? Незнакомец, агрессивно потрясая рукой, указал в сторону моего дома. Словно танцуя какую-то безумную румбу, эти двое то сходились, то отступали друг от друга. Руки Симоны о чем-то живо жестикулировали. Вдруг незнакомец ухватил Симону поперек талии, рывком распахнул пассажирскую дверь и запихнул свою жертву в машину. Пока я с ужасом наблюдала за происходящим, похититель успел плюхнуться на сиденье с ней рядом, и автомобиль тронулся.

Глава 10

С тех пор, как на моих глазах Симону затолкали в машину и увезли, прошло три дня. Я провела много часов, приникнув к окуляру телескопа, но она так и не вернулась домой. В первые же мгновения, поддавшись порыву охватившей меня неистовой паники, я кинулась к телефону и набрала номер полиции. На другом конце провода моему обращению присвоили номер и велели ждать звонка от офицера, которому передадут дело. Но дни шли, а звонок так и не поступал. Моя первоначальная паника трансформировалась в нетерпеливое отчаяние. Я знала, что должна ждать и доверять полиции, которая делает свою работу, но, когда с момента похищения Симоны минуло семьдесят два часа, я приняла решение взять дело в свои руки.

Когда я подошла к кафе, дверь оказалась заперта, однако через окно было видно, что за стойкой кто-то есть. Я постучала, и человек за баром, подняв взгляд, бросил мне:

– Мы закрыты.

Я снова постучала.

– Мы закрыты, – повторил незнакомец, распахнув дверь.

– Я вижу. Я ищу молодую женщину, бразильянку. Она работает здесь.

– Она уволилась.

Я опешила.

– Когда?

– Вчера. Просунула под дверь записку, мол, съехала отсюда и до кафе ей теперь слишком долго добираться.

Очевидная нелепость такого заявления заставила меня наморщить лоб.

– Вы в этом уверены?

– Так она написала.

Незнакомец разговаривал со мной таким тоном, будто перед ним стоял ребенок. Я поджала губы.

– В записке не говорилось, куда она переехала?

– Нет.

Незнакомец склонил голову набок и искоса окинул меня взглядом.

– Она ваша подруга?

Я без колебаний ответила:

– Да.

– Тогда почему она ничего не сказала вам о переезде?

– Мы подружились совсем недавно, но мне очень нужно с ней поговорить.

– Не вам одной, – грубовато произнес он. – Если разыщете ее, так передайте, что я просто счастлив. Нельзя вот так просто взять и свалить без предупреждения. И еще передайте – если она ждет, что я заплачу ей за отработанные до ухода дни, может об этом забыть.

Запоминать это послание не имело ни малейшего смысла, так что я решила не ослаблять натиск.

– Вы сохранили записку?

Ненадолго задумавшись, незнакомец направился к мусорному ведру, выудил оттуда смятый клочок бумаги и протянул мне. Я пробежала записку глазами. Почерк был угловатый, с наклоном вперед, а в двух простых словах обнаружились орфографические ошибки, что было довольно странно для старшекурсницы.

– Возможно, мой вопрос покажется вам странным, но не найдется ли у вас других образцов ее почерка? Может быть, блокнот с заказами?

Незнакомец уловил смену тона беседы.

– У нас безбумажная система. Все записывается на девайсах. А почему вы спрашиваете? Считаете, это не она написала?

– Я не могу быть в этом уверена. Мне нужен другой образец. Но разве вам самому не показалось странным, что она не позвонила, чтобы предупредить об увольнении?

– Приходило. Сейчас никто не пишет записок. Это архаизм.

Я в очередной раз наморщила лоб. Лично я каждый день писала от руки.

– Можно мне оставить записку у себя? – спросила я.

– Само собой. И вот еще что, – незнакомец вдруг показался мне сильно взволнованным, – когда отыщете ее, можете дать мне знать?

* * *

Свернув на улицу, где жила Симона, и оглядев представшие передо мной здания, я очень скоро поняла, что отыскать ее дом будет не такой легкой задачей, как мне поначалу казалось. Все фасады выглядели одинаково: одни и те же вымощенные плиткой дорожки и кованые железные решетки вокруг световых колодцев на цокольных этажах. Одинаковые викторианские окна от пола до потолка. Единственное различие составляли входные двери разных цветов. Однако цвет нужной мне двери я, разумеется, не могла разглядеть в телескоп. Исходя из положения дома, я понимала, что тот должен стоять примерно в середине улицы. Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить, что именно видела в телескоп через выходившие на главную улицу окна. Внезапно перед моим внутренним взором возникли ветви декоративного вишневого дерева. Я решила сфокусироваться на нем. Тонкая отслаивающаяся кора бордового цвета. Длинные овальные темно-зеленые листья. Вероятнее всего, Prunus serrula[36], тибетский подвид, однако, не видя соцветий, точнее сказать было сложно. Открыв глаза, я повернулась туда, где, по моим расчетам, должно было стоять дерево. Там оно и оказалось – возле дома номер двадцать девять.

Ни на стук, ни на звонок в дверь никакого ответа не последовало, и когда я принялась заглядывать в окна, дом отозвался тишиной. Я снова постучала, на этот раз громче, открыла почтовый ящик и позвала Симону по имени. Постучала в оконное стекло, а потом забарабанила по двери ладонью.

– Могу я вам помочь, сэр?

Приподняв очки, я уставилась вниз, на световой колодец. Пожилая женщина с темными глазами и белоснежными волосами, стянутыми в тугой пучок, высунулась из подвального окна. Я тут же узнала в ней ночную метательницу улиток.

– Прошу прощения. Могу я вам помочь, мадам? – исправилась та.

– Я ищу молодую бразильянку, которая живет в этом доме. Вы ее знаете?

– Да.

– Не скажете ли, когда она будет дома?

Старушка на мгновение исчезла из вида, но очень скоро вновь возникла – около двери чуть ниже парадного входа.

– Я не видала ее с прошлой недели. Не похоже это на нее – пропасть, не предупредив меня.

Старушка замялась, окидывая меня взглядом своих темных глаз.

– Вы ее подруга?

– Верно.

– Роуз?

Не было никакого смысла ее поправлять.

– Она упоминала обо мне?

– Я слыхала, как она говорила ваше имя. Меня зовут Сьюзен, но все называют по-простому – Сьюзи.

Я сомневалась в том, что мне вообще понадобится как-то к ней обращаться.

– А когда вы с ней в последний раз виделись? – поинтересовалась старушка.

Поразмыслив о том, стоит ли рассказывать о похищении Симоны, я приняла решение этого не делать.

– Как и вы. На прошлой неделе.

– И на ваши звонки она тоже не отвечает?

Вот тут моя легенда немного подкачала.

– У меня нет ее номера.

Старушка извлекла мобильный телефон из выпирающего кармана домашнего халата и вновь замялась.

– А вы точно ее подруга?

– Точно, – с уверенностью подтвердила я. – Недавно мы с ней пили чай в кафе, а всего три дня назад она заходила ко мне в гости.

Я выжидательно посмотрела на телефон в ее руках.

– Кажется, лицо у вас честное, – проговорила старушка. Держа телефон в вытянутой руке, она принялась тыкать в экран скрюченным пальцем.

– Благодарю, только не могли бы вы записать его на листке? У меня нет мобильного телефона.

Вздернув бровь, старушка пошла к себе, а я спустилась по лестнице к ее входной двери.

– Кстати говоря, – проговорила я в темноту, – раз уж я здесь, не будете ли вы так любезны позволить мне пройти в ваш сад?

– Я уже проверяла ее заднюю дверь, – донесся до меня ответ. – Но можете пройти, если хотите.

Стоя на вершине металлической лестницы и вглядываясь в стекло задней двери, я подергала за ручку. На стойке виднелись пачка молока и грязные тарелки, над духовкой горела лампочка, а над связкой бананов кружилась стая фруктовых мошек. Маленькая черная «Нокиа» заряжалась на полке, и две простых вышивки в рамочках висели на стене рядом с меловой доской, на которой был нацарапан список покупок.

– Где же ты? – прошептала я.

Упершись плечом в дверь, я хорошенько нажала, но та не поддалась.

«Что с тобой случилось?»

Выпустив из рук дверную ручку, я опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, где Симона каждое утро пила кофе. Находиться в месте, за которым я столько недель вела наблюдение, казалось странным. Подняв взгляд на ограду моего сада, я убедилась, что лоза все заплела очень качественно – разглядеть что-либо сквозь нее было невозможно. Будь я совершенно в этом уверена, не стала бы столь поспешно ретироваться, увидев ее впервые, не задела бы тот лист и не ходила бы с покалеченной рукой. Я стащила перчатку. Рука потемнела. Тихонько потянув носом воздух, я ощутила отчетливый запах. Из кожаного мешочка на шее я достала пузырек и отмерила из него порцию крема.

– Я заварила чай, – сообщила старушка, водружая поднос на садовый столик. – Присоединишься?

На мгновение я задумалась о том, что за последние несколько недель мне пришлось переговорить с большим количеством людей, чем за весь прошедший год. Это оказалось не так сложно, как я себе со страхом представляла. Очень аккуратно я натянула перчатку обратно и зашагала по лестнице вниз.

Старушка вручила мне клочок бумаги, на котором дрожащей рукой был накарябан номер Симоны. Я сложила листок и спрятала в карман пиджака, где уже лежала записка из кафе.

– Знаешь, когда я только увидела тебя на лестнице, то меня едва не хватил удар, – призналась старушка, протягивая мне чашку. – Я решила, что это мой Стэнли вернулся.

– Стэнли?

– Мой супруг. Он умер девять лет назад. У него был точь-в-точь такой костюм. Стэнли его каждый день надевал.

Я разгладила ткань на брюках.

– Сожалею, что шокировала вас.

– Ничего страшного, дорогуша, это был приятный шок.

Она сделала глоток чая.

– Мой Стэнли так носился с этим костюмом. Никогда при людях не снимал пиджака. Даже в такой жаркий день, как сегодня.

– Я поступаю точно так же.

Старушка покосилась на мою грудь.

– Предпочитаешь их прятать, да? Не могу тебя винить. От них больше вреда, чем пользы. – Она отпила еще. – Если, конечно, ты не хочешь детишек. Тогда польза есть.

Ее наблюдение повергло меня в изумление, и, говоря откровенно, я была шокирована подобной фамильярностью со стороны совершенно незнакомой женщины. Моя грудь вообще никоим образом не могла повлиять на решение надеть костюм.

– Я осознаю, что мой наряд кому-то может показаться нешаблонным, но надеваю этот костюм просто потому, что в нем удобно, – отрезала я.

Это было неправдой. В костюме было очень некомфортно. Он был слишком широк в плечах, слишком узок в бедрах, рукава были чересчур длинными, и мне вечно приходилось их подворачивать. Нет. Единственной причиной, по которой я носила этот костюм, было то, что раньше он принадлежал Отцу.

Старушка пожала плечами.

– Носи, что тебе вздумается, дорогуша. Не мне судить. Как говаривал мой покойный Стэнли: «О вкусах не спорят».

У меня промелькнула мысль, что Симоне бы эта поговорка понравилась. Я тут же поморщилась, поразившись тому, как легко отвлеклась. Я ведь пришла не для того, чтобы болтать, распивая чаи. Я должна была найти Симону. Внезапно меня поразила догадка.

– Постойте, – бросила я, вскакивая на ноги и взбегая по ступеням обратно к задней двери. Приложив записку из кафе к стеклу, я принялась сравнивать почерк со списком покупок на меловой доске в кухне у Симоны. Он оказался совершенно не похожим.

* * *

Часом позже на пороге Сьюзен возник полицейский, и уже менее чем через минуту вскрылось серьезное недоразумение. Я хотела немедленно отвести офицера к задней двери Симоны, однако он, широко расставив ноги, остановился в кухне Сьюзен, вытащил блокнот и приготовился записывать.

– Вижу, вы уже связывались с нами, мисс Роуз. Дежурный офицер передал мне номер вашего обращения.

– Профессор, – поправила я.

– Простите?

– Профессор Роуз.

Офицер заглянул в блокнот.

– Оу.

– Я звонила три дня назад и до сих пор жду, когда со мной свяжется сотрудник, которому поручено дело.

– Жаль это слышать. У нас очень высокая нагрузка, но я уверен, что о вас не забыли.

– Так дело передали кому-нибудь?

Офицер пролистал несколько страниц в блокноте.

– На данный момент я такой информацией не владею, но уверен, что в ближайшее время вам позвонят.

Обычно я редко повышаю голос, но этот человек целиком и полностью игнорировал всю срочность ситуации, так что я не сдержалась.

– Молодая женщина пропала семьдесят два часа назад. Как долго человек должен отсутствовать, прежде чем полиция озаботится сделать ответный звонок?

Офицер, вздернув брови, оторвал взгляд от блокнота.

– Я понятия не имел, что данное дело имеет отношение к пропаже человека. У меня перед глазами отчет о подозрительном инциденте с автомобилем.

– Об инциденте с похищением, – настаивала я. – Это произошло во вторник, двадцать первого числа, в 18.15. Я немедленно позвонила в полицию, чтобы сообщить, что на моих глазах молодую женщину затолкали в машину и увезли в неизвестном направлении.

– Так ее похитили? – воскликнула старушка.

Я мельком глянула на нее, но тут же снова повернулась к офицеру.

– Боже милостивый, офицер! Вы хотите сказать, ее никто не ищет?!

– Мне… м-м-м… необходимо позвонить в участок.

– Разумеется. Но прежде вам необходимо пройти со мной.

Вручив ему записку из кафе, я прошествовала в сад.

– Эту записку Симона якобы написала своему боссу, но взгляните вот сюда. – Взбежав по ступенькам, я указала офицеру на меловую доску в кухне. – Вот ее почерк. Как вы можете убедиться, образцы совершенно не совпадают.

Офицер, прикрыв глаза от солнца сложенными чашечкой ладонями, уставился в окошко задней двери.

– Откуда вам знать, что это ее почерк?

– Она живет одна.

– Откуда такая уверенность?

– Мы с ней дружим. Но если вам требуется подтверждение, – я указала на дверь Сьюзен, – спросите у нее.

Офицер что-то отметил в блокноте.

– Некто, – продолжала я, – написал эту записку и подбросил ее в кафе, чтобы босс Симоны не стал ее разыскивать. Я думаю, это был тот самый человек, который затолкал ее в машину.

– Где она работала?

– В кафе на главной улице.

Офицер снова сделал пометку в блокноте.

– Имя владельца вам известно?

– Нет.

– Как долго она там работала?

Я издала стон нетерпения.

– На эти вопросы вам должен ответить владелец кафе. А не я. Скорее, нам нужно выбить эту дверь.

Офицер бросил на меня тревожный взгляд.

– Мы не станем этого делать, мадам.

– Давайте же, вы ведь сейчас здесь.

Офицер сделал два шага назад, а я в отчаянии всплеснула руками.

– Это просто позорище! Женщина пропала семьдесят два часа назад! Она может находиться внутри! Она может быть ранена!

Тут у офицера ожила рация, и он отвернулся, чтобы ответить.

– Мне нужно возвращаться в участок. Там что-то срочное, – сообщил он, спускаясь еще на ступеньку ниже.

– Что-то более срочное, чем похищение?! – вскричала я.

– В ближайшее время с вами свяжется офицер, с которым вы сможете обсудить возможность получения разрешения на проникновение на частную территорию. В участке есть номер вашего мобильного?

У меня вырвался возглас раздражения. Я поняла, кто передо мной. Dicentra spectabilis[37], в просторечье – разбитое сердце: внешность трепетная и даже хрупкая, а ядовито настолько, что вызывает конвульсии. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– У меня нет мобильного телефона. В участке есть мой стационарный номер.

Офицер так и пятился вниз по лестнице и был уже в самом низу. Напоследок он сказал мне:

– В таком случае советую вам отправляться домой и ожидать нашего звонка.

Через какое-то мгновение в саду появилась Сьюзен и остановилась у подножия лестницы. Шумно вздохнув, она наклонилась, чтобы поднять с земли объемистый булыжник, и протянула его мне.

– Держи. Не думаю, что она там. Я бы услышала. Но, может быть, ты сможешь отыскать какие-то подсказки.

Я молча поглядела на камень в ее протянутой руке.

– Я же не следователь. Даже не знаю, с чего нужно начинать.

– Ты точно все сделаешь не хуже этих бесполезных полицейских.

Я прикинула для себя последствия взлома и проникновения. В последний раз я имела дело с полицией после инцидента в университете, который и стал причиной моего увольнения. Тот опыт был малоприятен, и повторять его я бы не хотела. Мысленно я перенеслась в ту допросную комнату, за тот стол. Двое офицеров – по одну сторону, мы с адвокатом – по другую. Мне потребовался целый год, чтобы оправиться от стыда и унижения. Быть может, страх, который я теперь испытывала, всего лишь сигнализировал о том, что на самом деле я так и не оправилась. Я поправила съехавшие на переносице очки.

– Это будет нарушением закона.

– Я возьму вину на себя, скажу, что это была случайность. Что они сделают восьмидесятипятилетней старухе, а?

Она подняла булыжник повыше.

– Давай же, дорогуша. Он тяжеловат.

Дверь закрывалась на два засова, которые оказалось очень легко отпереть, просунув руку сквозь пробитую в стекле дыру. Таким образом, считаные мгновения спустя я уже стояла в кухне у Симоны. На мгновение замешкавшись, я ощутила, как от шеи по спине и до самых пяток пробегает дрожь. Положив руку на живот, который тоже внезапно скрутило, я все же огляделась вокруг. В одной из стен был широкий проход в заднюю часть гостиной. С моего места было видно диван и стол, заваленный книгами и газетами. Уже собираясь пройти в комнату, у себя за спиной я услышала старухино хриплое дыхание. Обернувшись, увидела, что та уже стоит на вершине лестницы, ухватившись за перила. Мне не хотелось, чтобы она входила туда. Мне хотелось побыть в квартире Симоны, в окружении ее вещей, подышать ее воздухом – и сделать это в одиночестве.

Я вытащила стул на небольшую площадку на вершине садовой лестницы.

– Сидите здесь и ждите меня. И ничего не трогайте.

Вернувшись в кухню и миновав проход, я оказалась в центре гостиной. Поколебавшись, опустилась на колени. Вот здесь Кастор ее ударил. Принявшись раскачиваться взад-вперед – я видела, как это делала Симона, – я окинула взглядом пол. На половицах рядом мне удалось разглядеть три маленьких темных кружка, возможно, капли крови. Я дотронулась до одного из них пальцем, почти ожидая, что тот окажется влажным, а затем встала и подошла к окну. На этом месте стояла Симона, когда я впервые увидела ее лицо в окуляр телескопа. На пальцах у нее была кровь, и эти окровавленные пальцы Симона потом облизала.

Я отвернулась от окна. На столе вперемешку валялись справочники, учебники и какие-то бумаги. Не так студенты должны относиться к учебе. Томик о Фриде Кало[38] венчал стопку книг по искусству. Склонив голову, я принялась разбирать названия на корешках. Джорджия О’Кифф[39], Фрасуаза Жило[40], Ли Миллер[41], а в самом низу Доротея Таннинг[42]. К пробковой доске позади стола были приколоты фотографии женщин. Художницы, решила я. В области искусства я была невежественна и сознавала это. Честно говоря, большинство предметов искусства оставались для меня загадкой, если только они не были связаны с ботанической токсикологией.

Несколько заметок, также приколотых к пробковой доске, послужили очередным доказательством того, что записка из кафе не была написана рукой Симоны. Ее настоящий почерк оказался опрятным, убористым, и орфографические ошибки в заметках отсутствовали. Я прочла одну из них. Варианты названий – Художники в тени – Всего лишь муза – Художницы и их знаменитые любовники. Эти названия ни о чем мне не говорили. Обойдя стол, я вытянула шею, чтобы получше рассмотреть фотографии. По очереди я уделила внимание каждой из них: черно-белым портретам женщин в одежде и с характерными прическами своего времени. Серьезные женщины с сосредоточенными лицами, взгляд каждой устремлен вдаль.

Снова бросив взгляд на стопку книг, я заметила, что в нижний томик что-то вложено. Склонившись над столом, я уставилась на него. Из середины книги торчал уголок сложенного листа бумаги. Очень аккуратно я подцепила его большим и указательным пальцами и потянула к себе. Как в игре с балансирующими кубиками, стопка книг заколебалась, но осталась стоять. Я развернула листок. На нем кривыми буквами, которые едва можно было разобрать, был нацарапан адрес. Совершенно очевидно, что почерк принадлежал не Симоне. Моргнув, я снова пробежала глазами записку. Я решила, что ошиблась.

«32, Грейндж Ро…»

– Ты в порядке, дорогуша?

Услышав голос Сьюзен, я подскочила от неожиданности. Скомкав клочок бумаги, я затолкала его себе в карман.

– Ну что, нашла что-нибудь?

Сьюзен стояла посреди кухни.

– Я же велела вам ждать снаружи.

Старушка засмеялась, в ее темных глазах заплясали огоньки.

– Вот уже много лет мне наплевать на то, что мне велят. Чем радует старость – так это возможностью притворяться глухой.

Она подцепила связку бананов.

– Нет-нет, ничего не трогайте.

– Они сгнили. И я собираюсь их выбросить. Мы же не хотим, чтобы здесь все заполонила фруктовая мошка, верно?

Я вздохнула. Старуха оказалась такой же несносной, как ворсинки многолетнего лугового растения с желтыми лепестками Rudbeckia hirta[43]: раздражающие, но безвредные.

– Черноглазая Сьюзен, – пробормотала я.

– Что это значит, дорогуша?

– Ничего. Возвращайтесь обратно и посидите пока на стуле. Я осмотрю второй этаж.

Наверху обнаружились две комнаты: одна спальня в задней части дома, окна которой выходили на местные палисадники, другая – окнами на главную улицу. Двери обеих комнат были распахнуты, и, стоя на лестничной площадке, я окинула их взглядом. Спальня со стороны главной улицы оказалась пустой, за исключением кровати с непокрытым матрасом. Спальня же в задней части дома принадлежала Симоне. Кровать была не прибрана, одежда в беспорядке валялась на полу, на стуле, даже на туалетном столике. Такая неряшливость меня расстроила, но, сделав глубокий вдох, я заставила себя переступить порог комнаты.

На туалетном столике стояло прислоненное к стене зеркало, в углу которого красовался отпечаток накрашенных помадой губ. Это совершенно сбило меня с толку. Я была не в состоянии постичь, зачем ей было целовать собственное отражение. С углов зеркала свисали несколько цепочек с распятиями разнообразного дизайна, среди которых был и розарий.

– Католичка, – пробормотала я себе под нос.

Переполненная косметичка завалилась на бок, и на столешницу из нее высыпались коробочки с разнообразными косметическими средствами и футлярчики с помадой. Рядом валялись щетка с клочьями длинных темных волос и почему-то розовый лифчик с чашечками, который я с любопытством оглядела.

Я обернулась. На двуспальной кровати, стоявшей у окна вдоль стены, одеяло и подушки оказались в полном беспорядке. Возле кровати обнаружилась захламленная тумбочка. Поверх подушки лежала шелковая камисоль[44]. Я поборола искушение дотронуться до нее и вместо этого ногой толкнула дверь ванной комнаты. Там мой взгляд ни на чем особенном не остановился, за исключением двух бутылок геля для душа, двух шампуней и двух кондиционеров, один из которых был парфюмированным, а другой – без запаха. Едва успев подумать, что для одного человека это немного странно, я вспомнила о Джонатане. Вот кто смывает запах своей любовницы, прежде чем отправиться домой, к жене. Я с отвращением передернула плечами и отвернулась.

Насколько я могла судить, ничто в этой квартире не могло привести меня к Симоне. Уже собираясь спускаться, я снова остановила взгляд на камисоли. Она манила меня, как наживка манит рыбу. Подойдя к кровати, я подцепила ее за бретельку, поднесла к лицу и потянула носом воздух. Аромат, который я ощутила, был самым опьяняющим из всех, с которыми я когда-либо сталкивалась в жизни. В нем были оттенки экзотических фруктов – папайи и рамбутана, – ладан и еще что-то кисловатое, что я не смогла распознать. Я украдкой огляделась по сторонам, словно опасаясь быть пойманной, а затем скомкала камисоль и затолкала к себе в карман.

Когда я спустилась, Сьюзен сидела на диване. Рядом с ней покоилась связка бананов, а на коленях лежала раскрытой одна из книг Симоны по искусству.

– Ну что? – поинтересовалась Сьюзен.

– От нее ни следа. И никаких признаков того, что она собиралась уехать.

– Ты сказала, что видела, как ее затолкали в машину?

– Так и есть. Мне жаль, что эта новость сильно вас расстроила.

– Не буду отрицать, так оно и есть. Она милая девочка, и я всегда старалась за ней приглядывать. Так что сейчас чувствую себя ужасно. – Покачав головой, Сьюзен повторила: – Просто ужасно.

В тоне ее голоса я узнала собственное ощущение бессилия.

– Надеюсь, теперь-то полиция начнет делать свою работу и она скоро вернется домой. Кстати говоря, мне тоже пора. Не хочу пропустить их звонок.

Старушка стряхнула с колен книгу и выпрямилась. Потом подхватила связку бананов, зашагала по направлению к кухне и уже на выходе притормозила.

– Теперь не пропадай из виду, дорогуша. Я не меньше твоего желаю быть в курсе происходящего.

– Разумеется, как только появятся новости, я к вам зайду.

– Уж будь добра. Заходи в любое время. Днем и ночью, – проговорила старушка и, прижимая бананы к расплывшемуся животу, принялась, пошатываясь, спускаться в сад. – И не волнуйся о разбитом стекле. Помни, я беру это на себя.

Я уже была готова идти следом за ней, как вдруг заметила на полке мобильник. «Нокиа». Там могла оказаться важная информация. Такую улику следовало оставить полиции. Поглядев на аппарат секунду-другую, я пересекла кухню, схватила его и опустила в карман.

* * *

Домой я возвращалась мимо палисадников, оформленных со вкусом подобранными и радующими глаз цветами, многие из которых были ядовиты. Свернув к себе в переулок, я запустила руку в карман, чтобы достать ключи, и с ужасом нащупала там шелковую ткань камисоли. Я не имела ни малейшего представления, с какой целью утащила такую интимную вещь – предмет нижнего белья. Мои пальцы утонули в мягком шелке. Почти обнадеживающе. Сжав в кулаке тонкую ткань, я вытащила из кармана ключи.

Я поняла, что что-то произошло, едва открыв дверь в подъезд. Остановившись у подножия лестницы, я вскинула голову. Возможно, меня насторожил неожиданный сквозняк, но я явственно ощущала, что что-то изменилось. Я медленно преодолела первый лестничный пролет, остановилась и принюхалась. Запах компоста я узнаю из тысячи, а это был именно он.

Охваченная внезапным ужасом, я бегом преодолела три оставшихся до моего этажа пролета и обнаружила свою дверь распахнутой настежь.

– Нет, пожалуйста, только не это! – воскликнула я, и мой голос эхом пронесся по лестничной клетке.

Какую-то долю секунды я колебалась, стоя на пороге, а затем ринулась в дверь, вдоль по коридору, прямо в кухню. Лестница валялась на полу, в потолке зиял распахнутый люк.

– Нет, нет!

Я без промедления подхватила лестницу, приставила ее к люку и поспешила наверх. То, что предстало перед моими глазами, когда я высунула голову на крышу, заставило сердце остановиться.

Глава 11

Наполовину высунувшись из люка, я застыла, молча уставившись на разоренный сад. Каждый горшок был выпотрошен, содержимое рассеяно, а погибшие растения вперемешку с компостом валялись по всей крыше, словно кто-то раскидал их в порыве дикой ярости. Однако прижать руки к груди меня заставил не только шок от увиденной картины, но и осознание того, что теперь могло ожидать вандалов. А в случае, если они случайно унесли растительный материал с собой или на себе, опасность угрожала всем, с кем они могли вступить в контакт. Здесь произошла не просто авария. Это была потенциальная катастрофа.

Озираясь среди окружающего хаоса, я обратила внимание на Psychotria elata, оставшуюся невредимой в теплице, а сквозь стекла разглядела и нетронутый телескоп. Я удивилась, что уцелел самый ценный предмет в саду, одновременно убедившись, что это не было ограблением. Это был осознанный акт уничтожения моего сада. Я никогда не плакала, даже из-за разбитого сердца, но в тот момент слезы все же затуманили стекла моих очков.

Кто мог такое сотворить?

Логика подсказывала, что это было под силу лишь одному человеку. Однако это не могло быть правдой по причине похищения того самого человека.

Прямо у себя под ногами я вдруг заметила ягодку Karwinskia humboldtiana, а рядом с ней еще одну. Внимательно поглядев на поверхность крыши, я выяснила, что от того места, где прежде стояло растение, к раскрытому люку тянулась целая дорожка из ягод. Я обошла весь сад, разыскивая останки уничтоженного растения, однако их нигде не было. На полу в кухне, прямо под люком, нашлось еще несколько ягод. Тогда я поняла, что это все-таки было ограбление, потому что, кто бы все это ни устроил, он забрал Karwinskia. В состоянии крайней озабоченности я наполовину слезла, наполовину свалилась с лестницы, метнулась в прихожую, схватила трубку телефона и набрала номер полиции.

Я не стала возвращаться на крышу. Вместо этого, сидя за рабочим столом, я принялась прикидывать возможный ущерб, который могла нанести Karwinskia, оказавшись не в тех руках. Я до такой степени погрузилась в эти размышления, что подпрыгнула от неожиданности, услышав звонок в дверь. Дав себе пару мгновений, чтобы собраться, я подошла к домофону.

– Профессор Роуз? Это старший инспектор Робертс.

Я судорожно вздохнула. Старший инспектор Ричард Робертс – детектив, которого в последнюю нашу встречу я угостила номенклатурной амброзией. Латинское наименование – Ambrosia artemisiifolia[45]. Невзрачное растение вырабатывает высокоаллергенную пыльцу, которая вызывает слезотечение, першение в горле, острый синусит и синюшную припухлость под глазами. Экстремальный раздражитель. Услышать голос инспектора Робертса спустя столько времени было для меня шоком. Закрыв глаза, я прислонилась лбом к стене.

– Профессор? Вы впустите меня?

Поколебавшись, дрожащей рукой я нажала на кнопку домофона. Внизу щелкнул замок, а затем с грохотом, напоминающим удар молотка, распахнулась дверь.

Инспектор поднимался по лестнице не спеша, чему я была рада: за это время мне удалось успокоить колотящееся сердце. Инспектор останавливался передохнуть на каждой лестничной площадке, а его натужное дыхание я услышала еще прежде, чем передо мной возник он сам собственной персоной. Добравшись до подножия последней лестницы, он поглядел наверх.

– Приветствую, Профессор. Сколько лет, сколько зим.

Звук его голоса вновь вернул меня в ту допросную комнату, где за столом напротив сидели старший инспектор Робертс со своим напарником-сержантом, а на столе между нами было разложено множество листов со свидетельскими показаниями.

– Вы не изменились, – заметил инспектор.

Я не могла сказать о нем того же. Мужчина теперь выглядел существенно старше. Волосы его поседели и поредели, кожа приобрела землистый оттенок, а сам он набрал немало лишнего веса. Честно говоря, я могла бы поспорить, что он серьезно болен. Запустив руку к себе в карман, я для храбрости сжала ткань принадлежавшей Симоне камисоли.

– Не ожидала, что ко мне пришлют сотрудника столь высокого ранга, – отрывисто произнесла я.

Эти слова заставили инспектора приподнять широкие лохматые брови.

– В самом деле? И кого же вы думали увидеть?

– Того офицера, с которым мы уже сегодня общались. Не запомнила его фамилии. Я решила, что вести дело поручено ему.

– Что ж, все несколько осложнилось, так что я решил заглянуть к вам лично.

Инспектор Робертс приступил к финальному пролету. Он шагал, не отрывая взгляда от ботинок, преодолевая ступеньку за ступенькой.

– Офицера, с которым вы разговаривали сегодня утром, зовут Джеймс Ханна, и ему действительно поручено это дело – в качестве моего напарника.

Вскарабкавшись на последнюю ступеньку, старший инспектор Робертс улыбнулся мне тонкогубым ртом. Эту улыбку я помнила очень хорошо.

– Не стану жать вам руку. Помню, что вы этого не любите. Могу я войти?

– На вас нет спецодежды.

Инспектор Робертс окинул взглядом свой темно-синий костюм – тот же, что был на нем в каждую из наших предыдущих встреч. Он выглядел потрепанным уже тогда.

– Не думал, что это необходимо.

Я шумно выдохнула.

– Я ведь четко проинструктировала Разбитое Сердце… вашего сержанта по телефону, предупредив, что понадобится спецодежда.

– Прошу прощения, мне не передали ваших инструкций.

– Очевидно, придется одолжить вам комплект, – с раздражением фыркнула я.

– Благодарю. Вы очень любезны.

– Любезность здесь ни при чем.

Ухмыльнувшись, инспектор заглянул мне за спину, в квартиру.

– Так мы зайдем?

Мысль о том, что этот человек окажется у меня дома, была невыносима. Я сознавала, что так или иначе обязана буду впустить полицейского, но предпочла бы этому любого другого. Засопев, я отступила в сторону.

– Странновато, вы не находите? – проговорил инспектор, проходя мимо меня. – Должен сказать, я думал, что ваше увлечение ядовитыми растениями, – пальцами он изобразил кавычки, – давным-давно сошло на нет.

Я заскрипела зубами, но удержалась от ответа.

В прихожей инспектор Робертс задержался у фотографии Отца, и я тоже, стоя с ним вровень, уставилась на фото, гадая, что же привлекло внимание офицера. Это не была стандартная фотография в рамке. Этот снимок сделала я сама на отцовскую камеру «Кодак», когда мне было одиннадцать. Углубившись в зачитанный томик Достоевского – это был его «Идиот», – Отец сидел за длинным столом. Там царил хаос. Бумага, карандаши, книги, газеты, немытая посуда, глобус, грязный ботинок, старинные счеты абак, анатомическая модель человека, жокейский стек, препарированный крот, таймер для варки яиц и миска с подгнившими сливами – все это громоздилось на столе. Отец был одет в твидовый костюм, на носу у него сидели очки в стальной оправе. Волосы его были аккуратно зачесаны назад и разделены на идеальный пробор. Отец мог не замечать бардака в доме, но к прическе всегда относился очень ответственно.

– Так это и есть печально известный профессор Герберт Роуз? – спросил старший инспектор Робертс. – Глядя на это фото, можно подумать, что оно было сделано лет сто назад.

Печально известный? Я задумалась.

– Там он вас обучал? – Инспектор Робертс обернулся ко мне. – Это была ваша классная комната?

Печально известный?

Инспектор снова приподнял брови, но не стал добиваться от меня ответа.

– Куда идти? В эту сторону? – уточнил он, проходя в гостиную и устраиваясь на диване. Я замешкалась в дверях.

– Прошу вас, присядьте, – произнес инспектор, похлопывая по дивану рядом с собой.

Я пересекла комнату и села за рабочий стол. Робертс молча наблюдал. Я буквально чувствовала на себе его оценивающий взгляд. Кажется, он пытался выяснить степень моей адекватности. Я не отрывала взгляда от ковра.

– Итак, чтобы внести ясность, – начал инспектор. – Дело касается не только уничтожения коллекции ядовитых растений, но также связано с предполагаемым похищением женщины. Все верно?

Я подняла глаза.

– Вы ищете ее?

Инспектор прочистил горло.

– Прежде чем мы сможем продолжить…

Я оборвала его:

– Я очень обеспокоена судьбой Симоны, этой молодой женщины, – пояснила я, – очень обеспокоена.

Робертс сделал предупредительный жест рукой.

– Прежде чем мы сможем продолжить, мне необходимо взглянуть на вашу лицензию на работу с токсичными веществами.

Я вздрогнула. Не ожидала такого поворота.

– У меня ее нет. Сад не был открыт для публики, это закрытая коллекция.

Робертс, сверившись с записями в блокноте, проговорил:

– Тем не менее, согласно информации, полученной от вас, та женщина оказалась вовлечена в инцидент с автомобилем после посещения вашего сада.

Тревога змеей вползла в мою грудь, заставив нервно сжать ткань брючины. Я совершенно забыла о том, что упоминала визит Симоны.

– Она была здесь единственной посетительницей, ее визит проходил под контролем. Она не сходила с места и ничего не касалась.

– Всегда найдется какое-то «но», не правда ли? – со своей тонкогубой ухмылочкой протянул Робертс. – Даже один-единственный визит постороннего – нарушение правил лицензии. Это означает, что вы преступили закон… снова.

– В прошлый раз произошел несчастный случай, – поспешно ответила я.

– В самом деле?

– Да.

Робертс издал своеобразное мычание, точь-в-точь как тогда, в допросной комнате, когда не был удовлетворен одним из моих ответов. И я отвернулась, точь-в-точь как тогда, чтобы увернуться от ощупывающего меня паучьего взгляда.

– Мы ведь так и не добрались до сути, верно? Я имею в виду, по-настоящему.

Я бросила быстрый взгляд в его сторону.

– Зачем вы снова поднимаете эту тему?

– Затем, что прошел год, а ситуация повторяется. Инцидент с ядовитыми растениями из вашей коллекции. А вы не просто нарушаете положения лицензии – у вас ее даже нет.

Отец однажды сказал, что чем сильнее стараешься игнорировать прошлое, тем вернее попадаешь в его капкан. Я не желала добираться ни до какой «сути». Я хотела забыть о том, что это вообще когда-то со мной случилось, и что же? Вот она я, балансирую на краю давным-давно расставленной ловушки. А вот старший инспектор Робертс – только и ждет, чтобы я в нее попалась. Я резко вскочила на ноги.

– Нарушение лицензии – вопрос второстепенный, и в дальнейшем я готова ответить за свои действия. В данный момент перед нами стоит более животрепещущий вопрос. Была похищена женщина. Некто подбросил в кафе записку с целью предотвратить ее поиски. Затем ее заставили раскрыть местонахождение моего сада, таким образом было украдено весьма опасное растение.

Инспектор сузил глаза.

– Вам это доподлинно известно?

– Нет. Это логическое умозаключение. Следовательно, весьма высока вероятность того, что в скором времени пострадает какой-то человек или даже группа лиц. С высокой вероятностью вред, нанесенный их здоровью, окажется непоправимым.

Старший инспектор Робертс захлопнул блокнот.

– Звучит весьма драматично, Профессор. Мне известно, что вы не любительница театральных эффектов. Давайте на мгновение исключим из нашего уравнения предполагаемое похищение. Чего я не могу взять в толк – прошу простить за тугодумие, – так это зачем кому-то заморачиваться с уничтожением вашего сада, если целью этой акции было одно единственное растение? Почему бы просто не выкрасть его?

Я не имела намерения раскрывать свои соображения так скоро, но деваться было некуда. Я поправила очки на переносице.

– Думаю, что было украдено не одно растение, однако пока я не проведу полную инвентаризацию, не смогу быть уверена, сколько. Я также предполагаю, что в планы взломщика входило разорить мой сад до такой степени, чтобы я никогда и не узнала о прочих украденных образцах.

Поджав губы и поигрывая ручкой, которая ныряла между его пальцами и вновь возникала, словно монета фокусника, инспектор Робертс принялся обдумывать услышанное. Эти фокусы с ручкой я тоже помню. Я видела их в допросной комнате. Они нервировали меня тогда, и с тех пор ничего не изменилось. Инспектор внимательно наблюдал за мной. Я знала это, несмотря на то что ни разу не взглянула ему в глаза с тех пор, как он переступил порог моей квартиры.

– Что ж, думаю, сейчас самое время одолжить мне один из ваших комплектов защитной одежды, – заявил Робертс.

* * *

Я выдала инспектору тот же комбинезон, который надевала Симона. Ему были сильно коротки рукава и брючины, а из-за объемного выпиравшего живота он не мог застегнуть пуговицы. Когда мы оказались в кухне, Робертс с подозрением оглядел приставную лестницу.

– Я пойду первой и позову вас, когда это будет возможно в соображениях безопасности, – пояснила я, оскальзываясь в бахилах. – Когда поднимитесь, оставайтесь на лестнице и ни к чему не прикасайтесь.

Картина разорения в моем саду чуть было снова не заставила меня плакать, но я, сдерживая слезы, вылезла на крышу и расчистила пространство вокруг люка. Старший инспектор Робертс принялся медленно взбираться по лестнице – и, в конце концов, голова его вынырнула из люка.

– Теперь вижу, что вы имели в виду, – сообщил он, тяжко переводя дух и окидывая взглядом крышу. – Здесь просто бардак, верно?

– Как я и говорила, – подтвердила я.

– Какое известное вам растение было украдено?

– Karwinskia humboldtiana.

– Karwinskia humboldtiana. Как занимательно, – повторил он за мной, неправильно произнося название. Взгляд инспектора вскоре уперся в теплицу. – Почему не тронули растения внутри?

– Там только саженцы. Они еще не успели приобрести токсические свойства.

– Значит, воры знали, что делали. – Робертс склонил голову набок. – А что можете сказать насчет того аляповатого цветка с массивными красными губами?

Мне не понравилось, как он подбирает слова.

– Он не ядовит, – сообщила я, открывая дверь теплицы и вытаскивая оттуда горшок. – Однако вырабатывает психоактивные вещества. Но я держу его не с такой целью. Просто это мое любимое растение.

– По мне, выглядит оно не слишком пристойно. – Инспектор повернул голову в другую сторону. – Вижу, у вас здесь Celestron CGX–L Equatorial? – Я проследила за его взглядом – Робертс смотрел на телескоп. – Четырнадцать дюймов?

– Да.

– HD?

– Верно.

– Всегда хотел один из этой серии, но они чересчур велики для моего тесного балкона. – Робертс на мгновение замялся, а потом продолжил: – И слишком дороги для полицейского. Вы астроном-любитель?

Вопрос не требовал ответа. Зачем бы мне еще иметь телескоп с высоким разрешением?

– Метеорный дождь на прошлой неделе, должно быть, выглядел потрясающе, – добавил инспектор.

На мой взгляд, он попусту тратил время, когда ему следовало задавать мне вопросы, относящиеся к делу. Вопросы о моем саде, например. Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что Робертс ждет моей реакции.

– Я за ним не наблюдала.

Робертс сдвинул лохматые брови.

– Вы не полюбовались метеорным дождем, имея Celestron? Он же буквально простаивает впустую. – Робертс снова издал свое фирменное мычание. Кажется, прошла вечность, прежде чем он вновь заговорил. – Что ж, благодарю вас, Профессор. Я увидел достаточно.

Все, что он увидел, все, чем он заинтересовался, – телескоп. Где же вопросы по существу?

– И это все? – спросила я.

– Пока да. Мне еще предстоит заехать в несколько мест, прежде чем я вернусь в участок.

– Что за места?

– Нужные.

Разъяренная столь свойственной Робертсу обфускацией[46], я стояла, злобно сверкая глазами. Он же лишь ухмыльнулся и проговорил:

– Тогда до свидания. Я буду на связи, Юстасия.

Я фыркнула, услышав, как он произносит мое имя. Эту тактику Робертс много раз использовал во время допроса, чтобы выбить меня из колеи. Но здесь была не допросная комната. Мы были на моей территории.

– Буду ждать с нетерпением… Ричард.

Одарив меня очередной тонкогубой ухмылкой, инспектор спустился по лестнице в кухню, и, глядя, как он выпутывается из тесного комбинезона, я заметила круглую лысину у него на макушке. Когда Робертс покинул кухню, я еще долго стояла, прислушиваясь. Он слишком медлил с уходом. Вне всяких сомнений, сунул нос в ванную и в спальню и, возможно, еще раз заглянул в гостиную. Я стояла неподвижно, стараясь дышать ровно, пока не услышала звук захлопывающейся двери. Тогда я расправила брезентовый стульчик, уселась на него и поставила горшок с психотрией на колени.

Мысленно я вернулась к событиям годичной давности в университете, которые принесли мне столько неприятностей. Я до сих пор не понимала, как это могло случиться. В лаборатории я с ювелирной точностью следовала всем протоколам и содержала ее в полнейшей чистоте. Могла отчитаться за каждый черенок, каждый пузырек с образцом токсина в специальном шкафу. За каждую пробирку, каждую чашу Петри, каждую пипетку. Так что не имела ни малейшего понятия, каким образом произошло загрязнение лаборатории токсином Karwinskia, что и повторяла раз за разом в той самой допросной комнате.

Глава 12

К глазам подкатили слезы, но не из-за погибших растений: я горевала по двадцати годам, которые были потрачены на создание этой коллекции. Двадцать лет исследований, научного поиска и преодоления преград. Двадцать лет, проведенных в бесконечном ожидании посылок из уголков самых дальних стран. Вручение конвертов с наличными курьерам под сенью перголы в парке Хэмпстед Хит. Дорога домой, наполненная ожиданием и предвкушением. А потом – трепет. Ведь, открывая посылку, ты никогда не знаешь, смог ли корень или черенок пережить путешествие. Осторожно разрезаешь бечевку, разворачиваешь бумагу, раздвигаешь влажные опилки, приподнимаешь слой ваты… За все сорок четыре года я не сталкивалась ни с чем, способным по силе восторга сравниться со зрелищем зеленого побега или напитанного соками белого корешка, учитывая, на какой потенциальный вред способны эти на первый взгляд незначительные частички живой природы.

Теперь все это погибло и восстановлению не подлежало – ни в качестве частной коллекции, ни в каком ином виде. Теперь все чрезвычайно бюрократизировалось. Ужесточился пограничный контроль, введены строгие стандарты лицензирования. Должностные лица, вроде старшего инспектора Робертса, так и норовят везде сунуть свой нос. Сад был для меня всем. Уход за растениями был моим единственным предназначением. Всего остального я лишилась: Отца, любви, работы, репутации, возможности пользоваться рукой, а теперь еще и Симоны. Я потеряла все, что было для меня драгоценно. Я захныкала. Выглядело это жалко, но мне было наплевать. Я позволила слезам течь безудержным потоком, смешиваясь с носовой слизью – все равно некому было на меня смотреть.

У моих ног лежала поверженная лоза, все усики которой были вывернуты или переломаны. Это был Abrus Precatorius[47], в обиходе четочник, крабий глаз, горох-розарий. Это растение было особенно сложным в уходе, и когда, наконец, на нем появились стручки, я помню, с каким ликованием обнаружила в них вполне годные бобы. Поглядев на погибшее растение и окропив его тяжелыми каплями слез, я наклонилась, чтобы подобрать раздавленный стручок. Я встряхнула его, потом вскрыла и высыпала бобы на ладонь. Семь штук. Семь безупречных маленьких красных бобов, на каждом – яркая черная точка. Глядя на них, я зарыдала в голос. Завернув бобы в носовой платок, я спрятала сверток в карман.

Горшок с психотрией все еще стоял у меня на коленях. Я так энергично гладила его красные прицветники, что не заметила, как выдавила из них немного сока. Приподняв ладонь, принялась наблюдать за тем, как красная жидкость стекает между пальцами. Я знала, что содержится в этом соке. Знала об эффекте, который он оказывает. Но мне нужно было время. Краткий миг, чтобы отрешиться от горя, разбитого сердца и потерь. Оказаться в месте, где нет никаких эмоций. Пристально глядя на красный сок, я поднесла пальцы ко рту и тщательно их облизала. На вкус сок оказался горьким, но не был лишен приятности. По ощущениям он напоминал эффект от терновой сливы: как будто всю жидкость единомоментно выкачали изо рта. Втянув щеки, я проглотила сок и облизала губы, затем оторвала один из толстых листиков и принялась всасывать сок прямо из места надлома.

Потом я потерялась во времени. Не знаю, долго ли я просидела там, сосредоточенно посасывая оторванный листок, только постепенно до моего сознания долетело весьма характерное, словно звук вувузелы, стрекотание сороки. Птица сидела на ограде сада, менее чем в метре от меня. Она подпрыгнула, встала бочком, подняла голову и воззрилась на меня одним глазом.

– Поздоровайся.

Я замерла. Это был голос Отца, далекий и прерывающийся. Я окинула взглядом крышу, и внезапно он материализовался передо мной в нашем оксфордском саду, сидящим на том самом брезентовом стульчике, на котором сидела теперь я, в том самом костюме, который был надет на мне.

– Поздоровайся.

– Что ты… Как ты? – спросила я. – Зачем ты здесь?

Я протянула руку, и та прошла сквозь него.

– Меня позвали.

– Позвали?

– Перестань, Ясноглазка, он сам по себе. Создан для печали. Поздоровайся. Прогони печаль.

Словно под гипнозом, я подняла два пальца и прикоснулась к виску. Он улыбнулся.

– Кто тебя звал?

– А ты как думаешь? – ответил он вопросом на вопрос. Контуры его фигуры стали расплываться.

Тонким, почти детским голоском я пролепетала:

– Я? Это была я?

Но образ Отца задрожал и стал таять, и я уже едва могла его различить.

– Не могу остаться, Ясноглазка. Пора. Мне уже пора.

– Нет. Не покидай меня! Останься. Останься со мной!

Часто заморгав, я наблюдала, как призрачная фигура растворяется и исчезает. У меня до боли перехватило легкие, так что пришлось прижать обе руки к груди. Как жестоко. Как бессердечно с его стороны снова меня покинуть.

Звук вувузелы наполнил мою голову, возвращая фокус внимания обратно к сороке. Птица все так же внимательно на меня смотрела, задрав голову кверху. Я принялась смотреть на нее в ответ и спустя какое-то время тоже вскинула голову. Сорока наклонила свою по-другому. Я повторила за ней.

– Что же ты хочешь мне сказать?

Нечто важное. Жизненно важное. Быть может, ей было известно, кто выкрал Karwinskia? А может быть, она знала, где держат Симону? Я очень медленно поднялась на ноги, поставила горшок с растением на стул и шагнула навстречу сороке. Птица отпрыгнула влево. Я сделала еще шаг. Птица снова отпрыгнула. Вытянув руку, я могла бы до нее дотронуться. Я шагнула снова, и тут сорока вспорхнула и полетела над крышами.

Я, должно быть, еще долго стояла у ограды, всматриваясь в жаркое марево над крышами, пока не заметила какое-то движение в палисаднике напротив. Поглядев вниз, я увидела, что старший инспектор Робертс беседует со Сьюзен у подножия садовой лестницы. Сьюзен, жестами указывая на заднюю дверь Симоны, пожимала плечами – вероятно, давала объяснения по поводу разбитого окна. Инспектор стоял, ссутулившись и засунув руки в карманы, разглядывая дверь. Наблюдая за тем, как мужчина взбирается по ступенькам, замирает на вершине, входит в кухню и исчезает в глубине дома, я представила себе его фирменное мычание. Должно быть, он не поверил ни единому слову старушки.

Прищурившись, я тем не менее не смогла разглядеть его через распахнутую дверь. Поколебавшись мгновение, я аккуратно переступила через растительный мусор, перевернула телескоп и прижалась лицом к окуляру. Слегка расплывчатая фигура инспектора обнаружилась в гостиной, у рабочего стола. Настроив фокус, я смогла разглядеть, как он надевает пару латексных перчаток. Инспектор взял в руки одну из книг по искусству, пролистал, положил на место, а затем подошел поближе к пробковой доске, рассматривая прикрепленные к ней фото. Затем, приблизившись к окну, выходившему на главную улицу, он заглянул в него, развернулся и направился к другому. Примерно в середине задней части комнаты мужчина вдруг остановился, присел на корточки, вытащил телефон и сфотографировал половицы. Потом встал и вышел в прихожую.

Я передвинула телескоп так, чтобы фокус пришелся на окно спальни. Робертс карабкался по лестнице дольше, чем я ожидала. Оказавшись в комнате, первое, что он сделал, – уселся на кровати Симоны. Мне было отвратительно это зрелище: старший инспектор Робертс в грязной поношенной одежде на кровати, где прежде лежала Симона.

– Уйди, – простонала я, однако инспектор не сдвинулся с места.

Он вертел головой из стороны в сторону, изучая комнату. Через несколько минут он снова вытащил телефон, потыкал пальцем в экран и прижал его к уху.

– Уйди! – повторила я, на этот раз громче, тогда Робертс встал и направился в ванную.

Чтобы видеть картину целиком, я отодвинулась от окуляра. По ступенькам, ведущим к задней двери в кухню Симоны, взбиралась Сьюзен. Оказавшись внутри, она открыла холодильник, извлекла оттуда несколько предметов, воровато повернула голову в сторону гостиной и поспешила на выход. Спохватившись, я вновь прильнула к окуляру телескопа как раз вовремя, чтобы увидеть, как инспектор выходит из спальни Симоны. Сьюзен уже целую вечность спускалась по лестнице со своей добычей.

– Скорее же, – шепнула я, когда старушка, наконец, добралась до собственной квартиры, а у задней двери в тот же миг возник инспектор Робертс.

Он не стал сразу спускаться, а остановился на площадке, засунув руки в карманы и обозревая окрестные сады. С такого расстояния я могла рассмотреть его фигуру во всех подробностях. Робертс был тучен, совсем как Хичкок: неопределяемая шея, покатые плечи, объемный живот. Я навела фокус на его лицо и тут же опешила от неожиданной четкости. Мне было видно каждое пятнышко, каждую морщинку, порез на его шее, возникший во время бритья, волосы, торчащие у него из носа. Когда он поднял взгляд в сторону моего сада, мне показалось, что инспектор смотрит прямо на меня, хоть мне и было известно, что это невозможно. Я впервые заглянула в его глаза: голубая радужная оболочка, паутинка сосудов в белках, серые старческие дуги вокруг роговицы. В тот момент на лице Робертса застыло то же выражение, которое я много раз у него замечала в комнате допросов. Выражение, которое не могла прочесть. Отодвинувшись от окуляра, я выпрямилась и наблюдала, как инспектор Робертс снова достает из кармана телефон, поднимает его на вытянутой руке в направлении моего сада и делает фото.

* * *

Я изучила рассказы людей, которые, находясь под воздействием ДМТ[48], встречались с покойными родственниками. Они писали о «слиянии разумов» с предками настолько далекими, что общение на одном языке было невозможно. Их опыт не шел ни в какое сравнение с тем кратким мгновением, когда я увидела Отца у себя на крыше. Я не испытала ничего, похожего на описанные ими психоделические радужные визуальные эффекты – Отец просто постепенно растворился в тумане. Для меня действие наркотика началось незаметно и приятно. Всем телом я ощущала довольство, и мне не было никакого дела до того, что сад уничтожен, Симона похищена, а в моей жизни вновь возник старший инспектор детектив Робертс.

У себя на столе, скрупулезно выровняв каждый из предметов, я аккуратно разложила принадлежащую Симоне камисоль, написанный на листке адрес, старый телефон «Нокиа», записку из кафе и номер телефона, звонки на который уже сотню раз переадресовывали меня на голосовую почту. После этого я принялась разглаживать камисоль – от горловины до подола, снова и снова, бормоча себе под нос. Я прекрасно осознавала, что принятое мной химическое соединение изменило восприимчивость нейронных цепей в префронтальной коре, что не мешало мне ощущать крайнюю необходимость разглаживать шелковую ткань ладонью до тех пор, пока там не останется ни единой морщинки.

Внезапно запищавшая «Нокиа» сигнализировала о том, что пришло сообщение, и фокус моего внимания так же легко сместился с камисоли, как если бы я была ребенком, которому показали новую игрушку. Я попыталась прочесть сообщение, не сдвигая телефон с места, но не смогла ничего разглядеть, так что пришлось взять его и читать, держа экран на расстоянии вытянутой руки.

«Где ты? Я волнуюсь».

Я скорчила рожу.

– Я здесь, там же, где и всегда, – пробормотала я, поднося телефон поближе к глазам. Тот снова запищал, и от неожиданности я уронила его на пол. Опершись руками о бедра, я наклонилась над ним и уставилась на экран, ожидая, видимо, что должно произойти что-то еще, а затем, вытянув шею, прочла сообщение.

«Напиши мне».

– Ладно, – согласилась я, будучи в полной уверенности, что выполнение этих инструкций для меня жизненно важно, невзирая на то, что не имела ни малейшего понятия, как это сделать.

Я подобрала телефон, нажала на самую большую кнопку и зашлась восторженным хохотом, когда экран засветился. На нем оказалось множество маленьких ярлычков. Самым очевидным выбором показалась картинка с изображением конверта и подписью «сообщения». Я снова утопила пальцем большую кнопку, и изображение конверта заключилось в красный квадрат. Я нажала еще раз, и передо мной возник список сообщений, верхним из которых оказалось последнее.

«Напиши мне».

– Минуточку, – пробормотала я, изучая клавиатуру.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что на кнопках с цифрами соседствуют маленькие буковки. Справа от «2» – «abc», слева от «3» – «def», и так далее до конца алфавита. Даже будучи технологическим луддитом и находясь под действием галлюциногена, я все же не была тупицей. Весьма скоро я выяснила, каким образом двойное или тройное нажатие на клавишу с цифрой связано с выбором букв. Я смогла написать: «Qwertyyuiopasdfghjklzxcvbnm»[49].

– Остроумно, – резюмировала я, уставившись в экран. Нажав на кнопку «удалить», я стала наблюдать, как буквы исчезают одна за другой, а потом начала работу заново.

«Симона не может ответить. Могу я принять сообщение?»

Прошло несколько секунд. Я ожидала, что произойдет, но когда не произошло ничего, снова нажала большую кнопку. Телефон завибрировал, и мое сообщение переместилось на вершину списка.

Я глядела на экран в ожидании ответа, пока не забыла, зачем это делаю. Потом взяла в руки листок с адресом: 32 Грейндж-Роуд, 16. Что она с этим делала? Она же не собиралась отправиться туда? Мобильный телефон запищал, и я схватила его в руки.

«Кто это?»

Я без промедления набрала ответ: «Профессор».

Затем стала ждать. И ждать. А потом внезапно ощутила зверский голод. Оставив телефон на столе, я отправилась в кухню и сразу же заметила, что люк все еще распахнут. Если сквозь него ветром занесло хоть какой-то растительный материал, то кухня заражена. Я уже аккуратно подобрала все рассыпанные по полу ягоды Karwinskia и поместила их в герметичный флакон, однако любой незначительный фрагмент растения мог причинить непоправимый вред. Уже схватившись руками за лестницу, я неудачно поставила ногу на нижнюю ступень и упала с таким грохотом, что задрожали оконные стекла.

– Черт побери! – воскликнула я, растирая ушибленное лицо, которым ударилась о край ступеньки.

Вскочив на ноги, я чересчур активно принялась прилаживать лестницу обратно, так что вершина ее соскользнула вниз и врезалась в духовку. Я предприняла еще пару попыток закрыть люк, и когда последняя из них наконец увенчалась успехом, оказалась без сил. Я уныло окинула взглядом кухню, не в силах собраться, чтобы приготовить себе поесть. Затем в голову пришло решение проблемы, совершенно не свойственное моему характеру. Прихватив кошелек, я вышла из дома с намерением поужинать в одиночестве в одном из ресторанчиков на главной улице.

Хорошо, что в тот момент рядом не оказалось никого, чтобы за мной понаблюдать. Мне казалось, что, едва касаясь ногами земли, я плавно спускаюсь, словно по воздуху, однако на деле это был местами неконтролируемый полет через четыре этажа, приправленный несколькими столкновениями со стеной. Хорошо, что никто не заметил, в каком замешательстве я оказалась, выбравшись наконец на улицу и увидев, что там уже темно. Я ведь была уверена, что с тех пор, как я наблюдала за старшим инспектором Робертсом, стоявшим у задней двери квартиры Симоны, прошло всего несколько минут и что к тому же дело было утром.

– Все чудесатее и чудесатее, – пробормотала я и, напевая себе под нос, свернула на главную улицу.

Глава 13

Настойчивая трель звонка привела меня в замешательство. Я по привычке проснулась на рассвете, однако цифровые часы на тумбочке показывали десять утра. Никогда в жизни я не спала до десяти утра. Снова раздался звонок, долгий и громкий, и мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что звонят в мою дверь. Резко сев в кровати, так что даже закружилась голова, я прижала руки к лицу и тут же вздрогнула от неожиданной боли. Осторожно ощупав левый глаз, я с удивлением поняла, что он распух. Поднявшись, я на нетвердых ногах направилась в ванную. Отразившийся в зеркале глаз заплыл так, что от него осталась лишь щелочка, а кожа вокруг стала багрово-коричневой. Аккуратно потрогав травмированную область, я сделала попытку вспомнить, как это могло случиться. В дверь снова позвонили.

– Ладно, ладно, иду, – пробормотала я, бредя к домофону. – Слушаю.

– Профессор?

При первых звуках голоса инспектора Робертса мой желудок сделал сальто.

– Вы нашли Симону?

– Пока нет.

Сердце у меня упало.

– Почему нет?

Прежде чем инспектор ответил, на несколько секунд воцарилась тишина.

– Потому что подобные задачи требуют времени. Мне необходимо с вами поговорить. Могу я войти?

– Нет. Это неудобно.

В трубке раздался вздох.

– Этот вопрос касается полицейского расследования. Мне нужно войти.

– Не прямо сейчас.

– Профессор Ро…

Повесив трубку, я вернулась к зеркалу и продолжила оцепенело разглядывать собственное лицо. Воспоминания о прошедшей ночи носили обрывочный характер. Мне скорее удавалось вспомнить свои ощущения, нежели действия. Довольство, уверенность, целеустремленность. Я только никак не могла понять, откуда у меня взялся синяк. Прикрыв веки, я попыталась сконцентрироваться на последовательности событий. Я вспомнила, что, сидя на крыше, наблюдала за Робертсом, пока тот не ушел из квартиры Симоны. С того момента четкость воспоминаний терялась.

Раздался стук в дверь. Я разозлилась. Должно быть, кто-то из соседей впустил его в здание.

– Профессор Роуз? Откройте дверь.

Привычно отвернув краники в неглубокой ванне, я отправилась в кухню варить кашу.

Снова раздался стук, на этот раз громче.

– Я же сказала, не сейчас! – прокричала я. – Я занята! Возвращайтесь через час!

– Это вам не опрос общественного мнения.

Я отмерила чашку овсяных хлопьев, две чашки воды и поставила кастрюльку на плиту. Робертс снова принялся стучать.

– Откройте дверь, или один из моих офицеров сделает это за вас.

Я прошла в ванную и закрыла краны.

– Я вас честно предупредил.

Распахнув дверь, я обнаружила, что старший инспектор Робертс стоит на лестничной площадке в полном одиночестве. Заметив мою мужскую пижаму и неприбранные волосы, он буквально вытаращил глаза, а добравшись взглядом до моего лица, в недоумении вздернул лохматые брови.

– Что случилось с вашим глазом?

– Пытаюсь вспомнить.

– А с рукой?

Я спрятала ее за спину.

– Это старая травма.

– Старая? Вчера я ничего подобного не замечал.

– На мне были перчатки. Это надолго?

– Мне нужно, чтобы вы поехали со мной в участок.

– Речь пойдет о моем саде или о Симоне?

– Прошу вас, одевайтесь.

Сама мысль о возвращении в этот участок наполняла меня ужасом. Я беспомощно огляделась в поисках причины никуда не ехать.

– Я буду рада выполнить вашу просьбу, старший инспектор, но сначала должна принять ванну и позавтракать. Мой привычный распорядок этим утром уже был нарушен, и если сейчас не предпринять должных мер… – Я замешкалась, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы достоверно описать грядущий в таком случае крах. – Тогда я весь день не смогу ни на чем сконцентрироваться.

Робертс провел рукой по лицу.

– Мы сможем по дороге купить вам что-нибудь поесть.

– Но я не ем ничего, что приготовлено не моими руками.

За этим последовало молчаливое противостояние. Робертс уставился на меня, а я – на стену у него за головой. Потом он внезапно сказал:

– Ладно. Но не могли бы вы для начала сделать мне одолжение? Будьте добры выглянуть в окно гостиной.

Окинув взглядом комнату, я направилась к окну. Внизу, на тротуаре возле здания, стоял детектив-сержант Ханна и что-то передавал по рации. За его спиной в ближайшем кармане был припаркован фургон криминалистической службы. Задние двери были распахнуты, а рядом стояли двое людей в костюмах химзащиты и масках.

– Что происходит? – спросила я.

– Сегодня утром в Лондонский Королевский госпиталь был доставлен мужчина с симптомами отравления. Медицинский персонал немедленно связался с нами, и пациент был помещен в карантин.

– Что за яд?

– Мы ждем ответа из лаборатории, но судебным экспертам требуется взять пробы с вашей крыши, на случай если выявится совпадение с токсином того растения, о пропаже которого вы заявили вчера. Поэтому, если бы вы могли «предпринять должные меры» для восстановления вашего распорядка как можно скорее, я был бы вам весьма признателен.

Я резко развернулась.

– Почему вы сразу не сказали мне об отравлении?

Робертс вскинул было руки ладонями кверху, но тут же уронил их.

– Потому что, Профессор, откровенно говоря, мой опыт подсказывает, что с вами нужно обращаться до определенной степени… бережно.

– О чем таком вы толкуете, бога ради?

– Ну, вы можете быть… как бы лучше сформулировать… непредсказуемой в состоянии расстройства.

– Бога ради, инспектор! Я же не инвалид! – вскричала я. – Совершенно очевидно, что дело срочное! Вам следовало сразу мне сказать. Ждите внизу, я оденусь и спущусь.

Я поспешила к себе в спальню, стащила пижаму и бросила на кровать. «Если окажется, что яд получен от одного из моих растений, значит, худший страх стал явью», – пронеслось у меня в голове. Я предупреждала, что такое может случиться, но Робертса интересовал один лишь телескоп.

Я надела вчерашнюю сорочку и костюм и поспешила в ванную, чтобы привести в порядок волосы. С лестницы доносились приближающиеся голоса криминалистов, так что, едва проведя расческой по волосам, я кинулась к входной двери. Но только собралась переступить порог, как взгляд привлекли разложенные на рабочем столе вещи Симоны. Криминалистам оставалось миновать один лестничный пролет. Кинув в их сторону взгляд, я метнулась к столу, схватила телефон «Нокиа» и быстро затолкала к себе в карман.

* * *

Старший инспектор Робертс свернул с главной улицы и припарковал машину возле полицейского участка – внушительного здания из желтого кирпича. Открыв пассажирскую дверь, я подняла взгляд. На фасаде было множество высоких, узких окон, каждое из которых переплет делил на восемнадцать стеклянных квадратов, совсем как зарешеченные двери камер. С тех пор как я побывала здесь в последний раз, я старалась избегать этого места, чтобы не будить воспоминания о том травматичном эпизоде. Внезапно нахлынувшие ужасные воспоминания заставили меня вздрогнуть. Я нервно поправила очки на переносице. Мои волосы лежали неаккуратно из-за спешки, в которой пришлось покидать квартиру, подмышки зудели, несвежая сорочка доставляла дискомфорт, я была голодна, а все это вкупе грозило подъемом уровня моей тревожности до неуправляемого состояния. Сделав глубокий вдох, я выбралась из машины и, дождавшись инспектора Робертса, последовала за ним.

– Я не перешагну порог той допросной комнаты, хочу сразу вас предупредить. Я здесь для того, чтобы оказать вам посильную помощь, а не для допроса.

Робертс остановился на середине лестницы, ведущей к арочному входу, и поглядел вниз, на меня.

– Можем поговорить в моем кабинете.

Уже на пороге кабинета я ощутила невыносимую вонь мокрой псины. Я оглядела кабинет в поисках собаки, развалившейся на лежанке, но не обнаружила даже самой лежанки.

– Садитесь, – сказал Робертс.

Мои ноздри раздулись при виде древнего заляпанного офисного стула, но я нехотя подошла к нему и примостилась на самом краю.

– Итак, – заговорил Робертс, растягивая слова, – сутки спустя после того, как ваша коллекция ядовитых растений подверглась разорению, в госпитале оказывается человек с симптомами отравления.

Я поджала губы.

– Разумеется, это может быть совпадением, – продолжал Робертс. – Он мог случайно употребить крысиный яд или что-то вроде этого.

– Какие симптомы?

– Он обездвижен.

– Аксональная дегенерация двигательных нервов? Вялый тетрапарез? – уточнила я.

Надев очки для чтения, Робертс открыл лежавшую на столе папку, пробежал глазами первую страницу, а затем перевел взгляд на меня.

– Не уверен, как следует отнестись к тому, с какой точностью вы перечислили симптомы жертвы – впечатлиться или насторожиться.

– Я – профессор ботанической токсикологии. Знать такие вещи – моя работа. Он на искусственной вентиляции?

– Верно.

– Значит, опросить его у вас не получилось. – Задумавшись, я замолчала. – Такие симптомы могут проявляться при отравлении целым рядом токсинов.

– Однако с учетом того, что вчера из вашего сада был украден экземпляр Karwinskia humboldtiana…

– Существует вероятность того, что это была попытка убийства, – закончила я за него.

Робертс захлопнул папку и отложил ее в сторону.

– Безусловно.

– Как долго жертва страдает от названных симптомов?

– Его жена сказала, что он не ходил на работу всю неделю, хотя она не верила в то, что муж болен. Однако будем честны – жены редко верят, что мужья плохо себя чувствуют.

Робертс улыбнулся мне тонкогубой улыбкой, но я проигнорировала это проявление как несущественное.

– Так вы хотите, чтобы я проанализировала образцы из своего сада, а затем сопоставила их с результатами анализа крови жертвы? – спросила я. – Лаборатория находится здесь или в другом здании?

– Для этого у нас есть специалисты, – подняв ладонь, сказал Робертс.

– Но я могу ускорить всю процедуру, – заявила я в ответ, выудив из-за ворота сорочки кожаный мешочек и извлекая оттуда нужный пузырек. – Нам не придется ждать, пока ваша команда соберет образцы. У меня с собой несколько ягод Karwinskia.

Зрачки Робертса расширились.

– Вы носите их с собой повсюду?

– Ну, разумеется, я не делаю этого на постоянной основе. Эти ягоды после взлома были рассыпаны по моим крыше и кухне. Мне необходимо было их собрать и сохранить.

– И вы решили повесить их на шею?

Я опустила взгляд на пузырек.

– Понимаю, что это может показаться странным.

– Не странным, Профессор.

Шумно выдохнув, Робертс достал из ящика стола пакет для вещдоков, встряхнув, открыл его, а затем протянул мне.

– Зачем я здесь? – спросила я, опуская пузырек в пакет.

– Мне кажется, вы и так знаете ответ.

Я наскоро окинула его вопросительным взглядом, и тут до меня дошло. Робертсу вовсе не требовалась моя помощь. Он привез меня сюда, чтобы вытащить из квартиры, чтобы команда криминалистов могла беспрепятственно заняться поиском улик. Коснувшись кармана, я нащупала внутри телефон «Нокиа».

– Боже правый, – простонала я, поднимаясь на ноги. – Снова этот кошмар. Вы решили, что я здесь замешана.

– Успокойтесь. Мне всего лишь нужно знать, где вы были вчера между девятью и одиннадцатью часами вечера.

– Этого не может быть.

– Уж поверьте мне, я бы тоже предпочел, чтобы этого не было. Садитесь.

Подойдя к двери, я ее распахнула.

– Если желаете со мной поговорить, вам придется поехать ко мне домой. Моя нога больше не переступит этого порога, если только вы меня не арестуете.

Робертс встал и, перенеся вес тела на руки, оперся о столешницу.

– Профессор Роуз, вам прекрасно известно, что я могу задержать вас на двадцать четыре часа без предъявления обвинений, а затем, при необходимости, продлить этот срок, но я не собираюсь этого делать. Все, что мне нужно, – получить ответ на свой вопрос. Таким образом я смогу исключить вас из круга подозреваемых.

– Исключить меня?

– Да, поэтому, прошу вас, садитесь. Я повторю вопрос. Где вы были вчера между девятью и одиннадцатью часами вечера?

Оставшись стоять на месте, я пригладила волосы.

– Очевидно, спала у себя в кровати.

– Почему «очевидно»?

– Потому что мне свойственно рано ложиться и рано вставать. Я с самого детства такая.

– Вы заявили, что сегодня утром ваш привычный распорядок был нарушен. Не будете ли так любезны пояснить, что же произошло?

– Я проснулась непривычно поздно.

– Почему?

– Не имею понятия.

– Откуда у вас синяк?

– Не помню.

– Когда я ушел от вас вчера, его еще не было, так что вы получили его во второй половине дня, вечером или же ночью.

– Я же говорю, не помню, как это случилось. Я была не в себе. Вчерашний день сильно меня расстроил.

Я сознавала, что неразумно будет признаться Робертсу в том, что я находилась под действием диметилтриптамина, и по этой причине не стоит слишком полагаться на мои воспоминания.

– Быть может, вы вышли прогуляться? – предположил инспектор.

– Это звучит не как вопрос для подтверждения моего алиби. Похоже на ваши собственные измышления. Вы правда считаете, что я могла бы среди ночи отправиться травить совершенного незнакомца?

Робертс опустился в кресло и, сложив руки, водрузил их поверх выпирающего живота.

– В этом-то и дело, Профессор. Это не незнакомец. Вы знаете его. И ваша давняя подруга Мэри Спайсер тоже.

Глава 14

Старший инспектор Робертс держал меня в участке до тех пор, пока не получил сигнал от команды криминалистов о том, что их работа у меня дома окончена. Я отказалась от его предложения подвезти меня, предпочитая поскорее с этим покончить, нежели продлевать неприятные ощущения, будучи запертой в одной машине с ним. Если бы я только знала, что Робертс убрал меня с дороги криминалистов, чтобы те могли прочесать мое жилище в поисках улик, я бы уж точно настояла на своем и потребовала предъявить ордер на обыск. Что ж, не стоило забывать о его любви к подковерным интригам.

Полагая, что обладаю интеллектом выше среднего, я, тем не менее, давно приняла тот факт, что судьба столкнула меня именно со старшим инспектором Робертсом. По той простой причине, что тот мыслил ненаучными категориями. Его умозаключения, по его же собственным словам, строились на предчувствиях и интуиции – то есть концептах, которые я не в состоянии даже попытаться постичь.

Тогда, в допросной комнате, я не могла проследить направление его мысли, не понимала, к чему Робертс меня подводит, не могла распознать его психологические трюки или обойти коварно расставленные им ловушки – в общем, беспомощно следовала написанному Робертсом запутанному сценарию, в котором все стрелки всегда указывали на меня. Теперь он снова все это проделывал. Почему он отказался сообщить мне имя жертвы отравления? Зачем было говорить, что этот человек мне знаком, продолжая при этом скрывать его личность? И зачем было упоминать Мэри Спайсер? При чем тут может быть она?

Для меня услышать ее имя спустя столько лет было потрясением. В особенности из уст офицера полиции. Я вспомнила об альбоме с фотографиями, который хранился дома в ящике моего стола. От постоянного перелистывания он стал выглядеть весьма потрепанным.

Даже не видя его перед собой, я могла представить себе каждую страницу. На фото были дюны, пляжи, морские пейзажи. Деревянная хижина, окруженная зарослями песчаного тростника. Два лежащих на песке велосипеда, корзинка для пикника. Крупные планы морского чертополоха, морской капусты. Морской бриз, мачок желтый, валериана. А за ними – первое фото Мэри Спайсер, приглашенного аспиранта-исследователя из Эдинбургского университета. Фотографии сидящей на песке Мэри, которая улыбается в камеру. Еще одна, на которой Мэри запечатлена рядом со своим велосипедом – она ест мороженое на фоне затейливой деревенской лавки. Мэри разглядывает витраж в деревенской церкви. На последней странице – фото, сделанное случайным прохожим. На нем мы обе стоим на песке: она в бледно-желтом платье, я – в небесно-голубом. Ветер в волосах, солнце на коже, мы прекрасны в своей юности.

Отец никогда не брал выходных. Считал их легкомысленной тратой времени. Как следствие, того же мнения придерживалась и я. Так или иначе, те короткие выходные у моря в компании Мэри оказались лучшими в моей жизни. А также единственными.

Дошагав до Гордон Хаус-Роуд, я продолжила подъем в горку вместо того, чтобы свернуть в сторону дома, вскоре оказавшись возле теннисных кортов на территории Хэмпстед Хит. Очень скоро я вспомнила, почему никогда не забредала в эту сторону. Здесь было слишком людно и шумно – ничего общего с тихими уединенными тропами, по которым я бродила много лет. Здесь же отовсюду неслись детские крики, собачий лай и возмутительно громкая музыка, которую включали компании молодых людей. Очевидно, на беговой дорожке проводился финал каких-то неформальных атлетических соревнований. Я в испуге подскочила, когда прозвучал выстрел стартового пистолета. А когда толпа принялась скандировать приветствия бегунам, вынуждена была заткнуть уши и быстро сменить направление.

Среди угодий Хит были и более спокойные места. Чтобы добраться до них, нужно было всего лишь немного пройтись. Ускорив шаг, я протиснулась сквозь длинную очередь, которая змеиным хвостом тянулась к вагончику с мороженым, затем обошла стороной зону пикников и футбольные поля, оккупировавшие плоскую площадку у подножия холма Кайт Хилл, и, наконец, ступила на тропу, которая вела на его вершину.

Маленькая девочка бежала по тропинке мне навстречу. Она размахивала одной рукой в воздухе, и от этого только ускорялась. Девчонка неслась сломя голову. Падение неизбежно. Это было очевидно всем, кроме ее родителей, которые, ни на что не обращая внимания, неспешно шагали позади. Как и следовало ожидать, девочка споткнулась, с грохотом полетела на землю и еще около метра проехала по залитой гудроном тропе, прежде чем окончательно затормозить прямо у моих ног. Спустя несколько мгновений оцепенелой тишины, девчонка открыла рот и испустила такой пронзительный вопль, что ее родители немедленно пришли в себя. Отец поднял ее на руки, прижал к себе и принялся на все лады твердить, что она храбрая девочка, в то время как мать безрезультатно дула на содранные колени дочки. Пока я наблюдала за этой странной сценой, в голове у меня пронеслась мысль, что мой отец отреагировал бы на подобную ситуацию совсем иным образом, окажись я в детстве на месте этой девчонки.

Затем, морщась от феноменально громкого звука, который исходил из ее маленького тельца, я обошла семейство стороной и продолжила подниматься. По дороге мне не давали покоя два вопроса. Первый: почему отец взял дочь и прижал к себе, тогда как наиболее действенным способом прекратить издаваемый ею невыносимый звук было обработать раны? Второй: почему он твердил дочери, что та очень храбрая, хотя было очевидно, что это совсем не так?

* * *

На вершине холма было тише. Я села на скамейку и окинула долгим взглядом лондонскую панораму, отыскивая силуэты знаковых строений, которые в такой перспективе казались стоящими очень близко друг к другу. Воздух здесь был чище, чем загазованная городская атмосфера, но все же вдохнуть полной грудью не получалось. Порыв жаркого ветра взлохматил мои волосы. Откинув назад челку, я промокнула лоб носовым платком. Вершина холма была со всех сторон открыта солнцу, и зной здесь стоял прямо-таки едкий, что лично для меня усугубляло отсутствие утренних водных процедур. Наскоро оглядевшись по сторонам, я убедилась, что никто не смотрит, и быстро сняла пиджак.

У меня за спиной любители воздушных змеев были погружены в медитативный ритуал: натягивали, отпускали и снова натягивали тросы. Воодушевившись их практически осязаемым спокойствием, я наполнила легкие и выдохнула воздух долгой, медленной струей, стараясь очистить разум, чтобы проанализировать разговор со старшим инспектором Робертсом. Поначалу тот пренебрег моим предположением о том, что между похищением Симоны и отравлением существует связь. Однако затем умышленно принялся сбивать меня с толку, манипулируя этим предположением. Такой тактики он придерживался и раньше. Когда я поинтересовалась, какого прогресса инспектор достиг в поисках Симоны, тот выразил сомнение в самом ее существовании. Якобы все проверенные данные, которые ему удалось получить, сводились к тому, что Симона отсутствовала в списках избирателей, не платила муниципальный налог, не имела водительских прав, а по ее адресу не был зарегистрирован ни один договор на оказание услуг мобильной связи. Также Робертс сообщил мне, что в университете Саутсайд Артс не было ни одной студентки с именем Симона на курсе по истории искусств.

Когда я ответила инспектору, что в таком случае и Сьюзен, и владельцу кафе являлся тот же призрак Симоны, что и мне, он нахмурился и сходу начал разыгрывать следующий гамбит: якобы женщина, называвшая себя Симоной, на самом деле не была похищена, а села в тот автомобиль по доброй воле, и увез ее друг. Это предположение я категорически отвергла. Я знала, что именно видела. Однако вполне вероятно, что в одном Робертс был прав. Возможно, Симона и не была той, кем представлялась. Быть может, она не была бразильской студенткой с курса истории искусств. Быть может, все это ложь от начала и до конца.

Что-то ударилось о ногу, пустив под откос локомотив моей мысли. Опустив взгляд, я увидела, как футбольный мяч, откатившись на пару дюймов, замирает у моей туфли. Маленький мальчик, который гнался вслед за ним, в нескольких футах от меня внезапно застыл как вкопанный. Засунув руки в карманы, он молча переводил взгляд с меня на мяч. Я, в свою очередь, тоже переводила взгляд с мальчишки на мяч и обратно на мальчишку, недоумевая, почему тот не подойдет, чтобы забрать его. Только когда глаза ребенка наполнились слезами, до меня дошло. Он был напуган. Я постаралась взглянуть на себя его глазами. Женщина с всклокоченными волосами в мужской одежде и единственной черной кожаной перчатке. На мешковатой серой сорочке расплылись под мышками влажные пятна, а над разбитым и распухшим глазом косо взгромоздились очки. Малышу я должна была показаться страшилищем. С усилием приподняв уголки рта, я пнула мячик в его сторону и воскликнула: «Вот это храбрец!», после чего мальчишка схватил мяч и убежал.

Однако я теряла время даром. Мне не следовало разгуливать по паркам, играя с детьми. Мне следовало заниматься поисками Симоны. Я уверенно встала, перекинула пиджак через согнутую руку и зашагала по направлению к дому Сьюзен. Если кто и располагал информацией о Симоне, пусть даже на первый взгляд она показалась бы несущественной, то это была именно она.

* * *

По дороге я зашла в цветочный магазин на углу, сама не зная зачем. Прежде я никогда не покупала подарков, но справедливости ради нужно заметить, что прежде я никогда и не появлялась ни у кого на пороге без предупреждения. Расплачиваясь за цветы, под ногами я внезапно заметила чек, подняла его и окинула беглым взглядом. Это был счет за ужин, датированный прошедшим днем. Поначалу у меня мелькнула мысль, что это мой собственный чек вывалился из кошелька. Но этого просто не могло быть, потому что счет включал в себя два больших бокала мерло, которое я никогда не стала бы пить, потому что не употребляю алкогольные напитки. Можно было снова бросить его под ноги, но так как я терпеть не могу мусорить, я аккуратно свернула чек и спрятала в карман.

Открыв дверь, Сьюзен несколько раз сосредоточенно моргнула, переваривая мое появление, а потом, приложив палец к губам, поманила меня за собой. Войдя в кухню, она указала на потолок и шепнула:

– Слушай.

Положив букет на стол, я слегка наклонила голову и прислушалась. Вот оно. Осторожные шаги по половицам. Мое сердце подпрыгнуло.

– Это она?

– Нет, ее друг. Появился незадолго до твоего прихода. Открыл своим ключом. Только что спустился.

Кто же это был – Морозник, Себастиан или Джонатан? Точно не Кастор. Он Симоне не друг.

– Опишите его.

– Сломлен, подавлен, ненавидит весь мир.

– Я имею в виду его внешность.

– Понятия не имею. Я никогда их не видела. Только слышала.

Слышимость была такой четкой, словно нас разделяли лишь половицы. Я задумалась, не может ли он различить наши перешептывания. Складывалось впечатление, что визитер искал что-то на рабочем столе Симоны. Заскрипел стул, раздался грохот, а потом что-то упало на пол. Зашуршали книжные страницы и листы бумаги, а шаги, пересекая потолок, направились в сторону Симониной кухни. Там стали открываться и закрываться ящики и шкафчики, а потом раздались звон и хруст – вероятно, визитер раздавил ногой осколки разбитого стекла.

Затем зазвучал голос, и мне стало ясно как день, что наверху орудовал Себастиан.

– Его здесь нет. Был взлом, повсюду стекло. Да, я знаю, как выглядит «Нокиа», дорогая. Его здесь нет. Да, я уверен. Нет. Я ухожу. Хорошо, увидимся позже.

Снова проведя рукой по карману, я нащупала внутри мобильный телефон, и воспоминание о вчерашнем обмене сообщениями с незнакомцем внезапно вспыхнуло в сознании.

Раздался грохот, такой сильный, что затрясся весь дом, и я со всех ног бросилась к входной двери Сьюзен – как раз вовремя, чтобы разглядеть, как удаляются ноги Себастиана. К тому времени, как я выбралась наружу, он уже собирался сворачивать за угол. Я могла бы его окликнуть, но вместо этого осталась стоять на дороге, наблюдая за тем, как ветер треплет его длинные светлые волосы, а сам худощавый молодой человек размашистой походкой исчезает за углом.

– Иди за ним. – Сьюзен стояла у меня за спиной, тяжело дыша от напряжения. – Выясни, с кем он разговаривал.

– Слишком поздно.

– Не слишком, если ты поторопишься. Дай-ка сюда. – Она выхватила пиджак из моих рук и слегка меня подтолкнула. – Скорее, а не то отстанешь.

Бежать было слишком жарко. Пот струился у меня по спине, скапливаясь на уровне талии, над брючным ремнем, еще с тех пор, как я решила взобраться на холм Кайт Хилл. Тем не менее я решительно потрусила вслед за ним, ни разу не остановившись до самого конца главной улицы. Обливаясь потом, с багровым лицом я принялась озираться по сторонам, гадая, куда мог свернуть Себастиан. Наконец я заметила его развевающиеся светлые волосы впереди, у подножия холма. Затем снова потеряла его из виду среди толпы туристов у Кэмден Локк Маркет, но остановилась лишь у перекрестка. Там я принялась вертеться из стороны в сторону, как на шарнирах, сканируя участки дороги позади себя, впереди и по обеим сторонам сразу, высматривая блондинистую гриву Себастиана над головами других пешеходов. Меня ничуть не обеспокоило выражение брезгливости, застывшее на лицах, огибающих меня по широкой дуге прохожих.

Внезапно Себастиан вынырнул из двери магазина прямо передо мной. Открутив крышку бутылки красного вина, он прильнул к горлышку и сделал большой глоток. Едва не поперхнувшись, я уставилась на него. Вблизи оказалось, что его бледная фарфоровая кожа выглядит тонкой и полупрозрачной. Длинные светлые волосы мягко обрамляли лицо, а веки имели детский голубоватый оттенок. Мне непросто далось такое определение, но внешность у него была ангельская. Себастиан оторвался от горлышка, чтобы перевести дыхание, уставился невидящим взглядом прямо на меня, а потом снова прижал бутылку к губам. Ополовинив ее, вытер рот рукой и зашагал через дорогу на станцию подземки.

– Простите! – окликнула я его, спеша следом, но Себастиан уже входил в вестибюль.

Я помедлила. Прожив десятки лет в Лондоне, я всегда испытывала патологический страх перед метро. Не собственно перед поездами, а перед самой подземкой и ее кошмарной метафорической связью со смертью. Я бы предпочла потратить несколько часов, пересаживаясь с автобуса на автобус, чем ступить на эскалатор, спускающийся в эти темные и бездонные пропасти ада. Себастиан уже миновал турникеты, и раз уж я собиралась его догонять, пора было пошевелить ногами. Молодой человек встал на ступень эскалатора и начал спускаться, плавно пропадая из вида. Нужно было пошевеливаться. Глубоко вздохнув, я сделала шаг, потом еще один, а следом – еще несколько, прежде чем оказалась возле турникетов. Люди вокруг доставали транспортные карточки, прикладывали к валидаторам и проходили. Похлопав себя по бокам, я застонала. Я не смогла бы продолжить преследование, даже если бы захотела, потому что карточка осталась у меня в кошельке, а кошелек лежал в кармане пиджака. Себастиан был уже на полпути вниз. Даже если бы я закричала, вокруг было слишком шумно и людно, чтобы тот мог меня услышать.

Внезапно крупный мужчина буквально вытолкнул меня через турникет, просунув руку с карточкой у меня из-за спины. Даже не поняв, что произошло, он протиснулся мимо меня к эскалаторам. Тут людской поток хлынул вслед за ним в образовавшуюся брешь, и эта волна подхватила меня.

– Нет, нет, – бормотала я, пока меня несло потоком. – Нет, нет, нет!

Но меня никто не слышал. Мало кто вообще меня заметил. В последнюю секунду я рывком высвободилась, отшатнулась в сторону и оперлась рукой о стену, чтобы перевести дух. Мне не по силам было столкнуться со всеми своими фобиями разом, невыносимо.

Без всякого предупреждения внезапно грянул оглушительный рев, сопровождаемый порывом выталкиваемого из туннеля ветра, который мгновенно пронесся вверх по эскалаторам. Широко раскрыв глаза от удивления, я наблюдала за тем, как вихрь закручивается вокруг меня, надувая мою сорочку и поднимая дыбом волосы на голове. Преисполнившись трепета, я метнула взгляд к платформе, ожидая увидеть там дым, пламя или даже что похуже, однако внизу никого не было, за исключением Себастиана, который стоял в одиночестве, потягивая вино из бутылки. Я совершенно не ожидала его увидеть. Пройдя немного вперед, я оказалась у самого края эскалатора, где плоская лента обрывается и уходит вниз, формируя ступеньки с неровными зубчатыми краями, и почувствовала дурноту. Я знала, что стоит мне только положить руку на поручень, эскалатор потащит меня вниз, невзирая на то, готова я к этому или нет.

Пассажиры только что прибывшего поезда потянулись в вестибюль. Если я собиралась как-то привлечь его внимание, это нужно было сделать немедленно.

– Себастиан! – позвала я его. Вышло больше похоже на детский голосок. – Себастиан!

Но из динамиков грянуло объявление. Себастиан, бросив взгляд в сторону поезда, откинул голову, чтобы допить остатки вина, поставил пустую бутылку на пол и устремился по ступеням вниз, к платформе. Слишком поздно. Я опоздала. Снова раздался оглушительный гул, и, возвещая о прибытии очередного поезда, взметнулся вихрь. Раскинув руки, я качнулась назад, словно отравленная смрадным дыханием Цербера. И тогда вновь произошло нечто экстраординарное. Очередная волна пассажиров захлестнула меня, подняла, протащила вниз по эскалатору и внесла прямо в раскрытые двери вагона. А я, в изумлении разинув рот, позволила этому потоку меня нести.

Глава 15

Под землей оказалось не так страшно, как я себе представляла. Если абстрагироваться от самой мысли о пребывании под землей, можно оказаться где угодно. Уж по крайней мере, в другом месте. Как раз этим и занимались прочие пассажиры, прячась за экранами телефонов или затыкая уши наушниками. Сидя или стоя в проходе, все они не отрывали глаз от смартфонов. Все, кроме одного. Себастиан занял последнее кресло в ряду, привалившись головой к плексигласовой перегородке. Он сидел с закрытыми глазами, сложив руки на груди. Протиснувшись вперед, я оказалась по другую сторону прозрачного стекла и уставилась на Себастиана сверху вниз.

Если раньше у меня мелькнула мысль о том, что парень обладал ангельской внешностью, то теперь, когда у меня появилось время, чтобы лучше его разглядеть, я увидела, насколько болезненно он выглядел. Каким тщедушным было его тело под одеждой, какой истонченной и бледной казалась его кожа. Мне стало любопытно, что же такого с ним могло произойти, что он стал так выглядеть? Поезд прибыл на станцию, и в тот же миг телефон Себастиана запищал – пришло сообщение. Когда он вынул телефон из кармана, я с легкостью прочла текст.

«Возвращайся немедленно. Нужна твоя помощь. Она не оставляет попыток сбежать».

Себастиан не стал набирать ответ, просто сунув телефон обратно в карман. Он снова привалился к перегородке и закрыл глаза.

Кто не оставлял попыток сбежать? Симона? Не мог ли человек, отправивший это сообщение, оказаться ее похитителем? Это было допущение, соломинка, за которую хотелось ухватиться. Речь в сообщении могла идти о ком угодно, хоть о животном, но я хотела знать наверняка. Я жаждала знать, поскольку отчаянно желала отыскать Симону, а в тот момент Себастиан был единственной ведущей к ней ниточкой. Моим первоначальным намерением было поинтересоваться у него, с кем он разговаривал, пока был у Симоны дома, но намерение это изменилось. Я решила следовать за ним, чтобы выяснить, кому же понадобилась его помощь.

Себастиан сошел на Тотнем Корт-Роуд и свернул на Сохо-Сквер, однако, вместо того чтобы, как я предполагала, отправиться к себе в квартирку над джаз-клубом, он зашел в паб. Я остановилась в нерешительности. До того, как все это началось, моя нога не ступала за порог ни одного паба. Я ненавидела пабы. Ненавидела их тошнотворно-сладкий запах, липкие столы и вечный полумрак. Двадцать лет назад, когда Мэри уговорила меня составить ей компанию после работы, а я нехотя согласилась, пабы были еще хуже. Тогда там стоял затхлый табачный дух, который пристал к моей коже так, что его было не вытравить еще несколько дней. Она рассмеялась, когда я пожаловалась на это. Я так и не поняла почему.

Паб был переполнен, учитывая, что стоял будний день. Меня это не на шутку встревожило. С другой стороны, этот факт мог сыграть мне на руку. Я встала позади группы людей возле барной стойки и принялась оглядываться. Себастиан нашелся за стойкой чуть поодаль. Он как раз вливал в себя нечто, похожее на шот водки. Затем один за другим опрокинул еще три шота, красовавшиеся перед ним. Бросив взгляд на экран смартфона, молодой человек показал бармену два пальца. Два шота спустя он засунул руки в карманы и покинул паб.

Себастиан нетвердой походкой пересек Сохо-Сквер, не выглядя при этом откровенно пьяным – как будто был слегка навеселе. В самом начале Фрит-Стрит он внезапно прислонился лбом к окну художественной галереи и замер. Я тоже остановилась, подобравшись к нему настолько близко, насколько осмелилась. На мгновение мне показалось, что его сейчас стошнит. Однако вместо этого Себастиан произнес:

– Черт побери. Не продалась. Ведь она хороша. Почему ее не купили?

Тогда мне вспомнился мольберт в его комнате над джаз-клубом. Мне стало любопытно, какая же из множества работ в галерее принадлежала его кисти. Вскоре Себастиан выпрямился, расправил плечи и, откинув назад длинные волосы, снова зашагал своей вихляющей походкой. А я поспешила следом так незаметно, как только могла.

Я не ожидала, что в разгар дня в маленькой билетной кассе кто-то окажется. Уже знакомый голос снова застал меня врасплох, когда я хотела последовать за Себастианом через боковую дверь джаз-клуба.

– Мы закрыты до девяти. Шоу начинается в одиннадцать.

Я повернулась на голос.

– Я здесь не для того, чтобы смотреть шоу.

Услышав мои слова, он вздернул брови и произнес:

– Я вас помню.

– Отлично, значит, помните и то, что я пришла увидеться с другом.

Человечек взял в руки трубку.

– Кто ваш друг? Я позвоню, чтобы вас встретили.

– Только не это! – воскликнула я. – В прошлый раз я ни за что отдала вам пятьдесят фунтов. Самое меньшее, что вы можете сделать, – это впустить меня без всяких разговоров.

Я кожей чувствовала, как он, пристально уставившись, ощупывает меня взглядом.

– Просто назовите мне имя и можете подниматься, – примирительно проговорил он.

Поправив на переносице очки, я успела подумать, что это может оказаться большой ошибкой.

– Себастиан.

– Себастиан? Что же вы сразу не сказали? Он только что вернулся из паба. Кажется, слегка поддал. Откуда вы его знаете?

Чтобы поскорее завершить разговор, я развернулась и быстро взбежала по лестнице.

Бар был пуст, а дверь с табличкой «Служебное помещение» стояла открытой. Голоса я услышала еще прежде, чем поднялась на площадку к квартире Себастиана. Женский и мужской, оба с заметным акцентом. Говорящие то и дело переходили на другой язык, по звучанию напоминавший португальский. Я осталась стоять на месте, на полпути наверх, не желая подвергать себя риску быть обнаруженной, и вся обратилась в слух.

– Чего так долго? – произнес мужской голос.

– Неполадки с поездами, – брякнул Себастиан.

До меня долетел приглушенный шлепок, словно кто-то плюхнулся в кресло, а затем раздался тяжкий вздох.

– Ты пьян, – заявила женщина.

– А ты – нет, дорогая.

Я услышала хруст отвинчиваемой крышки.

– Пить хочешь?

Последовали какие-то реплики от мужчины и женщины, но я ничего не смогла разобрать, а потом Себастиан спросил:

– Где она?

– В спальне.

Мое сердце забилось чаще. Быть может, они говорили о Симоне?

– Она слышала наш с тобой разговор и в курсе, что ты не нашел «Нокию». Она не слишком-то рада этому, – сообщил женский голос.

– Не моя вина, что ее там не оказалось. Должно быть, сперли во время взлома. Зато я нашел розарий.

– Ладно. Сойдет. По крайней мере, нам есть с чем работать. У тебя есть все необходимое?

– Да.

– Убедись в том, что все стерильно.

– Знаю.

– И надень перчатки.

– Я не идиот.

Повисла пауза, а затем снова заговорила женщина.

– Хорошо. Мы уходим. Приглядывай за ней. Не дай ей уйти. Для нее это слишком опасно.

Снова пауза, и снова женский голос.

– И смотри не усни.

Затем заговорил мужчина.

– Посмотри на себя, парень. Ты же просто жалок. Você é inútil[50]. Это не слишком хорошая идея. Мэй, взгляни на него. Meu Deus.

Немного погодя снова раздался мужской голос.

– Давай уже, очнись! Ты обуза для всех нас. Из-за тебя все может полететь к чертям.

Раздался звонкий шлепок, а вслед за ним – брань Себастиана.

– Ай! Боже мой, я не сплю. Боже мой.

– Не вздумай снова пить, – сказала женщина. – Мы на тебя рассчитываем.

Затем над головой раздались шаги. Они приближались к выходу из квартиры Себастиана. Я поспешно ретировалась вниз по лестнице, прошла через дверь с табличкой «Служебное помещение» и нырнула за стойку бара. Спускаясь по лестнице, эти двое разговаривали на своем языке. Когда они появились, в мужчине я с удивлением опознала Морозника, а компанию ему составляла женщина постарше. Я в недоумении наморщила лоб. Что ему здесь понадобилось? И кто эта дама? По крайней мере, я знаю ее имя – Мэй. Мне вдруг пришло в голову, что наиболее рациональный путь к поиску ответов на все мои вопросы – просто пойти наверх и потребовать их у Себастиана. А потом открыть дверь его спальни и посмотреть, кто скрывается за ней.

– Какой вариант худший из возможных? – прошептала я, скрючившись в своем укрытии. – Физическое насилие?

Но я же видела, какая тщедушная у Себастиана фигура. Вряд ли он смог бы причинить мне сколько-нибудь существенный вред.

Я уже собиралась вылезать, когда по лестнице, шатаясь, спустился Себастиан и врезался прямо в стойку. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сориентироваться. Угрожающе раскачиваясь, он остался стоять на месте.

– Бас, дружище! Что ты здесь забыл в такое время? – От звука незнакомого голоса я едва не подпрыгнула. – Я думал, ты вампир.

– Я за сигаретами, – заплетающимся языком проговорил Себастиан.

Сделав шаг по направлению к уличной лестнице, он снова замер.

– Чувак, да ты совсем плох, – снова раздался голос. – Дай-ка я помогу тебе спуститься.

Я оказалась в ловушке. Кто бы там ни помогал Себастиану, до его возвращения оставались считаные секунды. Моим единственным шансом на спасение было скрыться наверху. Я со всей возможной поспешностью выскользнула из-за стойки и взбежала по лестнице.

Дверь в квартиру Себастиана осталась открытой. Окинув взглядом комнату, я увидела кушетку, кресло с горчичной обивкой, потрепанное чучело чайки в стеклянной колбе и розовое плюшевое покрывало, скомканное и брошенное на пол. В задней части оказалась дверь, увидеть которую у меня прежде не было возможности, а рядом с ней – крошечный кухонный уголок. Переступив порог жилища, я немедленно зажала нос. В комнате стояли застарелая сигаретная вонь и дух немытого тела. Отступив назад, на площадку, я глотнула побольше воздуха, после чего предприняла повторную попытку войти. На этот раз я направилась прямиком к двери в задней части комнаты.

Схватившись за дверную ручку, я с восторгом поняла, что окажись и в самом деле за дверью Симона, ее спасительницей стану я. Какое-то время посмаковав эту мысль, я толкнула дверь и тут же сникла. В комнате никого не было. Моим глазам предстала гора из одежды и обуви на грязном ковре, а рядом с неубранной кроватью валялись, как можно было предположить, принадлежности для употребления наркотиков: зажигалка, маленький фольгированный пакетик, колба, ложка и шприц. Окно было распахнуто настежь. За ним скрывался крошечный балкончик, который соединялся с балконом соседнего здания. Сбежать отсюда не представляло сложности. Я вздохнула. Если это и впрямь Себастиан похитил Симону, то такого бездарного тюремщика мир еще не видел. Высунув голову в окно, я с силой потянула носом воздух. Вонь в этой комнате оказалась еще хуже, чем в первой.

Вернувшись в гостиную, я подошла к окнам проверить, не возвращается ли еще Себастиан из своего похода за сигаретами. Оказалось, что тот сидит за столиком итальянского кафе напротив в компании какого-то мужчины. Официант как раз выставлял перед ними чашки с кофе. Это был мой шанс уйти незамеченной. Уже на пути к двери я внезапно остановилась, когда на глаза мне попался накрытый тканью мольберт. Не знаю почему, но я ощутила потребность заглянуть под ткань. Обычно я не интересовалась искусством, но быть может, поездка в поезде рядом с Себастианом и знакомство с тем интимным пространством, где он спал, сделали меня чуточку ближе к нему. Как мой телескоп сделал меня ближе к Симоне. Приподняв полотнище за угол, я рывком перекинула его через мольберт и тут же прихлопнула рукой рот.

На холсте был портрет Джонатана Уэйнрайта.

«Как это возможно?»

Джонатан был запечатлен в саду. Окруженный увитой плющом изгородью, он сидел в ротанговом кресле, держа в руке какой-то напиток. На лице его застыла легкая полуулыбка. Он выглядел расслабленно. Подойдя ближе, я с испугом констатировала, что у Джонатана нет глаз, а на местах, где им полагалось быть, зияли прожженные дыры. Вероятно, от сигарет. Опустив взгляд на нижний угол портрета, вместо ожидаемой подписи я обнаружила нацарапанное на холсте изображение черепа со скрещенными костями. Отступив назад, я сделала попытку взглянуть на картину в целом. Я не владела достаточными знаниями, чтобы судить, хороша она была или плоха, но картина совершенно точно была реалистичной. Я с ходу узнала Джонатана, только это была его более ранняя версия – тот Джонатан, которого я знала по университету. А еще на холсте было полно деталей. В особенности изобиловал ими сад. По траве у кресла были разбросаны детские игрушки, на столике стояла бутылочка солнцезащитного крема, только сам сад не был похож на английский. Растения в нем были тропические: ананасы, бугенвилея, кактусы. Что-то заставило меня вновь бросить взгляд на плющ, которым была увита опоясывающая сад изгородь. На зеленой лозе красовались алые цветки в форме рупора.

Глава 16

В голове стоял гул. Хотелось вернуться домой, чтобы привести в порядок мысли, что я и сделала бы, не останься связка моих ключей в кармане пиджака дома у Сьюзен. Не было у меня и проездного, так что пришлось на свинцовых ногах прошагать назад четыре мили, чтобы вернуться в Хэмпстед. На обратном пути холм казался мне гораздо круче, чем был на самом деле, а дорога представлялась бесконечной. Свернув за угол к дому Сьюзен, я с удивлением обнаружила ее стоящей на тротуаре, ровно там, где я покинула ее. Она продолжала держать мой пиджак на согнутой руке. Судя по всему, она простояла так несколько часов.

– Ты говорила с ним? – спросила она, как только я подошла ближе.

– Нет, зато я проследила за ним до Сохо.

– Ты прошла весь путь до Сохо?

– Да. А теперь мне необходимо вернуться домой. Я очень устала.

Я протянула руку, чтобы забрать пиджак, но Сьюзен, глядя мне прямо в глаза, крепко прижала локоть к своему боку.

– Можно пиджак?

– Заходи ко мне через минутку, – велела мне Сьюзен, повернувшись к лестнице.

– Не сейчас. Мне просто нужен мой пиджак.

Старушка накрепко в него вцепилась.

– Я хочу кое-что тебе показать. Ты производишь впечатление умного человека. Ты разберешься, что с этим делать.

С этими словами Сьюзен исчезла за дверью, а мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней в кухню. Сьюзен подняла со стола лежавший на нем мобильный телефон.

– Послушай вот это. Там просто болтовня. Ни начала, ни конца. Но у меня складывается впечатление, что это может быть важно.

Вновь положив телефон на стол, Сьюзен коснулась экрана. Внезапно вся кухня заполнилась громкими искаженными звуками, так что я подскочила от испуга. Я схватила телефон, но понятия не имела, как убавить громкость. Сьюзен забрала у меня аппарат и несколько раз нажала на кнопочку сбоку, но это не помогло мне разобрать ни слова. Чтобы сконцентрироваться, я наклонилась к самому телефону и через некоторое время смогла выделить два разных голоса: мужской и женский. Еще несколько минут спустя до меня дошло, что голоса говорили на португальском.

– Это Симона?

Сьюзен утвердительно кивнула.

– Вы записывали ее?

– Записывала. Я услышала шум и крики. Мне было слишком страшно стучаться к ней в дверь, потому что мужчина показался мне в самом деле опасным, но я подумала, что неплохо было бы иметь какие-то вещественные доказательства на тот случай, если произойдет что-то ужасное. Хвала Господу, в тот раз все обошлось, у нее осталась только небольшая ссадина на лбу – Симона сказала, что случайно стукнулась головой о почтовый ящик. Я, конечно, ни на миг в это не поверила. Скорее, она стукнулась головой о его кулак.

– Когда это случилось?

– Примерно месяц назад. Но теперь, когда она пропала, я подумала, нет ли здесь связи?

Сьюзен пролистнула экран вниз и протянула мне телефон.

– Вот еще одна запись. Я сделала ее за день до исчезновения Симоны. Когда я возвращалась с покупками из магазинов, то заметила, что ее поджидает мужчина. Это заставило встревожиться. Он мне совершенно не понравился. По-хозяйски расположился на парадном крыльце. Стряхивал пепел со своей сигареты прямо ко мне на лестницу. Выглядел, словно какой-то ковбой. Даже сапоги у него были под стать. Знаешь, кожаные такие, на каблуках? Я бросила на него уничтожающий взгляд, но он только ухмыльнулся в ответ. Когда Симона, наконец, вернулась, я слышала, как они разговаривали снаружи. Я не поняла ни единого слова, но зуб даю – она была напугана.

Сьюзен нажала на воспроизведение.

– Можешь понять, о чем они?

Я не говорила по-португальски, но смогла разобрать словосочетание, которое многократно повторялось в ходе их беседы: professor de ingles. Английский профессор. Когда запись закончилась, я взяла телефон в руки.

– Могу я его одолжить?

– Зачем? Хочешь отдать его полиции?

– А… нет.

– Это хорошо. У моего Стэнли вечно были какие-то нелады с полицией. Я сама им ни на йоту не доверяю, а в моем возрасте это уже навсегда. А ты другая. Я чувствую, что тебе можно довериться.

В моей профессии доверие подразумевалось априори, однако тогда впервые в жизни кто-то сказал мне в лицо, что доверяет мне. Такое признание вызвало гамму странных ощущений.

– Я знаю кое-кого, кто мог бы перевести эти записи, – пояснила я. – Так я могу взять телефон или он вам понадобится?

– Бери. Никто мне не станет звонить, а свои социалки я всегда могу проверить на лэптопе.

– Ваши что?

– Социальные сети.

Я понятия не имела, о чем она. Сьюзен подняла аппарат и, несколько раз коснувшись экрана, протянула телефон мне.

– Держи, я его разблокировала. Вернешь, когда разберешься. Не торопись.

* * *

Полчаса спустя я уже стояла у входа в Сенат-Хаус Лондонского университетского колледжа[51]. На мгновение я замешкалась, чтобы окинуть взглядом величественное здание в стиле ар-деко. Его внешний вид вызвал во мне такой же восторг, какой я испытала, увидев его впервые, когда по спине пробежала дрожь от перспективы реализации моих амбиций и получения привилегий. Я стряхнула это наваждение, зная, что все эти устремления принадлежали другой жизни. Я отправилась прямиком в библиотеку, где надеялась застать свою португальскую экс-коллегу.

Матильда Акосте была стройной темноволосой женщиной на четвертом десятке лет. У нее была золотистая кожа, в области носа усыпанная темными точками веснушек. Пяти футов ростом, она обладала хрупкой наружностью, однако в реальности могла выглядеть устрашающе. Когда она открывала рот, ее голос гремел, заполняя своим звучанием любое пространство, где бы она ни находилась. Разыскать ее не составило труда. Как можно было предположить, услышала я ее задолго до того, как увидела. Заметив меня, она издала вопль восторга и, бросившись ко мне навстречу, заключила меня в крепкие объятия и чмокнула в щеку. А мне на ум снова пришла Lobularia maritina[52], сладкий алиссум, маленькое растение со сногсшибательным эффектом.

– Minha amiga![53] Какой прекрасный сюрприз! Я так рада тебя видеть, дорогая! Meu Deus! Твое лицо! На тебя напали?

– Нет. Я упала, но со мной все в порядке, – проговорила я, пытаясь высвободиться из ее объятий.

– Выглядит не очень.

– Все в порядке. Правда.

Отведя глаза от моего синяка, Матильда окинула взглядом всю мою фигуру и поджала губы, чтобы удержаться от дальнейших комментариев. Спустя пару мгновений она проговорила:

– Я в самом деле очень рада встрече, Юстасия. Нам тебя очень не хватает. Факультет без тебя разваливается.

– Не верю ни единому слову, – заявила я, стряхивая, наконец, с себя ее руки и утирая щеку.

– Но это правда. Рейтинг твоей кафедры в этом году просел на семьдесят процентов.

– Семьдесят процентов?

– Вообще-то, семьдесят два. Это все из-за новых правил безопасности, которые университет был вынужден ввести после… – она замялась, – …того инцидента. На курсе теперь преподается только теория, студентам не разрешается проводить лабораторные работы, а новый преподаватель весьма сдержан. Боюсь, что в сравнении с тобой студенты сочли его глупцом. Он не вдохновляет их так, как это удавалось тебе. Никто не может быть так же хорош, как ты.

Я не умела принимать похвалу, потому что никто не учил меня это делать. Простое «спасибо» казалось слишком самодовольным, словно я была полностью согласна с этим панегириком.

– Я уверена, что все не так плохо.

– Так, Юстасия. Если в следующем году рейтинг окажется столь же низким, университет может принять решение распустить курс. – Матильда подступила ко мне вплотную и предельно тихо проговорила: – Тебе стоит узнать о том, что группа преподавателей подписала петицию с требованием твоего восстановления. Ты нужна нам здесь. Желательно до начала нового семестра.

От неожиданности я отступила на несколько шагов.

– Они не захотят этого. К тому же я сама вовсе не уверена, что хочу вернуться. Я наслаждаюсь свободой. Все мое время принадлежит мне одной, и я заполняю его, чем пожелаю.

Матильда вздернула брови.

– Чем же таким ты его заполняешь?

– Я все еще занимаюсь исследованиями, – начала было я, но фраза повисла в воздухе, когда я вспомнила, что вся моя исследовательская работа была погублена.

– Ты сможешь продолжать исследования здесь. У тебя будет доступ к инфраструктуре, и я лично знаю нескольких студентов, которые примутся скакать от радости, если им предложат тебе ассистировать.

Прочистив горло, я решила положить конец этой теме:

– Я здесь не для того, чтобы это обсуждать. Я пришла…

Я ненадолго замялась, припоминая, что Матильда – не из тех, кого можно запросто попросить об услуге и тут же откланяться. Ей нравится общение. Нужна наживка, в которую, в свою очередь, можно обернуть просьбу об услуге.

– Я пришла поинтересоваться, не составишь ли ты мне компанию за чашкой чая?

Хоть я и не смотрела прямо на Матильду, то, как она просияла, услышав мое предложение, буквально можно было почувствовать.

– Конечно. Чудесная мысль.

* * *

Мы отправились в кафе неподалеку от Рассел-сквер, о котором мне однажды рассказывала лаборантка. Я сказала Матильде занять место за столиком в саду, а сама пошла заказывать. Вернувшись в сад, я застала ее за чтением какой-то статьи из аккуратно свернутой газеты. Ноги Матильды были элегантно скрещены, дорогая сумка лежала небрежно раскрытой на стуле подле нее. Держа в руках наши чашки, я покосилась на ветви дерева, под сенью которых расположился столик.

– Могли бы мы пересесть?

Матильда оторвала взгляд от газеты.

– Как пожелаешь, дорогая.

Я выбрала незанятый столик на противоположном конце сада. Прежде чем встать и собрать вещи, Матильда какое-то время наблюдала за мной.

– Мне здесь нравится, – занимая свое место, она экспрессивно обвела сложенной газетой окружающее пространство. – Очень милый сад.

– Был бы милым, если бы в нем не росли ядовитые деревья, – парировала я.

При этих словах Матильда принялась в тревоге озираться по сторонам.

– Что за ядовитое дерево?

– То, под которым ты только что сидела. Cascabela thevetia, желтый олеандр. Ума не приложу, почему люди с таким упорством сажают их в подобных местах. В его цветках, семенах и листьях содержится дигитоксин. Он угнетает сердечную деятельность.

Матильда уставилась на дерево на другом конце сада.

– Это опасно?

– Одно проглоченное семечко замедлит твой пульс… до полной остановки.

– Господи боже! Нужно кому-то сообщить?..

– Бессмысленно. Исходя из моего опыта, это никого не волнует.

Матильда передернула плечами, а потом снова обратила фокус внимания на меня, словно я и ей выдала некое разрешение не волноваться по этому поводу.

– Я хотела сказать, что очень рада нашей встрече. Я так давно хотела с тобой пересечься! После инци… того, что тогда произошло, я оставила так много сообщений на твоем древнем автоответчике, но так как ты ни на одно не ответила, я сделала вывод, что он сломан. Или что ты не желаешь со мной разговаривать.

Матильда уперлась локтями в стол и, водрузив подбородок на сцепленные пальцы, поглядела мне в глаза. Ища спасения от ее пронизывающего взгляда, я извлекла из кармана телефон Сьюзен и положила на стол.

– Не могла бы ты помочь мне с переводом одной записи?

Бросив взгляд на аппарат, Матильда вновь посмотрела на меня.

– Я решила, ты хочешь поговорить о том, что тогда случилось. – Матильда склонилась поближе ко мне, упершись ладонями в стол. – Я же вижу, как это тебя мучает, дорогая. Вина оказывает разрушительное воздействие на психику, но попробуй поговорить об этом! Это помогает. К тому же тебе известно, какой благодарный я слушатель.

Я невольно сдвинула брови. За все годы, что знакома с Матильдой, я никогда не назвала бы ее благодарной слушательницей. Болтушкой – да, но только не слушательницей. Я подтолкнула телефон поближе к ней.

– Записи на португальском. Не знаю, как до них добраться, но уверена, что ты разберешься.

Слегка покачав головой, Матильда убрала со стола ладони, потом взяла телефон и быстро коснулась экрана.

– Так и быть, но ты должна знать, что подавление эмоций – нездоровая практика. Однажды они могут взорваться, и тогда перед тобой буквально разверзнется ад…

Тут тирада Матильды была прервана двумя голосами, которые вырвались из динамика, когда она включила воспроизведение.

Нажав кнопочку на боку телефона, она прибавила громкость и поднесла телефон прямо к уху.

– Это бразильский португальский. Гласные у них более округлые, к тому же мы произносим «с» как «ш», а они продлевают звук, так что выходит «с-с». Еще вместо нашего tu (ты) они говорят você. Я включу еще раз и переведу.

Матильда положила телефон на столик между нами. Беседа звучала удивительно чисто, словно Сьюзен набралась наглости проскользнуть в сад и записывать их прямо у открытого окна.

– Она боится его, говорит… Ты велел мне уйти. Спрятаться. Он отвечает: я не имел в виду покинуть страну. Я велел ехать в Убатуба и ждать меня. Она говорит: я не чувствовала себя в безопасности, пришлось бежать. Здесь мне спокойно. Он отвечает: спокойно? Ты что, думала, я тебя не найду? Думала, сможешь исчезнуть? Ты не скроешься от меня, слишком много знаний в этой прелестной головке.

На этом моменте запись прервалась звуками борьбы. Были слышны удары, потом хрип, а затем снова раздался мужской голос.

– Стой где стоишь! Не заставляй меня тебя бить.

Матильда нажала на паузу.

– Что это за запись?

Я и забыла, что Матильда с высокой долей вероятности станет задавать вопросы.

– Мне дала это соседка.

– Похоже на запись нападения. Нужно отнести это в полицию.

– Это я и собираюсь сделать. Просто для начала хочу узнать, о чем идет речь.

Я нажала на воспроизведение. Матильда немедленно нажала на паузу.

– Все в порядке, – заверила я ее. – Она не пострадала. Я виделась с ней уже после того, как была сделана эта запись, и она была в полном порядке.

Матильда нахмурилась, но все же включила запись и снова принялась за перевод.

– Она кричит, чтобы он убирался. Он не хочет. Говорит… тебя не было год. Можешь себе представить, каких трудов мне стоило тебя найти?

Матильда молча подождала, пока закончится очередная серия ударов и возни.

– Спрашивает, выполнила ли она задание, которое он оставил перед тем, как она сбежала. Спрашивает… ты разобралась с ним? Она отвечает… каким образом я должна была это сделать? Никто даже не знает, как он выглядит. Никто не знает его имени… Ты знаешь его имя… Нет, не знаю. Просто Английский профессор… Это и есть его имя. Профессор.

Я нажала на паузу. «Professor de Inglês, Английский профессор».

– Тебе известно, о ком идет речь? – спросила Матильда.

– Понятия не имею. Давай дальше.

– Он говорит… Ты нашла его, так ведь? Вот почему ты в Лондоне… Нет… Не лги мне. Назови его имя… Оно мне неизвестно… Не заставляй делать тебе больно… – Матильда остановила воспроизведение. – Мне от этого не по себе.

– Продолжай, прошу тебя.

Снова покачав головой, Матильда включила запись.

– Она говорит… Поверь мне, я бы тебе рассказала, если бы что-то смогла выяснить. Я не меньше твоего желаю его найти. Все эти люди, Андреас. Пять жизней оборвались из-за него. Еще две разрушены. Бог мой, этот Профессор порешил пятерых? Тебе и впрямь следует отнести запись в полицию.

Я нетерпеливо подняла ладонь.

– Погоди, что там было за слово? Похоже на койотильо. Вот, здесь, слышишь? Она снова его повторила. Койотильо.

Я наклонилась прямо к телефону, но тот уже начал воспроизводить следующую запись.

– Você esteve?[54] – проговорила Матильда вслух, повторяя за голосами на записи. – Aqui e alí[55]. – Она прикрыла глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. – Это ведь те же двое, верно? Должно быть, запись сделана в другой день, потому что качество звука отличается. Ты знаешь, кто этот мужчина?

Мысленно представив его лицо, глубокий шрам на щеке и злодейский взгляд, я ответила:

– Знаю только, что его имя – Андреас.

– Она спрашивает, где он был. Где живет. Он живет в Сохо… Вот это да! – Матильда внезапно открыла глаза. – Он ее муж.

Муж? Это слово показалось мне пинком под дых. Издав горестный стон, я обхватила себя руками. Матильда нажала на паузу.

– С тобой все в порядке?

Выпрямившись, я немедленно вспомнила о Джонатане Уэйнрайте.

– Ты уверена, что он ее муж?

Склонив голову набок, Матильда пристально на меня посмотрела.

– Ты не это хотела услышать?

– Это не то, что я ожидала услышать, – поправила я. – Мне казалось, она с другим.

Матильда, вскинув брови, улыбнулась.

Сбитая с толку выражением ее лица, я сказала:

– Давай продолжим.

Матильда включила воспроизведение и вновь опустила веки.

– Слышу, как хлопает винная пробка. Он говорит, есть повод отпраздновать, потому что… Я сумел не только воссоединиться с давно потерянной супругой, но еще и разыскать Английского профессора. Она тоже что-то говорит, но я не могу разобрать. Много посторонних шумов. Кажется, что-то рубят.

Я мгновенно сообразила, что свидетельницей этого разговора была сама. Симона нарезала овощи у себя в кухне, а Андреас пил вино. Мне уже были известны все их действия и то, что последует дальше, а теперь предстояло услышать еще и сам разговор.

– Он продолжает, – сообщила Матильда. – Но ведь ты и сама уже с этим справилась, не так ли, любовь моя? Подумать только, все это время мы считали, что это мужчина. – Матильда снова нажала на паузу, наклонилась поближе ко мне и взволнованно воскликнула: – Получается, он нашел человека, убившего всех этих людей, и этот человек – женщина?

Матильда больше не была бесстрастным переводчиком. Предмет их беседы привлекал ее ничуть не меньше, чем меня. Я не планировала подобного развития событий, но предположить такое стоило. Также стоило подумать о том, что Матильда станет задавать вопросы. Она всегда отличалась живейшим любопытством, такова уж ее природа.

– Дальше, – поторопила я.

– Теперь женщину слышно лучше. Она говорит… Как ты ее нашел? Он отвечает… Легко. Ходил за тобой следом. В кафе, в твой университет, в Сохо. Теперь мы с тобой сравнялись, так что можем работать вместе, как и положено приличной семейной паре, нет? Теперь его голос звучит издалека. Не такой четкий. Он говорит… Она живет прямо за углом… на соседней улице… умно с твоей стороны было поселиться так близко.

Должно быть, Андреас произнес это, стоя на верхней ступеньке заднего крыльца.

– Она говорит, что не имеет понятия, о чем он. Он смеется. Разве? Странно, вы с ней очень мило смотрелись в кафе.

– Должно быть, он тогда следил за нами, – пораженная догадкой, прошептала я.

– Она говорит что-то… Что-то… Я не могу разобрать. Что-то вроде… одевается, как старик… безобидна… черта характера… Он говорит… Она не безобидна… она эксперт по ядам. Погибли люди… Яд, не оставляющий следов… яд местного растения. – Матильда сглотнула. – Бог мой, Юстасия! Они что, о тебе?

– Похоже на то. Что она теперь говорит?

– Спрашивает, что он намерен делать. Он отвечает – то, что должна была сделать она. Она говорит, что сделает сама. Он отвечает, что у нее был для этого год. Она говорит… Я могу подобраться поближе к ней… Я и сам могу. Так близко, как надо… Как? На улице, где тебя могут увидеть?.. Никто меня не увидит… Увидят, Андреас, уж поверь мне. Камеры повсюду.

Матильда нажала на паузу и, привалившись к спинке кресла, воскликнула:

– Это и впрямь нужно отнести в полицию!

Тон Матильды привлекал всеобщее внимание, а ее голос эхом отражался от окружавших сад высоких стен. Все прочие клиенты притихли, но я не видела смысла просить Матильду говорить тише.

– Я серьезно, Юстасия. Ты можешь быть в опасности.

– Все в порядке, – отрезала я. – Эта запись была сделана несколько дней назад, и ничего не произошло.

– И все же…

– Я в порядке. Все хорошо. Давай продолжать.

Матильда тяжко вздохнула.

– Только если ты пообещаешь пойти в полицию.

– Да-да, – нетерпеливо бросила я.

Тут Матильда порывисто сжала мою ладонь.

– Пообещай мне.

Состроив на лице гримасу, которая, как я полагала, должна была отразить искренность, я заверила ее:

– Обещаю.

Матильда со вздохом кивнула и снова включила воспроизведение.

– Так… На чем мы остановились?

Она какое-то время молча слушала.

– А, вот. Она говорит… Позволь мне этим заняться. Я смогу вызвать у нее доверие, и она сама пригласит меня в свой дом. Он спрашивает, каким образом, и она отвечает… Я ей нравлюсь. Она не может смотреть мне в глаза. Дрожит, когда я прикасаюсь к ней. Он смеется. Это правда, Андреас. Я это почувствовала. Как сильно она хочет сблизиться со мной. В моих руках она станет мягче пластилина.

Матильда, высоко вздернув бровь, подняла на меня взгляд. В моих руках она станет мягче пластилина. Семь слов, перевернувших драгоценное воспоминание о нашей беседе в кафе с ног на голову. Нет. Она сказала неправду. Она пыталась спасти меня от Андреаса. И только. Я расстегнула верхнюю пуговицу сорочки, потому что волна жара, исподволь поднявшись по шее, хлынула мне в лицо. Я остро ощущала на себе взгляд Матильды. Скорее даже не сам взгляд, а то, какой беззащитной он заставил меня себя почувствовать. Но Матильда не стала задавать вопросов, даже не улыбнулась. Просто деликатно покашляла и продолжила.

– Она говорит… Я сделаю так, чтобы все выглядело как несчастный случай… Использую одно из ее собственных растений. Он отвечает… Слишком рискованно. Она знает, кто ты. Лучше сделать все быстро, с помощью ножа. Она говорит… Она не знает, кто я. По звуку похоже, что он ходит взад-вперед по деревянным половицам.

Внезапно широко распахнув глаза, Матильда перевела:

– Хорошо. Но если через неделю она не будет мертва, я убью ее сам.

Глава 17

Мне были недоступны многие эмоции, однако страх в их число не входил. Я прекрасно понимала, какие физические проявления он вызывает. Учащенный пульс, выброс адреналина, спутанность сознания, паника. Тем не менее, услышав, как Андреас угрожал мне смертью, по какой-то неизвестной причине ничего из перечисленного я не ощутила. Словно моя безопасность значила гораздо меньше в сравнении с безопасностью Симоны. Матильда же, напротив, побледнела, а телефон в ее руке задрожал. Совладав с собой, она никак не прокомментировала услышанное и, дотронувшись до экрана, продолжила переводить.

– Голоса слышны четче. Они сменили тему.

Матильда наморщила лоб.

– Она говорит что-то про репетитора. Урок английского. Она готовит еду. Ей нечем ему платить, поэтому в счет оплаты она готовит ему. У этого репетитора жена – инвалид…

На мгновение настала тишина, а потом Матильда даже присвистнула: такой бурный поток португальской речи выплеснулся из динамиков телефона.

– Прошу прощения, но этот кусок я переводить не стану. Скажем так, он зол потому, что она тратила время на готовку обедов вместо того, чтобы заниматься другим делом.

Внезапно раздался громкий треск, похожий на выстрел. Матильда от неожиданности подпрыгнула на стуле.

– Что это? Он ее застрелил? Или она его? – вскричала она.

Я совершенно точно знала, что это было. Это мой терракотовый горшок разбился о бордюрный камень.

– Это не выстрел.

– А звучит как выстрел.

Оглядевшись по сторонам, я отметила, что другие посетители уже перестали притворяться, что не слушают. Они откровенно пялились на нас широко раскрытыми глазами, ожидая следующей реплики Матильды. Она включила воспроизведение.

Раздался стук в дверь, а затем Андреас заговорил по-английски с акцентом.

– Подожди. Можешь прибавить звук? – попросила я, подавшись вперед, чтобы лучше слышать.

Похоже было, что Андреас впустил кого-то в дом, вероятнее всего – репетитора. Я слышал… Жена рассказывала о вас… Вина не хотите? Пауза, а затем другой голос. Благодарю вас, но нет. Мы можем перенести урок.

Я судорожно вздохнула. С тех пор, как в последний раз слышала этот раздражающе самоуверенный, надменный голос, прошли годы. Потом снова заговорил Андреас. Оставайтесь, я ухожу. Не жди меня, meu amor[56]. Я вернусь домой поздно. Закрылась дверь и установилась тишина, а затем снова заговорил Джонатан, на этот раз громче. Его голос был очень четким и буквально клокотал от гнева. Что этот человек здесь делает? Ты же сказала, что развелась с ним. Потом Симона тихо заговорила по-английски. Не подпишет бумаги… вызывает трудности… для нас не имеет значения… Почему ты так расстроен? У тебя есть жена. У меня – муж. Ничего не изменилось. Вдруг раздался страшный шум, как будто рухнула одна из стен. За шумом последовал вопль Джонатана. Все изменилось!

Симона снова заговорила. В тоне ее сквозила настойчивость, и постоянно очень четко проскакивало одно и то же слово – недопонимание. С тем, чтобы разобрать ответ, проблем у меня не возникло: Джонатан проорал его с такой силой, что Матильде пришлось убавить звук. «Нет никакого недопонимания! Я не идиот! Я прекрасно понимаю, чем занимаетесь ты и твой муж, но можете выкусить. Слышала? Можете оба валить обратно в Бразилию, а меня оставьте в покое!»

Хлопнула дверь, а затем раздались шаги и скрип половиц. Поспешное пиканье кнопок, словно Симона набирала чей-то номер, и ее голос: «Merda[57]. Merda. Merda». Потом, наконец, настала тишина.

Матильда пролистнула экран в поисках очередной записи.

– Это была последняя, – сообщила она, возвращая телефон на стол. – Ничего себе! Ревность, любовный треугольник без взаимности, угрозы убийством. Прямо как в дешевой мыльной опере. Ты знаешь, кто такой этот Джонатан?

– Это Джонатан Уэйнрайт.

Матильда замялась.

– Это имя звучит знакомо. Откуда я его знаю?

– Двадцать лет назад он возглавлял факультет истории искусств в Университетском колледже, а потом перешел в Саутсайд Артс.

– Ах да, теперь вспомнила. Любил хорошеньких студенток. Никто так и не понял, почему он ушел. Что же общего может быть у него с этой девушкой?

– Не знаю, но собираюсь выяснить. Спасибо, Матильда. Сожалею, что встреча получилась не такой, как ты ожидала, но ты мне очень помогла.

Взяв со стола телефон, я поднялась на ноги, но Матильда, поспешив следом, схватила меня за локоть.

– Ты же не уходишь? – Она водила по моему лицу широко распахнутыми глазами. Вид у нее был почти что обозленный.

– Ухожу. Мне нужно над этим поразмыслить.

– Давай займемся этим вместе.

– У меня все получается лучше, когда я сама по себе.

Матильда издала тяжкий и шумный вздох.

– В самом деле? Помнишь, что я тебе говорила о подавлении эмоций? О том, что ты должна найти человека, с которым сможешь поговорить по душам?

– Да.

– Пообещай мне, что так и сделаешь.

В нетерпении я закатила глаза к небу, стремясь поскорее уйти.

– Хорошо.

– Хорошо, потому что я волнуюсь за тебя. И вот еще что… – Она придвинулась ближе. – Я говорю это как друг. Знай, что вид у тебя абсолютно кошмарный. Я сейчас не про твое бедное лицо, а про все в целом.

Я уставилась на Матильду, не зная, как реагировать.

– Что ж… у меня выдалось несколько непростых дней.

Матильда сочувственно закивала, обвила меня руками и поцеловала в щеку.

– Пусть так, дорогая. Но ты потеряла отца больше года назад. Не кажется ли тебе, что настало время перестать носить его одежду?

Глава 18

Отец был профессором классической литературы и английского в Магдален-колледже Оксфорда. Десять лет назад он вышел на пенсию и поселился в скромной квартирке в Кэмдене, чтобы быть поближе к своей «очаровательно эксцентричной дочери», как он меня называл, которая уже и сама успела стать профессором в Университетском колледже Лондона. Отец мог бы назвать меня в честь любой из древнегреческих богинь, однако выбрал имя Юстасия – в качестве реверанса Томасу Харди. Я ничего не помню о своей матери, которая безвестно пропала, когда я была еще совсем юной. Ее исчезновение оказалось столь внезапным, что Отец с тех самых пор так и остался в состоянии недоуменного смятения. Столь внезапным, что ему пришлось сделать паузу в выдающейся карьере, чтобы позаботиться об очаровательно эксцентричной дочери. Я знаю, что и ростом, и внешностью пошла в Отца. То есть, скажем прямо, ничего выдающегося. Я видела фотографии матери и понимала, что, если бы мне довелось встать рядом с ней, в нас никто не распознал бы родню. Что и в самом деле отличало меня от сверстников, так это мое обыкновение носить стариковскую прическу и одеваться как пожилой мужчина. Андрогинность в студенческой среде считалась в порядке вещей. Тем не менее для преподавателя это было необычно. Потому, когда Матильда посоветовала мне перестать носить Отцовскую одежду, я сочла это за посягательство на мою личность, от которой я совсем не готова была отказаться.

Однако я не оставила совсем без внимания ее комментарий по поводу моей внешности. Я в самом деле всеми фибрами души стремилась поскорее попасть домой, чтобы искупаться и переодеться, но никак не могла избавиться от стоящего перед глазами образа Сьюзен, несколько часов кряду прождавшей моего возвращения из Сохо. Я не могла игнорировать то, что старушка, вполне вероятно, продолжала меня ждать. Когда я добралась до дома Сьюзен, ее передняя дверь была не заперта, словно она как раз меня и поджидала. Я постучала, но ответа не последовало, поэтому я вошла в дом и вышла в сад с другой стороны. Старушка сидела за столиком, уставившись в пустоту, словно кто-то поставил ее на паузу. Однако при моем приближении она встрепенулась. На лице ее читалось смятение только что очнувшегося от сна человека.

– Ты в порядке, дорогуша? – спросила она.

– А вы сама в порядке? – ответила я вопросом на вопрос.

Сьюзен вздохнула.

– Я была со своим Стэнли. Порой я так углубляюсь в воспоминания о нас с ним, что не замечаю, как пролетают часы. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Не хочу, чтобы у тебя сложилось превратное впечатление. Он вовсе не был ангелом… И наша жизнь не была пропитана солнечным светом и украшена цветами. Но он был моим.

Сьюзен многозначительно на меня посмотрела:

– А у тебя был кто-то особенный?

Вспомнив свою утраченную любовь, я принялась искать, за что бы уцепиться взглядом, пока, наконец, не выбрала для себя объект – заднюю стену дома, в котором жила сама.

– Мне нужно домой. Я зашла только чтобы вернуть ваш телефон.

С этими словами я положила его на столик.

– Ты смогла заполучить перевод?

– Смогла. Похоже на то, что Симона приехала сюда не только для того, чтобы изучать историю искусств. Вы не возражаете? – спросила я, указывая на садовое кресло, начисто позабыв, что собиралась идти домой. Тяжело плюхнувшись на сиденье, я сообщила: – Она разыскивала Английского профессора.

– А что тот злой мужчина?

– Андреас. Это он велел Симоне разобраться с этим Профессором, но, когда та сказала ему, что никого не нашла, он разозлился.

– Разобраться?

– Так он сказал. «Ты с ним разобралась?»

– Это же необязательно должно означать то, о чем мы подумали, правда?

– Это означает именно то, о чем мы подумали, Сьюзен.

Я впервые назвала ее по имени, и это стало неожиданностью для нас обеих. Сьюзен явно понравилось. Мне это было понятно даже не глядя.

– Мне пора домой, – снова засобиралась я. – Нужно помыться.

Но я так и не встала с места, а осталась сидеть, ощупывая взглядом ограду собственного сада.

– Мойся здесь, – предложила Сьюзен. – Можешь воспользоваться ванной комнатой Симоны, она симпатичнее моей. Оставь свои вещи на ее кровати, я закину их в стиральную машинку.

Я уже готова была запротестовать против такого вопиющего предложения, когда Сьюзен оборвала меня на полуслове:

– Ты вообще ела? Должно быть, ты голодна. Я открою банку супа. Спускайся, как будешь готова.

С этими словами старушка чопорно поднялась на ноги и направилась к себе в кухню.

Совершенно сбитая с толку, я бросила взгляд на заднюю дверь Симоны. «Если я снова туда пойду, это будет нарушение неприкосновенности места преступления», – мелькнула у меня мысль. Я встала и подошла к подножию лестницы. Сьюзен ведь была там много раз, да и Себастиан там все перерыл не далее как утром. А старший инспектор Робертс не выказывал никакого интереса в том, чтобы сохранить все нетронутым для криминалистов. Я поднялась на две ступеньки. «Что изменится, если я побываю там еще раз?» Не для того, чтобы помыться, конечно. Что за нелепое предложение. Просто загляну туда еще раз, чтобы напоследок окинуть взглядом.

* * *

На этот раз я чувствовала себя в кухне Симоны совершенно иначе. Как будто мне позволили на секунду занять место хозяйки этого дома и всех вещей в нем. Положив ладонь на кухонную стойку, я прикрыла глаза и представила, как она, стоя на том самом месте, резала овощи, или молола кофейные зерна, или наливала вино. Я каждый день наблюдала в телескоп за тем, как она делала все эти обыденные вещи. Я знаю, в каком шкафчике она держала кофе, а в каком – кружки.

Я снова обратила внимание на две вышивки, украшавшие стену рядом с буфетом. Они отличались широкими, размашистыми стежками и отсутствием определенной формы. Даже отступив на несколько шагов, я не смогла бы сказать наверняка, любуюсь я примулой или нарциссом. Выбор этих вышивок показался мне тем более странным, что принадлежали они человеку, изучавшему историю искусств. Хотя что я в этом вообще понимаю? Быть может, как раз наивность и придавала им ценность. Щелкнув выключателем над духовкой, я погасила свет и, миновав проход между комнатами, оказалась в гостиной. Себастиан оставил после себя беспорядок. Книги вперемешку с бумагами были раскиданы по полу, а диванные подушки сброшены. У меня возникло желание навести порядок, словно у себя дома, но я, удержавшись от этого, отправилась наверх.

В ванной комнате, заметив в зеркале собственное отражение, я стащила с носа очки. Порой проще смотреть на мир сквозь матовое стекло, чем оказаться лицом к лицу с жестокой реальностью. Взяв в руки флакон с пеной для ванн, я открутила крышку и потянула носом запах. Лаванда. На полке возле двери обнаружилась свеча и коробок спичек. Я зажгла ее, и пространство наполнилось ароматом Simmondsia chinesis[58]. Нельзя сказать, что в комбинации с ароматом пены для ванн запах стал неприятным, хотя, конечно, в естественных условиях лаванда никогда не оказалась бы рядом с жожоба. Опустив взгляд на ванну, я энергично встряхнула головой, отгоняя мысль о предложении Сьюзен, а затем наклонилась и отвернула краны. Скинув одежду, я, следуя инструкции Сьюзен, оставила ее на кровати, а потом забралась в ванну. Вода оказалась обжигающей – точно как я люблю. Я позволила себе насладиться незнакомым ощущением, пока бурлящие струи постепенно покрывали мои ноги. Потом, подняв повыше травмированную руку, я постепенно погрузилась в ванну, так что грудь, плечи, волосы и лицо оказались под водой, и впервые в жизни испытала специфический опыт АСМР[59]. Только когда мои легкие сжались, я, наконец, села и смыла с глаз мыльную пену.

Моя рука стала выглядеть хуже: кожа покрылась трещинами и облезала, а в их глубине виднелся гной. Я тяжело вздохнула. Как раз этого я старалась не допустить. Испытывая жгучую боль от соприкосновения раны с горячей водой, я медленно опустила туда руку. Позволив боли взять свое, я откинулась назад. Баюкая руку на груди, мысленно вернулась к записи разговора Симоны с Джонатаном. Он не был похож ни на размолвку влюбленных, ни на вспышку ревности. Для Джонатана все было гораздо серьезнее. Что он имел в виду, когда сказал, что прекрасно понимает, чем занимаются Симона с Андреасом? Насколько я могла судить, эти двое были слишком поглощены поисками Английского профессора и разборками с ним, чтобы замышлять что-то против Джонатана. Я вздрогнула, вспомнив об угрозе Андреаса и о том, как много ему было обо мне известно. Он выяснил, чем я занимаюсь и где живу. Как долго он за мной следил? Знал ли он уже в тот день, когда стоял возле задней двери дома Симоны, а я навела на него окуляр телескопа, что сад на крыше противоположного здания принадлежит мне? Знал ли он, что я за ним наблюдаю? Думаю, какое-то время я еще помокла в ванне. Лишь когда вода остыла, а пена опала, я вновь села, наскоро по своему обыкновению вымылась, встала на ноги и обернулась полотенцем.

Рядом с раковиной обнаружилось впечатляющее количество бутылочек и тюбиков с кремом, маслами и лосьонами, так что я даже растерялась, гадая, каким же образом Симона могла пользоваться ими всеми. Пробежав кончиками пальцев по этой батарее косметических средств, я вспомнила, как Симона бережно втирала арнику мне в ладонь. Я повертела в руках тюбик со средством, которое, в сущности, представляло собой сжиженный пчелиный воск. Нахмурившись, я поставила его на место, отвинтила крышку от баночки с увлажняющим кремом и поднесла ее к носу. Аромат не был лишен приятности. Я зачерпнула немного крема пальцем и, наклонившись вперед, внезапно замерла, балансируя рукой в воздухе. Увидев себя в зеркале так близко, я не могла не заметить, что глаз немилосердно распух, а кожа вокруг него приобрела грязно-пурпурный оттенок. Приложив палец с кремом к щеке, я принялась круговыми движениями его втирать, однако не почувствовала ровным счетом ничего. Я принялась растирать щеку энергичнее, постепенно поднимаясь к глазу. Наконец, ощутила боль, а вместе с болью пришло и воспоминание о том, как я, упав с лестницы, ударилась лицом. Поняв, что увечье нанесла себе сама, я издала шумный вздох облегчения и вновь отодвинулась от зеркала, так что отражение в нем снова подернулось дымкой.

Моих вещей на кровати уже не было, а Сьюзен не оставила ничего взамен. В досаде я принялась озираться вокруг в поисках какой-нибудь одежды. На полу прямо у моих ног валялась темная юбка незамысловатого вида. Я подняла ее, приложила к талии, но, заметив высокий разрез, бросила обратно. Пара тонких красных леггинсов с белыми полосками по бокам свисала со спинки стула. Я решилась было одолжить их, но тут же отвергла эту идею. Потом на глаза мне попался розовый бюстгальтер с чашечками. С крючка с обратной стороны двери свисало цветастое кимоно. Аккуратно приподняв рукав, я принялась его разглядывать. Такую вещь я не надела бы даже до того, как начала носить отцовскую одежду. Подняв рукав поближе к носу, я ощутила тот же пьянящий аромат, который исходил от камисоли. Поколебавшись не более чем долю секунды, я нырнула в кимоно. Рядом со мной стояло зеркало в полный рост. Я уставилась на размытое разноцветное отражение, представляя себе, что вижу там кого-то другого, а потом медленно провела ладонью вниз по телу, ощущая шелковистость ткани, и прикрыла глаза.

Снизу щелкнул замок входной двери, и мои глаза в ту же секунду распахнулись. Я потуже затянула пояс кимоно на талии, надела очки и прокричала:

– Я спущусь через минуту. Вы принесли какую-нибудь одежду?

Ответа не последовало, так что я вышла на площадку второго этажа, где тут же, пошатнувшись, привалилась спиной к стене, когда увидела, кто стоял у подножия лестницы. Прямо передо мной, уставившись вверх с тем же выражением шока, какое, вероятно, было написано и на моем лице, стояла Симона. Я сразу отметила изменения в ее внешности – темные круги под глазами, собранные в неопрятный узел немытые волосы. Губы, прежде такие яркие и полные, теперь выглядели бледными и растрескались. В моем мозгу тут же вспыхнули картины всевозможных зверств, которые она, должно быть, претерпела, будучи пленницей.

– Ты в порядке, – выдохнула я.

Симона открыла было рот, но слова пришли к ней только несколько секунд спустя.

– Что вы здесь делаете?

– Я так волновалась о тебе. – Я быстро сбежала по ступенькам. – Ты выбралась через окно?

Симона прищурилась.

– Это что, мое кимоно?

Я окинула себя рассеянным взглядом.

– А… да. Пришлось одолжить его. Сьюзен стирает мою одежду.

– Вы знакомы со Сьюзен?

– Да.

Симона несколько раз моргнула.

– Ладно, у меня нет на это времени.

Бросив беглый взгляд на входную дверь, она устремилась в гостиную, где принялась выворачивать ящики своего стола, явно не заметив рассеянных по полу книг по искусству и набросков собственных эссе и не обратив внимания на разгромленный диван. Последовав за ней, я стала наблюдать за поисками. Вся ее витальность, вся присущая ей пульсирующая энергия, которые возвышали ее над прочими, куда-то исчезли. Все, что меня в ней восхищало, просто испарилось. Теперь она выглядела как самая обычная девушка, которой не помешало бы принять ванну.

– Ты перелезла через балкон?

Симона меня проигнорировала.

– Так ты перелезла через балкон? – повторила я свой вопрос.

– О чем вы?

Я замялась, на миг сбитая с толку. Если она не понимала, о чем речь, значит, не спасалась бегством из квартиры Себастиана.

– Значит, тебя держали где-то в другом месте? Это был кто-то другой?

– Я не понимаю, о чем вы.

– О твоем похищении, – проговорила я, должно быть, чересчур громко.

Сдвинув брови, Симона уставилась на меня.

– С чего вы взяли, что меня похитили?

– С того, что, когда восемь дней назад ты вышла из моего дома, тебя затолкали в машину и увезли, и с тех пор никто тебя не видел.

Симона издала неопределенный звук, смысл которого я не смогла уловить, и ответила:

– Меня никто не похищал. Я была с другом. – Затем, бросив книжку, которую держала в руках, ринулась было в кухню, но, заметив осколки стекла на полу, остановилась и присвистнула. Аккуратно перешагнув их, Симона поспешила к стеллажам и принялась все снимать с полок, приговаривая: – Cadê?[60] Cadê? Cadê?

Пребывая в полной растерянности, я спросила:

– А что насчет записки, которую подбросили в кафе? Той, в которой говорилось о том, что ты уходишь с работы?

– А что с ней?

– Это не твой почерк.

При этих словах Симона обернулась ко мне, энергично тряся головой.

– Nossa Senhora![61] Роуз! Меня не похищали! Я жила у друга.

Громко цокая языком, она продолжала опустошать полки.

– Что за друг?

Оставив без внимания мой вопрос, Симона перешла к ящикам и буфетам.

– Это был Андреас?

Симона медленно подняла и остановила на мне взгляд темных глаз. На лице ее читалось недоверие.

– Откуда вы знаете Андреаса?

– Сьюзен слышала, как вы ругались.

– Она говорит по-португальски?

– Не знает ни единого слова, – ответила я, мысленно предостерегая себя, чтобы не сказать лишнего. – Но имя Андреас она слышала несколько раз и, так как сильно переживала за тебя, упомянула об этом в разговоре со мной.

Не сводя с меня глаз, Симона подступила ко мне вплотную и принялась всматриваться в мое лицо. Она была так близко, что я ощутила исходивший от нее застарелый запах пота и табака. Мое сердце часто забилось. Я задержала дыхание. Симона внезапно фыркнула и вернулась к поискам.

– Сьюзен стоило бы заняться собственными делами… Вам обеим стоило бы.

Выдохнув, я провела рукой по лицу.

– Мы волнуемся за тебя, – негромко сказала я.

– В этом нет необходимости. Я в порядке.

Симона согнулась, вынимая содержимое из шкафчика под раковиной: чистящие средства, тряпки, пакеты. В ее поисках не было никакой логики. Она просто опустошала все полки, ящики и шкафчики, оставляя их содержимое на полу, словно и не думая вернуться, чтобы все убрать. Я решила попробовать еще разок.

– Так все-таки это был Андреас?

– Нет.

В тот момент я вовсе не была уверена, что именно Андреас затолкал ее в машину. Это мог быть и Морозник. Это мог быть даже Себастиан, спрятавший свою гриву под бейсбольной кепкой. Я была слишком шокирована увиденным, чтобы обращать внимание на детали, поэтому абсолютной уверенности у меня не было. Я даже не догадалась записать номер машины.

– Это молодой человек с длинными светлыми волосами?

Рука Симоны замерла над бутылкой с отбеливателем.

– Молодой человек с длинными светлыми волосами, – повторила она, выпрямляясь. – Вы шпионили за мной.

У меня перехватило дыхание.

– Конечно нет. Мне бы такое на ум не пришло.

Симона уронила голову на грудь, словно та внезапно стала слишком тяжела для нее.

– Значит, Сьюзен шпионила.

– Нет же, нет. Я упомянула его потому, что сегодня утром он побывал здесь и открыл дверь ключом. Само собой, мы решили, что он твой друг. Я хотела спросить его, не знает ли он, куда ты пропала. Даже побежала следом, но он слишком быстро шел.

Симона легонько пнула ногой бутылку с моющим средством.

– Meu deus. Послушайте, Роуз. Меня не похищали. Мне не грозила никакая опасность. Я проводила время со своим другом. А сейчас вы должны уйти и забыть о том, что мы вообще когда-либо встречались.

Я яростно замотала головой.

– Я не хочу уходить. Я хочу помочь. Просто скажи, что нужно сделать.

Эти слова вызвали у Симоны приступ хохота. Это больше не был тот искрящийся жизнерадостный смех, который мне так нравился. В этом новом смехе совсем не было радости.

– Вы не знаете, о чем говорите. Вы ничего не знаете.

Я поправила очки на переносице.

– Я знаю, что ты ищешь мобильный телефон.

По телу Симоны словно пробежал электрический разряд.

– Я знаю, что ты ищешь Английского профессора, – несло меня дальше, – и знаю, что ты боишься Андреаса.

Теперь Симона застыла, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты не знаешь меня, – продолжала я. – Ты видишь меня всего лишь третий раз в жизни, но я хочу, чтобы ты позволила мне помочь тебе. Прошу, Симона.

Она открыла рот, приготовившись что-то сказать. Снова закрыла. Открыла и внезапно выговорила:

– Меня зовут не Симона.

Я без колебаний отозвалась:

– А меня – не Роуз.

Громкий и настойчивый стук в дверь заставил нас замереть.

– Кто это? – выдохнула я.

– Ступайте к Сьюзен, – велела Симона. – Для вас здесь небезопасно.

– Нет. Я хочу остаться с тобой.

Симона схватила меня за руку и подтащила к задней двери.

– Идите! Сейчас же!

Я спустилась на две ступеньки, остановилась и прислушалась. Едва раздался щелчок замка, передняя дверь с треском распахнулась, впечатавшись в стену, и все окружающее пространство заполнил бурный поток криков на португальском языке. Я сразу узнала голос Андреаса. На цыпочках поднявшись обратно по садовой лестнице, я принялась всматриваться в сторону прихожей через дверь гостиной, как раз вовремя, чтобы заметить, как Симона, схватившись за голову с одной стороны, пятится назад, а затем падает у подножия лестницы. Однако на этом крики не прекратились. На мой взгляд, стали даже исступленнее. Прикрыв рукой рот, чтобы не закричать, я метнулась назад, в кухню. Что я могла поделать?

В этом тонком кимоно я чувствовала себя болезненно уязвимой, однако думала в тот момент только о том, как защитить Симону. В отчаянии озираясь по сторонам, возле раковины я заметила нож, который тут же спрятала в широкий рукав накидки, и дрожащим голосом позвала:

– Симона? Ты в порядке? Мы со Сьюзен услышали крики.

Это была сумасшедшая авантюра, но придумать ничего другого я не смогла. Андреас умолк. Симона тоже молчала, поэтому, поглаживая пальцами нож под тонкой тканью, я вошла в гостиную.

– Симона? Где ты?

Меня неукротимо трясло, однако усилием воли я заставляла себя передвигать ноги, шаг за шагом, пока не достигла двери в прихожую. Симона лежала на полу, глядя на меня снизу вверх с застывшей на лице гримасой шока. Над ней нависал Андреас, и выражение его лица, словно зеркало, отражало ее эмоции. Миновали несколько немых секунд, прежде чем Андреас резко развернулся, схватил Симону за руку, наполовину оторвав ее тело от пола, и закричал что-то по-португальски. Затем он выпустил ее, снова повернулся ко мне и, перейдя на английский, взревел:

– Что ты здесь делаешь?

У меня не было времени ответить, поскольку он подскочил ко мне, схватил меня за шею и, подтащив к стене, жестко об нее приложил.

– Что ты здесь делаешь, мать твою?

Хватка у него была железная – Андреас не только сдавил мне трахею, но и безжалостно впился пальцами в кожу. Я попыталась глотнуть воздуха, но не смогла. В тот же миг рядом с нами оказалась Симона. Она повисла на руке Андреаса.

– Não. Não. Para com isso! Ela não é Professor de Inglês! Não é ela![62]

Ее старания, однако, ни к чему не привели. Андреас все так же крепко держал меня за шею. Ощутив, как ноги отрываются от пола, я услышала лязг выпавшего из моего рукава ножа. Я принялась царапать руку Андреаса на своей шее, его лицо, хотела выцарапать ему глаза, но хватка его не ослабевала.

– Não é ela. Não é ela. Não é ela.

Непрерывный поток приглушенных слов накатывал на меня, пока перед глазами не заплясали белые искры. Но когда я уже почти поддалась вползающему в душу ужасу неизбежности, Андреас внезапно выпустил меня, и я тяжко осела на пол. Прежде, чем потерять сознание, я успела увидеть стоявшую надо мной Симону, в руке которой был нож.

Глава 19

Não é ela.

Я не знала португальского, но немного понимала по-испански. Não é ela. Эта фраза без конца крутилась у меня в голове все время, что я пролежала у стены в Симониной гостиной. Não é ela. По-испански – No es ella. Это не она. Открыв глаза, я постепенно пришла в себя. Рядом на коленях стоял мужчина и держал меня за руку. Заметив, что я очнулась, он расплылся в улыбке.

– С возвращением, – тепло произнес он. Я понятия не имела, кто это.

– Очки, – прохрипела я, сконфузившись от звука собственного голоса. Обведя взглядом окружающее пространство, мужчина отыскал очки и помог мне водрузить их на нос. Оказалось, это фельдшер «скорой помощи».

– Ну и попали же вы в переплет, бедняжка. Что случилось с вашей рукой?

Оказывается, он не держал меня за руку. Он осматривал ее.

– Урушиол. Контактный дерматит. – Голос снова показался мне больше похожим на карканье. – Рана инфицирована. Мне нужен антибиотик.

Фельдшер ухмыльнулся, словно рука представляла собой наименьшую из моих проблем.

– В больнице с этим разберутся.

За спиной фельдшера у рабочего стола Симоны стояли двое. Не подозревая о том, что я уже пришла в себя, Сьюзен и сержант Ханна раз за разом включали и выключали воспроизведение на телефоне Сьюзен, и пространство вокруг заполнял голос Симоны. Não. Não. Ela não é Professor de Inglês! Não é ela. Não é ela. Não é ela. Я издала своеобразный звук, немного похожий на агуканье младенца, и тут же предприняла еще одну попытку заговорить.

– Это не она.

Сьюзен и детектив обернулись, и старушка тут же вскричала:

– О, хвала Небесам! Ты очнулась!

Выпрямившись, я попыталась откашляться, но в горле стоял ком.

– Она говорит «это не она».

Детектив Ханна подошел ко мне и присел рядом.

– Кто «не она»?

– Я. Он думал, что это я – Английский профессор.

– Кто думал, что вы – Английский профессор?

– Кастор. Андреас. Мужчина с записи. Он похитил Симону. Хотя теперь, выходит, что и не похищал.

Сержант Ханна переглянулся с фельдшером.

– Каспер Эндрюс? – переспросил он, записывая имя в блокнот.

В моей голове вспыхнула мысль.

– Где Симона? С ней все в порядке?

– Она сбежала, – отозвалась Сьюзен. – Я вызвала полицию, как только услышала крики. – Старушка испепеляющим взглядом уставилась на сержанта Ханну. – Но полиция прибыла слишком поздно.

Откашлявшись, он произнес:

– Ее сейчас разыскивают наши офицеры. Миссис Марш любезно снабдила нас фотографией.

– А кто это – миссис Марш? – спросила я.

– Это я, дорогуша, – с улыбкой ответила Сьюзен.

– У вас было фото Симоны?

– Дожидаясь полицию, я тут немного пошарила, и угадай, что еще нашла? Ее зовут не Симона, а Зена. Зена Соуза. Все это время она обманывала нас.

– Зена, рожденная Зевсом, – пробормотала я, привалившись обратно к стене и прикрыв глаза. Под веками все еще плясали белые искры. Вспышка голубого, затем – лицо Андреаса, очень близко: глаза навыкате, вена на лбу пульсирует. Вспышка голубого. Симона, нет, Зена, возвышается надо мной, и в руке у нее нож. Вспышка голубого.

– Что ж, «скорая» ждет, – сообщил фельдшер, перекидывая через плечо ремень сумки.

– Минуту, – попросил сержант Ханна. – Профессор? Прошу вас, откройте глаза. Мне необходимо взять у вас показания.

– Не сейчас, – отрезал фельдшер. – Прежде ее должен осмотреть врач, к тому же ей нельзя разговаривать. Повреждены гортань и трахея. Вы можете приехать в больницу позже, если вам так необходимо с ней побеседовать. – Сможешь дойти до «скорой», солнышко? Или довезти на кресле? – ласково обратился ко мне фельдшер.

– Я могу идти, – прокаркала я, неловко вставая на ноги и опираясь на протянутую им руку. – Благодарю.

В тот же миг рядом возникла Сьюзен.

– Я еду с тобой.

– Нет, ее буду сопровождать я, – заявил сержант Ханна.

– Место предусмотрено только для одного сопровождающего.

– Значит, это буду я, – вставила Сьюзен.

Сержант Ханна убрал блокнот в верхний карман.

– Нет. Это буду я. Мне необходимо взять у нее показания. Мы можем начать по дороге.

Сьюзен стальным взглядом пригвоздила его к месту.

– Значит, по вашему мнению, восьмидесятипятилетняя старуха должна добираться в больницу общественным транспортом? Не дождетесь. К тому же, у меня внизу ее вещи. Вы же не заставите меня тащить все это в автобус, верно?

– Миссис Марш…

Сьюзен, не обращая внимания на сержанта, повернулась к фельдшеру:

– Я буду через минуту, дорогуша. Только схожу за сумкой.

* * *

Я нерешительно дотронулась до шеи. Врач неотложной помощи прописал мне противовоспалительное средство и антисептические полоскания, а также рекомендовал полный голосовой покой. Он и для моей руки прописал антибиотики, что, на мой взгляд, было ценнее всего. Сьюзен, как верный пес, все время ни на шаг от меня не отходила, а когда врач закончил осмотр, вытолкала сержанта Ханну из кабинки и вынула из сумки мою одежду. Я какое-то время не выпускала из рук Отцовский костюм, сбитая с толку ароматом стирального порошка и непривычной мягкостью ткани, прежде чем расправить его на кровати.

– Я хотела тебе кое-что показать, – шепнула мне Сьюзен, пока я переодевалась. – Вот почему я настаивала на том, чтобы поехать с тобой. Не была уверена, когда снова тебя встречу, и не хотела, чтобы пронырливые ищейки увидели это первыми.

Она бросила быстрый взгляд на занавеску, запустила руку в сумку и извлекла оттуда плоскую картонную коробку. Внутри обнаружились браслет с шармами, несколько писем, маленькая черная книжечка, страница за страницей исписанная какими-то цифрами, пара сушеных бобов и несколько детских фотографий Зены.

– Видишь что-нибудь важное? – спросила Сьюзен.

Я взяла в руки одну из фотографий. Трое детей стояли перед увитой плющом изгородью. Зена была выше мальчиков и покровительственно обнимала обоих. Двое из детей были темноволосыми, с оливковой кожей, а третий – светловолосый и бледный.

Поднеся фотографию поближе к глазам, я разглядела в обвивающем изгородь растении Mandevilla sanderi – ту же лиану, что обвивала ограждение моего собственного сада. Ту же, которую я видела на картине Себастиана.

Занавеска зашевелилась, и с той стороны раздался голос сержанта Ханны:

– Вы готовы?

– Нет! – завопила Сьюзен, выхватывая у меня фото.

Но я, прохрипев: «Подождите», забрала карточку обратно. Приглядевшись, я заметила на фото еще одну фигуру. Женщина стояла за оградой. Лицо ее скрывалось в тени, руками она обхватила себя за тонкую талию, а из-под тесной юбки-миди выступали тазовые кости.

– У вас было достаточно времени, – упорствовал сержант Ханна. – Я вхожу.

С быстротой молнии Сьюзен выхватила фото из моих рук и сунула обратно в коробку, которую тут же затолкала в сумку, бросив сверху кимоно Зены. Мне необходимо было время, чтобы получше рассмотреть стоявшую за оградой женщину. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Сьюзен сказала:

– Приходи ко мне за коробкой, как только появится возможность. – Когда вошел сержант Ханна, она заявила: – Пойду пока выпью чаю в столовой, а потом вы отвезете меня домой.

И с этими словами протиснулась мимо детектива, унося с собой сумку.

– Итак. Начнем, – проговорил сержант, занимая единственный стул в кабинке и открывая блокнот.

На кровати вместе с моей перчаткой, кожаным мешочком, кошельком, наручными часами и ключами лежал телефон «Нокиа». Я поспешно присела на край кровати, сгребла все к себе в карман и надела на руку часы.

– Профессор Юстасия Амелия Роуз? – провозгласил он, превращая мое имя в вопрос.

Проигнорировав его, я уставилась на висевший за головой сержанта постер, который объяснял, как следует мыть руки.

– Вы можете пояснить, что делали в квартире Зены Соуза в одном кимоно?

С хрипом выпустив воздух из легких, я покачала головой. Сержант состроил загадочную мину – невозможно было понять, улыбается тот или хмурится.

– Хорошо, давайте начнем с начала. Зена Соуза находилась в своей квартире, когда вы впервые там оказались?

Я знала, к чему он клонит. Он не мог не заметить разбитое стекло задней двери. Решил меня подловить. Хотел, чтобы я созналась во взломе и проникновении. Я снова покачала головой.

– Так ее не было в доме?

Я еще энергичнее помотала головой из стороны в сторону, жестом указала на свою шею и прикрыла рукой рот, таким образом напомнив сержанту о рекомендациях врача. Вскинув брови, он поинтересовался:

– О, так вы не можете говорить?

Я опять покачала головой.

– Совсем нет?

Что было не так с этим человеком? Почему такая простая вещь была столь недоступна его пониманию? Я снова покачала головой.

– Что ж, поедемте в участок. Там вы сможете дать письменные показания.

Сержант уже поднялся, чтобы уходить, а я осталась сидеть на своем месте.

– Сначала я дождусь рецепта на антибиотик.

– Она говорит! Вот так чудо! – воскликнул сержант и, отодвинув занавеску, взял меня за руку, чтобы поторопить. – Мы попросим, чтобы рецепт переправили в участок. Идемте.

Я попыталась освободить руку, но сержант на удивление крепко меня держал.

– Это займет слишком много времени. И потом, кто пойдет с рецептом в аптеку? Мне нужен антибиотик. Моя рука… все хуже и хуже. – Подняв ладонь на уровень его лица, я продемонстрировала сержанту почерневшую, растрескавшуюся и покрытую язвами кожу и готовые отвалиться ногти. – Прошу вас. Если не начать курс прямо сейчас, я могу потерять ее.

После этого сержант Ханна сдался и выпустил мою ладонь. Немного поколебавшись и взвесив все «за» и «против», он, наконец, заявил:

– Ждите здесь. Я пойду выясню, что за задержка с этим рецептом, а потом мы поедем в участок.

– Сначала вы должны отвезти Сьюзен домой. Мы не можем ее бросить.

– Она может взять такси.

– Она ждет в столовой. Отведите ее на стоянку такси, посадите в машину и заплатите водителю.

Уголки рта у сержанта опустились, поэтому я решительно села обратно на кровать и сложила руки.

– Я не выйду из этой кабинки, пока Сьюзен не поедет домой в комфорте и безопасности.

Сержант Ханна издал такой тяжкий вздох, будто я попросила его затащить валун на гору, но неожиданно кивнул.

* * *

Для человека, который всю сознательную жизнь провел в лабораториях, я испытывала слишком сильное отвращение к больницам. Все эти специфические запахи, избыточное тепло, вездесущие бактерии, неестественный свет, непрекращающийся писк приборов, затхлый воздух. А может быть, дело в том, что в последний раз, когда я была в больнице, я пришла туда, чтобы навестить Отца. Само собой, я не имела ни малейшего желания сидеть на этой больничной койке, под аккомпанемент ужасных стонов пациента из соседней кабинки или приглушенных, но тем не менее напряженных реплик врачей и медсестер за занавеской. Однако мне пришлось запастись терпением, поскольку я в самом деле нуждалась в антибиотике. Больше всего на свете мне нужен был антибиотик.

Полчаса спустя объявился сержант Ханна, который успел не только забрать мой рецепт, но даже съездил в аптеку и получил лекарства. Мы пошли по какому-то длинному коридору, но едва впереди замаячил выход, как сержанту пришлось остановиться, чтобы ответить на вызов по рации. Закончив разговор, он внезапно взял меня за локоть и повел в другой коридор. Мы много раз сворачивали за угол, пока, наконец, не уперлись в стеклянную дверь.

– Что мы здесь делаем? – спросила я хриплым голосом. Сержант Ханна посмотрел через стекло двери, и я проследила за его взглядом.

В палате разворачивалась зловещая картина. Трое людей собрались вокруг больничной койки. Одной из них была женщина в инвалидном кресле, она сидела спиной ко мне. На кровати лежал человек, с головой укрытый голубым одеялом, и до меня вдруг дошло, что человек этот только что умер. Вновь окинув взглядом палату, в мужчине, склонившимся над тазиком, я с удивлением узнала Себастиана. Рядом, положив руку ему на спину, стояла еще одна женщина.

Обернувшись к своему сопровождающему, я снова спросила:

– Что мы здесь делаем?

– Одну минуту, – ответил он, продолжая держать меня за локоть.

Я перевела взгляд на людей в палате как раз в тот момент, когда женщина в инвалидном кресле разворачивалась в другую сторону. Увидев ее лицо, от неожиданности я выпучила глаза. Это была Мэри Спайсер. В мгновение ока я перенеслась на двадцать лет назад, в тот момент, когда впервые ее увидела – то были самые значительные пять минут в моей жизни, навеки врезавшиеся в память. Это было в университете. Шло собрание факультета. Мне было двадцать четыре, и мне совсем недавно доверили должность преподавателя ботанической токсикологии на факультете естественных наук, где я стала самым молодым из преподавателей. Я тихонько сидела в задней части аудитории, не привлекая к себе внимания, как вдруг меня посетило странное ощущение, словно тело насквозь пронизывало какое-то свечение. Этот загадочный мерцающий свет поднимался от стоп моих ног к корням волос, оставляя на пути дорожку из гусиной кожи. Недоумевая, что могло вызвать столь специфический эффект, я принялась оглядываться. Мой взгляд остановился на высокой стройной женщине моих лет со светлыми волосами до плеч. Она стояла в дверях аудитории – не то чтобы участница этого сборища, но и не совсем посторонняя.

До этого самого момента мой день проходил как любой другой. Проснувшись с рассветом, я отправилась мыться в своей сидячей ванне, оставив кашу томиться на плите. Затем, тщательно пережевывая каждую ложку, я позавтракала за кухонным столом и пошла на автобусную остановку. Ничем не примечательное утро. Однако часом позже я уже с отвисшей челюстью разглядывала женщину, которая стояла, с грациозной небрежностью опираясь о дверной косяк, и слушала еженедельную планерку от нашего декана. Одна рука ее покоилась на стройном бедре, три верхних пуговицы блузки она дерзко оставила не застегнутыми. В ответ на неоднозначную фразу, которая, как я полагаю, была шуткой, вся аудитория покатилась со смеху, а незнакомка лишь приподняла уголок рта в полуулыбке. Я неотрывно глядела на эту улыбку, пока лучи света, пронизывающие мое тело, не сделались такими всепроникающими, что я была уверена – еще немного, и они вырвутся наружу сквозь поры, взорвавшись миллионом световых стрел.

Быть может, в какую-то долю секунды именно так все и произошло: что-то привлекло внимание незнакомки, заставив ее повернуть голову. На мгновение наши глаза встретились, и я почувствовала, как мои открываются все шире и шире, пока я, наконец, не увидела больше, чем когда-либо видела прежде. Улыбка незнакомки начала постепенно расширяться, пока оба уголка ее рта не оказались симметрично приподнятыми. Целую минуту мы глядели друг на друга. Две яркие вспышки в темном пространстве. Затем незнакомка подмигнула мне и, шагнув назад, исчезла в дверном проеме, а я продолжала в замешательстве глядеть туда, где та только что стояла, гадая, была ли она там вообще.

Я прижала руку к груди. Двадцать лет я не видела Мэри. От нее у меня остались лишь воспоминания и несколько фотографий. И вот она – прямо передо мной. Постаревшая, с редкими седыми волосами и землистого цвета кожей, с избороздившими лицо глубокими морщинами. Но все же это была Мэри. Где же она пропадала все это время? Чем занималась? Как очутилась в инвалидном кресле? Что делала в больнице, в компании Себастиана и мертвого тела? Столько вопросов, которые я так отчаянно жаждала задать!

Совершенно неожиданно по другую сторону стеклянной двери возник старший инспектор Робертс, и от потрясения при виде его все мои мысли разбежались. Робертс долго смотрел на меня, прежде чем открыть дверь и выйти наружу.

– Юстасия Амелия Роуз, вы арестованы за убийство Джонатана Уэйнрайта. Вы не обязаны ничего говорить, однако если откажетесь обсуждать что-то, на что впоследствии захотите ссылаться в суде, это может негативно повлиять на линию вашей защиты. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Слушая, но не вникая в смысл его слов, я моргнула, а затем медленно повернулась лицом обратно к палате. Меня охватило странное ощущение, когда до меня дошло, что это Джонатан лежал мертвым на кровати, что это Джонатан стал жертвой отравления.

– Когда он умер?

– Час назад.

– Что здесь делает Мэри?

– А вы не знали? – Робертс снял с ремня пару наручников. – Она жена Джонатана.

Странное ощущение разрослось до такой степени, что угрожало поглотить меня целиком. Перед глазами все поплыло, пришлось без конца моргать. За спиной у Мэри Себастиана рвало в тазик, но вместо того, чтобы броситься к нему на помощь, она принялась разворачивать свое кресло прочь, пока не оказалась лицом к двери. Лицом ко мне.

Старший инспектор Робертс, заведя мои руки за спину, защелкивал наручники на моих запястьях. Сержант Ханна потянул меня за локоть. Я изо всех сил упиралась, не желая уходить, потому что в тот самый миг наши с Мэри взгляды встретились. Я никогда не плачу, но в тот миг отчетливо ощутила, как по моим щекам покатились слезы.

Глава 20

Меня усадили на заднее сиденье. Сидеть со скованными за спиной руками было некомфортно. За рулем был сержант Ханна, а старший инспектор Робертс занял пассажирское кресло передо мной. Глядя на лысину на его затылке, я проговорила:

– Вы знаете, что я этого не делала.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Робертс ответил:

– Мне это неизвестно.

В моем кармане лежала «Нокиа». Я чувствовала ее сквозь ткань брюк.

– Я не осуждаю вас за то, что вы решили, будто виновна я, – прохрипела я с болью. – Это весьма логичное предположение. В конце концов, я – специалист по ядам, к тому же, как известно, долгое время презирала покойного. Вы думаете, что я отравила его, затем разгромила собственный сад и выдумала историю с ограблением, чтобы скрыть этот факт, но уверяю вас, Ричард, я не убивала Джонатана Уэйнрайта. – Я закашлялась, и в горло вонзились тысячи ножей. – Так или иначе, мне кажется, что я знаю, кто убийца, и, если вы на краткое время вернете мне свободу, смогу это доказать.

Этому не суждено было случиться. Подозреваемым в убийстве никто не предоставляет право свободного выхода из тюрьмы, чтобы те могли доказать свою невиновность. Существуют определенные процедуры, которым необходимо следовать – документы, которые необходимо заполнить, данные, которые необходимо собрать. Лично для меня это означало перспективу провести долгую ночь в одиночестве, пытаясь отогнать образ Отца, печально взирающего на то, как я, свернувшись калачиком, лежу на койке в камере предварительного заключения. Пытаясь отогнать мысль о том, как стыдно ему должно быть от того, как низко я пала. Мне не давала покоя горькая догадка, что меня подставили, и, если бы я только могла выяснить, кто это сделал и почему, все тут же наладилось бы.

С головой накрывшись тонким одеялом, я мысленно вернулась в тот день, когда впервые увидела Мэри. Сперва я осталась сидеть на своем месте, глядя в опустевший дверной проем и гадая, была ли там только что незнакомка. А потом, не дожидаясь окончания собрания, я встала и отправилась следом за ней. Покачивая бедрами, она проплыла по коридору мимо аудиторий, а я, словно привязанная к ней невидимой нитью или, быть может, влекомая пленительным шлейфом ее пахнущего ландышами парфюма, проследовав за ней два лестничных пролета, оказалась в столовой. В очереди я встала прямо за ней. Так близко, что меня окутало облако ее аромата. Обернувшись, она заметила, что я стою рядом, и улыбнулась. А я просто промямлила что-то вроде: «Что ж… вот мы и здесь».

Повернувшись на спину, я уставилась в потолок камеры и стала вспоминать, как Мэри, взяв для нас по чашке чая, рассказывала мне о работе над своей диссертацией. Я зачарованно наблюдала за тем, как она вилкой отламывает кусочек от пирожного и аккуратно отправляет в рот, а затем умолкает, чтобы прожевать и проглотить его. Помню, когда она сообщила мне, что мы целый год будем делить одну лабораторию, моя голова внезапно стала такой легкой, и срочно пришлось закрыть руками вспыхнувшие щеки.

Тот год, что мы провели вместе, оставил столько воспоминаний! Вот мы плаваем в Хэмпстедских прудах, а вот катаемся на велосипедах в Гайд-парке. Посещаем художественные галереи и театры, оперу и балет в театре Садлера-Уэллса. Проводим вечер перед телевизором в ее маленькой квартирке. Едем на уик-энд к морю. Каждое из этих воспоминаний было для меня драгоценно. А потом, к концу года, ее диссертация тоже была окончена, как и срок аренды квартиры. До невозможности ясно я помню жгучую боль расставания, когда Мэри, уехав из Лондона на выходные в компании Джонатана Уэйнрайта, так и не вернулась назад.

Со стороны двери раздался стук, и в камеру вошел сержант Ханна. Обессиленная, я с трудом приняла сидячее положение, чтобы принять вторую дозу антибиотика, которую он принес. Мне не понравилась бесцеремонность, с которой сержант велел мне следовать за ним. Коридор, по которому мы пошли, нравился мне еще меньше, потому что я знала, куда он ведет.

Когда мы оказались на месте, старший инспектор Робертс уже ждал в допросной комнате. За столом напротив него сидела молодая женщина. Я с интересом оглядела ее шелковую блузку и серый кашемировый кардиган.

– Ягнячьи ушки, – хрипло прокаркала я.

Женщина оторвалась от документа, который изучала. Окинув взглядом мои лицо и шею, она округлила глаза.

– Простите, вы что-то сказали?

– Stachys byzantina[63], в обиходе ягнячьи ушки. Листья покрыты шелковистыми ворсинками серебристого оттенка. Лучше всего приживается на открытом свету. Вам нравится солнечный свет?

Покосившись на старшего инспектора Робертса, она затем перевела взгляд обратно на меня.

– Доброго утра, Профессор, – приветствовал меня Робертс. – Знакомьтесь, ваш защитник, Мередит Уайз.

Женщина встала и протянула мне руку. Я проигнорировала этот жест.

– Наш семейный адвокат – мистер Бишоп. Почему его здесь нет?

Женщина улыбнулась, словно ожидала этого вопроса.

– Он попросил меня представлять ваши интересы, поскольку не занимается уголовными делами.

– Я не уголовница, – отрезала я.

– Моя работа – доказать это.

Мередит намеренно не опускала приветственно протянутую руку, так что мне пришлось на нее посмотреть.

– Вы очень молоды.

– Мудрость не всегда приходит с возрастом[64].

Хохотнув над каламбуром, протянутую руку я, тем не менее, не приняла.

– Итак, мы можем продолжить? – решительно вмешался старший инспектор.

Мередит Уайз с улыбкой заняла свое место, я же осталась стоять где была.

– Прошу вас садиться, Профессор, – добавил Робертс.

Я подошла к стене и, прислонившись к ней, взлохматила волосы. Они показались мне особенно мягкими на ощупь после того, как я воспользовалась шампунем Зены.

– Я бы предпочла постоять.

– Нам необходимо, чтобы вы сели, – упрямо повторил старший инспектор, жестом указывая на камеру, направленную на пустой стул. Я мельком окинула его взглядом.

– Вам известно, как я отношусь к этой комнате. Вы согласились проводить все допросы у себя в кабинете.

Мой голос звучал очень низко, и это было непривычно. Я сделала попытку прочистить горло.

– Это было до того, как вас арестовали по подозрению в убийстве, – отозвался Робертс.

Мередит Уайз встала и, положив руку на спинку пустовавшего стула, проговорила:

– Прошу вас, садитесь. Чем скорее мы начнем, тем скорее закончим.

Я уставилась в потолок и заявила, проводя рукой по шее:

– Я сяду, если вначале вы ответите на мои вопросы.

– Задавать вопросы буду я, – покачал головой старший инспектор Робертс.

Говорить было больно, но мне так многое необходимо было выяснить!

– Тогда я не сяду.

Он оторвал взгляд от своих записей и со вздохом спросил:

– Сколько вопросов?

– Не так уж много.

Робертс издал свое низкое мычание.

– Что ж, вперед.

Однако прежде, чем я успела открыть рот, Мередит Уайз остановила меня.

– Как ваш адвокат, я вам этого не советую.

Я повернулась к ней.

– Если хотите остаться в этой комнате, сядьте и ведите себя тихо.

Глаза Мередит снова округлились, точь-в-точь как в тот миг, когда она увидела мое лицо. Она снова покосилась на Робертса и перевела взгляд на меня.

– Все в порядке, миз Уайз, – успокоил ее Робертс. – Это не для протокола. Официально допрос еще не начался. Я не включал запись. Продолжайте, Профессор.

Предприняв очередную попытку прочистить горло, я заговорила.

– Почему тот молодой человек был в палате вместе с Мэри?

– Он ее сын и пасынок Джонатана.

На миг запнувшись, я отозвалась:

– Ну конечно.

Не знаю, как мне это раньше не пришло в голову. Он ведь выглядел точь-в-точь как Мэри в молодости – те же мягкая кожа, светло-голубые глаза, шелковистые волосы по плечи. Меня вдруг поразила догадка. Вот почему он был так рассержен на Зену, когда я шпионила за ними в ресторане в Сохо. Не мог вынести, что она спит с его отцом. Мысль об отношениях Джонатана с Зеной и у меня вызывала отвращение, а уж ему, вероятно, было в десять раз хуже.

– Постойте. Вы сказали «пасынок»?

– Да.

– Сколько ему лет?

– Двадцать один.

Я быстро прикинула в уме цифры.

– Значит, уезжая на выходные с Джонатаном, Мэри уже была беременна. Она уже была беременна, когда работала вместе со мной в лаборатории. Кто же отец?

Старший инспектор Робертс принялся шелестеть бумагами, давая понять, что его терпение подходит к концу.

– Я не знаю, и это не имеет значения.

– Это имеет значение для меня, – парировала я.

– Но не для этого расследования. Прошу вас, садитесь, Профессор. Я уже позволил вам задать достаточно вопросов.

– Что насчет другой женщины в палате? Кто она?

– Я велел вам садиться.

Я подошла к стулу и приготовилась сесть, но не стала этого делать.

– Другая женщина? – повторила я.

Старший инспектор Робертс издал стон нетерпения.

– Помощница Мэри Спайсер. Вы закончили? Мы можем приступать?

Моя защитница бросила на меня быстрый взгляд и тут же его отвела. Я поняла, что зашла уже слишком далеко. Отодвинув стул, я заняла свое место.

Старший инспектор Робертс надел очки для чтения и посмотрел на меня поверх них.

– Для начала, позвольте заметить, я очень рад, что вы снова можете говорить.

– В данный момент я хотела бы напомнить своей клиентке, что она не обязана отвечать на ваши вопросы, – оборвала его Мередит Уайз, а затем, повернувшись ко мне, добавила: – Вы можете отвечать «без комментариев» на любой вопрос.

– Только если ей есть что скрывать, – негромко проговорил Робертс.

Я метнула на него взгляд.

– Мне нечего скрывать.

– В таком случае вы с радостью ответите на мои вопросы, – заявил старший инспектор, вставляя диск в привод и нажимая красную кнопку. – Допрос профессора Юстасии Амелии Роуз ведется с использованием записывающей аппаратуры и может быть в дальнейшем использован в качестве доказательства, если дело дойдет до суда. Я – старший инспектор Робертс. Присутствует офицер полиции…

– Детектив-сержант Ханна.

– Также присутствует…

– Мередит Уайз, адвокат.

– Отлично. Начнем.

Робертс раскрыл папку, которая лежала перед ним на столе.

– Итак, Профессор, у меня есть для вас хорошая новость и плохая. С какой предпочитаете начать?

– Ни с какой.

Робертс покашлял себе в кулак.

– Что ж, я в любом случае собираюсь ввести вас в курс дела. Результатов вскрытия Джонатана Уэйнрайта придется подождать, однако, согласно отчету медиков, он был отравлен. На животе у него обнаружили след от укола, таким образом нам стало известно, как яд попал в организм. Так или иначе, исследование, проведенное в больничной лаборатории, не выявило соответствия между токсинами в его крови и в ягодах Karwinskia, предоставленных вами. Это означает, что Джонатан Уэйнрайт был убит при помощи яда, который еще предстоит определить. При проведении вскрытия наши специалисты, конечно, дважды перепроверят результаты больничных исследований.

– Это была хорошая или плохая новость? – спросила я.

Робертс проигнорировал мой выпад.

– Наша лаборатория исследует образцы, взятые из вашего сада, и через пару дней у нас будут результаты. Хорошая новость заключается в том, что вы останетесь здесь, с нами, пока мы не получим эти результаты. Плохая новость – если будет выявлено соответствие, вас переведут в тюрьму «Даунвью», где вы будете ожидать суда.

Я облокотилась на стол.

– Так значит, если соответствие не будет выявлено, вы меня отпустите?

Старший инспектор откинулся на спинку стула, а Мередит Уайз ответила за него:

– Если не будет выявлено соответствие, у них не будет доказательств, и обвинение в убийстве придется снять. Вас выпустят под залог на то время, пока не появятся новые доказательства, либо пока не отыщут убийцу.

Робертс, растянув рот в тонкогубой улыбке, проговорил:

– Нельзя игнорировать прочие обвинения. Отсутствие Лицензии на работу с токсичными веществами, взлом и проникновение…

Знаю, мой каркающий голос прозвучал очень жалко, когда я возразила:

– Это была Сьюзен.

– …лжесвидетельство.

– Я не под присягой, – вырвалось у меня, о чем я пожалела, едва произнеся эти слова.

Старший инспектор Робертс хмыкнул, достал откуда-то большой прозрачный пластиковый пакет и положил на стол. Внутри оказались моя перчатка, кожаный мешочек, наручные часы, кошелек, ключи, чек и «Нокиа». Я потянулась к пакету. Робертс тут же его отодвинул.

– Почему в моем мешочке пусто?

– Содержимое флаконов в данный момент изучает лаборатория.

– Но я и сама могу вам рассказать об их содержимом. Там три различных концентрации вызывающего рвоту антидота ипекак[65], антитела к дигитоксину на случай отравления Digitalis или Nerium oleander[66], а также флакон с кремом, мой собственный состав: смесь спирта, гидрокортизона, каламина и стероидов на базе геля из алоэ вера. Этот состав я использовала для лечения руки. И, само собой, ягоды Karwinskia. – Покончив с перечислением, я закашлялась и прижала ладонь к горлу. – Хотите, чтобы я это записала? – спросила я вдогонку.

– Благодарю вас, Профессор, но мы будем следовать протоколу и предоставим специалистам нашей лаборатории делать их работу. Не можем же мы позволить этим хитроумным адвокатам вставлять палки нам в колеса, верно?

С этими словами Робертс вынул из пакета чек.

– Этот чек оказался среди прочих вещей, изъятых у вас вчера ночью. Он выцвел. Похоже, что он побывал в стиральной машине, но можно разобрать, что в ночь нападения на Джонатана Уэйнрайта вы… поужинали стейком и двумя бокалами Мерло.

Я нахмурилась, вспомнив о нехарактерном для себя порыве поесть вне дома.

– Сегодня утром пришел результат вашего анализа мочи, – продолжал Робертс. – Он выдал положительный результат на ДМТ.

Боковым зрением я зафиксировала, как Мередит Уайз что-то пишет в блокноте.

– Наркотик класса «А», – не унимался Робертс, повернувшись к сержанту Ханне. – Как вы считаете, детектив-сержант, стоит нам добавить употребление запрещенного вещества к списку обвинений?

– Безусловно, сэр.

– Я могу объяснить, – вмешалась я.

– Прошу вас.

Тут подняла руку Мередит Уайз.

– Вы не обязаны отвечать на вопросы, касающиеся преступления, обвинения в совершении которого вам не были предъявлены, если эти вопросы не связаны с основным обвинением.

– По моему мнению, миз Уайз, они связаны напрямую. Я уверен, что Профессор совершила преступление, находясь под действием ДМТ. По этой причине я прошу ее пояснить, как данное вещество попало в ее организм.

– Случайно.

Миз Уайз хмуро уставилась на меня.

– Профессор, советую вам ничего не говорить.

– Но я хочу. Наркотик попал в мой организм случайно. После того, как вы приходили проинспектировать мой сад, я осталась сидеть на крыше, держа на коленях горшок с Psychotria elata – растением из теплицы, внешний вид которого показался вам непристойным.

– Ах да. То самое, с большими красными губами. Когда я вернулся в участок, решил почитать о нем. Вы знали, что его еще называют «шлюхины губы»?

Сержант Ханна ухмыльнулся, я же, подавшись вперед, парировала:

– Если вы читали об этом растении, то вам известно, что в его листьях содержится диметилтриптамин.

На лице Робертса вновь возникла тонкогубая улыбка.

– Как я уже сказала, – продолжила я, – какое-то время я сидела там, погруженная в думы, и, говоря откровенно, оплакивала потерю результата двадцати лет изысканий. Так вот, в это время я совершенно неосознанно теребила листья Psychotria, в результате чего растение выделило диметилтриптамин, а я по случайности его употребила.

Я с болью сглотнула.

– По случайности?

– Не подумав о последствиях, я облизала пальцы.

Тот факт, что после облизывания пальцев я еще и высасывала сок из сорванного листа, я решила оставить при себе. Излишняя информация была Робертсу ни к чему.

Робертс с характерным мычанием выдохнул.

– Вы имеете особую склонность к случайным происшествиям.

– Могу заверить вас, инспектор, это был первый раз, когда наркотик оказался в моем организме, и совершенно точно последний.

– Склонность к случайным происшествиям и привычку к заверениям. – Робертс взял со стола ручку и принялся крутить ее между пальцами. – Вы уже заверили меня, что не убивали Джонатана Уэйнрайта.

– Я не убивала. Думаю, что доказательство можно найти в этом мобильном телефоне, если вы его изучите.

При этих словах детектив-сержант Ханна цокнул языком, однако смысл этого действия остался мне неясен.

– Мы уже изучили, – сказал Робертс. – Там нет ничего, кроме массива сообщений с одного и того же неизвестного номера.

– Что в них?

– Мы не знаем. Они зашифрованы – все, кроме нескольких последних. – Робертс порылся в папке, вынул оттуда лист бумаги и зачитал: – «Где ты? Я волнуюсь». «Симона не может ответить. Могу я принять сообщение?» «Кто это?»

Он положил распечатку на стол и посмотрел на меня, прежде чем произнести то, что и так было мне известно.

– Профессор. – Робертс надолго замолчал. – Интересно, что это за Профессор?

– Это риторический вопрос. Вы не обязаны отвечать, – тут же вмешалась Мередит Уайз.

Старший инспектор Робертс кивнул и перевел взгляд на сержанта. Тот откинул обложку блокнота и вслух зачитал отрывок:

– 26 июня я принял вызов от обвиняемой по адресу в пределах NW3[67]. Она заявила об исчезновении женщины, которую называла Симона, и, основываясь на неких образцах почерка, предположила, что женщина была похищена. Обвиняемая уговаривала меня получить доступ в жилище пропавшей женщины, разбив стекло в двери. Я отказался. Я проинформировал обвиняемую о том, что ей должны перезвонить из полицейского участка, и спросил ее номер мобильного телефона. Она ответила, что у нее нет мобильного телефона, и напомнила, что уже предоставила полиции номер своего стационарного телефона.

– Благодарю вас, детектив-сержант Ханна. Можете остановиться. – Робертс, в упор глядя на меня, повторил: – Она ответила, что у нее нет мобильного телефона. Это ваши слова?

– Да, и это правда. Этот телефон не мой. Он принадлежит Симоне… Зене.

– Как он оказался у вас?

Я замялась. Последнее, что мне было нужно, – так это чтобы к списку обвинений добавилась еще и кража.

– Я нашла его и держала у себя с тем, чтобы вернуть, когда появится возможность.

– Где вы его нашли?

Рука Мередит Уайз вновь взметнулась.

– Если этот телефон не связан с обвинением в убийстве, инспектор, я не вижу смысла развивать данную тему.

Робертс взглянул на нее с раздражением.

– Профессор не далее как минуту назад сообщила нам, что доказательства, имеющие отношение к убийству Джонатана Уэйнрайта, находятся в этом телефоне. Если это не связь, тогда я не знаю, что в принципе может ею являться. Итак, я повторяю вопрос – где вы нашли телефон?

– Какая разница, где я его нашла? – ответила я вопросом на вопрос, барабаня костяшками пальцев по столу. – Что важно – так это взломать шифр.

Взбешенная его тяжким вздохом, я вскочила на ноги и принялась метаться по комнате взад-вперед, в дикой, эксцентричной манере размахивая руками и рассекая воздух.

– Не могу поверить, чтобы все вы были такими недоумками! – вскричала я. – Должен среди вас найтись хоть один с мозгами! Взломайте код, люди! Взломайте чертов код!

Никто, однако, не видел в этом спешки. Никто не слушал. Они на меня даже не смотрели. Все молча сидели, уставившись на стол. Внезапно старший инспектор Робертс велел:

– Сядьте, Профессор.

– Вы все…

– Недоумки, – закончил он за меня. – Знаю, но нам нужно продолжать. Прошу, садитесь.

Я метнула на него гневный взгляд, но он на меня не смотрел, поэтому я нехотя вернулась на свое место.

– Хорошо, отложим пока этот несчастный мобильный телефон в сторону и вернемся к ночи убийства. – Робертс подтолкнул ко мне чек. – Мы выяснили, что вы отправились в город ради позднего ужина, что лично у меня вызывает вопросы, так как я отчетливо помню, как вы утверждали, что употребляете только пищу, приготовленную собственноручно.

Старший инспектор поглядел на меня поверх очков. Я ничего не ответила.

– Нам известно, что вы покидали квартиру, из показаний ваших соседей.

Он вынул из папки лист бумаги, то же сделала Мередит Уайз со своей.

– Они слышали «шум и грохот», доносившиеся из вашей квартиры, затем «глухие удары», когда вы упали с лестницы. И наконец, «исступленное мычание себе под нос», когда вы устремились вдоль по улице. Предполагаю, все это было по пути в ресторан.

И вновь я не проронила ни слова.

– На чеке указано время – 23.05. В это время вы покинули ресторан?

– Ну, если так указано на чеке.

– Чем вы занимались после того, как вышли из ресторана?

– Я не помню.

– Поскольку находились под действием ДМТ.

– Это не вопрос, – вмешалась Мередит Уайз.

– Нет. Это констатация факта. Но есть и вопрос: вы допустили нарушение судебного запрета приближаться к дому Джонатана Уэйнрайта?

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз думала об этом запрете. Издав беспомощный стон, я резко отодвинула назад стул, шумно чиркнув ножками по полу. Приложенное усилие вызвало у меня жестокий приступ кашля, отчего Мередит Уайз в тревоге вскочила с места, а старший инспектор Робертс потянулся к красной кнопке.

– Допрос приостановлен.

Мне предоставили пятнадцатиминутный перерыв, чтобы выпить чашку теплого, чересчур крепкого чая. Мне не следовало выходить из себя, однако невежество Робертса было ошеломляющим. Зачем тратить время на меня, когда доказательства лежат прямо у него перед носом? Я так устала. Мне хотелось оказаться дома, в своей постели, забыться сном и оставить этот кошмар позади, но очень скоро мы вернулись обратно в допросную комнату, и старший инспектор снова нажал на красную кнопку.

– Допрос возобновлен. Присутствуют те же. Полагаю, вы чувствуете себя лучше, Профессор?

Я сидела, опустив глаза, однако Робертс сумел застать меня врасплох, вынув откуда-то упаковку леденцов для горла и запустив ее по столу в мою сторону.

– Итак, на чем мы остановились? – проговорил он, перелистывая бумаги. – Ах, да. Покинув ресторан, вы нарушили судебный запрет? Воспользовались подземкой, чтобы добраться до дома Джонатана Уэйнрайта?

– Я никогда не пользуюсь подземкой.

– Почему нет?

– У меня панический страх перед пребыванием под землей. Даже под действием галлюциногена, я бы никогда не заставила себя пройти через этот ужас.

– Звучит убедительно. Что насчет автобуса?

Я подняла взгляд на Робертса.

– Раз уж вам приходится спрашивать, каким образом я, предположительно, добиралась до дома Джонатана Уэйнрайта, напрашивается вывод, что на записях с камер наблюдения вы меня не нашли? На моей улице есть камера. Она зафиксировала, в какое время я вернулась домой?

Робертс продолжал шуршать бумагами.

– Вы упомянули след от укола на животе Уэйнрайта, – продолжала я. – У вас есть шприц? На нем имеются мои отпечатки?

– Здесь задаю вопросы я, – напомнил мне Робертс.

– Профессор права, старший инспектор, – вмешалась Мередит Уайз. – Похоже, вы опередили сами себя. Обвинение в убийстве не может основываться на субъективных ощущениях, а все, что у вас есть на данный момент, – вероятность совпадения образца яда, убившего Джонатана Уэйнрайта, с образцами, взятыми из разгромленного сада профессора Роуз. Совпадение, которое еще даже не подтверждено вашей лабораторией. Таким образом, если у вас больше нет вопросов… – она взглянула на свои часы, – …у вас остается одиннадцать часов и двадцать три минуты, чтобы либо предъявить ей обвинение, либо выпустить ее на свободу. – Мередит Уайз замолчала, ожидая, что Робертс скажет что-то в ответ, но, когда молчание затянулось, она переспросила: – Так у вас есть еще вопросы?

Робертс закатил глаза к потолку.

– Пока нет.

– В таком случае, думаю, мы закончили, – объявила Мередит Уайз, собирая бумаги.

Сняв очки, Робертс обернулся к сержанту Ханне и постучал костяшками пальцев по бланку запроса на лабораторное исследование. Сержант тут же покинул допросную комнату. Робертс перевел взгляд на меня.

– Благодарю за уделенное нам время, Профессор. Сейчас вас сопроводят обратно в камеру, но в скором времени мы с вами снова поговорим.

Он подошел к двери и распахнул ее перед двумя ожидавшими снаружи офицерами. Мередит Уайз складывала вещи в сумку и уже готова была уйти, однако мне необходимо было обсудить еще несколько вопросов: перевод аудиозаписей, который сделала Матильда, тот факт, что Джонатан был любовником Зены. И еще Андреаса.

– Постойте, – воскликнула я.

– В чем дело? – спросил он.

– На данный момент нам больше нечего сказать, – метнув в меня взгляд, заявила Мередит Уайз.

Робертс ее проигнорировал.

– В чем дело, Профессор?

Я взглянула на свою защитницу. Между бровей у нее пролегла глубокая складка, а уголки рта заметно опустились, так что я сказала:

– Ни в чем. Ничего особенного.

Глава 21

Улегшись набок на своей койке, я принялась разглядывать выложенную белой кафельной плиткой стену, так же как, упиваясь жалостью к себе, разглядывали ее бесчисленные подозреваемые, побывавшие здесь до меня. Если бы не Джонатан Уэйнрайт, меня бы там вообще не было. Когда старший инспектор Робертс сообщил мне о его смерти, я не почувствовала ничего, теперь, однако, меня поглотила эмоция, которую я сумела распознать как ненависть. Он разбил мне сердце, лишил меня работы, погубил мою репутацию, а теперь я еще и стала главной подозреваемой в его убийстве. Самое же худшее во всем этом то, что я могла это предотвратить.

Он ворвался в нашу жизнь на одной из факультетских вечеринок. Я не хотела идти, но Мэри сказала, что будет весело. Я пошла, чтобы угодить ей. Все, что я делала, было сделано для того, чтобы ей угодить. Мы пришли по отдельности, и я поначалу не могла найти подругу, а потом заметила ее в углу, в плену у Джонатана. Вытянутой рукой тот опирался о стену возле ее головы, а другой уперся себе в бедро. Этот тип мужчин был мне хорошо знаком. Таких было полно в университете: сильные самцы, излучавшие уверенность благодаря хорошим образованию, вкусу, внешнему виду и происхождению. Его голова оказалась очень близко к ее голове. Мэри заглядывала ему через плечо. Он откинул с ее лба прядь волос, а она, кажется, даже не заметила. Он наклонился и сказал что-то ей на ухо; она вздрогнула.

От подобной наглости мой желудок сжался, а когда Джонатан губами прикоснулся к ушку Мэри, ярость затопила мое сознание, и я бросилась прямо к ним. Однако не успела достичь цели, поскольку дорогу мне преградил наш заведующий кафедрой, который руководил диссертацией Мэри. Хотел выразить радость по поводу того, что я решила прийти на вечеринку. Я попыталась было проскочить мимо, однако он стал отвлекать меня ничего не значащей болтовней, явно с целью помешать мне подойти к девушке. Слушая его вполуха, я не спускала глаз с этих двоих. Почему она улыбалась? Зачем так странно выпячивала вперед губы? Должно быть, ей пришлось слишком много выпить, и она уже не сознавала, что делает. Заведующий кафедрой взял меня под локоть и потащил в бар, где купил мне двойной виски, который, в своем стремлении поскорее от него отделаться, я тут же на одном дыхании опрокинула. Но когда я оглянулась, Мэри с Джонатаном уже исчезли.

Джонатан стал отираться вокруг лаборатории после той самой вечеринки, без конца задавая вопросы о моих галлюциногенных смесях, предлагая себя в качестве подопытного. Он даже стал являться в лабораторию, когда там не было Мэри, но чем больше я отказывала ему, тем сильнее он настаивал на своем, пока мне не стало ясно, что это превращается в одержимость. Быть может, если бы я тогда уступила, он не принял бы решение проводить собственные изыскания, не увез бы Мэри в Бразилию и не вернулся бы домой без нее.

Я снова вспомнила о том, что Мэри была беременна еще до того, как уехала с ним. Чего я не могла понять, так это зачем ему уезжать с беременной женщиной? Джонатан не был похож на альтруиста. Зачем она была ему нужна? Если только он ничего не знал… Возможно, он все выяснил уже там и по этой причине вернулся без нее.

Помню, как неделями выслеживала его после возвращения, требуя, чтобы он сказал, где находится Мэри, и подозревая, что он ведет грязную игру. Я много раз являлась к нему домой, но его ответ никогда не менялся. Он упорно цеплялся за свою версию о том, что Мэри решила продлить каникулы, чтобы избавить себя от моих невротического требования внимания и жалкой ревности. Он лгал. Мэри была моей подругой. Если бы с ней все было в порядке, она связалась бы со мной, чтобы об этом сообщить. Но я ничего от нее не получала, как и никто из наших коллег. Мэри просто исчезла.

В то время Джонатан и добился судебного запрета. Мне запрещалось находиться ближе пятисот метров от его дома. К тому времени, как запрет вступил в действие, положение вещей изменилось. Один из моих студентов получил открытку от Мэри. Она писала, что прекрасно проводит время в Бразилии и собирается остаться там насовсем. Поначалу тот факт, что этой новостью она решила поделиться с кем-то другим, причинил мне сильную боль, но потом я нашла утешение в том, что с ней все было в порядке. А что до судебного запрета – что ж, я была довольна, что суд постановил вымарать Джонатана Уэйнрайта из моей жизни.

Раздался негромкий стук, и в камеру вошла Мередит Уайз. Дождавшись, пока я сяду на койке и приглажу волосы, она заговорила:

– Как ваши дела, Профессор?

Я промолчала.

– Могу я присесть?

– Когда я смогу вернуться домой?

Сверившись с часами, Мередит Уайз присела на край матраса.

– Немногим более, чем через семь часов, если они больше ничего не раскопают. – Она сцепила ладони вместе и продолжила: – Мне жаль, что вам пришлось пройти через этот бутафорский допрос. Робертсу было известно, что у него ничего нет. Он просто ловил вас на живца. Ваше единственное преступление в ночь убийства – случайное употребление наркотика класса «А». Сомневаюсь, что он станет развивать эту тему. Я видела ваш анализ мочи и могу сказать, что следы ДМТ в нем ничтожно малы. – Тут моя защитница широко улыбнулась: – Однако пустой тратой времени этот допрос назвать нельзя. Нам теперь известно, чего нет у Робертса, и чем дольше он барахтается, тем скорее все будет кончено. Все, что вам нужно сделать, – еще немного посидеть молча.

Похлопав руками по матрасу с обеих сторон от себя, она поднялась на ноги.

– Но я не хочу молчать. Я хочу помочь Ричарду.

Мередит Уайз замерла.

– Ричарду? Советую вам не называть его по имени. До тех пор, пока не будет пойман и осужден настоящий преступник. Откровенно говоря, в случае, если нас снова вызовут на допрос, с этих пор я бы советовала вам на все вопросы отвечать только «без комментариев».

– Но есть кое-что, что я хочу ему рассказать. Это важно.

– Если на этом этапе вам есть что сказать, скажите это мне.

В тоне ее голоса сквозили нотки раздражения. Даже я смогла их распознать. Я отрицательно покачала головой. Мередит же вновь опустилась на свое место.

– Вы должны мне доверять. Моя задача – помочь вам. – Она очень осторожно прикоснулась к моей руке. – Прошу, позвольте мне делать мою работу.

Я взглянула на мягкую ладонь на серой ткани рукава моей сорочки. Ногти Мередит были выкрашены бледно-розовым лаком, а на безымянном пальце красовалось обручальное кольцо. Я решилась.

– Хорошо. Старшему инспектору Робертсу неизвестно, что Зена и Джонатан Уэйнрайт были любовниками. Когда Зена пропала, он не мог найти ее, потому что та называла себя другим именем. Зачем его возлюбленной скрывать свою личность, если только она сама не имеет отношения к его смерти?

– Каким образом?

– Понятия не имею. Предполагаю, что разгадка кроется в этом мобильном телефоне. Как только старший инспектор взломает код, мы узнаем наверняка.

– На вашем месте я бы на это не рассчитывала. Робертс зациклен на другой линии расследования.

– На мне, – вздохнула я.

– Верно. В прошлый раз он вас упустил, а в этот раз упускать не намерен.

– Вам известно про прошлый раз?

– Разумеется. Я сделала домашнюю работу. Мне известно все о том инциденте.

И опять это слово. Инцидент. Волна стыда захлестывала меня всякий раз, как я его слышала, но что-то изменилось. По какой-то причине, услышав, как это слово произносит Мередит Уайз, я преисполнилась надежды на перемены. Повернувшись к ней, я заставила себя посмотреть ей прямо в глаза.

– Значит, вы прочли о том, что я намеренно допустила загрязнение лаборатории, поскольку находилась в состоянии серьезного нервного срыва после того, как потеряла отца. В заключении говорится, что либо я намеревалась нанести вред студентам и персоналу лаборатории, либо с моей стороны это была попытка навредить самой себе.

Веки Мередит Уайз затрепетали, но она не отвела взгляда.

– Хочу заверить вас в том, что сознательно я не подвергала загрязнению лабораторию. Не знаю, как это случилось, но это была не я.

– Горе может принимать различные формы, – негромко отозвалась Мередит.

Я поджала губы.

– Вы просите меня довериться вам. Я так и поступлю, если вы поверите мне. Я этого не делала. Даже случайно. Я этого не делала.

Мередит Уайз умолкла, и я знала, что мысленно она пытается сопоставить вес доказательной базы с заявлениями человека, которому, вполне возможно, нельзя доверять.

– Я этого не делала, – повторила я, глядя ей прямо в глаза.

Мередит коротко кивнула и улыбнулась.

– Что ж, если дело обстоит так, это весьма огорчительно, поскольку кто бы это ни сделал, вы взяли вину на себя.

Услышав этот уклончивый ответ, я со вздохом отвернулась.

– В любом случае, – добавила Мередит Уайз, повторно поднимаясь на ноги, – полагаю, вам стоит забыть о том, что старший инспектор Робертс должен взломать этот код.

– Есть другой путь, – выпалила я, пока она не ушла. – Соседка Зены записывала ее разговоры с мужчиной, который туда приходил. С Андреасом. Ее мужем. Я прослушала их. Коллега перевела для меня с португальского. Они обсуждали Английского профессора и массовое убийство с помощью ягод койотильо.

– Что за ягоды койотильо?

– Наиболее ядовитая часть растения Karwinskia.

Мередит Уайз извлекла из сумки папку.

– Karwinskia – это растение, украденное из вашего сада, но не то, с помощью которого был убит Джонатан Уэйнрайт.

– Верно, однако я считаю, что были украдены и другие растения: Conium maculatum[68], Aconitum napellus[69], Brugmansia[70].

– Вы меня запутали, – замотав головой, призналась она.

– Болиголов, аконит, ангельские трубы. Все эти растения содержат токсины, употребление которых вызывает те же симптомы, от которых страдал Джонатан. Когда я смогу провести собственную инвентаризацию, буду знать наверняка.

Мередит Уайз молча переваривала новую информацию.

– А старший инспектор Робертс знает о других растениях?

– Пока нет.

– В таком случае я предлагаю на какое-то время придержать эту информацию, поскольку в том случае, если лаборатория обнаружит совпадение с любым из них, вы снова окажетесь под подозрением.

Я бросила взгляд на защитницу.

– Это же сокрытие улик.

– Не улик, а информации.

– Значит, лжесвидетельство.

Она улыбнулась.

– Я же сказала, на какое-то время. Давайте дадим Робертсу возможность реализовать свою стратегию, а в это время я нанесу визит соседке Зены.

* * *

Без четверти десять в дверь камеры постучался старший инспектор Робертс. Засунув руки в карманы, он вошел и, устало привалившись к стене, поднял на меня тяжелый взгляд.

– Время вышло, – объявил он, доставая из кармана и протягивая мне упаковку антибиотиков. – Вы можете быть свободны.

Он тут же развернулся, собираясь выходить, но я остановила его.

– Вы нашли меня на записях с уличных камер?

Робертс одарил меня улыбкой побежденного.

– Нашли. Вы вернулись домой в 23.15 и больше не выходили до тех пор, пока я не приехал за вами на следующее утро.

И вновь я не дала ему уйти.

– Пришли результаты из лаборатории?

– Мы ожидаем их в ближайшие день-два, так что вы еще вполне можете сюда вернуться.

– Даже несмотря на то, что вы подтверждаете мое алиби?

Голова и плечи Робертса уныло поникли.

– Вы можете сюда вернуться… чтобы нам помочь.

– Отлично, – сказала я, надевая пиджак. – Я хочу помочь. Хочу быть полезна, насколько это возможно. Я же…

– …эксперт, в конце концов, – закончил он за меня, покачав головой. – Я буду на связи, Профессор. Сержант Ханна проводит вас в приемную, чтобы вы могли забрать свои вещи.

– Но вы оставите телефон, чтобы дешифровать код?

– Да, телефон мы оставляем.

Он направился к двери.

– Постойте, – окликнула я его. – У меня остался последний вопрос.

Шумно вздохнув, старший инспектор Робертс оперся рукой о дверной косяк.

– Раз Джонатан мертв, судебный запрет будет снят?

Робертс медленно развернулся, его широкие брови поползли вверх.

– Уверена, что адвокат мне все разъяснит, если этого не сделаете вы, – добавила я. – Просто подумала, что неплохо будет спросить, раз уж вы здесь.

– Раз уж я здесь, – эхом отозвался Робертс, криво усмехаясь. – Судебный запрет был снят много лет назад.

Я недоуменно сдвинула брови.

– Зачем же вы спрашивали, нарушила я его или нет?

Робертс растянул тонкие губы в улыбке.

– Хотел посмотреть на вашу реакцию.

Глава 22

Не стоило удивляться, что Робертс раньше не сказал мне о снятии судебного запрета. Я была знакома с его тактикой. Знала, что он хитрец. Как оказалось, не он один. Мередит Уайз выглядела ничуть не лучше: посоветовала мне скрыть информацию от следствия. Правосудие оказалось игрой в покер, в которой было полно блефа и игры на два фронта, управляемой чутьем и инстинктами и полной непонятных мне вещей. Я посмотрела на свой письменный стол. Криминалистов здесь определенно не было, поскольку вещи Зены остались неприкосновенными. Проведя пальцами по шелковистой ткани камисоли, я вдруг подумала, что теперь эти вещи мне ни к чему. Хоть я и не смогла выяснить, где пропадала Зена, я приняла как факт, что ее, возможно, никто не похищал, а старший инспектор Робертс, видимо, с самого начала был прав. Она села в машину добровольно, и увез ее друг. Тот же друг, у которого впоследствии Зена решила остаться на несколько недель. Что я видела своими глазами – ее грубо затолкали в машину. Что я слышала своими ушами – «Приглядывай за ней. Не дай ей уйти». Возможно, я ошиблась в своих предположениях.

Преисполнившись решимости не позволить ошибочной логике или ошибочным выводам вновь взять надо мной верх, я вытащила из стопки несколько листов бумаги и написала на одном два имени: Наперсток – Джонатан Уэйнрайт. Листок я приколола к стене. Продолжив записывать имена, я выложила на стене неровный круг из бумажных листов. Дурман – Себастиан. Кастор – Андреас. Психо – Зена. Морозник –? Помощница –? Наконец на последнем листе я написала имя Мэри и также приколола его к стене.

Из ящика стола я извлекла клубок ниток, которыми соединила имя Джонатана с Зеной, Себастианом и Мэри. Мэри я соединила с Помощницей, Джонатаном и Себастианом. Зену – с Джонатаном, Себастианом, Морозником и Андреасом. Андреаса – с Зеной. Отступив на несколько шагов, я поразилась тому, как много получилось отрезков нити. Сколько связей оказалось внутри одной группы людей.

Внезапный телефонный звонок заставил меня подпрыгнуть. Я дождалась срабатывания автоответчика, но, едва услышав голос на другом конце провода, тут же сняла трубку.

– Профессор? Это Мередит Уайз. Слышала, вас отпустили. С вами все в порядке?

– Все просто прекрасно.

Я прочистила горло. Голос все еще звучал странно.

– Вы забрали аудиозаписи у Сьюзен?

– Забрала. Поэтому я и звоню вам. Сьюзен сказала, что у нее есть запись, которой вы еще не слышали. Должно быть, она была сделана в ту ночь, когда вас душили?

Я вспомнила, что сержант Ханна и Сьюзен слушали что-то, когда я пришла в себя после нападения Андреаса. Вероятно, это была именно та запись.

– Все записи были стенографированы и переведены с португальского, – продолжала Мередит Уайз. – Но раз уж вас выпустили без залога, я более не выступаю в качестве вашего защитника, поэтому подумала, что могу передать их вам. Я бы отправила все по электронной почте, но не смогла найти адрес. Пришлось прибегнуть к дедовскому методу. В данный момент к вам едет курьер с печатными копиями.

– Разве вы не должны были передать их полиции?

Возникла пауза.

– Предполагаю, что старший инспектор Робертс в этом случае просто сложил бы их в долгий ящик. Так что я оставляю это на ваше усмотрение. Отдайте их ему, если чувствуете, что должны. Или не отдавайте.

– Вы снова подстрекаете меня к сокрытию информации?

– Я ни к чему вас не подстрекаю. Я больше не ваш адвокат. Я всего лишь передаю вам стенограммы разговоров, а уж как с ними поступить – дело ваше. – Мередит Уайз снова ненадолго умолкла. – Что бы в итоге вы ни решили, Профессор, желаю вам большой удачи.

* * *

Когда они прибыли, я раскладывала переводы на кухонном столе. Интересовал меня только один – перевод записи, сделанной в ночь, когда на меня напал Андреас. В частности, его разговор с Зеной после того, как я потеряла сознание. Начался он с потока бранных слов, которым разразился мужчина, поскольку Зена порезала ему руку, чтобы тот меня выпустил. Она принялась уговаривать его ехать в больницу, чтобы наложить швы. Андреас в ответ орал, чтобы та не говорила глупостей. При мысли о том, что он мог оказаться в больнице одновременно со мной, меня передернуло. Быть может, он был прямо в соседней кабинке. Я перевернула страницу. Андреас спрашивал, где была Зена. Она ответила, что у Себастиана. Она не хотела быть там, но ей сказали, что Андреас опасен и ей лучше держаться от него подальше.

Итак, она все-таки была у Себастиана. И она сбежала оттуда через окно. Я не могла понять, почему Зена не сказала правду, когда я спросила ее об этом. Она словно и не слышала ни одного сказанного мной слова. Перевернув следующую страницу, я обнаружила то, что искала. Тут Зена утверждала, что я – не Английский профессор, потому что знала, кто это, все время знала. Андреас требовал рассказать ему. Зена не соглашалась. Просила довериться ей, потому что у нее был план. Очевидно, они вышли из дома, потому что стенограмма заканчивалась словами «хлопает передняя дверь».

Вернувшись к столу, я написала еще одно имя на листе бумаги и приколола его к стене в центре получившегося круга. Английский профессор –? Протянув нить от этого имени к именам Андреаса и Зены, я села.

Не знаю, сколько я просидела вот так, уставившись в стену, но к тому моменту, как я, зевая, вытянула руки в разные стороны и поднялась на ноги, уже стемнело. Я вымоталась. Несмотря на поздний час, я все же решила выйти на крышу. Света хватало только чтобы разглядеть ограду да разбросанные повсюду холмики погибших растений. Аккуратно, стараясь не касаться растительного материала, я подошла к теплице, чтобы полить поддон, в котором ждали своего часа нарезанные черенки спинолома, и была весьма разочарована, не обнаружив там зеленых побегов. Прямо рядом с брезентовым стульчиком стояла покинутая Psychotria elata. Подойдя к ней, я присела на стул и пнула горшок ногой.

– Ну и втравила же ты меня в историю… – пробормотала я.

Телескоп был все еще направлен на окна Зены. Криминалисты должны были его увидеть. Возможно, кто-то даже заглядывал в окуляр. Тогда они должны точно знать, за чьим домом он помогал наблюдать. Заставив меня поежиться, в голове мелькнуло слово «вуайеризм».

Далеко-далеко, где-то в вышине над угодьями Хит, бушевала летняя гроза, но небо над домом оставалось чистым. Я опустилась на брезентовый стульчик и стала глядеть на звезды, ожидая первых капель дождя. Когда же те, наконец, зашлепали по крыше, я осторожно спустилась вниз по лестнице. В кухне на плите так и остался стоять ковшик с кашей, которую я варила в тот день, когда сюда заявились криминалисты. Я соскребла окаменевшую массу в мусорное ведро и отправилась в ванную. В ней оставалось немного воды. Выдернув заглушку, я принялась наблюдать за тем, как вода засасывается в сток. Каким далеким казалось мне теперь то утро. Сколько всего с тех пор произошло.

Стащив с носа очки, я наклонилась поближе к зеркалу. Синяк вокруг глаза приобрел унылый коричневый оттенок, а приподняв подбородок, я обнаружила, что красные отпечатки от пальцев Андреаса никуда не пропали с шеи. Я еще мельком подумала, куда теперь тот подался. И куда пропала Зена?

Слишком уставшая, чтобы отправиться в постель, я поплелась в гостиную и встала у окна.

– Надеюсь, давно уехала, – пробормотала я, глядя в окно на пустынную улицу. Какое-то движение привлекло мой взгляд. Там, внизу, у фонарного столба, на границе светового круга, маячил чей-то скрюченный силуэт. При виде его у меня перехватило дыхание, и я уже вскинула руку, инстинктивно прикрывая шею, как вдруг на свет шагнула крупная взрослая лисица. Хвост ее был опущен, а уши стояли торчком. Лисица потрусила через дорогу, а затем, миновав ворота, прошмыгнула прямиком в городской сад. Я вдруг ощутила рядом с собой чье-то дружеское присутствие. В моей голове зазвучал голос Отца:

– Не стоит бояться теней, Ясноглазка. Крепко их хватай и тащи на свет, тогда увидишь – все это лишь пыль.

Я озадаченно потерла рукой затылок и шею.

– Усталость… или безумие, – пробормотала я.

По пути в спальню я остановилась у фотографии Отца. Тот сидел, погруженный в чтение книги.

– Ты бы мигом сложил эту головоломку, верно? – Я щелкнула пальцами по стеклу над его головой. – Старый мошенник.

В спальне я задернула занавески, аккуратно сложила Отцовский костюм и повесила его на деревянный стул около двери.

– Не стоит бояться теней, – проговорила я вслух.

Когда на табло электронных часов высветилась полночь, я уже провалилась в глубокий сон без сновидений.

Глава 23

Проснувшись следующим утром, вместо того чтобы приняться за обычные дела, я осталась в кровати, вслушиваясь в трели, свист и чириканье черного дрозда в городском саду и восхищаясь сложностью его партии. Рассветный луч пробивался сквозь зазор между занавесками, ложась на ковер волной чистого сияния. Раньше я никогда не обращала внимания на то, как прозрачен свет. Часы показывали пять утра, но я пролежала в полудреме еще час, то погружаясь в сон, то выныривая из него. В шесть часов я встала и распахнула окно. Сделав глубокий вдох, наполнила легкие утренней свежестью и окинула улицу взглядом.

За окнами таунхауса напротив царило оживление – собирались на работу пассажиры пригородных поездов, родители будили детей в школу. Соседи занимались своими утренними делами. Молодые мужчина и женщина, выйдя к себе на крыльцо, обменялись поцелуями и разошлись в разные стороны. Немного дальше по улице стильно одетая женщина с портфелем в одной руке второй несла к машине дымящуюся кружку, держа кусок тоста в зубах. Я впервые смотрела на этих людей не как на объекты исследования. Теперь я ясно видела, что все они – личности с историей, отношениями и проблемами. Реальные люди, живущие своей жизнью.

В шесть тридцать я переоделась в комбинезон и, прихватив с собой пакетики для сбора образцов и чистую тетрадь, вскарабкалась вверх по приставной лестнице. При свете дня сад выглядел жалко, но я не стала тратить время на рефлексию. Три часа я провела, тщательно каталогизируя каждый фрагмент растений, которые еще можно было спасти, прежде чем упаковать их в пакеты и сложить в теплице. Затем я скрупулезно продезинфицировала ватными тампонами каждый дюйм крыши, чтобы нейтрализовать любые остаточные токсины. Наконец, загрязненные тампоны и оставшуюся растительность я сожгла на жаровне. Покончив с этой тяжкой работой, я села на брезентовый стульчик и погрузилась в изучение своих записей. Все оказалось так, как я и предполагала. Три растения, употребление которых вызывало те же симптомы, что и растение, убившее Джонатана Уэйнрайта, пропали. Еще одно или два были украдены, но мне предстояло еще раз все детально перепроверить. Я тут же спустилась в кухню. Важно было незамедлительно сообщить обо всем старшему инспектору Робертсу.

Когда я приехала, Робертса в участке не оказалось. Дежурный офицер заставил меня дожидаться его в вестибюле, несмотря на мои объяснения, что я оказываю старшему инспектору содействие в расследовании очень важного дела и мне должно быть позволено ожидать у него в кабинете. Я принялась разглядывать других людей, которые, так же как и я, чего-то дожидались. Их было слишком много. От этого я испытывала дискомфорт. Через полчаса, наконец, вернулся Робертс, однако мне показалось, что он не слишком-то рад встрече.

– Я составила список всех растений, которые были украдены из моего сада, – заявила я, как только мы вошли в кабинет Робертса.

Тот бросил на стол пакет для вещдоков.

– У меня тоже есть кое-что. Хочу, чтобы вы на это взглянули.

– Вот как.

Робертс стащил с себя пиджак, повесил его на спинку кресла и грузно сел.

– Я только что побывал у Мэри Спайсер.

– Вот как, – повторила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– У нас состоялась любопытная беседа. Нет, слово «любопытная» здесь не подходит. Она была не слишком настроена отвечать на мои вопросы и все время увиливала от ответа. Немного напомнила мне вас, – добавил он и ухмыльнулся.

– Что она сказала?

– Материалы допросов свидетелей конфиденциальны. Мне лишь требуется ваша помощь в идентификации некоторых растительных материалов, – тут Робертс жестом указал на пакет. – Мэри обнаружила это спрятанным в садовом сарае. Разумеется, я отправлю все это в лабораторию, но коль скоро вы здесь, не откажусь услышать ваше мнение.

Я смерила Робертса холодным взглядом.

– Буду счастлива вам помочь, как только вы ответите мне, что она сказала.

По какой-то необъяснимой причине Робертс расхохотался и откинулся на спинку кресла.

– Теперь я помогаю вам в расследовании, – напомнила я. – Мне нужны все факты.

Робертс надолго замолчал, запрокинув голову и взирая на меня поверх носа. Внезапно он выпрямился.

– Вы правы. Кто знает, быть может, свежий взгляд – это как раз то, что нам нужно. – С этими словами Робертс вынул блокнот из кармана пиджака и принялся листать страницы. – Итак, мы начали с той ночи, когда на Джонатана Уэйнрайта было совершено нападение. В то время Мэри была в постели и как раз уснула. Она утверждает, что ее разбудил громкий стук в дверь. Она посмотрела на время. Было без четверти десять.

Он перевернул страницу.

– Мэри не могла встать с постели, чтобы открыть дверь, потому что Джонатан оставил кресло-каталку слишком далеко от кровати, когда помогал ей перебраться в постель. Сам он спал на диване в соседней комнате. Вообще говоря, по ее словам, он «вырубился» на диване, потому что от него «несло алкоголем». В дверь постучали еще несколько раз, прежде чем он смог подняться на ноги и выйти в прихожую. Или, как она выразилась, «доползти до двери». Мэри сказала, что слышала приглушенные голоса. Она предполагает, что Джонатан вышел в сад, чтобы поговорить с гостем. Потом раздались грохот, как если бы кто-то сбросил на асфальт крышку урны, и несколько ударов, как будто кого-то или что-то несколько раз бросили об дверь.

– Была драка?

– Да, похоже, он устроил потасовку. Затем Мэри услышала, как Джонатан вернулся в дом и прошел в гостиную. Она решила, что муж собирался снова лечь спать на диване. Считая, что с ним все в порядке, Мэри уснула. Лишь когда на следующее утро помощница Мэри обнаружила Джонатана без сознания, та поняла, что с ним что-то произошло. Тогда они вызвали «скорую помощь».

– В какое время это было?

Робертс перевернул следующую страницу.

– В десять часов утра.

– Значит, к тому моменту, как он оказался в больнице, яд находился в организме уже более двенадцати часов.

Я отвернулась, чтобы поглядеть в окно.

Помолчав немного, Робертс спросил:

– Если бы он оказался в больнице раньше, у него был шанс выжить?

– Возможно. Зависит от токсина.

Робертс принялся шелестеть бумагами на столе, пока, наконец, не нашел ту, что искал.

– Вскрытие состоялось вчера, но результатов у меня на руках еще нет. А результаты токсикологического исследования – есть. Вот, держите.

Робертс вручил мне распечатку, и я наскоро пробежала ее глазами.

– Абрин. Токсин, который содержится в семенах Abrus Precatorius, его называют еще четочником, или крабьим глазом, или розовыми бобами, в зависимости от того, откуда вы родом. – Я подняла взгляд на Робертса. – Концентрация весьма высокая, но тем не менее да, у него был шанс выжить.

– Существует антидот?

– Да.

Робертс шумно выдохнул и принялся обеими руками растирать лицо.

– Давайте… Давайте пока держать эту информацию при себе.

Старший инспектор не спешил продолжать, но мне не терпелось узнать о содержимом лежавшего на столе пакета.

– Расскажите об этом, – попросила я, указывая на сверток.

– Что ж, здесь нужно знать предысторию. У Мэри есть теория, что Джонатан вовсе не был отравлен загадочным визитером, а собственноручно изготовил некое зелье из компонентов, находящихся в этом пакете, сделал себе инъекцию и по случайности превысил дозировку.

– В таком случае, где шприц?

– Отсутствие шприца Мэри объяснить не может.

Я встряхнула головой.

– Почему она хочет представить это как несчастный случай? – Затем, помолчав мгновение, добавила: – Выгораживает убийцу?

Робертс издал фирменное мычание.

– Я так не думаю. Я уже сталкивался с подобным. Это защитный механизм. Она пока что не может принять тот факт, что Джонатан был убит.

Защитный механизм. Этот термин был мне незнаком. Я такого точно никогда не испытывала. Подвернув манжеты отцовского пиджака, я уточнила:

– Она сказала, что в пакете?

– Образцы, которые Джонатан собирал в своих путешествиях по Южной Америке. Он был одержим темой природных галлюциногенов. По словам Мэри, в поиске растений Джонатан каждое лето отправлялся в экспедицию, обычно в компании какого-нибудь студента. Он собирался написать книгу об этих галлюциногенах, но так и не приступил к работе. Мэри сказала, что этим летом муж также должен был ехать в экспедицию, но повздорил со своей студенткой, поэтому все отменилось. Очевидно, эта ссора оказала на Джонатана такое угнетающее воздействие, что тот начал беспробудно пить. Мэри призналась мне, что даже решила, будто у Джонатана интрижка с девушкой. – Он тяжко вздохнул. – У меня сложилось впечатление, что в этом браке было не слишком много любви.

Перед моим мысленным взором промелькнул кадр – два ритмично двигающихся силуэта в постели Зены и ее безупречная грудь, на мгновение возникшая в поле зрения. Я яростно затрясла головой, чтобы избавиться от омерзительного видения.

Робертс какое-то время ничего не говорил. Я знала, что он за мной наблюдает. Внезапно он подтолкнул пакет для вещдоков по столу в мою сторону.

– Вот. Держите. Откройте и понюхайте, а потом скажите, что там, по вашему мнению.

– Прошу прощения? – возмущенно выдохнула я, потрясенная подобным предложением. – Вы хотите, чтобы я подвергла себя действию токсина, который, возможно, убил Джонатана?

– По версии Мэри Спайсер.

– А если она окажется верна?

Рот Робертса расплылся в тонкогубой улыбке.

– Что ж, справедливое замечание. Оставим это для специалистов лаборатории. Послушайте, Профессор, похороны состоятся завтра днем. Вы пойдете туда со мной?

Глава 24

Я не сразу заметила мигающую на автоответчике лампочку. Была слишком поглощена мыслями о предложении Робертса пойти вместе с ним на похороны Джонатана. Уэйнрайт ведь долгое время работал в Университетском колледже. На похоронах, вне всяких сомнений, должно было собраться множество знакомых. На мгновение мне пришла мысль явиться туда переодетой, всего разок отказавшись от Отцовского костюма. Но потом я подумала, что смогу затеряться в толпе. Спрятаться где-нибудь на периферии. Уже собравшись лезть на крышу, чтобы полить черенки спинолома, я обратила внимание на сигнал автоответчика. И нажала на кнопку.

Сегодня, в обычное время, в обычном месте. Оплата по договору.

Из-за всего, что в последнее время происходило вокруг меня, я успела совершенно позабыть об этой покупке. Еще совсем недавно звук голоса курьера заставил бы меня дрожать от восторга и предвкушения, но теперь я лишилась своей коллекции растений. Все, что у меня оставалось, – несколько черенков, которые могли прижиться, а могли и погибнуть, да останки растений, подобранные мной во время очистки крыши. Какой смысл пополнять то, чего больше не существовало? Благоразумие во мне советовало проигнорировать сообщение, а демон нашептывал на ухо совершенно противоположное. Застонав от неспособности принять решение, я отвернулась от автоответчика и принялась карабкаться вверх по лестнице.

Несмотря на то, что я была к этому готова, зрелище опустевшей крыши повергло меня в шок. Больше не было нужды в защитном комбинезоне, перчатках или бахилах. Не нужны теперь были ни пульверизаторы, ни кисти для опыления. Я покосилась на теплицу. Вряд ли какие-то из подобранных растений смогли выжить, но если да, я решила, что начну все заново. Если же нет, приняла решение не продолжать. Натянув пару перчаток, я принялась открывать пакеты. Растения в первых трех выглядели сморщенными и почерневшими, но в четвертом, в клубке мертвых корней, нашелся один набухший белый отросток. Я наполнила горшок торфом вперемешку с садоводческой песчаной смесью, отщипнула отросток, окунула в гормональный порошок, аккуратно присыпала его компостом и увлажнила дистиллированной водой. Шансы на выживание его были призрачны, но для меня и этого было достаточно. Стащив перчатки, я закрыла дверь теплицы и отправилась в квартиру за Отцовским непромокаемым плащом.

В беседке я дождалась, пока уйдет курьер, а затем, надежно упрятав сверток в карман, направилась обратно к тропе. Метров через пятьдесят или около того, я вдруг ощутила укол дурного предчувствия. Обычно треск ветвей и шорох листвы поблизости меня совершенно не беспокоили, однако на этот раз все было иначе. Я ощущала угрозу.

Мои чувства обострились. Наклонив голову, я стала прислушиваться. По мере моего удаления от парка Хэмпстед Хит шум в подлеске не стихал, а теперь я была уверена, что могу различить мягкие шаги за спиной. Кто-то шел за мной следом.

С колотящимся сердцем я остановилась. Звуки позади тоже затихли. Я медленно развернулась, но тропа за спиной была пустынна. Стоя на месте, я принялась изо всех сил всматриваться туда, откуда сама только что вышла, пока глаза не начали слезиться от усилия. Вокруг было тихо. Кто бы ни преследовал меня, в тот миг он, должно быть, стоял так же неподвижно, как и я. Тут по счастливой случайности облако закрыло луну, погрузив тропу в полную темноту. Воспользовавшись моментом, я предприняла решительный бросок в сторону относительно безопасной освещенной дороги.

На полпути с холма в сторону дома я снова ощутила, как по шее и затылку бегут мурашки. Я обернулась. Сзади не было ни души. Тогда для лучшего обзора я встала по центру дороги. Какое-то движение промелькнуло среди деревьев, окаймлявших тротуар. Прищурившись, я уставилась туда, но не смогла разглядеть ничего, кроме плотных зарослей ежевики да низко свисающих усеянных листьями ветвей медного бука.

С силой потянув носом воздух, я громко проговорила:

– Не стоит бояться теней, Юстасия.

И продолжила путь.

Через мгновение чья-то ладонь зажала мне рот, рука обхватила меня поперек груди и повалила на спину. С широко раскрытыми от страха глазами я уставилась на склонившегося надо мной человека, голова которого была окутана лунным сиянием.

* * *

В Хэмпстеде можно найти подходящее местечко, чтобы пропустить стаканчик после полуночи, если знаешь, где искать; рестораны с табличкой «закрыто», бары на цокольных этажах. Места, узнать о существовании которых можно только при условии знакомства с менеджером. Скажем, с бразильским менеджером.

Это заведение расположилось в подвале большого жилого дома с лепным фасадом, в тихом переулке вдали от главной улицы. Вывеска выглядела неброско, а лестница, спускавшаяся к непритязательной входной двери, была вся увита плющом. Столиков было немного, а еще меньше – посетителей: парочка в углу, поглощенная друг другом и не замечающая ничего вокруг, мужчина, негромко что-то объяснявший бармену на другом языке, а еще я, одиноко сидящая за столиком у самой стены в Отцовском плаще. Мне было неуютно. Я чувствовала себя чужой. Мой взгляд метался из стороны в сторону, оценивая расстояние от столика до выхода. В баре было тепло, но я не стала снимать плащ и все время, словно страдая от нервного тика, ощупывала карман, в котором лежал сверток от курьера.

Андреас закончил разговаривать с барменом, поставил на столик передо мной стакан, снял бейсболку и повесил ее на спинку стула.

Я покосилась на стакан.

– Что это?

– То, что ты и просила – вода, – отозвался Андреас.

– Я просила газированную.

Он пожал плечами, сел напротив меня и наполнил свой бокал красной жидкостью из бутылки.

– Вода есть вода.

Мое тело напряглось от такого соседства. Этот человек напал на Зену, душил меня и, на самом деле или в моих фантазиях, был тенью, которая преследовала меня неделями. Я скользнула взглядом по свежезатянувшемуся порезу, который тянулся от его виска через щеку, рассекая щетину, к самому подбородку. От него исходила угроза, питательная среда для будущих кошмаров. Тем не менее я была там, за одним столиком с ним.

– Я просила газированную, – повторила я.

Он поднял бутылку.

– Плеснуть тебе глоток cachaça[71]?

Я вспомнила двойной виски, которым угощал меня декан на вечеринке двадцать лет тому назад. Напиток, который помешал мне добраться до Мэри прежде, чем Джонатан успел похитить ее у меня. Напиток, отведав которого, я поклялась никогда в жизни больше не прикасаться к алкоголю.

– Нет. Когда я пила алкоголь в последний раз, кое-что произошло, – наотрез отказалась я.

По какой-то необъяснимой причине мой ответ заставил Андреаса разразиться хохотом.

– Ты забавная, – сказал он, подавая бармену знак, чтобы тот принес еще бокал. – Так происходит со всеми. В начале пути все радуются жизни, а к концу озлобляются. Фокус в том, чтобы понять, когда нужно остановиться, нет?

Я было запротестовала, но бармен уже спешил к нашему столику. Поставив бокал перед нами, он подмигнул мне, чем сильно озадачил. Андреас плеснул в бокал немного кашасы и салютовал своим. Я пригубила воду из стакана.

– Ты следил за мной. Не только сейчас. Ты следишь за мной уже какое-то время, – проговорила я.

– Так и есть. Сначала потому, что принял тебя за кое-кого другого, потом потому, что мне стало любопытно. Мне захотелось узнать, зачем ты понадобилась Зене, и теперь я знаю. Ты очень необычная женщина. Очень крутая.

– Крутая?

– Да, крутая. То, как ты говоришь, этот винтажный костюм, твои волосы… «Ролекс». Ты очень стильная.

Я опустила пониже манжеты Отцовского плаща, чтобы прикрыть его же часы.

– Не имею понятия, о чем ты.

Я нервничала. Или переживала. Схватив стакан, отпила большой глоток и бессознательно прикоснулась к шее.

– Прошу прощения за это, – сказал Андреас, указывая на собственное горло. – Я теряю голову, когда злюсь. Я, как здесь принято выражаться, горячая голова. Хорошо, что там оказалась Зена и остановила меня.

Ощущая противную дрожь в теле, я вдруг подумала, что, если бы тот малюсенький корневой отросток не оказался живым, я могла бы быть дома, под надежной защитой двери и засова. Но было нечто интригующее в том, как Андреас склонился надо мной, словно для молитвы или жертвоприношения. Это и заставило меня согласиться отправиться в бар вместе с ним. В общем и целом, он и в самом деле приносил жертву – предлагал мне объяснение. Я бросила на него быстрый взгляд. Андреас наблюдал за мной, и на его губах играла легкая полуулыбка.

– Что ж, – проговорила я, неловко заерзав на стуле. – Я не могу провести здесь всю ночь. Ты привел меня сюда затем, чтобы о чем-то рассказать.

Андреас наклонился вперед и уперся локтями в столешницу, переплетя пальцы рук.

– Верно. Только ничего не бывает даром. Я даю тебе что-то. Ты даешь мне что-то. Вот как это работает, нет?

Андреас зацепил дужку солнечных очков за вырез футболки, и ткань под их весом сползла вниз, обнажив его волосатую грудь. Я отвела глаза.

– Мне нечего тебе предложить.

– Думаю, все-таки есть.

Я упрятала «Ролекс» еще глубже в рукав.

– Что же у меня может оказаться такого, чего бы ты хотел получить?

Андреас, помолчав немного, ответил:

– Зена.

– Зена? – переспросила я, вскинув брови. – У меня ее нет.

Столик зашатался от того, что Андреас еще сильнее подался вперед. Я подняла глаза, зафиксировав взгляд на точке за его плечом.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Где она?

– Откуда мне знать? – Андреас подвинул свой стул так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Я перевела взгляд. – Могу тебя заверить, мне неизвестно, где находится Зена, и не составляет ли ей компанию Английский профессор.

При этих словах все его тело напружинилось.

– Что ты знаешь об Английском профессоре?

Тщательно подбирая слова, я ответила:

– Только то, что это не я.

Андреас привалился обратно к спинке сиденья, что-то недовольно бормоча. Я же так и осталась сидеть, не сводя взгляда со стены у него за спиной.

– А ты скользкая штучка, – заявил он. – Ничего не показываешь. Как у вас тут говорят? Poker face? Да, у тебя покерфейс. Так сложно его прочитать. Так опасно.

– Я не угроза для тебя. Я – никто.

– Никто. Ха! Ты смешная.

Я допила воду.

– На месте Зены я вернулась бы домой, в Бразилию. Если хочешь ее найти, тебе стоит сделать то же самое.

– Это не так просто, – отозвался Андреас.

– Ну, это ведь не может быть сложнее, чем сесть на самолет?

– Нет. Мне не позволят вернуться.

– Почему?

Прежде, чем ответить, Андреас на несколько мгновений замялся.

– Черт побери… почему нет? Ладно, я тебе расскажу. – Вновь опершись локтями о столешницу, Андреас набрал в грудь побольше воздуха. – Зена и я, мы родом из Сан Паулу. Когда я в первый раз ее увидел, это было вау, словно разрыв бомбы, понимаешь? Она была так красива. Я влюбился в нее до потери пульса, но она не чувствовала того же ко мне. Она тогда приходила в себя после расставания с кем-то другим, и ей не нужны были relacionamento de recuperação[72]. Ее привлекал велнес. Йога, медитация, детокс. Такие вещи. Она открыла велнес-центр на побережье, и он занимал все ее время. Это совсем не мое, но я хотел ее видеть, поэтому выучился на коуча по медитации и попросился туда на работу.

Тут я неожиданно для себя хохотнула.

– Я знаю, что ты думаешь. Как злой человек может учить медитации? Ты должна понять – я не всегда был таким злым. – Андреас встряхнул головой. – Так или иначе, Зена приняла меня на работу, потому что я хорошо говорю по-английски, а она хотела привлечь больше иностранных клиентов. Мы долго работали вместе, и бизнес медленно, но верно развивался. Люди приезжали со всего света – из Австралии, Америки, Канады, Британии. Все было хорошо. А потом у Рауля возникла фантастическая идея, как заработать больше денег, и Зена сказала «да». Это стало – как вы там говорите? – началом конца.

– Кто это, Рауль?

– Брат Зены. Ты что-нибудь слышала об аяуаске?

– Разумеется, я же ботаник.

– Рауль заявил, что в Перу у него есть приятель, который знаком кое с кем, кто может поставлять нам листья по цене ниже рыночной. Этого человека называли Английским профессором. Рауль сказал, что друг научил его, как заваривать специальный чай и проводить групповые сеансы. Он был до такой степени уверен, до такой степени убежден в том, что эта идея сделает нас богатыми… Я не хотел связываться с аяуаской. Мне претили крики, плач и звук рвоты. Я хотел, чтобы центр был местом спокойствия и умиротворения.

Прикончив кашасу, Андреас уставился на опустевший бокал.

– Продолжай, – велела я, запустив свой бокал с нетронутым напитком в сторону Андреаса по скользкой поверхности стола.

– И вот, Рауль взял на себя роль шамана и провел первый групповой сеанс, используя зелье, сваренное по рецепту Английского профессора. Поначалу ничего не происходило. У клиентов не было галлюцинаций. Никто не плакал, не кричал и не блевал. Мы решили, что нас надули. Клиенты решили, что их надули. Поэтому Рауль стал увеличивать дозу и увеличивал ее до тех пор, пока людей не начало тошнить. Десять. Десять клиентов жаловались на тошноту. А потом… пятеро из них скончались.

Уронив голову, Андреас срывающимся голосом проговорил:

– Я пытался отговорить их от этого. Поверь мне, я в самом деле пытался. Но они не слушали. – Потом он снова привалился к спинке стула, потер глаз и поднес ладонь к лицу. – Дай мне минуту.

В моем детстве Отец озаботился тем, чтобы познакомить меня с широким спектром человеческих эмоций, чтобы я смогла выработать подходящие к случаю реакции. Некоторые эмоции были мне понятны – ненависть, к примеру, или гнев. Другие оставались загадкой. Раскаяние относилось к разряду непонятных эмоциональных состояний. Выждав секунду, я спросила:

– Каковы были симптомы?

Андреас громко всхлипнул.

– Они не могли пошевелиться. Им было трудно дышать. Они никак не могли наполнить легкие воздухом. В конце концов пятеро пострадавших прекратили попытки. Из оставшихся в живых двоих парализовало, трое выздоровели. Зена закрыла центр, но это не помогло остановить ни бесконечные судебные тяжбы, которые вели против нас родственники жертв, ни поток юридических писем от владельцев легальных ретритов с лицензией на использование аяуаски, ни сыплющиеся на нас угрозы. – Андреас бессознательно дотронулся до своего шрама. – Это было очень страшное время. Я велел Зене оставаться с английской семьей, пока я разгребал все это дерьмо, но к тому времени, как я был готов воссоединиться с ней, она уже уехала сюда.

– С английской семьей?

– Дамочка и ее сын. Они останавливались в домике в Убатуба. Я никогда не встречал отца мальчонки. Тот приезжал только летом. – Плечи Андреаса опустились. – Так или иначе, я не могу вернуться, пока не очищу свое имя.

– А что с тем приятелем Рауля из Перу?

– Испарился. Пуф-ф. Словно дымка.

– И он ничего не рассказал Раулю об Английском профессоре до того, как исчезнуть?

– Ничего.

Андреас, взяв бутылку в руки, уставился на лейбл.

– Хочешь знать, что я думаю? Я уже какое-то время предполагаю, что этого Профессора вовсе не существует. Может быть, он всего лишь выдумка.

Андреас со вздохом поставил бутылку обратно на стол, и тут меня накрыло волной гнева.

– Если ты считаешь, что Профессора не существует, зачем было утруждать себя воровством растений из моего сада и уничтожением остальных?

Андреас вскинул на меня взгляд.

– Que?[73]

– Я говорю о разорении моего сада. Об уничтожении моей коллекции, составление которой, к слову, заняло у меня двадцать лет.

– Кто-то разорил твой сад? Тот, что на крыше?

– По крайней мере, ты не отрицаешь его существование.

– Я знал о нем. Не знал, что его уничтожили. Кто это сделал?

Я бросила на него многозначительный взгляд, отвела глаза и посмотрела на него снова.

– Ах да, я забыл. Это же был я. – Андреас дернул одним плечом и продолжил: – Зачем мне воровать твои растения? Я живу в крохотной комнатушке, в дешевом хостеле над захудалым баром в Сохо. Куда бы я их дел? Что бы я с ними стал делать?

Я издала полное скепсиса мычание.

– Ты что, идиот? Они крайне токсичны. Ты бы мог кого-то убить с их помощью.

Гнев в мгновение ока исказил его черты.

– Я бы не стал использовать растение, чтобы кого-то убить. Есть более простые способы. В любом случае, я здесь не ради убийства.

Мне тут же вспомнились его угрозы в мой адрес и его руки у меня на шее.

– Я просто хочу отыскать Английского профессора. Очистить свое имя и вернуть свою жизнь… Вернуть свою жену.

К моему ужасу, на этом он не остановился.

– Ты считаешь, я для нее слишком стар, верно? Слишком уродлив, чтобы быть с такой красавицей, как Зена. Хочешь, верь, хочешь нет, но раньше я выглядел очень неплохо. Был популярен среди женщин… до всего этого. – Андреас грустно покачал головой, взял бокал обеими руками и сполз по спинке стула. – Считаешь, я жалок? Трагедия издалека может показаться комедией, не так ли? Ты, наверное, сейчас надо мной смеешься.

Я сидела очень тихо, положив руки одна на другую, слишком погруженная в мысли, чтобы обращать внимание на то, что говорил Андреас. Я знала, что убийца не даст правдивого ответа на вопрос, который я собиралась задать, но задала его все равно.

– Ты убил Джонатана Уэйнрайта?

Совершенно не изменившись в лице, Андреас спросил:

– Кто это?

– Он был… – Я осеклась. Я считала, что Андреас узнал о связи Зены с Джонатаном и поэтому был с ней так груб в ту ночь, когда чуть не задушил меня. Я никогда не умела действовать исподволь. И такт не был моим коньком. Однако благоразумие было мне не чуждо. – …преподавателем в университете, где училась Зена.

Во взгляде Андреаса вспыхнула искра понимания.

– Это тот тип, которому Зена готовила обеды? Тот самый, у которого жена-инвалид?

– Тот самый.

– Его кто-то убил? Черт, это жестко. Бедняга.

У меня не было причин ему верить. Андреас был жестоким человеком, тем не менее его удивление выглядело вполне искренним.

– Как он умер?

– Он был отравлен.

Андреас прищурился.

– О, я понял. Я выкрал растения из твоего сада и воспользовался ими, чтобы отравить парня, которого видел две минуты в жизни. Зачем мне это?

– Не знаю. Может, ты мне скажешь?

– Послушай. Все так, как я тебе сказал. Я здесь, чтобы найти Английского профессора и очистить свое имя, а не для того, чтобы убивать какого-то типа, которому Зена из жалости готовила еду, потому что его жена этого не делала.

Андреас замялся, переваривая слова, которые только что сам произнес. Когда же его поразила догадка, искра понимания в его взгляде превратилась в ревущее пламя.

Кипя гневом, он с силой впечатал оба кулака в стол, вскочил на ноги, отшвырнул стул и запустил свой бокал в противоположную стену бара. Тут же подоспевший бармен попытался схватить Андреаса за руки, которыми тот молотил по воздуху. Под крики и шум борьбы я спокойно встала и покинула бар.

Глава 25

Нескончаемый поток людей, собравшихся проводить Джонатана в последний путь, тянулся по дорожке от парковки к церкви. Большинство из них, полагаю, были его коллегами по Саутсайд Артс, но было и много знакомых из колледжа. Я стояла на кладбище, спрятавшись под сенью тисового дерева и дожидалась старшего инспектора Робертса. Мэри с Себастианом уже прошли в церковь. Я видела, как они приехали в компании помощницы Мэри. Они не заметили меня.

– Вы здесь, – констатировал очевидное Робертс, неожиданно возникший рядом со мной.

– Не слишком ли скоро для похорон? – удивилась я. – Он ведь умер всего несколько дней назад.

– Они настаивали на проведении похорон сразу после вскрытия, как только даст отмашку коронер. Мне показалось, они немного торопятся. Пойдем внутрь?

Я положила ладонь Робертсу на руку.

– Еще рано. Зайдем в последнюю минуту.

Опустив на мою ладонь взгляд, Робертс приподнял брови, так что я тут же отдернула ее.

– Ваша рука выглядит лучше, – сказал он. – Как и ваше лицо, – снова констатировал он очевидное.

Последняя горстка людей зашла в церковь, и когда распорядитель уже собирался закрывать двери, я скомандовала:

– Идемте.

У меня мороз пробежал по коже в тот миг, когда мы переступили порог церкви, но не потому, что было холодно. Причиной тому были приглушенный свет, который лился сквозь витражные окна, пыльный запах старины и эфемерные звуки органа. В самом конце зала нашлась свободная скамья, откуда мы могли наблюдать за всеми собравшимися. Мэри в кресле-каталке сидела в проходе впереди. Должно быть, ей было неуютно вот так выделяться из толпы. Должно быть, в тот миг она ненавидела все направленные на нее сочувствующие взгляды.

Ссутулившись в своем кресле, Мэри показалась мне такой хрупкой. Ничего общего с той гордой и уверенной в себе женщиной, которую я когда-то знала. У меня мелькнула мысль, что в молодости Мэри ни за что не надела бы ничего до такой степени унылого – настолько ее однотонный черный брючный костюм контрастировал с седыми волосами. Мэри всегда носила юбки, платья и милые блузочки ярких, оптимистических расцветок. Я изо всех сил старалась ей подражать. Тщетно, разумеется. Несмотря на то, что я носила похожую прическу и макияж в одном с ней стиле, покупала одежду в тех же магазинах, что и Мэри, сравниться с ней я не могла, потому что Мэри была красива, а я нет. Я пригладила волосы, одернула пиджак и сфокусировала взгляд на фигуре викария, который стоял за кафедрой на возвышении.

Это была простая служба. Надгробная речь, подготовленная Себастианом, вызвала у присутствовавших и смех, и слезы, несмотря даже на то, что парнишка явно был пьян. Он проделал прекрасную работу, перечислив все жизненные неудачи Джонатана, не забывая при этом упоминать и о хороших временах. То, что Джонатан подолгу отсутствовал, когда Себастиан был маленьким, тот интерпретировал как карт-бланш на неподобающее поведение, которое к тому же сходило Себастиану с рук. Подарки отца, которые тот дарил сыну, когда, наконец, вновь появлялся на горизонте, Себастиан воспринимал как поощрение к дальнейшим шалостям, а эмоциональный шантаж, которому сам он подверг Джонатана за вечное отсутствие, Себастиан преподнес аудитории как мальчишескую шалость.

Меня не удивило, что Себастиан был пьян. Как и то, что на нем были те же коричневые вельветовые брюки и фиолетовая футболка, в которых я его уже видела. Однако же Себастиану удалось удивить меня, когда тот признался, что только что узнал, что Джонатан был его приемным отцом, в то время как он сам всю жизнь считал его родным. Голос молодого человека оставался ровным, когда он об этом говорил, словно это не имело для него значения. Я все же думаю, что имело. А судя по раскатившемуся эхом под сводами церкви странному звуку, который издала Мэри при этих его словах, ей тоже было не все равно.

Возможно, Себастиан выпил так много для своего юного возраста из-за шока, в состоянии которого оказался, узнав такие новости. Возможно, по этой причине он и выжег глаза на портрете Джонатана. Мне вспомнилось, как в подземке я стояла по другую сторону стеклянной перегородки, глядя на Себастиана сверху вниз. Каким ранимым он мне тогда показался. Каким хрупким.

Отец рассказывал о симпатии и эмпатии. Эти концепты были вполне доступны мне на понятийном уровне, но сама я ничего подобного никогда не чувствовала. Так или иначе, наблюдая за стоявшим за кафедрой Себастианом, который делал вид, что ему нет дела до собственных слов, я испытала незнакомое ощущение. Меня охватила грусть. Что еще более любопытно – когда Себастиан вернулся на свое место, Робертс наклонился ко мне и негромко поинтересовался, все ли со мной в порядке. Он повторил этот вопрос позже, когда мы раньше других выскользнули из церкви, чтобы отыскать уединенное местечко у могилы. Оба раза я его проигнорировала.

В ожидании похорон я наклонилась и подхватила с земли спелую красную тисовую ягодку, зажав ее в кулаке. Черные семена, прячущиеся в сердце красной мякоти, содержат токсины гликозида, кардиотоксические вещества, вызывающие остановку сердца. В моей голове всплыло воспоминание о том, как в детстве я решила положить в рот такую ягодку, чтобы высосать из ее мякоти сладкий сок. Отец тогда с силой хлопнул меня по затылку, чтобы я выплюнула ее. Большим и указательным пальцами я раздавила ягоду, так что семена брызнули в разные стороны, а потом вытерла руку о брючину.

Прошло какое-то время, пока носильщики медленно поднесли гроб к могиле и установили его на краю, и еще больше времени, пока собрались все остальные. Мэри с Себастианом стояли ближе всех к могиле. Выглядели они бледно и подавленно. Скользнув взглядом по головам собравшихся, я испытала шок, внезапно увидев кое-кого, кого увидеть в толпе совершенно не ожидала. Позади всех стояла Зена, такая же прекрасная и полная жизни, какой я впервые увидела ее в окуляр телескопа. Ее гладкие черные волосы были распущены, уголки полных ярких губ слегка опущены, чтобы соответствовать событию. У меня перехватило дыхание. Я не видела ее с той ночи, как Андреас пытался меня задушить. Мне захотелось подбежать к ней, броситься на колени и поблагодарить за спасение моей жизни. Я уже сделала шаг вперед, но остановилась, увидев, как Зена склоняет голову на плечо мужчины, стоявшего с ней рядом. Морозник.

Было явственно видно, что эти двое чем-то похожи. Меня тут же поразила догадка. Морозник – это ее брат, Рауль. Тот самый, по чьей вине погибли все те люди в Бразилии. Но он был так юн! С виду сильный и мускулистый, но отсутствие щетины, белая рубашка и галстук делали его похожим на школьника в форме. Я не могла поверить, что он был способен на такие вещи, о которых рассказал мне Андреас.

Не знаю, почему я не обратила на них внимание Робертса. Что-то удерживало меня от этого шага. Быть может, мне не хотелось, чтобы он вмешался прежде, чем у меня будет шанс все обдумать. Робертс в любом случае был занят, высматривая местечко поближе к Мэри, чтобы на почтительном расстоянии дождаться, пока рассосутся прочие скорбящие, и подойти к ней. Я осталась где была, укрытая под сенью дерева. Не хотелось, чтобы Мэри меня заметила. Я не была к этому готова.

Мэри еще долго неподвижно сидела у могилы после того, как все разошлись, так что даже малиновка не побоялась присесть на надгробие Джонатана менее чем в одном футе от Мэри. Старший инспектор Робертс так же недвижимо стоял в нескольких метрах от нее. Пташка завела свою песню, и это, вероятно, заставило Мэри встрепенуться, потому что она вдруг схватилась за колеса своего кресла и попыталась его развернуть, но тут же завязла в свежевскопанной почве. Робертс моментально оказался подле нее.

– Вновь приветствую вас, миссис Уэйнрайт. Могу я помочь?

– Благодарю, – отозвалась Мэри, не поднимая глаз. – Это чертово кресло…

Взявшись за рукоятки, Робертс вытолкал коляску с неровного газона на дорожку, а затем кивком подал мне сигнал следовать за ними. Я старалась поддерживать такую дистанцию, чтобы слышать, о чем они говорят.

– Служба была прекрасна, – сказал Робертс.

– В самом деле?

Еще немного прокатив коляску вперед, старший инспектор добавил:

– Соболезную вашей утрате.

Мэри издала вздох, эту банальность она слышала уже слишком много раз.

– Вы очень добры. Не нужно больше меня везти, теперь я справлюсь сама.

Робертс бросил на меня взгляд, а затем, засунув руки в карманы, забренчал монетками и прибавил шагу, чтобы идти вровень с коляской Мэри. Вскоре они добрались до развилки, где дорожка сворачивала к входу в церковь. Я тут же прильнула к сложенной из булыжника стене и вся обратилась в слух.

– Как много народа, – заметил Робертс, махнув рукой в сторону бурлящей вдалеке толпы.

– Я узнаю всего несколько лиц. Некоторые очень молоды, должно быть, студенты.

– Он был популярен.

– Похоже на то.

Они замолчали, и Мэри уже собиралась ехать дальше, как вдруг вопрос старшего инспектора заставил ее остановиться.

– Кто они?

– Кто?

Мэри посмотрела в указанном Робертсом направлении. Небольшая группа людей стояла отдельно от всех прочих. Я тоже повернула голову в их сторону. Это оказались Себастиан, Зена и Рауль. Переведя взгляд обратно на Мэри, я с любопытством прислушалась к ее ответу.

– Это мой сын.

– Да, вашего сына я знаю. Кто те двое, что стоят с ним рядом?

Прошло несколько секунд, прежде чем Мэри отозвалась.

– Не знаю. Полагаю, его друзья.

– Вы с ними не знакомы?

Мэри снова замялась.

– Нет.

– Вы в этом уверены?

Мэри отвела взгляд.

– Уверена.

– Может быть, взглянете на них еще разок?

– В этом нет необходимости. Я уверена в том, что не знаю их.

– Это странно, потому что они смотрят прямо на вас.

– Все смотрят на меня.

Мэри ухватилась за колеса и, развернув кресло в сторону, заявила:

– Вам придется простить меня, инспектор. Мне нужно разыскать свою помощницу и вести людей на поминки. Вы присоединитесь к нам?

– Благодарю вас, но нет. Пора возвращаться в участок. – Робертс учтиво наклонил голову. – Прошу вас передать сыну слова сочувствия. Для молодого человека очень непросто лишиться отца в таком нежном возрасте.

– Приемного отца, – поправила Мэри. – Вроде как.

– Вроде как?

– Мы с Джонатаном не были женаты.

У меня перехватило дыхание, и я судорожно ухватила ртом воздух. Должно быть, получилось довольно шумно, поскольку Робертс послал мне предостерегающий взгляд. Я тут же скрылась из виду.

– Прошу прощения. Я этого не знал, – проговорил он.

– Тут не о чем сожалеть. – Уже отвернувшись от него, Мэри бросила в сторону: – Я не вышла бы за него, даже если бы он мне заплатил.

– Почему? – поинтересовался Робертс.

Мэри, отъехав от него на несколько футов, проговорила:

– Мне в самом деле пора. Благодарю вас за беспокойство. Спасибо, что пришли.

– Никакого беспокойства, миссис Уэйн… мисс Спайсер.

Но Мэри уже катилась прочь.

* * *

Оказавшись за кладбищенской стеной, я дошагала с Робертсом до парковки. Когда мы дошли до его машины, тот внезапно огорошил меня командой:

– Садитесь.

– Благодарю, я пойду на автобус.

– Я не предлагаю вас подвезти. Полезайте внутрь.

С этими словами Робертс выудил из бардачка монокуляр и приложил к глазу. Это действие было мне понятно. Я открыла дверь машины и нырнула в салон. Робертс положил на приборную панель фотографию Зены. Должно быть, это было то самое фото, которое Сьюзен вручила сержанту Ханне.

– Ну что ж. Давайте выясним, на самом ли деле она с ними не знакома. Согласны?

Себастиан стоял рядом с креслом Мэри. Эти двое были поглощены разговором. К ним подошла помощница Мэри, поправила на ее коленях плед и взялась за рукояти кресла. Я вгляделась в лицо этой женщины. Что-то в ней показалось мне знакомым. Но не с того раза, когда я видела ее в больничной палате. Я сталкивалась с ней где-то еще, только никак не могла припомнить где. Переведя взгляд на Себастиана, я заметила, как тот, обведя взглядом толпу у входа в церковь, подзывает кого-то жестом. Я не смогла разглядеть, кому машет молодой человек, поэтому вынула монокуляр из ладони Робертса и пристроила к своему глазу. Пробираясь сквозь толпу, прямо к Себастиану шагали Зена и Рауль. Повернув монокуляр обратно в сторону Мэри, я принялась разглядывать лицо ее помощницы. Теперь, хорошенько рассмотрев ее, я тут же сообразила, где видела ее раньше. Это была та самая женщина, что выходила из квартиры Себастиана над джаз-клубом в компании Рауля – Мэй. Как же она там оказалась? Понятно, откуда она знала Себастиана. Тот был сыном ее работодательницы. Но что могло связывать ее с Раулем?

В этот самый момент Зена и Рауль подошли к Мэри. Они внезапно опустились на колени подле ее кресла, и обвив руками ноги Мэри, склонили головы ей на колени.

– Что за?..

– Что? Что происходит? – встрепенулся Робертс.

Тем временем Мэри с застывшей на лице блаженной улыбкой раскрыла объятия Зене и Раулю, словно Мессия, призывающий к себе малых детей.

Глава 26

По дороге домой с похорон в голове раздавалось одновременно столько вопросов, что я уже решила, что у меня разыграется мигрень. Мне было понятно желание Зены посетить похороны Джонатана, чтобы сказать последнее прости своему любовнику, но зачем же было так выставляться? Зачем было после похорон подходить к его жене? К чему было склонять перед ней колени? И с чего было Мэри заключать в объятия студентку, с которой была интрижка у Джонатана? Только если она не знала, что той самой студенткой была Зена. Когда я выбралась из автобуса, мне в голову внезапно пришла мысль, которая заставила свернуть с главной улицы в сторону дома Сьюзен. Я решила выяснить, каким образом связаны Зена, Рауль и Мэри, ответ же на свой вопрос я рассчитывала отыскать в картонной коробке, которую Сьюзен привозила ко мне в больницу.

Держа коробку под мышкой, я взбежала по лестнице к двери своей квартиры. В гостиной я немедленно вытряхнула содержимое на стол и принялась перебирать фотографии, пока не нашла ту, которую искала. На этом фото Зена обнимала за плечи двух мальчишек, и при ближайшем рассмотрении я пришла к выводу, что мальчик со светлыми волосами вполне мог быть Себастианом. То же хрупкое сложение, те же бледно-голубые глаза. Однако больше всего меня интересовал силуэт на заднем фоне. Открыв ящик стола, я извлекла оттуда отцовскую лупу и, поглядев сквозь нее на фото, сфокусировала взгляд на загадочной фигуре. Женщина стояла, обхватив себя руками за тонкую талию. Я разглядела немного выступающую тазовую кость и пряди светлых волос длиной до плеч. Но как бы усердно ни щурилась, разглядеть скрытое тенью лицо не могла. Я издала вздох сожаления. Андреас упоминал, что отправил Зену к английской семье в Убатуба. Этой семьей вполне могли оказаться Мэри, Джонатан и Себастиан. Равно как и совершенно другие люди.

Подойдя к стене, к которой были приколоты листы с именами, я подписала «Рауль» рядом с прозвищем Морозник, а затем, протянув нити от Зены и Рауля к Мэри, отступила на несколько шагов, чтобы оценить общий вид. Теперь, когда все нити были натянуты, композиция походила на колесо. Еще одной нитью я соединила имя Рауля с листом бумаги посередине – с Английским профессором.

Заставив меня вздрогнуть, зазвонил телефон. Вместо того, чтобы дождаться включения автоответчика, я сняла трубку.

– Да.

– Это старший инспектор Робертс. Должно быть, вы едва успели добраться до дома, но я только что получил результаты вскрытия Джонатана и подумал, что вам может быть интересно на них взглянуть. Я буду на работе до семи, но могу дождаться вас, если вы считаете, что не успеете к этому времени.

– Я буду через пятнадцать минут.

* * *

Прошло так много времени с тех пор, как кто-то вставал при моем появлении, что я успела позабыть, как следует на это реагировать в соответствии с правилами этикета.

– Спасибо, что пришли, Профессор. Садитесь.

Отыскав взглядом вращающееся кресло, я пересекла кабинет и села.

– Прежде, чем мы начнем, хочу кое-что вам вернуть. – С этими словами Робертс протянул мне пакет для вещдоков. – Специалисты нашей лаборатории изучили ваши склянки, и я взял на себя смелость снять для вас копию их отчета. Они были весьма впечатлены вашими антидотами. Откровенно говоря, прозвучало слово «гений».

Однако отчет из лаборатории меня ни капли не заинтересовал.

– Где ягоды Karwinskia? – поинтересовалась я, заглянув в пакет.

– Лаборатория оставила их у себя, все это указано в отчете.

Я была разочарована. Я намеревалась использовать ягоды для воспроизводства, но вслух этого говорить не стала. В голову пришла другая мысль.

– Вы взломали код на мобильном телефоне?

– Пока нет.

– Не возражаете, если я попробую?

Раздвинув тонкие губы в улыбке, Робертс выудил «Нокию» из ящика своего стола, но едва я протянула руку за аппаратом, спрятал его обратно и заявил:

– Вы же понимаете, что, если разгадаете код, придется заставить вас вступить в ряды полиции?

Я на мгновение замялась.

– Это такая шутка?

– Да. Это шутка.

Тут Робертс разразился смехом, и я терпеливо дождалась, пока он успокоится.

– Ладно, давайте приступим к делу, – заявил он, толкнув ко мне папку с документами, которая проскользила по гладкой поверхности стола.

Взяв папку в руки, я взглянула на первую страницу.

– Где же отчет о вскрытии? Это токсикологический анализ.

– Переверните страницу.

Сделав, как он сказал, я пробежала глазами следующий лист.

– Они обнаружили два следа от укола. Второй глубже первого.

– Да. Похоже, только со второй попытки убийце удалось ввести яд в нужную вену.

– Вы же говорили, что была драка. Возможно, Джонатан защищался. Возможно, убийце пришлось нейтрализовать его, чтобы иметь возможность сделать укол.

– Возможно. Концентрация токсина в тканях, окружающих первое отверстие от укола низка, а вот вокруг второго – в разы выше. Должно быть, в первый раз Джонатан смог остановить нападавшего, и тот ввел лишь небольшое количество яда.

Я углубилась в изучение анализа крови. Результаты были те же, с которыми я успела ознакомиться в прошлый визит.

– Абрин. Токсин, получаемый из семян Abrus precatorius.

– Вы говорили, что, если бы Джонатан попал в медицинское учреждение раньше, его можно было бы спасти.

– Все верно.

– Значит, нападавшему было известно о том, что у Джонатана не было шансов вовремя оказаться в больнице. Ему было известно, что жена не в состоянии оказать помощь Джонатану.

Робертс вынул из папки лист бумаги.

– Это составленный вами список украденных из вашего сада растений. Abrus precatorius в нем отсутствует.

– Потому что он не был украден. Он был уничтожен. – Подумав немного, я добавила: – Но токсин содержится также в его бобах. Вор вполне мог унести некоторое их количество так, что я ничего не заметила.

Откинувшись на спинку кресла, Робертс сложил руки на животе.

– Итак, мы уверены в том, что знаем как Джонатан был убит. Не знаем только почему. Зачем кому-то желать смерти Джонатану Уэйнрайту?

– Вы хотите знать мое мнение или вопрос риторический?

– Прочтите последнюю страницу.

Пролистав отчет до конца, я удивленно подняла взгляд на Робертса.

– Это токсикологический отчет о загрязнении моей лаборатории год назад.

– Верно.

– Как он здесь оказался?

– Следы токсина, которым были загрязнены дверные ручки и столы у вас в лаборатории, были обнаружены в сумке с растительным материалом, найденной Мэри Спайсер в сарае у себя в саду.

Я в недоумении оторвала взгляд от документа.

– Прошу прощения?

Робертс протянул мне очередной лист.

– Здесь отчет о содержимом сумки. Как видите, в основном здесь травы, которые используются в кулинарии, немного травки, но есть и Banisteriopsis caapi, и Psychotria viridis.

– И то, и другое – галлюциногены, – проговорила я. – Я провела немало исследований относительно свойств комбинации этих растений.

– Мне это известно. Я знаком с вашими публикациями.

– В самом деле? – ошеломленно спросила я.

Робертс улыбнулся.

– Вопрос только в том, каким образом токсин Karwinskia, обнаруженный повсюду в вашей лаборатории, оказался в сумке с наркотиками в сарае Джонатана Уэйнрайта?

Совершенно потерянная, я могла лишь покачать головой.

– Здесь-то и начинается работа детектива, Профессор. Сегодня утром я навестил вашу лаборантку, которая в свое время и сообщила о загрязнении лаборатории. Она не особо жаждала общения, однако, когда я сообщил ей о смерти Джонатана, плотину прорвало. Она призналась, что Джонатан уговорил ее сделать для него копию ключа от шкафчика с образцами, угрожая в противном случае ее бросить. Вероятно, она любила Джонатана, поэтому и выкрала ключ, сделала копию и вернула оригинал на место прежде, чем кто-то успел заметить его отсутствие.

Я чувствовала, как глаза вылезают из орбит. Я физически ощущала шок, отражавшийся на моем лице. Я поняла, о какой из лаборанток говорил Робертс, и никак не могла поверить, что та была способна совершить нечто столь опасное.

– Итак, Джонатан, предположительно, надев перчатки – в ином случае он бы серьезно пострадал, – отправился в вашу лабораторию, открыл шкаф с образцами, порылся в нем, потревожив тем самым контейнер с токсином Karwinskia, забрал то, за чем явился, и попутно в неуклюжих попытках замести следы загрязнил лабораторию.

Оглушенная словами Робертса и напуганная, я тем не менее не могла не ощутить торжество.

– Он забрал мои образцы Banisteriopsis caapi, и Psychotria viridis, – проговорила я. – Говорила же вам, что была кража, когда вы меня арестовали. Я повторяла это раз за разом, но вы не слушали. Никто не хотел меня слушать.

– Знаю, и прошу за это прощения. Но вы… как бы так выразиться… в то время демонстрировали нестабильность психики. Ваше поведение было непредсказуемо, и вы частенько бывали непоследовательны.

– Я горевала. Я тогда только потеряла отца.

– Это и в самом деле был для вас трудный период. – Робертс на мгновение умолк, но тут же заговорил снова: – Вы ведь понимаете, что это означает, верно?

Я задумалась, и когда меня накрыло волной озарения, охнула от неожиданности. Я со всей очевидностью поняла значение произошедшего. Перед глазами все тут же поплыло. Горло сковал спазм. Стало невозможно дышать. Прижав руку к груди, я даже сквозь ткань пиджака ощутила, как бешено колотится мое сердце. Мне казалось, оно вырвется из груди. Я принялась бешено озираться вокруг, отчаянно нуждаясь в спасении. Я решила, что умираю. Так и было. Я умирала. Но тут подоспел старший инспектор Робертс. Взяв меня за руку, он принялся хлопать меня по спине. Командовал мне дышать на раз, два, три. Дышать. Убеждал меня, что плакать не о чем. Приговаривал, что я очень храбрая. Что я была очень храброй.

* * *

Не знаю, сколько я просидела, опустив голову между колен, но прошло явно достаточно времени, чтобы я успела почувствовать неловкость своего положения. В последний раз такое со мной случилось год назад, и также в присутствии старшего инспектора. Когда я, наконец, разогнулась, у меня кружилась голова. Показалось, что меня сейчас вывернет наизнанку. Голова словно бы больше не принадлежала телу. Осознание, что загрязнение лаборатории произошло не в силу моей халатности, случайной или осознанной, что я не должна была лишиться работы и репутации, оказалось для меня словно нож в сердце. При мысли о том, что преследовавшее меня весь прошедший год горькое ощущение, что меня подставили, не было надуманным, я заскрипела зубами. Все это было правдой. Меня в самом деле подставили. Ну а тот факт, что виновником оказался Джонатан Уэйнрайт, был почти что забавен.

– Вы в порядке? – спросил Робертс, протягивая мне бумажный стаканчик с водой.

Я сделала попытку встать, но ноги не хотели меня держать.

– Тише, тише, – воскликнул он, подхватив меня под локоть. – Не вскакивайте пока. Вам нужно еще посидеть. Вы в шоковом состоянии.

Мои мысли, однако, продолжали свой бег.

– Почему он взял именно эти образцы? Для чего они ему понадобились? – И вдруг, словно это объяснение было единственно возможным, единственно реальным, я воскликнула: – Потому что он – Английский профессор!

– Кто?

– Вот почему много лет назад он вечно терся возле лаборатории и выспрашивал все о галлюциногенах. Поэтому он и пропадал в Южной Америке. Он занимался сбором растений, экспериментировал, доводя до совершенства свою смесь. А двадцать лет спустя он, вероятно, не мог поверить собственному счастью, обнаружив, что его новая пассия – лаборантка в Университетском колледже. Еще со времен собственной работы в университете он совершенно точно знал, к чему у нее должен иметься доступ. Она была шансом, который Джонатан не мог упустить.

Мне вспомнилась сделанная Сьюзен запись разговора Джонатана с Зеной. Он тогда сказал, что прекрасно понимает, чем они с Андреасом занимаются, потому что решил, что они узнали, что он был поставщиком аяуаски. Джонатан подумал, что они на него охотятся.

Я посмотрела на старшего инспектора Робертса.

– Это было убийство из мести. Джонатан сделал смесь аяуаски на основе украденных из моего шкафа образцов и через посредника продал ее в Сан Паулу. Сомневаюсь, что Джонатану приходило в голову, что он мог загрязнить листья токсином Karwinskia. Аяуаску приобрели владельцы велнес-центра. Цена им показалась очень выгодной. Они рассчитывали на большую прибыль. У них и мысли не возникло, что они покупают отраву. Зельем из смеси Джонатана они напоили своих клиентов, после чего пятеро скончались, а двое остались парализованными. Думаю, те люди, которые купили у него аяуаску, прибыли в Лондон в поисках Английского профессора и вышли на него.

Старший инспектор уставился на меня.

– Откуда вам все это известно?

– Один из этих людей сначала решил, что Английский профессор – это я. Поэтому и пытался меня задушить.

Робертс зашелестел страницами блокнота.

– Сержант Ханна записал имя, которое вы упоминали той ночью. Каспер Андрис. Это он?

– Андреас, не Андрис. Это муж Зены, так что, вероятно, Андреас Соуза.

Робертс записал имя.

– А его адрес?

– Он остановился в хостеле в Сохо. Я не знаю названия. Бармен может подсказать.

– Что за бармен?

– Он работает в баре в Хэмпстеде. Адреса я не знаю, но могу показать. До одиннадцати там закрыто, так что заезжайте за мной, и поедем туда вместе.

Старший инспектор глядел на меня с открытым ртом, вскинув лохматые брови. На его лице застыло выражение, толкование которого было мне недоступно.

Глава 27

То, что именно Джонатан Уэйнрайт вновь умудрился превратить мою жизнь в хаос, было слишком жестоко. Я взглянула на круг с именами на стене. Узнай я раньше о том, что это Джонатан подверг мою лабораторию загрязнению, мое собственное имя с тем же успехом могло красоваться среди прочих подозреваемых, а решение старшего инспектора о моем аресте выглядело бы совершенно логичным. Тот факт, что Джонатан избежал правосудия, не давал мне покоя. Еще хуже было то, что он как ни в чем не бывало продолжил преподавать и жить обычной жизнью, в то время как я лишилась работы и подверглась остракизму со стороны коллег. Я и так не испытывала к Джонатану Уэйнрайту ничего, кроме презрения, но теперь моя ненависть вышла на совершенно новый уровень. Единственным утешением служила мысль о том, что он больше никогда не сможет мне навредить.

Вытащив мобильный телефон из кармана, я нажала на кнопку, которая отвечала за сообщения. Последнее из них гласило «Профессор». «Можно было лишить меня работы и разрушить мою репутацию, но отнять у меня звание никому бы не удалось», – напомнила я себе. Я не перестала быть профессором. Членом Менса[74]. А коль скоро это было так, вполне могла стать и взломщицей кодов. Поправив на переносице очки, я вынула из стопки чистый лист бумаги и раскрыла принадлежавший Зене маленький блокнот с числами.

Несколько часов спустя я все еще сидела за столом, со всех сторон обложившись листами, которые были исписаны комбинациями букв и цифр. Страница за страницей следовали неудавшиеся попытки, каждая из которых заставляла меня пробовать снова и снова. Даже с помощью португальского словаря выходила какая-то нелепость, когда, двигаясь слева направо или справа налево, каждую вторую, третью или четвертую букву алфавита я пыталась совместить с цифрами в блокноте. Я уже начинала подозревать, что ступила на ложный путь и черный блокнот, возможно, не имел никакого отношения к коду, с помощью которого можно было бы прочесть сообщения. Я уже допускала мысль о том, что ключ следует искать где-то совершенно в другом месте.

Разочарованно отбросив ручку, я вновь поднесла к глазам фотографию и вгляделась в силуэт за оградой. Было что-то до боли знакомое в ее позе, но разглядеть лицо не представлялось возможным, так что и уверенности быть не могло. Тогда, при некотором размышлении, я поняла, что мною овладевает нечто, что старший инспектор Робертс называет шестым чувством. Интуиция. Так вот что это такое? Необъяснимое подозрение? Туманное предположение? Что я знала наверняка, так это то, что подтвердить или опровергнуть данное ощущение можно было лишь с помощью логически обоснованного исследования. По этой причине я подцепила пиджак и, прихватив фотографию, покинула квартиру.

* * *

К дому Джонатана Уэйнрайта я не приближалась с тех самых пор, как однажды ночью так сильно колотила в его дверь, что разбила стеклянную панель. Однако в этот раз, покидая железнодорожную станцию, я не чувствовала ни капли злости. Эмоции, описать которые я бы не смогла, тихонько вскипали у меня внутри, когда, выйдя из магазина подарков, я зашагала в сторону Грейндж-Роуд. Однако вместо того, чтобы позволить им себя донимать, я просто приняла их как факт и больше о них не думала. Добравшись до дома номер тридцать два, я без малейшего колебания шагнула на крыльцо и бодро постучалась в дверь.

Несколько минут спустя сквозь дверное стекло я разглядела силуэт. Тот двигался медленно и был невысок ростом. Силуэт подался вперед, входная дверь медленно приоткрылась, а за ней оказалась Мэри, сидящая в кресле-каталке. Глаза ее расширились от удивления, а рот приоткрылся. Она вздохнула, но заговорила лишь спустя какое-то время.

– Бог мой, Юстасия. Ты выглядишь точь-в-точь как твой отец.

Я приподняла уголки рта.

– Благодарю.

Я тут же протянула Мэри коробку, завернутую в подарочную упаковку.

– Я принесла тебе подарок.

В кухне Мэри предложила мне кофе, и я ощутила укол разочарования – она совсем забыла, что кофе я не пью. Я принялась наблюдать за тем, как она заправляет в машину маленькую капсулу с кофе для себя, ставит чашку и нажимает кнопку – каждое движение она выполняла так методично, словно ей требовалось время, чтобы осознать происходящее. Мне некуда было спешить. Я ведь ждала двадцать лет. Я безмолвно сидела за кухонным столом, и в полной тишине раздавались лишь шипение машины и бульканье кофе, наливавшегося в чашку. Вблизи я смогла со всей очевидностью разглядеть следы легкого паралича на лице Мэри. Половина ее рта немного провисала, а левый глаз открывался не полностью. Кожу ее испещряли многочисленные морщины, и, глядя на ее редеющие седые волосы, сложно было представить себе ту женщину, какой она когда-то была. Я со вздохом подумала, что и сама уже не была похожа на того человека, которого когда-то знала Мэри.

Когда кофе был готов, она еще несколько минут молча сверлила взглядом чашку, не забирая ее. Я снова достала подарок. Не дождавшись никакой реакции, распаковала коробку, вытащила оттуда флакон и продемонстрировала Мэри.

– Аромат ландыша, – пояснила я. – Твой любимый.

Мэри бросила взгляд на духи.

– Я уже пару десятков лет его не ношу.

– Правда? – удивилась я, брызгая духами в ее сторону. – А мне он нравится. Напоминает о тебе.

Мэри отвернула сначала лицо, а потом и кресло.

– Тошнотворный запах.

Я предпочла проигнорировать этот выпад и миролюбиво проговорила:

– Рада видеть тебя спустя столько лет. – Мне хотелось бы сказать ей, что она не изменилась, но это была бы ложь. – Я слышала о смерти Джонатана. Хотела выразить тебе соболезнования.

Мэри ничего не ответила, а вместо этого покатила кресло прочь из кухни. Приняв это за приглашение, я последовала за ней, но по дороге притормозила, бросив взгляд на дверь комнаты, которая, как я предположила, служила спальней Мэри. Функциональная кровать, к борту которой был прикреплен подъемный механизм, стояла вдоль стены. С потолка у самой кровати свисала лебедка. Я сделала шаг в сторону. В углу обнаружилось небольшое помещение с ручным душем и пластиковым креслом. Там были низкая раковина, низко висящее зеркало и унитаз, а рядом с ним – промышленных масштабов упаковка влажных салфеток и такая же с урологическими прокладками.

Все стены в комнате были увешаны оправленными в рамочки вышивками, к каким обычно прилагаются инструкции с цветовой кодировкой: яркие, простые, размер стежков, как для детей или людей с нарушениями зрения. Я уже где-то видела похожие, только не могла припомнить где.

Раскрытая книга в мягком переплете лежала на прикроватной тумбочке обложкой кверху, корешок ее был надорван. На кровати рядом с клетчатым пледом валялись шаль и старомодный халат. Комната показалась мне какой-то стариковской. Она походила на палату Отца в хосписе. Вздрогнув всем телом, я развернулась и поспешила в гостиную вслед за Мэри.

Мэри остановила кресло возле окон, повернувшись лицом в комнату. Свет, падающий со спины, погружал ее лицо в тень. В одной руке у нее была неоконченная вышивка, в другой – иголка.

– Вот твой кофе, – проговорила я, поставив чашку на стол перед Мэри.

Она ничего не сказала, так что я просто села на диван и принялась наблюдать. Мне не понравилось, как беспорядочно она орудовала иголкой. Это меня расстроило.

– Это твои вышивки в другой комнате? На стене? Я обратила на них внимание, когда шла по коридору. Очень красивые.

Внезапно Мэри швырнула свою работу, а следом и иголку на пол.

– В них нет ничего красивого. Прекрати нести чушь. По крайней мере, больше мне нет нужды этим заниматься.

Я озадаченно уставилась на Мэри, ожидая продолжения. Его, однако, не последовало.

– Нужно было раньше к тебе прийти, но я считала, что не могу этого сделать. Из-за… в общем, из-за судебного запрета. Но недавно выяснилось, что запрет снят много лет назад, так что вот она я.

Мэри молчала.

– Я все думала, – продолжала я, – с тех пор, как увидела тебя в больнице, я все думала, как же ты оказалась в этом кресле?

Мэри вновь не проронила ни слова.

– Что с тобой случилось, Мэри?

Что-то заставило ее смягчиться – быть может, то был звук ее имени, произнесенного мной. Мэри подняла взгляд.

– Несчастный случай в Бразилии.

– Что за несчастный случай?

– Я это не обсуждаю.

– Каковы твои симптомы?

– Юстасия, – резко оборвала меня Мэри, – я не собираюсь это обсуждать.

Мэри была расстроена. Я расстроила ее, хотя и не могла понять, каким образом, ведь мои вопросы были очень логичными. Я достала из кармана фотографию.

– Хотела тебе кое-что показать.

Мэри отвернула кресло в противоположную от меня сторону, так что мне пришлось встать и положить фото ей на колени. Она бросила взгляд вниз и тут же гневно сверкнула на меня глазами.

– Откуда это у тебя?

– От друга.

– Друга?

– От соседки. Это ведь ты стоишь за оградой? – я указала на загадочный силуэт.

Мэри сдвинула брови.

– Зена дала ее тебе?

Поколебавшись, я решила солгать.

– Да.

Мэри взглянула на меня, а потом снова на фото.

– Это Зена со своим братом, Раулем, – сказала я. – И я думаю, что знаю, кто второй мальчик.

Мэри издала непонятный звук.

– Откуда тебе это знать?

Я уже солгала единожды. Можно и повторить.

– Зена мне рассказала.

– Тебе рассказала Зена? – повысив голос, переспросила Мэри. Затем у нее вырвался горький смешок. – Ну что ж, раз тебе рассказала Зена, то все в порядке.

Она протянула мне фотографию.

– Да, на заднем фоне – я, а мальчик со светлыми волосами – мой сын, Себастиан.

– Ты познакомилась с Зеной и Раулем в Бразилии?

– Да, мы с Себастианом жили у них. Дети вместе выросли.

Я вспомнила, что Зена рассказывала мне в кафе. Итак, Мэри была той самой женщиной, которая готовила, убирала и обучала Зену английскому языку. Мэри была прислугой.

– Джонатан тоже у нас бывал. Обычно он проводил с нами лето. Хотя мы его не звали. Просто он все время возвращался, потому что считал Себастиана своим сыном. А у меня не хватало мужества признаться ни одному из них в том, что это не так.

– Кто же его отец?

Помолчав, Мэри ответила:

– Дэвид Хит.

У меня перехватило дыхание.

– Наш декан?

В моей голове всплыло воспоминание. Мэри, стоя в дверном проеме во время факультетского собрания, прислонившись спиной к косяку, слушала речь Дэвида Хита. Три верхних пуговицы на ее блузке были расстегнуты. У Мэри вырвался тяжкий вздох.

– Я раньше никому не рассказывала об этом. Ты первая. Ну, за исключением Дэвида, а у него ведь были жена и дети. Он не желал иметь с этим ничего общего. Просто хотел, чтобы я уехала.

Мне вспомнилось, как Дэвид Хит вел себя на той вечеринке: повел меня в бар, помешав вклиниться между Джонатаном и Мэри. Он уже знал о ее беременности? Надеялся, что сможет сбагрить Мэри в руки Джонатана? А Мэри, нуждавшейся в отце для будущего ребенка, Джонатан просто удачно подвернулся под руку?

Прижав к лицу ладони, я проговорила сквозь растопыренные пальцы:

– Ты поехала в Бразилию не на каникулы. Ты сбежала.

Мэри фыркнула.

– Остаться в колледже у меня не было никакой возможности. Дэвид позаботился об этом. Я знала, что мне придется перейти в другой университет, если бы я решила продолжить работу над своей диссертацией. Я не представляла, как лучше поступить: приступить к поискам нового места сразу или подождать, пока родится малыш. Не знала, что делать. Я была в затруднительном положении. А когда Джонатан пригласил меня на каникулы в Бразилию, мне показалось, что это знак. Я решила, что Джонатан – ответ на мои вопросы.

Помолчав мгновение, я тихо спросила:

– А что же я?

– А что ты?

– Когда ты убегала, ты не подумала обо мне? Не подумала, что станет со мной?

Мэри удивленно подняла брови.

– Мы же попрощались. За неделю до моего отъезда мы с тобой ходили в паб, не помнишь?

Так это было наше прощание? Стакан теплой колы в грязном пабе, где я вся пропиталась застарелой вонью сигарет? Так вот каково было мое место в ее жизни?

– Но ты ведь сказала, что уезжаешь только на каникулы. Что вернешься через несколько недель.

– Я не стала ничего тебе рассказывать, потому что знала, как ты расстроишься. Я знала, как ты ранима, а у меня в жизни была буквально катастрофа. До отъезда нужно было принять столько решений, закрыть столько проблем.

Отвернувшись от Мэри, я уставилась на декоративный приставной столик у противоположной стены.

– Когда Джонатан вернулся один, я решила, что он что-то с тобой сделал, – сказала я. – Какое-то время я была уверена, что тебя нет в живых.

Я никогда не плакала. По крайней мере, не имела такой привычки, но последние несколько недель были, как бы лучше сказать… трудны для меня. Двадцать лет я оплакивала утраченную подругу и ненавидела Джонатана за то, что тот ее у меня украл. Теперь же мне со всей очевидностью открылось, что Мэри никогда и не считала меня важным человеком в своей жизни. Возможно, я ей даже не нравилась. Я была всего лишь ее коллегой по лаборатории, которую она приглашала провести вместе время просто потому, что больше никого не знала в Лондоне. Вспоминая все прекрасные вещи, которые мы вместе делали в тот год, и замечательные выходные у моря, я вдруг поняла, что моменты, ставшие для меня бесценными, на самом деле не имели никакого значения. Ощутив, что меня затягивает в омут глубокой печали, я зажмурилась и встряхнула головой.

– Извини, Юстасия, но ты могла это остановить. – Мэри похлопала себя по бедру. – Все это.

Подумав о той самой двойной порции виски, я вдруг грузно привалилась к спинке дивана, словно мое тело внезапно стало в два раза тяжелее.

– Знаю.

– Тогда почему же ты не сделала этого? Почему не сказала Дэвиду, что не позволишь мне пользоваться твоей лабораторией? Ведь это была закрытая территория. Я была студенткой. Мне не должны были разрешать работать там, и уж конечно – работать без всякого надзора, но ты постоянно оставляла меня там одну. Даже выдала мне личный ключ.

Я подняла взгляд, до глубины души пораженная ее словами.

– Если бы ты поступила правильно и не дала мне доступ в лабораторию, – не унималась Мэри, – я стала бы искать возможность продолжить работу в стенах другого университета. И у меня не начался бы роман с Дэвидом. Я бы не забеременела. Я не забросила бы свою диссертацию. Я никогда не уехала бы в Бразилию с Джонатаном и не оказалась бы в этом кресле.

– Я… – у меня просто не было слов.

Все эти годы в потере Мэри я винила двойной виски, который поднес мне Дэвид Хит. Только виски был ни при чем. Виновата была я. Задолго до этого вина была моя. Я глубоко вздохнула. Мне вспомнилось, как в день первой встречи мы с Мэри пили в столовой чай. Тогда она и сообщила мне, что Дэвид Хит не возражает против того, чтобы мы делили лабораторию. В тот момент, в тот самый момент я и должна была сказать «нет», но заколебалась, и тогда она накрыла мою руку своей ладонью и проговорила: «Впусти меня». И я впустила. Распахнула дверь и впустила ее, всецело и бесповоротно.

Мэри все еще продолжала что-то говорить, но я ее не слышала. Упершись взглядом в декоративный столик, я сидела, погруженная в мрачные размышления о собственной вине. Внезапно что-то привлекло мое внимание. Я поднялась на ноги.

– Что это? – спросила я, взяв в руки лежавшую на столике таблицу.

Мэри тяжело перевела дух, должно быть, обрадовавшись неожиданной перемене темы.

– Это цветовая таблица для вышивки. На канве каждая деталь обозначена определенным номером. Нужно найти этот номер в таблице, тогда будет ясно, какого цвета нить нужна для этой детали.

И тут я внезапно вспомнила, где раньше видела эти вышивки.

– Могу я одолжить ее?

– Нет, она мне нужна.

– Я верну ее завтра.

– Нет, я же… – Я уже была в дверях. – Постой, я же…

Но я, миновав палисадник, быстро зашагала прочь.

Глава 28

Раскрыв принадлежавшую Зене черную записную книжку, я навела отцовскую лупу на страницу. Поначалу я была не вполне уверена, где найти то, что искала, пока не догадалась вывернуть корешок наружу, полностью раскрыв книжный разворот. Там, по внутреннему краю страницы, практически на переплете, обнаружилась крошечная цветная точка. По моему телу пробежала дрожь предвкушения. Каждому обозначенному на странице номеру соответствовала определенная цветовая точка на внутренней стороне корешка: 303 – оранжевый, 148 – бирюзовый, 1015 – красный. Я прервалась. Я ведь искала не это. Схватив одолженную у Мэри таблицу, я принялась водить пальцем по колонкам, пока не уперлась в номер 303. Под ярко раскрашенным оранжевым квадратиком значилось «Апельсиновый». Я почувствовала, как приподнимаются уголки рта. Я проверила номер 1015. «Винный». «А», «Б», «В». Тогда я взяла в руки телефон, отыскала среди сообщений последнее, отправленное Зеной, и расшифровала его.

«Д. знает, что А. в Лондоне. Нужно действовать немедленно».

Мне тут же вспомнилась последняя аудиозапись с телефона Сьюзен – разговор между Зеной и Джонатаном. Джонатан тогда был просто вне себя от злости после того, как столкнулся с Андреасом. Как только он ушел, Зена нежным голосом бормотала: «Merda, Merda, Merda», а негромкие звуковые сигналы подсказывали, что она набирала какое-то сообщение. Вот это.

Я открыла предыдущее сообщение и расшифровала его.

«Это сработает. Доверься мне».

А следом – предыдущее.

«Я разговаривала с М. Она говорит, это слишком опасно».

И еще одно.

«Я кое с кем познакомилась. Странная дамочка. Владеет садом ядовитых растений. У меня есть план».

Отложив «Нокию», я прижала кончики пальцев ко рту и посмотрела в окно. Все-таки это была Зена. Я списала ее со счетов потому, что решила, будто ее похитили. Но теперь точно знала, что это она уничтожила мой сад, мою бесценную коллекцию, труд всей моей жизни… и все ради горсти бобов четочника.

Внезапно запищал домофон, заставив меня подскочить. Я бросила взгляд на часы. Было одиннадцать вечера. Я встала и торжествующе направилась к двери.

– Вы готовы? – поинтересовался старший инспектор Робертс.

* * *

Робертс отправился в бар, я же осталась ждать в машине, опустив стекла, чтобы хоть как-то отбить запах мокрой псины. Робертс вернулся на удивление скоро. Должно быть, мимоходом обронил слово «лжесвидетельство», выспрашивая у бармена адрес Андреаса. Прошло буквально несколько минут, прежде чем он со своим раздутым животом вновь втиснулся за руль.

– Что ж, едем в Сохо, – сообщил он, поднимая стекло.

Я решила, что мы отправимся прямо в хостел к Андреасу, но старший инспектор припарковал машину в проезде на другой стороне дороги и, заглушив мотор, сложил руки на груди.

– Что мы делаем? – удивилась я.

– Ждем.

– Чего же?

На противоположной стороне тротуара в дверях хостела возникла фигура Андреаса.

– Этого, – отозвался Робертс.

Андреас вел себя беспечно. Он не озаботился тем, чтобы плотно прикрыть за собой дверь. Распахнувшись, она медленно повернулась назад, но замок не сработал. Он ушел недалеко. Путь его лежал в кашаса-бар в подвале хостела. Коротко переговорив с барменом, Андреас устроился за столиком спиной к залу. Через некоторое время бармен принес и выставил перед ним на столик бутылку с красной жидкостью и стопку, похлопал его по плечу и удалился. Дождавшись, пока мужчина один за другим опрокинет три шота, я спросила:

– Почему мы до сих пор ждем?

Старший инспектор Робертс вышел из тени.

– Останьтесь здесь. Он может быть опасен.

– Я иду с вами.

– Нет. Он пытался вас задушить. Сидите здесь и не двигайтесь с места.

Робертс перешел дорогу, вошел в бар и занял столик на приличном расстоянии от Андреаса. Довольно скоро бармен поставил перед Робертсом пинту пива. Я не могла поверить своим глазам.

– Что? Я должна ждать здесь, пока ты распиваешь пиво? – фыркнула я.

Боковым зрением я отметила, как человек в черном спортивном костюме перешел дорогу возле бара. Из-под капюшона торчала бейсболка. Я сразу узнала его. Это его я видела на своей улице. Это он втолкнул Зену в машину. Под моим пристальным взглядом незнакомец зашел в хостел. Я заглянула в окно бара. Андреас сидел, склонившись над столиком и поигрывая стопкой. Робертс цедил пиво. Я решительно пересекла дорогу и тихо скользнула в открытую дверь хостела.

Холл внутри был отделан панелями из крашеной ДСП. На полу лежал грязный линолеум. Напротив лестницы висела огромная доска объявлений, вся оклеенная постерами, рекламными брошюрами, стикерами с записками. Воняло нечистотами. Сверху раздался какой-то звук, похожий на удар топора по дереву. Я пошла на этот звук. Поднявшись по лестнице, заглянула за угол и увидела, как незнакомец пытается вскрыть дверь с помощью ломика. Когда ему это удалось, он вошел. Поколебавшись, я на цыпочках подошла к двери и заглянула внутрь. Комната оказалась небольшой. В ней помещались лишь двустворчатый шкаф, узкая кровать и небольшой комод. Незнакомец склонился над выдвинутым ящиком комода и что-то вытаскивал из кармана. Что-то, похожее на ожерелье. Он занес руку, одним движением разорвал нить, и бусины посыпались в ящик. Незнакомец перемешал их с прочим содержимым, затем задвинул его и повернулся к выходу. Прямо ко мне. И замер на месте.

Я могла бы попятиться, но наши с ним встретившиеся взгляды не отпускали друг друга. Я остолбенела точно так же, как и он. Наконец, он сделал шаг вперед, а я – назад, потом еще и еще, пока мы оба не оказались на лестничной площадке, все еще не спуская друг с друга глаз. Я остановилась на краю верхней ступеньки, загораживая проход. Взгляд незнакомца скользнул мимо, а потом возвратился ко мне. Мое сердце гулко забилось. Ему нужно было только вытянуть руку, и я бы уже летела вниз. Однако вместо этого мужчина произнес:

– Por favour, Senhora?[75]

Я с удивлением для себя посторонилась.

Дождавшись, пока снизу до меня долетит звук захлопнувшейся двери, я с силой втянула воздух, наполняя опустевшие легкие. Глаза, в которые я только что заглянула, эти бархатные карие глаза принадлежали Раулю. Глаза не убийцы, а маленького мальчика.

Мгновение спустя дверь хостела снова распахнулась, и, перегнувшись через перила, я обнаружила внизу старшего инспектора Робертса, который уставился прямо на меня.

– Я велел вам оставаться на месте, – заявил он.

– Необходимость ждать, пока вы справитесь с пинтой пива, показалась мне излишней.

Робертс начал медленно подниматься по лестнице. К моменту, как он добрался до верхней ступеньки, он пыхтел почти как паровоз, и в его дыхании я ощутила пары алкоголя.

– Я хотел убедиться, что Андреас хорошенько накидается прежде, чем мы явимся к нему в комнату. Мы же не хотим с ним здесь столкнуться, верно?

– Не думала, что полицейским дозволяется пить в служебное время.

– Мое служебное время закончилось много часов назад, – сообщил Робертс. – Теперь, когда вы убедились, что комар нигде не подточит носа, мы можем продолжить?

Сомневаясь, что комар не подточил бы носа в деле скрытного проникновения в помещение, предназначенное для чьего-то временного проживания, я, тем не менее, ничего не сказала.

– Посмотрим-ка, – пробормотал Робертс, выуживая из кармана блокнот. Раскрыв его одним движением, он сообщил: – Комната «3».

Мне уже было известно, куда нужно идти, но я позволила Робертсу выяснить это самостоятельно.

– Дверь вскрыта, – сообщил он. – Полиция. Есть кто дома? – Ничего не услышав в ответ, он продолжил: – Это старший инспектор, детектив Робертс. Я вхожу.

Я остановилась в дверном проеме, Робертс же прошел в центр комнаты и принялся озираться по сторонам. Не сходя с места, он распахнул дверцу шкафа. За исключением сильно поношенной кожаной куртки на вешалке, шкаф оказался пуст. Робертс проверил карманы, но в них ничего не обнаружилось. Бросив взгляд на комод, он грузно опустился на кровать, заставив ее заскрипеть. Выдвинул ящик, порылся в содержимом и издал фирменное мычание.

– И что же у нас здесь?

С этими словами Робертс расправил на ладони носовой платок и сложил туда бусины, которые несколько минут назад высыпал в этот ящик Рауль. Я подошла поближе. Нет, это были не бусины. Это были ярко-красные бобы с отчетливыми черными точками. Бобы четочника. Рауль порвал над ящиком нить с четками. Я мысленно вернулась в тот день, когда мне пришлось последовать в Сохо за Себастианом. Он забрал принадлежавшие Зене четки, те самые, что свисали с уголка ее зеркала, и отдал их Раулю, когда вернулся к себе.

– Видите? – спросил Робертс, протягивая мне ладонь. – Бобы Abrus. В них содержится тот же токсин, что убил Джонатана Уэйнрайта.

В тот самый момент мне следовало рассказать Робертсу, чему я стала свидетельницей, пока тот смаковал пиво. Но я держала рот на замке.

Когда Робертс связывал между собой уголки носового платка, снизу раздался грохот от небрежно распахнутой двери, за которым последовал топот поднимающихся по лестнице ног. Я метнулась на площадку и выглянула за перила – наверх шел Андреас. Быстро, как молния, я влетела назад в номер и встала за дверью. Последнее, чего мне тогда хотелось, – снова оказаться лицом к лицу с этим человеком. Старший инспектор Робертс уставился на меня, но я, приложив палец к губам, прильнула к щели между дверью и косяком.

– Que foda?[76] – пробормотал Андреас, добравшись до двери.

– Вы – Андреас Соуза?

– А ты кто?

– Я – детектив, старший инспектор Робертс.

– Полиция?

– Да.

– Хорошо. Мне нужна полиция. Кто-то взломал мою дверь. Гляди.

– Вы не могли бы подтвердить свою личность?

– Э-э-э?

– Как вас зовут?

Пауза.

– Зачем тебе знать?

– Не о чем волноваться. У меня просто есть к вам несколько вопросов.

Снова пауза.

Сквозь щель мне было отлично видно, как Андреас медленно попятился, а затем кинулся к лестнице. Однако, несмотря на то что тот был моложе и крепче, старший инспектор Робертс был, безусловно, гораздо крупнее. Секунду спустя он уже заломил Андреасу руки за спину, надел наручники ему на запястья и крепко взял того за руку.

– Андреас Соуза, вы арестованы за убийство Джонатана Уэйнрайта.

Робертс зашагал вниз по лестнице. Андреас же, слишком пьяный, чтобы сопротивляться, заковылял вслед за ним.

– Вы не обязаны ничего говорить, однако если откажетесь обсуждать что-то, на что впоследствии захотите ссылаться в суде, это может негативно повлиять на линию вашей защиты.

Добравшись до подножия лестницы, Робертс бросил взгляд наверх.

– Я доберусь до дома сама, – сказала я.

Кивнув мне в ответ, Робертс распахнул входную дверь.

– Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…

А затем дверь с грохотом захлопнулась.

Глава 29

На другой день, сойдя с пригородного поезда, я вновь зашагала к дому Мэри. Она поджидала меня в палисаднике, хоть я и не предупреждала, в котором часу появлюсь. Отметив про себя ее неприбранные волосы и темные круги под глазами, я поняла, что Мэри не ложилась спать. Не поздоровавшись, она тут же развернула кресло и поехала в гостиную, приглашая следовать за ней. Я вынула цветовую таблицу из кармана и положила ее обратно на приставной столик.

– Благодарю. Она мне очень помогла.

Мэри уставилась на таблицу.

– Каким образом?

Я положила «Нокию» рядом с таблицей. Мэри посмотрела на меня и тут же отвела взгляд, очевидно, пытаясь скрыть подступившие слезы.

– Ты всегда была очень умной, Юстасия.

Меня охватило ощущение, схожее с тем, что я испытала, когда Себастиан произносил речь на похоронах Джонатана, только я никак не могла определить, было то сочувствие или жалость. Решительно выдохнув, я взялась за рукоятки кресла Мэри и сказала:

– Прогуляемся.

На кладбище Эбни-парк царили тишина и покой. Кое-где дорожки оказывались неровными, но не настолько, чтобы мы не смогли проехать. По обеим сторонам тропы пышная растительность стала живописным фоном для старинных растрескавшихся надгробий. Когда мы добрались до погребальной часовни, я подвезла Мэри к кованой металлической скамье под сенью парящего в небесах готического шпиля, поставила колеса на стопор и села рядом с ней. Кроваво-красная валериана росла на клумбах возле скамьи, а в тени часовни вольготно чувствовали себя розовые цветки герани Роберта, своей нежностью смягчавшие суровость каменной кладки.

Оглядевшись по сторонам, я заметила амброзию, погремок осенний, мыльнянку, большой чистотел. Мы словно оказались в аптечном шкафчике. Я наклонилась, чтобы сорвать стебелек лунной травы и протянула его Мэри.

– Знаешь, почему эту траву еще называют денежкой?

Она передернула плечами.

– Потому что семенные коробочки у нее круглые, как монетки, – пояснила я. – Растение намекает на свою ценность.

Мэри безуспешно поковыряла полупрозрачный диск, пытаясь добраться до семян. Бросив взгляд на ее неуклюжие пальцы, я снова наклонилась, чтобы сорвать нежно-голубой цветок.

– А это вероника. Если пришить стебелек к одежде, в дальней дороге она защитит тебя от разбойников. Но есть ее нельзя. Съешь одну – и твоя мать умрет.

Мэри взяла цветок из моих рук.

– А вон то растение с маленькими белыми цветочками – ясноглазка. Отец называл меня так. Он говорил, что мои глаза всегда светятся от любопытства. А еще латинское название ясноглазки – Euphrasia nemorosa. Euphrasia похоже на «Юстасия».

Мэри молчала. Я поправила очки на переносице и откинулась на спинку скамьи. Спешить было некуда. Я была готова ждать столько, сколько ей понадобится, чтобы заговорить.

Внезапно Мэри бросила сорванные цветы на землю.

– Тебе все известно, так ведь? Ты все нашла в этом мобильнике.

Прежде чем ответить, я выдержала паузу.

– Не совсем.

– Что ж, валяй, – взвившимся голосом воскликнула Мэри. – Скажи мне, что еще ты хочешь узнать.

– Мне известно, что по вине Джонатана в Бразилии погибли и пострадали люди. Я знаю, что он продал загрязненную смесь аяуаски дилеру, который перепродал сырье Раулю, а тот, в свою очередь, дал зелье тем людям в центре…

– Нет, – резко оборвала меня Мэри. – Это не так. Рауль не имел к этому никакого отношения. Он был еще мальчишкой, школьником. Это сделал человек по имени Андреас Соуза. Он достал аяуаску и провел сеанс с клиентами своего велнес-центра. Он, а не Рауль.

– Своего велнес-центра? Я думала, бизнес принадлежал Зене.

– Нет. Это был центр Андреаса. Зена там всего лишь работала.

Не стоило удивляться тому, что Андреас солгал мне. Тем не менее меня охватило раздражение от его обмана.

– Они были женаты?

Мэри издала странный звук.

– Одному Господу ведомо зачем. Думаю, Зена сделала это, чтобы нас позлить.

– Должно быть, тогда она была совсем юной.

– Ей было всего двадцать, а ему гораздо больше. Выглядел он убого. Больше походил на гангстера, чем на владельца велнес-центра. К тому же оказался ревнивцем. Любил распускать кулаки, знаешь ли. Я его ненавидела. Мы все ненавидели. И ненавидим.

– Что случилось после инцидента в центре?

Прежде чем ответить, Мэри надолго замолчала.

– То, что было сразу после, в моей памяти как-то размыто. Зена ненадолго вернулась домой. Андреас исчез. Бизнес прогорел. Посыпались иски. Так как Зена была женой Андреаса, когда юристы потерпевших не смогли найти его, они начали преследовать ее. Ее жизнь была разрушена. Она должна была оставаться с нами, пока все не утихнет или пока Андреас не выйдет из тени, но меньше чем через две недели она пропала. Мы не знали, куда она отправилась. А три недели спустя Зена позвонила, чтобы сообщить, что находится в Лондоне.

В то время мы еще не знали, что ей удалось выяснить, что поставщиком аяуаски был Джонатан, но, когда Зена рассказала, я не удивилась. Приезжая к нам, Джонатан все время занимался сбором ингредиентов и постоянно экспериментировал с составом смеси. Зена сказала, что вспомнила, как Джонатан оказался свидетелем ее телефонного разговора с Андреасом. Они ругались из-за денег. У Андреаса возникла идея ввести сеансы с аяуаской в спектр услуг велнес-центра для привлечения богатых клиентов с Запада, но Зена не хотела вступать на этот путь. Она решила, что на этом разговор окончен. Как выяснилось, у Джонатана было иное мнение на этот счет. Когда в прошлом году он приехал к нам, то договорился с каким-то посредником из Перу, который сумел продать аяуаску Андреасу. Тот ничего не знал о происхождении аяуаски, за исключением того, что дилер получил ее от человека, называвшего себя Английским профессором.

– И тогда вы решили лететь в Лондон вслед за Зеной.

– Да, но не сразу. Потребовалось какое-то время… Мое лечение… Я пробыла в больнице три месяца.

– Что ты хочешь сказать? – И тут я поняла. – Ты тоже приняла аяуаску? Ты одна из пострадавших… Вот почему ты не ходишь.

Мэри провела дрожащей рукой по лицу.

– Андреас уговорил меня попробовать. Ему не пришлось просить долго, поскольку мне было очень любопытно. Как и всем в центре. Все мы были наслышаны о чудесных изменениях, происходящих в жизни людей благодаря аяуаске. Мы были добровольцами. Каждый из нас.

С этими словами Мэри уронила подбородок на грудь.

– Но что-то пошло не так. Это было чудовищно и страшно. Людям стало плохо. Но не так, как бывает после приема аяуаски. Люди не могли пошевелиться. Не могли вздохнуть. А потом стали умирать. Один за другим. У меня на глазах. Полагаю, я стала одной из нескольких счастливчиков, – проговорила Мэри, похлопав себя по ногам, – потому что смогла выжить.

Я не могла отвести взгляда от Мэри, ссутулившейся в своем кресле. Одна сторона ее лица была парализована, лишь отдаленно напоминая яркую и живую женщину, которую я когда-то знала.

– Значит, выйдя из больницы, ты отправилась в Лондон и стала жить с человеком, который чуть тебя не отправил на тот свет? – переспросила я.

Мэри тихо ответила:

– Да.

– Почему?

– Джонатан не имел понятия, что я знала о том, что поставщиком был он. Когда он спросил, почему я в инвалидном кресле, я соврала, что со мной произошел несчастный случай во время верховой езды. В то время он все еще считал меня матерью своего ребенка. Думаю, он ощущал нечто вроде морального долга передо мной, поэтому позволил мне остаться.

– Я все равно не могу понять, почему ты решила жить с ним под одной крышей.

– Мы ждали.

– Кто это «мы»? Ты все время говоришь «мы».

– Я, Габриэлла, Себастиан и Рауль.

– Габриэлла?

– Mãe Зены и Рауля. Одна из моих бывших преподавательниц родом из Эдинбурга. Я разыскала ее после того, как Джонатан покинул Бразилию. Я была беременна. Мне было некуда пойти. Она приняла меня… Спасла мне жизнь. Мне и Себастиану. Она все для меня делает. Не знаю, что бы я делала без нее.

– Мэй?

– Нет, Mãe. В Бразилии так называют мать.

Мне вспомнились расшифрованные сообщения с мобильного телефона. М. Мэй. Mãe. Мама. Женщина, которая выходила из квартиры Себастиана вместе с Раулем. Женщина, которая была в больничной палате у кровати Джонатана. Женщина, которую я видела на его похоронах. Мэй оказалась Габриэллой. Помощницей Мэри.

– Так чего же вы все ждали? – спросила я, заранее зная ответ.

– По плану я должна была следить за Джонатаном и передавать Зене сведения. Сколько раз я хотела все бросить и вернуться в Бразилию! Я ненавидела жизнь под одной крышей с ним. Презирала себя за то, как я зависела от его помощи. Но Зена все время писала мне, подбадривала, убеждала меня потерпеть еще немного и уверяла, что шанс вскоре нам представится.

Вспомнив Зену в постели с Джонатаном, я задалась вопросом, могла ли себе представить Мэри, как далеко Зена была готова зайти ради этого шанса.

Мэри тяжко вздохнула.

– Девять месяцев мы ждали, когда появится подходящая возможность, и когда та, наконец, забрезжила, этой возможностью оказалась ты.

При этих словах в моей голове всплыло сообщение от Зены. «Я кое с кем познакомилась. Странная дамочка». Резко поднявшись на ноги, я зашагала ко входу в часовню, повернувшись спиной к Мэри. Может, я и впрямь была странной. Возможно, была настолько околдована Зеной, что потеряла рассудок. В самом деле, если бы я воспротивилась, ноги Зены никогда не было бы в моем саду… и Джонатан был бы до сих пор жив.

– Зена ведь могла просто взять горсть бобов четочника, – сказала я. – Не было необходимости уничтожать весь сад.

– Она не уничтожала твой сад, – ровным тоном возразила Мэри.

– Кто же это был? Рауль?

– Это был не Рауль.

Издав горестный вопль, я воздела руки к небесам и обернулась, чтобы взглянуть Мэри в глаза.

– Поправь меня, Мэри, если я не права, но насколько я понимаю, некто неизвестный проник в мою квартиру, выкрал несколько ядовитых растений и уничтожил мой сад, чтобы замести следы. Этот некто затем передал Зене бобы одного из уничтоженных растений, которыми она воспользовалась, чтобы убить Джонатана.

– Зена не убивала Джонатана, – тем же ровным тоном ответила Мэри.

– Кто же тогда? Рауль?

– Нет.

– Габриэлла?

– Нет.

– Себастиан?

– Нет.

Я пристально посмотрела на Мэри.

– Это была ты?

На ее лице появилось выражение, отдаленно напоминавшее улыбку, но ею не являвшееся.

– Конечно нет, Юстасия. Взгляни на меня.

Я покосилась на ее тонкие ноги, мышцы на которых атрофировались от недостатка активности.

– Он ведь не сам себя убил, верно? – Не дождавшись ответа, я с досадой обхватила голову руками. – О, поняла! – воскликнула я. – Это были одновременно все вы – и никто из вас.

Мэри посмотрела прямо мне в глаза.

– Это был Андреас.

При этих ее словах весь воздух, что был у меня в легких, с громким свистом вырвался наружу.

– Да брось, Мэри. Мы обе знаем, что это не он.

– А почему нет? Тебя разве не удивляет, зачем он явился сюда, вместо того чтобы прятаться в Бразилии? Он приехал найти Джонатана и убить его. – Мэри немного наклонилась вперед, и тон ее смягчился: – Зена рассказала мне, что он пытался тебя задушить. Он ведь и тебя мог убить. Если хочешь возложить на кого-то вину, если хочешь справедливости за то, что он с тобой сделал… если хочешь, чтобы я вернулась в твою жизнь, пусть это будет Андреас.

Я не мигая уставилась на нее.

– Прошу прощения?

Улыбнувшись слегка перекошенным ртом, Мэри повторила:

– Если хочешь, чтобы я вернулась в твою жизнь, пусть это будет Андреас.

С трудом веря своим ушам, я часто заморгала. Она предлагала мне сделку. Себя в обмен на обманутое правосудие. Но я могла получить все, чего когда-либо желала, на собственных условиях. Склонившись перед Мэри, я заглянула в ее глаза, и в тот же миг в памяти замелькали картинки из нашего морского уик-энда: песок на щеке Мэри, веточка прибрежного молочая у нее за ухом, отражение неба в ее бледно-голубых глазах. Мы сидим бок о бок на пляже, глядя на набегающие волны – этот миг навеки запечатлелся в моей памяти, как время, когда я была по-настоящему счастлива. И я могла получить все это снова. Снова и снова.

Поджав губы, я тщательно взвесила свое решение, а затем поднялась на ноги и пинком сняла кресло Мэри со стопора.

– Ты устала. Я отвезу тебя домой.

Глава 30

Вернувшись в свою квартиру, я обнаружила сообщение от Робертса на автоответчике. Тот просил меня приехать в участок. Я знала, что дело в Андреасе. Ничего иного и на ум не могло прийти. Я все еще не определилась, как относиться к предложению Мэри, поскольку не могла простить ей, вернее, им, то, что они сотворили с моим садом. Мне казалось, что кто-то обязательно должен понести наказание, однако, несмотря на отвращение, которое я испытывала к Андреасу, было бы несправедливо возлагать вину на него. Меня не беспокоило, понесет ли Андреас наказание за смерть Джонатана, но мой сад – совершенно другое дело. Мне захотелось подняться на крышу, чтобы все обдумать.

Прошагав половину прихожей, я вдруг вспомнила о свертке, пролежавшем в кармане отцовского плаща с той ночи, когда я, получив последнюю доставку, была застигнута врасплох Андреасом. Я стала уговаривать себя забыть о посылке. Она стоила мне больших денег. Там лежала веточка боррачеро, или «дыхания дьявола» – кустарника родом из Колумбии, семена которого, будучи растертыми в порошок и подвергнутыми определенному химическому процессу, выделяли вещество, по своему действию идентичное скополамину, способному ограничивать свободу воли. Я читала, что особо беспринципные мошенники использовали этот порошок для опустошения банковских счетов своих жертв – просто выдували его человеку в лицо и сопровождали того к банкомату. Эта информация показалась мне крайне захватывающей, и я приняла решение повторить подобный эксперимент в рамках контролируемого научного исследования, когда растение достигнет зрелости.

Я поспешно пересекла крышу, стараясь не замечать зловещей пустоты вокруг, и со свертком в руках направилась прямиком в теплицу. Надежда на то, что черенок окажется жизнеспособным после стольких дней, проведенных в кармане отцовского плаща, была слабой, однако я не могла не ощущать волнения, пока, затаив дыхание, вынимала из коробки один за другим слои упаковочной ваты. Когда же, наконец, моим глазам предстал зеленый черенок, я издала вопль радости.

Культиватор стоял на полке над скамьей. Задержав дыхание в предвкушении, я откинула крышку и обнаружила под ней три зеленых побега спинолома. Юннаньские черенки тоже прижились. Я была просто вне себя от радости, ощущая исступленный восторг, ведь эти крошечные ростки жизни могли положить начало новой коллекции. С великими предосторожностями я высадила колумбийский черенок дыхания дьявола в горшок и поместила тот в культиватор вместе с прочими выжившими. Воодушевившись этим проблеском надежды, я вновь подумала о Мэри и сама себе кивнула. Приняла решение.

Уже выходя из квартиры на встречу с Робертсом, я случайно бросила взгляд на стену гостиной, где красовалось колесо из листов бумаги и протянутых между ними ниток. Теперь оно больше не было нужно, но тем не менее я подошла к стене и подписала имя «Габриэлла» на листке «Помощница», а затем, вместо того чтобы написать имя Джонатана на листке «Английский профессор», перенесла этот лист в центр круга. Нити от всех прочих имен потянулись к нему, словно спицы в велосипедном колесе. В тот миг меня озарило – мотив был у всех. Каждый из них мог это сделать. Даже Мэри могла справиться с тем, чтобы выдавить содержимое шприца в живот Джонатана. Не без помощи, вероятно, но тем не менее это было возможно. Следуя этой логике, Андреас был так же виновен, как и все прочие. Так почему бы не возложить вину на него? Встряхнув головой, я принялась разбирать колесо, спица за спицей.

* * *

В участке дежурный офицер сообщил мне, что старший инспектор Робертс занят в ситуационном центре, и попросил меня подождать. Оглядевшись по сторонам в поисках свободного стула, я спросила:

– Почему сегодня здесь так много людей?

Офицер еле заметно покачал головой.

– Вчера вечером у нас состоялись слушания по вопросу почтовых индексов.

– Что?

– Разборка враждующих группировок, жесткая. Два ножевых, оба в критическом состоянии. Десяток арестованных. Все произошло на улице перед известным пабом, так что свидетелей полно. Требуется время, чтобы собрать у всех показания. Камеры предварительного заключения и допросные комнаты переполнены. Старший инспектор Робертс очень занят, но я знаю, что он хотел с вами поговорить. Присядьте. Я уже сообщил ему, что вы здесь.

Свободных мест в холле не оказалось, так что я отошла к входу и принялась наблюдать за тем, как прошедшие процедуру допроса сменяются теми, кому допрос еще предстоял. Сорок пять минут спустя появился Робертс, измученный и несчастный.

– Прошу прощения за длительное ожидание. – Он обвел рукой холл. – Как видите, сегодня у нас аншлаг.

– Я могу прийти в другое время.

– Нет. Идемте со мной.

Робертс зашагал к своему кабинету, а придя туда, немедленно оперся рукой о стол, на котором красовались остатки его обеда: обертка от шоколадного батончика и пустой пакетик из-под чипсов.

– К вашему сведению, я обзавелся новым креслом. Утащил у секретарей. С облегчением могу констатировать, что мести пока не последовало.

При этих словах Робертс принялся хихикать, хотя я не смогла отыскать в них и толики юмора.

– Садитесь, – предложил он. – Хочу вам кое-что показать.

С этими словами Робертс развернул монитор компьютера ко мне, нажал кнопку на клавиатуре, и на экране тут же возникла картинка. В допросной комнате за столом сидели Робертс и сержант Ханна, а напротив них – Андреас Соуза. Защитника рядом с ним не было. На столе лежали два пакета для вещдоков. Робертс нажал на другую кнопку, и картинка ожила.

Андреас оглядывался по сторонам с таким видом, будто пребывание в допросной комнате доставляло ему удовольствие.

– Мило. Muito espaçoso[77].

– Могу я предложить вам кофе? – поинтересовался сержант Ханна.

– Sim[78].

– Молоко, сахар?

– Sim.

Андреас все еще был очень пьян. Он сидел, слегка покачиваясь на стуле. Очевидно, он прилагал большие усилия, чтобы держать глаза открытыми. Несколько минут спустя он вдруг высоко вздернул плечи.

– Мой кофе?

– Скоро будет.

Старший инспектор Робертс нажал красную кнопку на диктофоне.

– Время – один час пятнадцать минут ночи. Допрос записывается, и впоследствии любая его часть может быть использована в качестве доказательства в суде, если дело будет доведено до этой стадии. Присутствуют мистер Андреас Соуза и детектив старший инспектор Робертс. Также присутствует…

– Детектив сержант Ханна.

– Мы ценим, что вы сейчас с нами, мистер Соуза. Час действительно очень поздний, однако нам необходимо задать вам несколько вопросов. – Робертс пододвинул пакет для вещдоков, внутри которого лежала горсть ягод, в сторону Андреаса. – Известно ли вам, что это такое?

Андреас взял пакет в руки и уже предпринял было попытку его открыть, однако был остановлен предостерегающим возгласом сержанта Ханны.

– На вашем месте я не стал бы этого делать, сэр, – поспешно произнес тот.

Андреас положил пакет обратно на стол.

– Это койотильо, – ответил он.

– Вы уверены?

– Да, уверен. Эту штуку я знаю. Я все знаю о живой природе. Никто не знает природу лучше, чем я.

Я обратила внимание, как при этих словах переглянулись офицеры.

– Вы верующий человек, мистер Соуза? – поинтересовался старший инспектор Робертс.

Андреас пожал плечами.

– Католик?

– Не стоит считать меня католиком только потому, что я бразилец.

– И все же?

Андреас отвернулся в сторону.

– Конечно да.

– Значит, у вас есть четки?

– Sim.

Старший инспектор Робертс запустил по скользкой поверхности стола второй пакет.

– Сделанные из этого?

Андреас бросил взгляд на содержимое пакета, а затем по очереди посмотрел на каждого из офицеров.

– Почему вы спрашиваете меня об этих ягодах?

– Другое название семян Abrus Precatorius – бобы четочника. В некоторых странах, включая вашу, люди делают из них четки.

Андреас вновь пожал плечами.

– Я все еще не понимаю, в чем суть вопроса.

Робертс прочистил горло.

– Мы расследуем убийство мужчины, который был отравлен при помощи абрина, экстрактированного из семян растения Abrus Precatorius.

Андреас с шумом выпустил воздух.

– Вам нужно знать, что мне об этом известно?

– За этим мы и здесь, мистер Соуза. Имя Джонатан Уэйнрайт что-то вам говорит?

Внезапно Андреас весь превратился во внимание. Со всей очевидностью мгновенно протрезвев, он всем телом устремился вперед и стукнулся о край стола.

– Не произносите это имя! – вскричал он. – Он трахать мою жену! Я видел их. Молодая красивая женщина и этот старик. Отвратительно. – Андреас отодвинул стул и плюнул на пол. – Я убить его. Слышите? Я убить его.

Старший инспектор Робертс бросил взгляд на сержанта Ханна.

– Мы слышим вас, мистер Соуза. Допрос приостановлен. – Робертс нажал красную кнопку. – Предлагаю продолжить утром. Сержант Ханна, вы сможете организовать для мистера Соуза место для ночлега?

Робертс коснулся клавиатуры, и картинка на мониторе вновь замерла. Он повернулся ко мне.

– Я провел небольшое исследование в отношении тех бобов четочника, которые мы обнаружили в комнате Соузы. Ему нужно было всего лишь сварить несколько ягод, размять, процедить кашицу, а затем собрать полученную жидкость в шприц. До ужаса просто.

Я кивнула.

– Затем он отправился к дому Джонатана Уэйнрайта, выманил того наружу и всадил в него шприц. Мотив у Соузы имелся. Он был зол на Джонатана за то, что тот спал с его женой, а склонность Соузы к насилию нам с вами известна.

Потрогав шею, я напомнила Робертсу:

– Еще он считал Джонатана Английским профессором, виновным в гибели клиентов велнес-центра.

Робертс откинулся на спинку кресла.

– Да, еще и это. Скорее, даже, в основном это. Но данную часть расследования я более не контролирую.

– Что вы имеете в виду?

– Пока мы с вами разговариваем, двое моих коллег из Бразилии уже летят сюда. Они собираются предъявить мистеру Соузе обвинения в гибели людей в велнес-центре, а также в причинении тяжкого вреда здоровью двоих клиентов. Они желают его экстрадиции, и, говоря откровенно, я не имею намерения с ними тягаться. У меня и без этого дел по горло. Вы же видели, что там творится. Если министерство даст добро на его экстрадицию, я не стану возражать.

– Так вы позволите им увезти его обратно в Бразилию?

– Я хочу, чтобы они увезли его обратно в Бразилию.

– Но что же с Джонатаном Уэйнрайтом? Кому будет предъявлено обвинение в его убийстве?

– Соузе.

– Каким образом?

– Отсроченное разбирательство. Когда он отбудет срок своего наказания в Сан Паулу, его вновь доставят сюда, чтобы судить. Но вряд ли это произойдет в обозримом будущем, согласны?

Я нахмурилась.

– Так или иначе, – продолжал Робертс, – я доволен тем, что мы смогли отыскать убийцу. – Он прочистил горло. – Сегодня я хотел видеть вас, чтобы сказать, что без вашей помощи мы не смогли бы его найти.

Робертс протянул мне руку для пожатия.

– Итак… благодарю вас, Юстасия.

Я без слов уставилась на протянутую им руку. Примерно через минуту Робертс уронил ее со вздохом, который больше напоминал стон.

– Я знаю, о чем вы думаете. Хотите сказать, что не верите в виновность Соузы? – Робертс грузно опустился в кресло. – Сказать по правде, у меня тоже имеются сомнения на этот счет.

Он достал из ящика фотографию Зены, поставил вертикально и постучал ее нижним краем по столешнице.

– Пограничный контроль проинформировал меня о том, что эта юная леди вернулась в Бразилию.

Услышав эту новость, я ощутила укол сожаления. Мне хотелось бы напоследок увидеть ее еще раз. Не издалека и не сквозь окуляр телескопа, а лицом к лицу, как в кафе, где мы вместе пили чай.

– Знаете, как велика Бразилия? – спросил Робертс, вздернув широкие брови. – По сравнению с ней наша страна больше похожа на провинцию. Крошечную. Если я не смог найти ее здесь…

– Зена не убивала Джонатана, – оборвала его я.

– Разве?

Облокотившись одной рукой на стол, Робертс уперся подбородком в сложенную чашечкой ладонь. Я ожидала, что он поинтересуется, как я пришла к такому выводу. Вместо этого Робертс спросил:

– Вы уверены?

– Да.

После минутного размышления он проговорил:

– Что ж… тогда это придется сделать Андреасу Соузе.

– Но…

– Что «но»?

Поколебавшись, я все же произнесла вслух то, что хотела спросить.

– Разве это правосудие?

Тяжело вздохнув, старший инспектор Робертс потер лицо, и мне вдруг пришло в голову, что выглядит он менее внушительно, чем в тот день, когда впервые явился ко мне в квартиру, чтобы осмотреть мой загубленный сад. Теперь он как-то съежился, словно ушел в себя. Кожа вокруг глаз Робертса потемнела, одутловатые лицо и руки приобрели землистый оттенок.

– О… Это мне еще аукнется, – заявил Робертс. – Но к тому моменту, как это случится, надеюсь, я буду жить в коттедже на берегу моря с женой, детьми и собакой в благословенной отставке… или меня уже не будет на свете.

Я не могла скрыть удивления. Мне и в голову не приходило, что у старшего инспектора Робертса могла быть какая-то жизнь за пределами полицейского участка.

– У вас есть жена и дети?

Взмыв вверх, брови Робертса внезапно раздвинулись.

– И даже собака, – сообщил он, сопровождая слова взрывом громогласного хохота.

Я сморщила нос, совершенно не удивившись новости о наличии у Робертса собаки.

Месяц спустя

На запуск лаборатории мне потребовалась неделя. Каждая рабочая поверхность и каждый предмет инвентаря были досконально вычищены и продезинфицированы. Стерильный шкаф для образцов пустовал в ожидании пробирок с токсинами, которые мне предстояло наполнить и поместить туда. Мою коллекцию ядовитых растений ожидало новое рождение – теперь отдельные саженцы с обособленной корневой системой стояли в холодном парнике моей лаборатории, каждый под стеклянным колпаком. Наконец, моя лаборантка, Карла, изучила вдоль и поперек все протоколы безопасности. После годичного отсутствия я вновь была в строю. Я была на вершине мира. На почетном месте на рабочем столе красовалась Psychotria elata, поражая воображение невероятными красными глянцевыми прицветниками. Шлюхины губы. Я ухмыльнулась при мысли об инфантильной реакции старшего инспектора Робертса и сержанта Ханны, когда те впервые услышали, как это растение называют в обиходе. Но это было не единственным бережно хранимым мной воспоминанием, которое было связано с Psychotria elata. Каждый раз, глядя на горшок с этим растением, я вспоминала прекрасную молодую женщину, которую сначала знала под именем Психо, потом – Симона и, наконец, Зена.

День клонился к вечеру. Мы закончили с намеченными делами. Я захлопнула дверь лаборатории и заперла ее за собой.

– Увидимся утром, Карла.

– Так точно. Едва забрезжит рассвет. Хорошего вечера, Профессор.

Прежде чем направиться к лестнице, я успела увидеть, как Карла подбежала к компании знакомых студентов, которые тут же потянули к ней руки. Тем утром я провела первую после возвращения лекцию. Несмотря на то, что Матильда предупреждала меня заранее, я все равно была шокирована тем, как мало студентов выбрали мой курс. Аудитория была заполнена едва ли на четверть. Годами читая лекции в переполненных аудиториях, где студентам порой приходилось сидеть в проходах, теперь я была совершенно обескуражена.

На лестнице навстречу мне попался один студент. Заметив меня, тот притормозил и сообщил:

– Здорово, что вы вернулись, профессор.

– Здорово сюда вернуться, – отозвалась я, продолжая спускаться.

Тогда студент сменил направление и зашагал вниз рядом со мной. Я его знала. Высокий аспирант с крупными руками и неуклюжей походкой ранее безуспешно пытался стать моим научным ассистентом. Помнится, что, пока он еще не окончил обучение, он настолько меня раздражал, что я втихомолку прозвала его гигантским борщевиком – Heracleum mantegazzianum. Это высокое, гибкое растение с большими листьями, которое может похвастаться весьма неприятными последствиями от своих ожогов. Я покосилась на него, желая, чтобы он исчез. Он не нравился ни мне, ни другим студентам. Что-то отчаянное во всей его манере держало всех вокруг на взводе. Он вечно был либо сам по себе, либо затевал с кем-то ссору.

– Ну и как вы чувствуете себя после возвращения?

Я сдвинула брови.

– Иначе. Без растений лаборатория кажется пустой, а лекции в отсутствие экспериментов – сухими. Сегодня мне пришлось бороться за внимание студентов при помощи анекдотов и досужих разговоров. – Я продемонстрировала ему свою руку в перчатке. – Все не так, как было раньше.

Мой провожатый замолчал, а затем вдруг настойчиво проговорил:

– Вы должны снова сделать так, как было раньше. Это необходимо для моей работы. Мое исследование не может быть завершено без экспериментальной части. – Он неожиданно схватил меня за плечо. – Вы должны поговорить с деканом.

Остановившись, я опустила взгляд на его ладонь, лежавшую на моем плече. Он тут же отдернул руку.

– Прошу прощения. Я просто очень волнуюсь. Мне действительно необходим доступ к токсинам для завершения исследования.

– Тогда, боюсь, вам придется что-то пересмотреть в своей работе.

Я зашагала дальше, но студент не отставал.

– Не знаю, в курсе ли вы, но я просил назначить вас моим научным руководителем.

– Я не в курсе, – нахмурившись, ответила я.

Обогнав меня, студент развернулся и зашагал спиной вперед.

– Нет? Что ж, уверен, вам сообщат на следующем совете.

– Предложат, – поправила его я.

Студент натянуто улыбнулся.

– Разумеется. Но я думаю, вы согласитесь. Думаю, предмет покажется вам весьма интересным. Хотите узнать тему моей работы?

Мы вышли в фойе, где я без промедления направилась к главному входу.

– Только не сейчас.

– Я дам вам подсказку. Это убийство, – в полный голос заявил он. – Убийство, совершенное при помощи растительных токсинов.

Содрогнувшись всем телом, я огляделась по сторонам, чтобы понять, слышал ли кто-нибудь его слова. В своем стремлении привлечь мое внимание этот молодой человек избрал неверную тактику, намеренно провоцируя сильную ответную реакцию. Однако, с лихвой наигравшись в расследование убийства, совершенного при помощи растительных токсинов, в дальнейшем я не имела намерений когда-либо вернуться к подобной деятельности. Даже в виде диссертации. К тому же мне и без дополнительной нагрузки в виде научного руководства предстояло достаточно работы по возрождению своей кафедры. В особенности, учитывая, что речь шла о назойливом и надоедливом Гигантском Борщевике.

Протиснувшись сквозь толпу в дверях, я покинула здание и, сокращая путь, зашагала в сторону Рассел-сквер, как вдруг меня окликнул чей-то голос. Обернувшись, я увидела, что ко мне спешит Матильда. Я безропотно снесла ее объятия и поцелуй в щеку, поскольку мне было за что ее благодарить. Если бы не закадровая работа Матильды, меня, вполне вероятно, не восстановили бы в должности, даже с учетом того, что по всем обвинениям относительно загрязнения лаборатории я была реабилитирована.

– Добро пожаловать назад, дорогая! – сияя, воскликнула Матильда. – Ты только посмотри! Выглядишь гораздо лучше, чем когда мы виделись с тобой в прошлый раз. Что ты сделала с костюмом? Тебе его подогнали по фигуре?

– Полагаю, он сел после стирки.

После моих слов Матильда разразилась долгим и громким смехом, я же терпеливо дожидалась, пока она успокоится.

– Что ж, выглядишь превосходно. Я даже вижу твою талию. Такой стиль тебе к лицу.

Окинув взглядом собственную фигуру, я попыталась увидеть то же, что видела Матильда.

– Послушай-ка. В холле я случайно заметила рядом с тобой того аспиранта, как его там?

Я понятия не имела. Для меня он был Гигантским Борщевиком.

– Черт с ним. Ты понимаешь, о ком я. – Шагнув вперед, Матильда дополнительно сократила дистанцию между нами. – Просто хочу, чтобы ты знала – у него в данный момент имеются нерешенные проблемы. Его психическое здоровье нестабильно. За ним приглядывает студенческая служба, но это все, что они могут. Просто хотела, чтобы ты об этом знала, если вдруг задумаешь согласиться на научное руководство. Я знаю, он очень хочет, чтобы диссертацией руководила ты. Уверена, что он хорош и тема его диссертации выбрана словно специально для тебя, но… ты ведь только что вернулась. Боюсь, в данный момент тебе он может показаться чересчур настырным.

– Я уже решила не соглашаться.

– Хорошо, – с облегчением выдохнула Матильда. – Думаю, это верное решение.

Матильда замолчала и улыбнулась мне. В затянувшемся молчании мне вспомнился день, когда я столкнулась с Зеной на улице, прежде чем пригласить ее к себе в сад. Я ощущала неловкость и напряжение – и то же самое чувствовала теперь. Протянув руку, я указала в сторону остановки.

– Мне нужно бежать на автобус.

– Конечно, моя дорогая. Скоро увидимся.

Автобус уже подъезжал, так что я поспешила в сторону остановки, опечаленно отметив, сколько в салоне людей. Не так давно я бы скорее позволила ему уехать, нежели подвергла бы себя ужасам часа пик в центре Лондона. Теперь же, перехватив поудобнее портфель, я вместе с толпой втиснулась в салон, стараясь не обращать внимания на горячий коктейль из ароматов, наполнявших его. Передо мной оказался крупный мужчина с широкой грудью. Пуговицы его пиджака были расстегнуты, обнажая пятно на рубашке. Выставив портфель вперед, я попыталась создать между нами хотя бы минимальную буферную зону, однако напиравшие сзади нетерпеливые пассажиры сократили ее буквально до дюйма, и я оказалась практически прижатой носом к тому самому пятну. Сделав непроизвольный вдох, вместо запаха пота я различила ароматы Origanum vulgare, Ocimum basilicum, Salvia officinalis – итальянских пряных трав, которыми было приправлено блюдо, съеденное незнакомцем на ланч.

На своей остановке я сошла и бодро зашагала в сторону дома. Прямо по курсу показалась урна. Не замедляя шага, я запустила руку в портфель, вынула оттуда мобильный телефон «Нокиа» и выбросила. Однако, пройдя с десяток шагов, я остановилась и повернула назад. Оставалось сделать еще кое-что. Последний акт, который должен был избавить меня от тяжести нескольких последних месяцев. Я стащила с руки перчатку и оглядела ладонь. Шрамы и трещины на тыльной стороне зажили, превратившись в белые линии, на ощупь неотличимые от остальной кожи.

– У саперов и похуже бывает, – пробормотала я, возвращаясь к урне, чтобы выбросить перчатку.

Над моей головой листья лондонских платанов пока едва начинали менять окраску на осеннюю. Кора на их стволах растрескалась, готовая осыпаться. Я ощущала облегчение. За прошедшие несколько месяцев я сделала открытие – провести жаркое лето в твидовом костюме было не самым лучшим решением.

Придя домой, на коврике я обнаружила конверт, весь обклеенный бразильскими марками. Не смея поверить предположению, кто мог его послать, я затрепетала в предвкушении. Внутри, помимо письма, оказалась фотография.

Дорогая Роуз,

Мне не по себе от того, что Андреас сделал с тобой в Лондоне. Я счастлива, что смогла помешать ему нанести тебе еще больший вред, но такого вообще не должно было произойти. Андреас – злодей, и сейчас сидит в тюрьме, здесь, в Бразилии, так что все мы снова можем вздохнуть спокойно. Мне захотелось отправить тебе это фото, чтобы ты могла убедиться – у нас все хорошо, и мы счастливы. На фото я со своими мамой, братом и другом Себастианом, молодым человеком с длинными светлыми волосами, как ты его назвала. Мы стоим перед входом в наш новый велнес-центр. К тому моменту, как ты получишь это письмо, он уже начнет работу, и мы точно НЕ БУДЕМ предлагать клиентам практики с аяуаской. Я рада нашей встрече, Роуз. Ты хороший человек, и я надеюсь, что однажды мы снова встретимся.

Чао. Зена X[79]

P.S. Прошу, передай привет Сьюзен.

Об убийстве Джонатана, как и о моем погубленном саде, в письме не было ни слова, но имело ли это теперь какое-то значение? На фото Габриэлла, Зена и Рауль указывали на крупную вывеску над входом в велнес-центр. На ней красовалось изображение вьющейся лозы с длинными, перистыми листьями и коричневыми стручками. Из раскрытых стручков выглядывали ярко-красные бобы, каждый – с заметной черной точкой. На стремянке возле вывески в заляпанной краской фиолетовой футболке, розовой бандане и оранжевых солнечных очках стоял Себастиан. Держа в руках кисть, он улыбался на камеру. Поднеся фото поближе к глазам, я разглядела, что причудливый завиток лозы на самом деле представлял собой слово, однако разобрать его не представлялось возможным. Тогда я вооружилась отцовской лупой и прочла: «Спайсер». Быть может, таким образом Себастиан просто оставил свой автограф, а может, за этим скрывалось кое-что и впрямь зловещее. Мне вдруг вспомнились предметы, которые я видела на полу в его спальне: зажигалка, упаковка алюминиевой фольги, фляга, ложка… шприц. Это и в самом деле были принадлежности для употребления наркотиков или что-то иное? Решая, что теперь делать с этой мыслью, я позволила ей задержаться в сознании, но потом, энергично встряхнув головой, заставила ее испариться.

Еще раз пробежав глазами письмо, я испытала незнакомое доселе ощущение, остановив взгляд на поцелуе после имени Зены. Мне было известно, что подобное дополнение к письму вовсе не обязательно является признанием в привязанности, но это совершенно точно был дружеский жест. Я взяла в руки конверт и повернула его обратной стороной. Да! Там был обратный адрес. Я понравилась Зене, до сих пор нравилась, и это было приглашение к переписке. Я вдруг поняла, что это было за ощущение. То же самое я испытывала, вскрывая только что доставленную посылку у себя в теплице. Радостное предвкушение чего-то хорошего. Раньше это ощущение я испытывала лишь наедине с собой, но это не означает, что так должно быть всегда. Теперь мне было с кем разделить такой момент, поэтому, издав вопль восторга, я бросила на пол портфель и поспешила прочь из квартиры.

* * *

Когда я пришла, дверь оказалась не заперта. Даже не потрудившись постучать, я прошла через квартиру прямо в сад. Сьюзен нашлась там – вооружившись секатором, подрезала розовый куст. Увидев меня, она тут же отбросила пучок срезанных стеблей на компостную кучу и расплылась в улыбке.

– Как прошел первый день?

– У меня смешанные чувства, – отозвалась я, плюхаясь на стул. – Впереди много работы, но мы справимся. Карла, похоже, настоящее сокровище. Не знаю, почему я так долго противилась появлению помощника.

– Зато я знаю. Это потому, что ты считала, что можешь со всем справиться самостоятельно, – заявила Сьюзен, усаживаясь напротив. – Ты одна из этих… микроменеджеров. Тебе стоит понять, что делегирование – не признак слабости.

Я вынула конверт из кармана.

– Хотела кое-что вам показать, – проговорила я, протягивая его Сьюзен.

Выудив очки для чтения из кармана домашнего халата, та извлекла письмо из конверта.

– Оно же от Зены. Ой, гляди-ка, она и меня упомянула. И даже фото есть. Кто все эти люди?

Подвинув стул так, чтобы сесть рядом со Сьюзен, я склонилась поближе к ней.

– Это ее мать, Габриэлла, – пояснила я, указывая на фото. – А это ее брат, Рауль. А это Себастиан, молодой человек с длинными светлыми волосами, за которым мне тогда пришлось проследить до самого Сохо. А стоят они все на пороге своего нового предприятия.

– Выглядят довольными, да? Что там написано? «Велнес-центр «Абрус»», прищурившись, прочла Сьюзен. – Что за Абрус?

– Это растение с красивыми пурпурными цветами, похожее на душистый горошек.

– Как мило. Может, стоит посадить такое у себя?

Я яростно затрясла головой.

– Нет, это плохая идея.

Сьюзен, поглядев на меня, потрепала меня по руке и заявила:

– Чем не повод, чтобы отметить, верно? Желаешь чашечку чая?

– Не могу. Нужно идти домой собираться.

– Куда?

Я приподняла уголки рта.

– Я иду на свидание.

* * *

Вернувшись к себе, я вдруг подумала, что теперь, когда мы с Зеной больше не были соседями, мне следовало закрыть свой исследовательский проект. Устроившись за столом, я вынула из ящика все посвященные ей журналы, отыскала среди них самый последний и раскрыла его на чистой странице. Там я сделала надпись следующего содержания: «Исследование завершено. Заключение удовлетворительное». После этого вложила в середину журнала фальшивую записку, подброшенную в кафе, листок с написанным наискосок адресом Джонатана, номер телефона Зены, который дала мне Сьюзен, переводы от Мередит Уайз и расшифровки сообщений с телефона «Нокиа», а затем закрыла журнал и, водрузив его на вершину стопки с журналами Себастиана, Рауля, Андреаса и Джонатана, перетянула всю связку шнурком.

Я сомневалась, что когда-либо смогу использовать это исследование для научной публикации, поскольку ясного и абсолютного результата так и не получила. Без ответов осталось слишком много вопросов. «Заключение удовлетворительное», как мне было прекрасно известно, на деле означало «заключение неопределенное», по той простой причине, что загадка осталась неразгаданной. Из группы подозреваемых я не смогла со всей определенностью выделить ни того, кто уничтожил мой сад, ни того, кто убил Джонатана. Однако, к моему удивлению, для меня все это больше не имело значения.

Уже собираясь убрать связку журналов обратно в ящик, я вдруг зацепилась взглядом за принадлежавшую Зене камисоль. Я успела совершенно о ней позабыть. Вынув ее из ящика, я поднесла ткань к носу, но прошло слишком много времени с тех пор, как эта вещь в последний раз касалась тела своей хозяйки. Камисоль утратила свой пьянящий аромат, который поначалу так меня околдовал. Я хотела положить ее к себе в карман, но вместо этого почему-то аккуратно сложила ее, подсунула под связывавший стопку журналов шнурок, убрала стопку в ящик и задвинула его. Неумолимая окончательность этого действия отнюдь не повергла меня в уныние, ведь несмотря на то, что Зена получила власть надо мной, столь же сильную, как если бы подула порошком «дыхания дьявола» мне в лицо, эту власть я сумела превозмочь. Я больше не была одержима ею. Теперь мы могли быть добрыми друзьями.

* * *

Из окна спальни лучи низкого вечернего солнца тянулись вдоль ковра к гардеробу. Словно следуя их указанию, я распахнула дверцу шкафа и поглядела на одежду, висевшую внутри. Провела ладонью по ткани небесно-голубого платья, которое надевала во время нашего с Мэри морского уик-энда. Всю внутреннюю сторону дверцы занимало зеркало в полный рост. Приложив к себе вешалку с платьем, я вгляделась в свое отражение, но не смогла узнать женщину, которая смотрела на меня из зазеркалья. Кем бы она ни была, ее больше не существовало. Повесив платье на место, я разгладила руками Отцовский пиджак. Теперь я поняла, что Матильда была права. Костюм стал сидеть на мне лучше. Рукава стали короче, а посадка плотнее облегала талию. Поправив очки на переносице, я еще раз оглядела свое отражение. Вот она я, профессор Юстасия Амелия Роуз, заведующая кафедрой ботанической токсикологии в Университетском колледже Лондона.

В ванной я побрызгала на волосы водой из пульверизатора, нанесла бриль-крем, зачесала пряди назад и заново разделила их на пробор с помощью отцовского черепахового гребня. Наклонившись поближе к зеркалу, я констатировала, что остаточные явления гематомы вокруг глаза исчезли, равно как и багровые отметины на шее. Словно событий последних нескольких месяцев и вовсе не бывало. Физически я полностью вернулась в норму. Однако все прочее изменилось кардинально. Я вернула себе работу, а вместе с ней возможность и средства для возрождения своей коллекции. Я вернула уважение коллег и уникальную возможность пользоваться лабораторией мирового уровня. И я вернула людей в свою жизнь. Людей, которых могла назвать друзьями. Я чувствовала настоящее блаженство. Надев очки, я шумно потянула носом воздух и сделала кое-что, чего прежде не делала никогда. Улыбнулась своему отражению в зеркале.

* * *

В баре оказалось тише, чем я ожидала, и я почувствовала себя непринужденно. Тропические и пустынные растения здесь украшали каждую поверхность, полку, столик, стояли на полу и свисали с потолка. Многие из них были ядовитыми – я даже сбилась со счета. На подходе к стойке у меня сложилось четкое ощущение, что я пришла в оранжерею Темперейт-Хаус в Кью Гарденс. Я решила, что смысла увещевать работницу бара об опасностях, которым подвергаются клиенты и она сама, не было, поскольку у меня возникло сомнение в том, что она поверит. Вместо этого, предпринимая всевозможные предосторожности, чтобы ненароком не задеть торчащие отовсюду листья и свисающие усики растений, я последовала за ней к столику, где меня уже кое-кто ожидал.

Как можно было предположить, услышала я ее гораздо раньше, чем увидела. Она очень громко разговаривала с официантом, который как раз разливал шампанское в два бокала. Я пила шампанское всего дважды в жизни. В первый раз – с Отцом, когда меня приняли на работу преподавателем ботанической токсикологии в Университетский колледж, а в последний – с Мэри, в первую ночь нашего морского уик-энда. Оба раза был повод отпраздновать. Я не была уверена, являлось ли праздником дружеская встреча, но, с другой стороны, я вообще была не в курсе, что такие встречи предполагают. На тот момент я знала лишь, что получила приглашение и приняла его.

Провожатая оставила меня в нескольких футах от столика, но прежде чем сделать следующий шаг, я замялась, пытаясь уложить в голове то, что теперь должно было произойти. Я собиралась есть пищу, приготовленную абсолютным незнакомцем, и часами вести беседы на несущественные и, возможно, даже нелепые темы. Причем это с высокой долей вероятности должно было мне понравиться. Я кашлянула, и она, наконец, взглянула в мою сторону. Вскочив на ноги, тут же бросилась ко мне, заключила в крепкое объятие и чмокнула в щеку. Я же, к собственному удивлению, не сделав попытки высвободиться или вытереть влажный след от поцелуя, обняла ее в ответ и, взглянув в бездонные карие глаза, окруженные едва заметными темными трещинками морщинок на золотистой коже, проговорила:

– Что ж, Матильда… вот мы и встретились.

Ботанический глоссарий

Ангельская труба – Brugmansia arborea

Семейство: Solanaceae

Род: Brugmansia

Высокотоксичный цветущий кустарник с высоким содержанием скополамина в тканях. Порошок, приготовленный из семян растения, называют также «дыханием дьявола». Вызывает амнезию, провоцирует делирий и психоз.

Степень токсичности: летален.

Ясноглазка – Euphrasia nemorosa

Семейство: Orobanchaceae

Род: Euphrasia

Небольшое травянистое цветущее растение, в традиционной медицине используется для лечения глазных инфекций.

Степень токсичности: не летально.

Шлюхины губы – Psychotria elata

Семейство: Rubiaceae

Род: Palicourea

Тропический кустарник родом из Южной Америки, имеет красные прицветники характерной формы.

Степень токсичности: не летально, галлюциноген.

Клещевина, Касторовые бобы – Ricinus communis

Семейство: Euphorbiaceae

Род: Ricinus

Высокотоксичное цветущее многолетнее растение, произрастает в Восточной Африке и Индии; содержит рицин.

Степень токсичности: летально.

Наперстянка – Digitalis purpurea

Семейство: Plantaginaceae

Род: Digitalis

Высокотоксичное многолетнее травянистое растение, распространено в Европе, Азии и Африке, используется для лечения болезней сердца.

Степень токсичности: летально.

Дурман обыкновенный – Datura stramonium

Семейство: Solanaceae

Род: Datura

Сорное растение родом из Центральной Америки, применяется в медицине, а также среди наркозависимых в качестве галлюциногена.

Степень токсичности: летально, галлюциноген.

Ложный морозник – Veratrum viride

Семейство: Melanthiaceae

Род: Veratrum

Распространен на востоке, западе и севере Американского континента; высокая степень токсичности отмечается во всех частях растения.

Степень токсичности: летален.

Амброзия – Ambrosia artemisiifolia

Семейство: Asteraceae

Род: Ambrosia

Широко распространенное в Европе сорное растение, производит существенное количество пыльцы, имеет высокую степень аллергенности, экстремальный раздражитель.

Степень токсичности: не летально.

Черноглазая Сьюзен – Rudbeckia hirta

Семейство: Asteraceae

Род: Rudbeckia

Цветущее многолетнее растение родом из Северной и Центральной Америки, его жесткие ворсинки являются умеренным раздражителем.

Степень токсичности: не летально.

Разбитое сердце – Dicentra spectabilis

Семейство: Papaveraceae

Род: Dicentra

Сезонноцветущее многолетнее растение, цветки которого имеют форму сердца; все части растения содержат токсины.

Степень токсичности: не летально.

Ягнячьи ушки – Stachys byzantine

Семейство: Lamiaceae

Род: Stachys

Многолетнее травянистое растение с толстыми листьями, покрытыми мягкими серебристыми ворсинками, на ощупь напоминающими мех.

Степень токсичности: не летально.

Сладкий алиссум – Lobularia maritina

Семейство: Brassicaceae

Род: Lobularia

Низкорослое однолетнее растение, цветы которого издают сладкий запах, растет на песчаных почвах – пляжах и дюнах.

Степень токсичности: не летально.

Гигантский борщевик – Heracleum mantegazzianum

Семейство: Apiaceae

Род: Heracleum

Многолетнее фототоксичное цветущее растение, опасный раздражитель, при контакте вызывает образование волдырей и рубцов.

Степень токсичности: летален.

Ландыш – Convallaria majalis

Семейство: Asparageceae

Род: Convallaria

Высокотоксичное цветущее растение, встречается в лесах. В тканях отмечается высокая концентрация сердечных гликозидов.

Степень токсичности: летален.

Благодарности

Хочу от всего сердца поблагодарить своих первых читателей – Каспера Паламано, Сью Вудс, Джеки Томас и Марию Кардона за их блестящую критику. Благодаря вашим мудрым словам книга стала лучше.

Спасибо Полу Гулду, Нилу Александеру и Кейт Тейлор, моим товарищам по учебе в писательской школе Faber Academy, за десять лет крепкой дружбы и поддержки.

Также хочу поблагодарить невероятных сотрудников агентства Pontas Literary and Film Agency – Клару Розелл-Кастеллс, Каролину Мартинез – и, в частности, моего агента, Анну Солер-Понт, за вашу стойкую веру в меня и моего персонажа, профессора Роуз. Вы и впрямь лучшая группа поддержки, какая только может быть у писателя.

Огромное спасибо блестящей Карле Бринер. То, как ты разнесла черновой вариант этой книги, а потом вновь собрала по кусочкам – просто за гранью понимания.

Спасибо Кэмпбелл Браун и Элисон Макбрайд из Black&White Publishing и Bonnier Books UK за то, что Юстасия приглянулась вам с первого взгляда, и за то, что дали ей шанс со второго. Буду вечно признательна вам за то, что решили оживить профессора Роуз.

Также благодарю Клем Флэнаган, моего редактора из Black & White с орлиным взором, за то, что книга тебе не разонравилась ни после второго, ни после третьего, ни после четвертого прочтения! Надеюсь на совместную работу еще над многими историями о профессоре Роуз.

Должна упомянуть также свой весьма почтенный и потрепанный томик Энциклопедии цветов и растений Королевского садоводческого общества, которым владею уже тридцать лет и планирую владеть еще как минимум тридцать.

Наконец, спасибо моим детям – Касперу, Пэрис и Белль за ваше терпеливое отношение к витающей в облаках матери, пока та была занята работой над «Дыханием дьявола». Честное слово, я вас слушала. Вроде бы.

Сноски

1

‘Tis better to have loved and lost (англ.) – первая строчка из стихотворения Альфреда Теннисона. (Здесь и далее прим. пер.).

2

Psychotria elata (лат.) – Психотрия возвышенная, тропический цветок, среди прочих названий – цветок поцелуев, шлюхины губы и т. д.

3

Dichapetalum toxicarium (лат.) – Дихапеталум ядовитый, среди прочих названий – крысиный яд.

4

Обширный лесопарк на севере Лондона, протяженностью более десяти км.

5

Castor oil plant (англ.) или Ricinus (лат.) – Клещевина, ядовитое растение, из семян которого получают касторовое масло.

6

Foxglove (англ.) или Digitalis Purpurea (лат.) – Наперстянка пурпурная, другие названия – ведьмины перчатки, колокольчики мертвеца.

7

Jimsonweed (англ.) или Datura Stramonium (лат.) – Дурман обыкновенный.

8

False Hellebore (англ.) – Ложный морозник.

9

Poison Ivy (англ.) – Ядовитый плющ.

10

Mandevilla sanderi (лат.) – Дипладения, вьющееся цветковое растение, часть фауны штата Рио-де-Жанейро в Бразилии.

11

Ipomoea tricolor (лат.) – Ипомея трехцветная.

12

Anadenanthera peregrine (лат.) – Анаденантера иноземная.

13

Mitragyna speciosa Korth (лат.) – Кратом.

14

Salvia divinorum (лат.) – Шалфей наркотический.

15

Banisteriopsis caapi (лат.) – Банистериопсис каапи, также лоза духов, аяуаска.

16

Psychotria viridis (лат.) – Психотрия зеленая.

17

Мама, что делает этот дядя? (фр.)

18

Что? Что еще за дядя? (фр.)

19

Смешной дядя. Вон там (фр.).

20

Глупые мальчишки (ит.).

21

Dieffenbachia (лат.) – Диффенбахия, также тупой тростник или леопардовая лилия.

22

Spathiphylum cochlearispathum (лат.) – Спатифиллум ложковидный.

23

Cascabela thevetia (лат.) – Каскабела теветия, или Тевеция перуанская.

24

Epipremnum aureum (лат.) – Эпипремнум золотистый.

25

Every cloud has a silver lining (англ.) – Нет худа без добра.

26

Barking up the wrong tree (англ.) – Идти по ложному следу.

27

В оригинале: Shall I be mother? (англ.) – идиома, букв. «Можно я побуду мамой?»

28

Toxicodendron (лат.) – Токсикодендрон, или ипритка.

29

Дисклеймер – письменный отказ от ответственности за возможные последствия того или иного поступка.

30

Боже мой (португ.).

31

Veratrum viride (лат.) – Чемерица зеленая.

32

Karwinskia humboldtiana (лат.) – Карвинския Гумбольдта.

33

Abrus precatoris (лат.) – Абрус молитвенный.

34

Ricinus communis (лат.) – Клещевина обыкновенная.

35

Кровоизлияние.

36

Prunus serrula (лат.) – Вишня мелкопильчатая.

37

Dicentra spectabilis (лат.) – Дицентра великолепная.

38

Мексиканская художница, наиболее известна по серии автопортретов.

39

Первая американская художница-модернистка.

40

Французская художница, супруга Пабло Пикассо.

41

Американская фотохудожница, военная корреспондентка и фотомодель.

42

Американская художница, представительница сюрреализма.

43

Rudbeckia hirta (лат.) – Рудбеккия волосистая, также Черноглазая Сьюзен.

44

Камисоль – женское нижнее белье; короткий топ на бретельках свободного покроя или в обтяжку.

45

Ambrosia artemisiifolia (лат.) – Амброзия полыннолистная.

46

Здесь: нарочное запутывание ситуации.

47

Abrus Precatorius (лат.) – Абрус молитвенный.

48

Диметилтриптамин (ДМТ) – мощный галлюциноген, активно влияет на деятельность головного мозга, изменяя сознание человека.

49

Традиционная раскладка клавиатуры на английском языке.

50

Ты бесполезен (португ.).

51

Административный центр Лондонского университета.

52

Lobularia maritina (лат.) – Лобулярия морская.

53

Моя дорогая подруга (португ.).

54

Ты там был (португ.).

55

И там, и здесь (португ.).

56

Любовь моя (португ.).

57

Дерьмо (португ.).

58

Simmondsia chinesis (лат.) – Симмондсия китайская, жожоба.

59

Автономная сенсорная меридиональная реакция – феномен восприятия, характеризующийся приятными непродолжительными ощущениями покалывания в затылке, распространяющимися в виде мурашек по коже шеи и спины к конечностям.

60

Где же? (португ.)

61

Мадонна! (португ.)

62

Нет. Нет. Прекрати! Это не Английский профессор! Это не она! (португ.)

63

Stachys byzantine (лат.) – Чистец византийский.

64

Игра слов: фамилия адвоката – Уайз, от английского «wise», что в переводе означает «мудрый».

65

Рвотный корень.

66

Nerium oleander (лат.) – Олеандр обыкновенный.

67

Северо-Западный Лондон, почтовый индекс, который присвоен районам Кэмден, Кэмден Таун, Хэмпстед и Примроуз Хилл.

68

Conium maculatum (лат.) – Болиголов пятнистый.

69

Aconitum napellus (лат.) – Борец клобучковый.

70

Brugmansia (лат.) – Бругмансия.

71

Кашаса – крепкий алкогольный напиток, получаемый путем дистилляции чистого экстракта сахарного тростника, родом из Бразилии.

72

Здесь: заместительная терапия (португ.).

73

Что? (португ.)

74

Крупнейшее и старейшее общество людей с высоким коэффициентом интеллекта.

75

Прошу прощения, сеньора? (португ.)

76

Что за хрень? (португ.)

77

Очень просторно (португ.).

78

Да (португ.).

79

В англоязычной традиции X в конце письма заменяет слово «целую».

Content

Джилл Джонсон
Дыхание дьявола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Месяц спустя

Ботанический глоссарий

Благодарности

Сноски