Ирина Костюченко

Уинстон Черчилль

Раздел первый

«Если вы идете через ад — идите, не останавливаясь»

30 ноября 1874 года. Блэнхеймский дворец, Вудсток, Оксфордшир

— Кажется, вы чем-то обеспокоены, Эмми? — леди Черчилль одарила горничную очаровательной улыбкой.

— Стоит ли дважды в день испытывать судьбу, мадам? — ответила та, с трудом застегивая изумрудный браслет на несколько располневшем запястье хозяйки.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась леди Черчилль. Ее подвижные брови взлетели вверх, изображая искреннее удивление, а в карих глазах заплясали искорки.

— Дважды в день скакать — сначала на лошади, а теперь вот на балу… — начала было Эмми.

— …Вполне приемлемо для меня — Дженни, свободной дочери американских прерий. И если бы я ею на самом деле не была, а была этой скучной английской леди Рэндольф Черчилль, как указано на моей визитке, вы бы не посмели критиковать мои решения. Не так ли, дорогая?

Леди Черчилль резко захлопнула зеленую бархатную крышку шкатулки с серьгами, напуская на себя суровый и разгневанный вид. Но разве обманешь горничную-американку, которая знала свою хозяйку шаловливой девчонкой?

— Что вы, мадам! — подыграла Эмми, изображая испуг. — Мне и в голову не пришло бы вас критиковать! Я бы не решилась! Меня беспокоит ваше положение.

— Меня тоже! Особенно положение моего тела в этом корсете. Он на мне висит — затяните потуже!

Горничная не возражала. Она отлично знала: хоть Дженни именуют леди, бесполезно приводить ей хоть какие-то аргументы — слишком уж она своенравна. Как ей объяснить, что женщина на седьмом месяце беременности должна быть хоть немного осмотрительнее? Вот именно сейчас, после двухчасовой конной прогулки, ее хозяйка собирается танцевать на этом проклятом балу! Что сделает с Эмми лорд Рэндольф, если с его женой произойдет ужасное — еще и когда он был в отлучке? А что скажет мистер Джером, ее бывший американский хозяин и отец леди Черчилль? Кто будет отвечать за туго затянутый корсет? Конечно, Эмми! Та, которая его затянула.

Эмми даже представить не могла, что если бы в этот день она не оказалась рядом с хозяйкой и не действовала быстро и четко, предъявлять претензии ей должно было гораздо больше людей. Уже через три часа на ее слабые плечи ляжет огромная ответственность — за судьбы мира, которую можно сравнить разве что с той, которую когда-то взвалит на себя младенец, чьи слабые движения горничная чувствовала, затягивая корсет своей госпожи. А леди Черчилль все требовала сделать из нее непривычно расплывшейся талии изящные «песочные часы». «Туже, еще туже, — требовала она от уже вспотевшей Эмми. — Еще есть куда затягивать».

Леди Черчилль танцевала. Один кавалер сменялся другим, после вальса была мазурка. Ей было трудно дышать. Не успел зал остановиться перед глазами Дженни после вращения под музыку Штрауса, как зазвучала знаменитая мелодия Шопена. «Как замечательно, что муж уехал! Мне так хорошо, что кажется, будто и не было последнего года жизни. Все как раньше», — подумала она. Но ее взгляд скользнул вниз, по платью…

«Ну, ничего, еще два месяца», — леди Черчилль улыбнулась — и своим мыслям, и кавалеру, что пригласил ее на мазурку. Как и положено своенравной дочери прерий, она почти не взглянула на него — только решительно подала руку.

Однако, сделав несколько резких па, Дженни вдруг побледнела и обмякла в незнакомых руках. Если бы не поддержка ее случайного партнера — она бы упала, прямо здесь, под ноги гостей.

Следующее, что почувствовала леди Черчилль — резкий запах нашатыря, ударивший в нос. Она покрутила головой, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. Как сквозь пелену услышала Дженни лязг металлических предметов, плеск воды, жужжание трех женских встревоженных голосов и одного мужского.

Ей было очень холодно. Дженни была уверена, что сейчас она все решит. Надо лишь встать, дойти до своей кровати — и все будет хорошо.

— Куда вы собрались? — услышала она над ухом.

— Я замерзла — пойду куда-то в тепло…

Собственный слабый голос показался леди Черчилль чужим. А мужской низкий баритон напомнил ей капитана, отрывисто отдававшего команды. Точь-в-точь как на том корабле, на котором она более года назад приплыла в Англию из родной Америки. «А вдруг мы еще плывем, и это был лишь сон?» — мелькнула у нее мысль. Но боль, накатывшая волной, вернула ее к реальности. Она застонала.

— Мадам, у вас преждевременные стремительные роды. Вы меня понимаете? — обратился к Дженни «капитан».

Она кивнула и услышала испуганный голос Эмми:

— Корсет! Доктор, что делать? Меня руки не слушаются!

— Да режьте уже эти шнурки! И булавки повынимайте — только вы знаете, где они. А мне работать надо… Да из прически, из прически тоже! — раздраженно бросил баритон.

— И браслет? И серьги? — быстро сообразила Эмми и закрутилась вокруг своей госпожи.

Врач обратился к леди Черчилль.

— Вам будет неприятно, но все должно пройти очень быстро. Сейчас вы должны слушаться только меня. Слышите?

Она сделала еще одну попытку подняться. Ее тошнило.

— И без возражений, леди. Я не ваша горничная, а врач… Не беспокойтесь, я хирург, и не такое в Индии видел, — сказал «капитан», постепенно превращаясь в незнакомого человека с рыжими бакенбардами, в жилете и в рубашке с закатанными рукавами.

— Хорошо, — только и смогла выдавить из себя Дженни, закрывая глаза и до крови закусывая губу. — Только бы это ад закончилось быстрее-е-е-е…

Так 30 ноября, под музыку роскошного бала, заглушавшую стоны, в крохотной комнатке родового поместья герцогов Мальборо леди Черчилль, дочь состоятельного американского промышленника и жена лорда Рэндольфа Черчилля, члена партии тори и депутата британского парламента, родила своего первенца.

Это было первое приключение для преждевременно родившегося мальчика, которого век спустя англичане признают «величайшим британцем всех времен». Благодаря Богу, профессионализму военного хирурга, случайно оказавшегося на балу, а также сообразительности трех служанок, этот двухкилограммовый синенький комочек плохо, но самостоятельно дышал! Более того, малыш даже попискивал и похрюкивал — то ли уже репетируя одну из своих знаменитых речей, то ли формулируя первую едкую цитату. «Если вы идете через ад — идите, не останавливаясь», — так он родился, так он и жил.

Но эти слова мир услышит в начале ХХ века! А в 1874 году, пока будущий сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль учился жить, а его мать клялась себе, что больше на детей она не решится, героем дня стал доктор! Он с улыбкой принимал поздравления, не зная, куда девать руки, покрасневшие от частого мытья.

— Вас не было всего полтора часа! Это так удивительно! Вы маг и волшебник, — восторженно воскликнула женщина лет сорока пяти, окруженная пятью дочками возрастом от 15 до 25 лет.

— Думаю, леди в подобных обстоятельствах приходится труднее. Вы это точно знаете! — отшутился доктор.

— Родился семимесячным, как Наполеон, — отметил толстый пожилой джентльмен; кажется, бывший министр.

— Надеюсь, что силой и храбростью этот малыш уподобится «корсиканскому чудовищу». Но пусть потомок герцогов Мальборо принесет миру мир, а не горе и невзгоды, — парировал утомленный хирург.

Тем временем он думал, какой счет выставить лорду Рэндольфу Черчиллю, когда тот вернется. «Какую же цифру туда вписать? Не хотелось бы показаться слишком дерзким, однако не стоит и стеснятся этого напыщенного депутата», — думал доктор, щурясь от яркой люстры. Он не знал и даже предположить не мог, что если бы не попал на этот бал (он совсем не хотел туда ехать, жена уговорила), если бы не сконцентрировался, не вспомнил в нужный момент лекцию о выхаживании недоношенных младенцев — какой счет ему выставила бы история!

Вопросы

1. Представителями каких стран и народов были родители Черчилля?

2. Кто такие лорд и леди, что означали эти титулы в XIX веке и сейчас?

3. Кто из великих людей, кроме Черчилля, родился семимесячным?

Раздел второй

«Мужество заставляет встать и высказаться, а также сесть и выслушать»

18 марта 1879 года. Резиденция вице-короля, Дублин, Ирландия

— Итак, ты уезжаешь, Уинстон, — многозначительно сказал герцог, покачав седой головой.

— Да, дедушка. Мы все уезжаем. И я, и папа, и мама, и моя няня миссис Эверест, — ответил четырехлетний малыш, пытаясь украдкой подцепить носком ботинка кусочек гравия. Разговаривать с дедом Уинстону было скучно и слегка страшновато.

— Что ты больше всего запомнил здесь, в Ирландии? — поинтересовался герцог.

— Как мы ехали в замок на театральное представление. Шел дождь, потом как будто прогремел сильный гром. Побежали люди. Я услышал, как кто-то крикнул: «От директора осталась одна рука со связкой ключей». И я сразу догадался, что представления не будет. Всем было страшно, а мне нет. Я так хотел, чтобы мне показали эти ключи — но мне не разрешили. Правда, потом показали развалины. Но там уже ничего интересного не осталось — только камни, которые разбирали солдаты.

— Да, эти проклятые ирландцы взорвали театр! Хорошо хотя бы, что это произошло до начала представления! Иначе жертв было бы гораздо больше, — повернувшись на каблуках, герцог Мальборо внимательно посмотрел на внука, словно видел его впервые. — Ты чудом избежал смерти, малыш. Надеюсь, Бог бережет тебя для чего-то важного. Очень важного.

— Мне показалось, что они не меня хотели взорвать, а… — мальчик выразительно взглянул на деда.

— Если ты хочешь что-то спросить — спрашивай. Когда еще мы увидимся! Если увидимся, — из груди герцога Мальборо вырвался хриплый кашель.

— Почему ирландцы хотели убить вас, дедушка? Вы хороший и добрый! — сказал Уинстон.

Он ткнул влажную ладошку в ледяную руку деда. Второй рукой малыш крутил белую ленту на шляпе.

— Это трудно объяснить, — смутился герцог. — Тебе еще многому следует учиться. Как будешь это делать старательно, то когда-то поймешь. Возможно.

— Не будет ли слишком дерзко, если я скажу, что уже понимаю? Ирландцы — о, как их боится моя няня, вы бы знали! — хотят свободы. Для них вы — не вы, не мой дедушка. Вы вице-король, представитель королевы Виктории. Королева — тоже хорошая и добрая, но им все равно. Им все равно, какие мы люди, потому что им важно, кем мы являемся. И королева, и вы, ее представитель, и я, ваш внук — мы англичане. Ирландцам этого достаточно, чтобы хотеть нас убить.

— Очень хорошо сказано, мой мальчик! Ты тонко замечаешь суть явлений. Очень важно видеть суть, отбрасывая шелуху слов… Это полезно, кем бы ты ни стал. А что еще ты запомнил?

— Как мы ездили к дяде… К дяде… Там еще башня была, белая. Ее подрывал Оливер Кромвель. Как я понял, этот человек был против короля. Поэтому Кромвель всегда что-то взрывал. Особенно любил башни. А потом сам чуть не стал королем.

— Странно: имя своего дядюшки, лорда Порталингтона, ты забыл, а лорда-протектора Оливера Кромвеля — знаешь. Видимо, чтобы ты кого-то запомнил, нужно, чтобы он устроил какой-нибудь взрыв, — хмыкнул герцог. — Еще что-то?

— Как вы открывали памятник! — звонко воскликнул малыш. — Это было торжественно.

— Да неужели? Тебе было три года! А помнишь ли ты, Уинстон, чей был этот памятник? — поинтересовался герцог.

— Ге-ге-ге… Генералу Грофу… Кажется, — Уинстон покраснел и начал заикаться — он всегда заикался, когда волновался.

— Лорду Гофу! — поправил старик. — Важно помнить выдающиеся имена и правильно их называть! История — наука точная, и ошибки в ней временами стоят дороже математических просчетов, мой мальчик.

— Да, простите. Зато я помню часть вашей речи!

Придав лицу отстраненное выражение, будто глядя сквозь дуб, у которого они остановились, четырехлетний мальчик стал произносить длинные пафосные предложения. Это был отрывок выступления деда, который Уинстон слышал раз в жизни!

Герцог Мальборо не считал беседы с детьми достойным занятием. Он любил назидательно повторять поговорку викторианских времен: «Детей должно быть видно, но не слышно». Он и с Уинстоном заговорил только потому, что его сын и секретарь, отец малыша Рэндольф Черчилль назвал своего первенца «трудным ребенком». Герцог решил составить личное мнение об одном из своих внуков.

Не сказать, что в то утро его слишком волновал или интересовал Уинстон. В конце концов, имени и наследства герцогов Мальборо этому мальчику не видать — кроме Рэндольфа герцог имел старших сыновей. Вот потомок первого из них, кузен Уинстона, действительно требует особого внимания.

Но прогуливаясь возле пруда и разговаривая с четырехлетним внуком, герцог и вице-король Ирландии сам поразился своей внезапной вовлеченности. Ему было и смешно, и странно, и приятно, что четырехлетний внук почти дословно воспроизводит сложную речь. Речь, которую написал он, взрослый опытный человек, а потом учил ее почти неделю.

«Надо сказать Рэндольфу, что пора нанимать учителя этому мальчишке. Хватит общаться с няньками. Пусть учится читать. Кстати! Кузен отправляет своего сына летом в школу, освобождается гувернантка. Стоит об этом поговорить. Не забыть!» — думал дед.

Черты его строгого властного лица смягчились: то ли от солнца, выглянувшего из-за туч едва ли не впервые за эту весну, то ли от того, как мальчишка взмахнул палкой, будто шпагой.

«…И победным залпом разметав лавы своих врагов» — торжествующе закончил цитату Уинстон. — Затем конница стянула полотно на веревках. И я увидел памятник. И снова раздался громоподобный звук.

— Что, и памятник тоже взорвали? — спросил дед внука, пряча улыбку в пышных усах.

— Нет, памятник никто не взрывал! Это стреляли пушки! Думаю, это и называется «залп».

— Прекрасно, прекрасно! Как тебе удалось все это запомнить? — спросил дед внука.

— Не знаю, — пожал плечами Уинстон. — Но с тех пор я все время играю в открытие памятника со своими солдатиками. Надо же мне что-то при этом говорить! И я говорю то, что слышал.

— Тогда понятно. Может, ты хочешь стать военным? Офицером или даже генералом? Ездой на ослике ты овладел: даже успел с него упасть и разбить голову. Пора учиться гарцевать на лошади — что скажешь?

— Я хочу командовать… И решил быть очень умным и очень храбрым! Я хочу стать как вы, сэр! Если, конечно, у меня получится, — ответил Уинстон и покраснел.

Говорят, если мечты не озвучивать, они так и останутся невоплощенными мечтами. Возможно, именно здесь, в Ирландии, четырехлетний мальчик впервые осознал и признал, чем он хотел бы заниматься.

Но ни он, ни старый герцог не могли себе представить, что слава этого малыша с пухлыми губами превзойдет славу не только деда, но и всех предков, чей титул Уинстон так никогда и не унаследует. Даже славу первого герцога Мальборо, который служил пяти монархам, полководца времен Славной революции, которого когда-то назвали «фактическим первым премьер-министром Великобритании». Но вскоре (ведь для истории 60 лет — это вскоре!) его потомок, этот мальчишка, который обожал грохот взрывов и своих солдатиков, станет наиболее знаменитым премьером этой страны. И произойдет это во времена самой кровавой мировой бойни.

Вопросы

1. Кем был дед Уинстона Черчилля (титул, род, должность)?

2. Как звали королеву, правившую Великобританией в то время?

3. Почему в Ирландии было так опасно?

Раздел третий

«Школа не имеет отношения к образованию; это институт контроля, где детям прививают навыки сосуществования»

1 ноября 1882 года. Блэнхеймский дворец — школа Сент-Джордж

— Няня, я б-боюсь, — чтобы произнести эту фразу, мальчику пришлось пальцем расклеивать пересохшие губы.

— Тебе почти восемь, Уинстон! В этом возрасте все дети твоего круга отправляются в школу, — ответила Элизабет Энн и нежно прижала к себе кудрявую голову воспитанника.

— Да, я знаю… «Школьные годы — самые счастливые в жизни», так все говорят. И мои старшие кузены уверяли, что уже не могут дождаться конца каникул — так хотят вернуться в школу, — сказал мальчик.

— Что же тебя тревожит? Ты просто не хочешь оставлять маму, папу, брата Джека и меня? — няня гладила его белокурую голову, перебирая пальцами волосы.

— Няня, я им не доверяю! — воскликнул мальчик.

— Кому? — удивилась Элизабет Энн.

— Моим кузенам. Они говорят, что им все нравится, когда их слышат взрослые. Или когда они хвалятся своей школой друг перед другом. Но я… я расспросил каждого из них отдельно.

— Даже так! И что же? — няня оценила сообразительность своего воспитанника.

— Все признались, что дома им нравится больше. Один сказал, что в школе очень холодно. Утром ему приходится вставать и дрожащими руками скалывать лед в кувшине, чтобы умыться! Он неоднократно болел, но болезнь ему была в радость, потому что у него был жар, и он хотя бы не мерз! Второй кузен рассказывал, что в их школе очень плохо кормят. Утром овсяная каша, днем суп, вечером только молоко с хлебом. А я не могу без домашних булочек! — из глаз Уинстона брызнули слезы.

— Дорогой мой, если бы у меня был выбор… — вздохнула няня, но мгновенно осеклась. — Все мальчики из семьи Черчилль учатся в таких школах. Без этого не видеть тебе Итонского колледжа, как собственных ушей.

— Няня, мне не нужен Итон! Я хочу быть простым генералом, а не ученым. И не политиком, как отец! — воскликнул Уинстон.

— Во-первых, чтобы стать генералом, тоже нужно образование. Во-вторых, со временем твое мнение может измениться. Это почти со всеми происходит!

— Няня, а вы что, не всегда хотели быть моей няней?!

Мальчик так искренне удивился, что даже прекратил рыдать.

— Когда я была девочкой — я еще не знала тебя. Я даже не была знакома с Эллой, ребенком, чьей няней я была раньше — в Кенте, помнишь, я рассказывала?

— А кем вы тогда хотели стать? В вашем детстве? — спросил Уинстон, еще раз всхлипнув.

— Ты не поверишь! Я хотела стать матросом на корабле, как мой отец. Но потом выяснилось, что девочек в королевский флот не берут. Пришлось придумывать что-то другое — так я стала няней. Мальчикам, конечно, легче. Но у них есть другие ограничения — возможности семьи, например. Тебе повезло — у твоей семьи они широкие. Но чтобы ты в самом деле мог выбирать — надо учиться! — строго сказала Элизабет Энн.

— Но я же уже прочитал книгу «Чтение без слез», которую вы мне дали! И гувернантка меня учит и учит! Особенно она любит мучить меня задачами по математике — ей никогда не нравится мой ответ, которую цифру я бы не назвал! В школе будет еще хуже — там придется учиться и жить среди совсем чужих людей!

Мальчик все еще надеялся, что ему удастся как-то уговорить взрослых — избежать школы или хотя бы отсрочить разлуку.

— Послушай, Уинстон! Сент-Джордж — очень хорошая школа. Возможно, самая престижная в Англии! Ты же не только уроками будешь заниматься. Там будут различные экскурсии, появятся новые друзья! Я слышала, в школе есть бассейн! Ты же любишь купаться, не так ли? — мальчик кивнул, а няня дальше перечисляла преимущества школы: — Там есть поля для футбола и крикета. Есть даже электрическое освещение, представляешь? Не плачь! Через семь недель или даже раньше мы снова увидимся.

Элизабет Энн говорила, не слишком веря в собственные слова о преимуществах учебного заведения. Но разве кто-то спрашивал ее мнения? Или кого-нибудь интересовали чувства маленького Уинстона? Или кто-то слушал его мать, красавицу леди Черчилль? Все выполняли волю отца, однако даже он не решал, отпускать ли мальчика. Он выбирал только название школы. Принципиальное решение диктовало общество, его традиции, положение семьи.

— Хорошо, я поеду. И не буду плакать. Но двое моих кузенов говорили, что в их школах мальчиков секут, — всхлипнул Уинстон. — Я не знаю, правда это или нет. Может, они меня хотели напугать… Или смеялись. Но я очень этого боюсь, няня!

— Дорогой, раньше действительно так было. Но, кажется, это давно осталось в прошлом. Я обещаю, что буду часто приезжать. И если вдруг узнаю о чем-то таком, то немедленно скажу леди Черчилль. Я добьюсь, чтобы тебя перевели в школу, где не практикуют подобного, — сказала Элизабет Энн.

— Ты обещаешь, няня? — спросил малыш со слезами на глазах.

— Обещаю, — твердо ответила она.

А про себя добавила: «Вряд ли в Сент-Джордж кто заинтересован в том, чтобы лишиться денег Черчиллей. Но не дай Бог…»

Сидя в вагоне первого класса, семилетний мальчик рисовал пальцем на запотевшем стекле. Человечки, лошадки, пистолеты — все изображения вскоре начинали «плакать», расплываясь и стекая тонкими струйками вниз. Как далеко сейчас любимые игрушки — железная дорога, волшебный фонарь, более тысячи солдатиков, каждому из которых он придумал имя!

В нагрудном кармане Уинстон нащупал свое сокровище — три монеты по полкроны, которые ему дали родители перед поездкой. Он вспомнил, как сегодня уронил их на пол кэба, на котором они добирались до станции. Как они с любимой мамой ползали по полу, перетряхивая солому. Из-за этого происшествия они чуть не опоздали на поезд! На самом деле Уинстон таки нащупывал те монеты в соломе, но не признавался — он надеялся, что вдруг они все же опоздают, вдруг его обойдет эта беда со школой…

Однако монеты были найдены, и они успели — в последний момент. И вот они уже едут с мамой к тому загадочному месту, которое называют «Сент-Джордж».

«Может хоть на мой день рождения произойдет что-то хорошее. До него четыре недели и два дня — еще долго, — думал Уинстон. — А до Рождества, когда я смогу вернуться домой на каникулы, — вообще семь недель! Семь! Вечность».

Он снова тронул монеты — они были на месте. «Хоть будет за что купить пирожное, если станут плохо кормить», — решил мальчик. Он отметил, что поезд сбавил скорость, а мама отложила книгу, которую читала.

— Уже? — едва выдавил из себя Уинстон.

— Уже, — эхом отозвалась мама.

И, твердо сжав ладонь сына, она повернула ручку купе.

Наняв извозчика, который погрузил их вещи, мать и сын отправились в путь. Моросил серый затяжной дождь, обычный для ноября в Англии. Но школы они добрались довольно быстро.

— Уинстон, осторожно! Старайся не наступать в лужи! — предупредила мать.

Мальчик не мог понять: как можно не попасть в лужи, когда они повсюду? «Вот в этом отделении — новые носки. Десять пар, не забудь, десять», — вспомнил он слова няни. И прямо у входа в школу, пока мама настойчиво дергала звонок, он зачерпнул ледяную воду через верх ботинка. В этом было свое преимущество: бредя по паркету бесконечного коридора, Уинстон с удовольствием слушал хлюпанье, издаваемое его собственными ногами и обувью.

В кабинете директора его ждало новое испытание — подали чай с молоком. Чай был крепкий, горячий, и мальчик изо всех сил старался «не опозориться» — не облиться и не расплескать напиток. «Даже если обожгусь — буду терпеть, — думал он, вспоминая наставление отца „хорошее начало — половина дела“».

— Ну, мальчик мой! Мне пора ехать! — донесся до него голос матери.

Уинстон не верил своим ушам. Как? Уже? Он еще даже не допил чай!

— Мама, а куда мне идти? Или я буду жить в этой комнате, среди ворохов бумаги? — ужаснулся он.

— Нет, молодой человек, — улыбнулся директор. — Эта должность пока занята, но ваши амбиции мне нравятся. Прощайтесь с мамой, а потом вас проведут в вашу комнату.

— В мою собственную комнату? — осторожно уточнил Уинстон.

— Нет. Вы будете жить вместе с еще одним учеником.

Сын и мать обнялись.

— Учись хорошо и всегда слушайся! Вскоре увидимся, — сказала леди Черчилль, быстро заморгав ресницами.

Ее тонкий носик слегка покраснел. Леди Черчилль, пытаясь взять себя в руки, быстро вышла из кабинета директора. Мальчик остался сам. Он тоже изо всех сил старался не заплакать.

— Теперь, юноша, будьте добры, — сказал директор, поднося Уинстону коробку, подписанную его именем. Коробка была пуста.

— Что я должен сделать, сэр? — удивился мальчик.

— Вам следует положить сюда карманные деньги. И не говорите, что их у вас нет — всем мальчикам родители их дают.

— А если я захочу что-то купить? — аккуратно поинтересовался Уинстон.

— Время от времени, раз в месяц, у нас работает лавка, где можно приобрести что угодно, — ответил директор.

— Правда? Мне нужно только попросить мои деньги? — догадался мальчик.

— Именно! Но не более семи с половиной пенсов за раз, — твердо сказал директор, поднимая вверх указательный палец.

Перед глазами у нового ученика школы Сент-Джордж вихрем пронеслись и растворились в воздухе булочки с клубникой и пирожные с кремом. Он очень устал и хотел поскорее попасть в «свою комнату». Пусть даже с еще каким-то мальчиком, но переодеть сухие носки, пахнущие родным домом. О большем Уинстон даже не мечтал. Вместо этого его привели в класс, где сидел мужчина.

— Вы изучали латынь? — спросил он строго.

— Нет, — признался малыш. — Это ведь такой древний язык?

— Плохо, очень плохо. Поколение неучей! Вот, пожалуйста, — учитель протянул ему потрепанную книгу, придерживая пальцем страницу. — Выучите от сих до сих. Вскоре я вернусь и проверю. Попробуйте только ошибиться!

Мужчина быстро вышел, оставив мальчика одного.

— Мensa — стол, — прочитал Уинстон про себя. Пожав плечами, он решил сделать это вслух. — Mensa — о, стол, mensam — стол, mensae — стола, mensa — столом, от стола.

Уинстон прочитал еще раз — вдруг он чего-то не понял. Третий, четвертый… Не видя в прочитанном тексте никакого смысла, он решил сделать то, что у него всегда получалось хорошо — выучить наизусть. Но оказалось, что этот трюк проходит только с чем-то интересным, суть чего он понимает!

— Mensa — о, стол, — бормотал Уинстон. — Господи… Если вся латынь такая, мне ее никогда не победить!

Вернулся учитель.

— Как успехи? — спросил он, рассматривая свои желтоватые ногти.

— Mensa — стол, mensa — о, стол, — бодро начал Уинстон.

Строгий учитель поднял на него глаза. От волнения мальчик даже вспотел, а только что выученные слова вдруг испарились…

— Mensae — столом… От стола… Со стола…. — пытаясь определить «правильный ответ» по непроницаемому лицу латиниста, бормотал он.

— Ясно, — отчеканил учитель, поджав губы. — Вы хоть поняли, о чем это?

— Возможно, это какая-то молитва о столе? Молитва того, кто не имеет стола и кому он очень нужен, — предположил Уинстон. — Ведь во многих странах молятся именно на латыни!

— Интересная версия. Но ложная, — глумливо сказал учитель. — Может, вы хотели бы задать вопрос?

— Да! — воскликнул Уинстон. — Почему «mensa» означает не только «стол», но еще и «о, стол»?

— Это звательный падеж в латыни. Он используется, когда вы обращаетесь к столу, взываете к нему, — учитель уловил выражение ужаса на лице нового ученика и вздохнул. — Не поняли? Когда вы говорите со столом.

— Но я не разговариваю со столами! — воскликнул Уинстон.

— За грубость вас накажут. И поверьте, весьма строго, — забарабанив пальцами по столу, сказал учитель. — Безнадежный случай. Даже хуже, чем я ожидал.

Он вышел, оставив озадаченного мальчика одного.

«Mensa, — думал Уинстон. — Вот что действительно безнадежно. Бред какой-то».

Вскоре появился еще один человек — пожилой. Уинстон мгновенно определил, что это не учитель, а кто-то «безопасный». Мальчик почти успокоился, когда этот слуга велел ему идти за ним в комнату. «Наконец-то», — радостно подумал Уинстон. Но идя по коридору, действительно освещенному настоящими электрическими лампочками, в разговоре двух мальчиков он четко услышал слово «розги».

В день рождения, когда будущему премьер-министру Великобритании исполнится восемь, его посетит няня. Элизабет Энн спросит своего воспитанника, нравится ли ему в школе. Но мальчик, который уже успеет понять, что в Сент-Джордж «даже стены имеют уши», станет уверять ее, что все отлично — совсем как его кузены.

На самом деле ему часто доставалось на орехи. Он шалил, не думая о последствиях, грубил учителям, постоянно отвлекался на уроках, погружаясь в мир собственных фантазий. И главное, Уинстон никогда никому не пытался понравиться. Подлизывание они считал унизительным — даже более унизительным, чем постоянные телесные наказания, практиковавшиеся «в самой прогрессивной школе Великобритании». Не менее унизителными Уинстон считал жалобы.

Только через два года, когда мальчик сляжет с тяжелой нервной горячкой, и его срочно заберут домой лечиться, няня, ухаживая за ним, обнаружит на его теле следы побоев. Она, возможно, самый близкий человек с его рождения, немедленно доложит леди Черчилль. Та поговорит с мужем, и Уинстона сразу переведут в школу в Брайтоне — пусть менее престижную, но без телесных наказаний.

Уже не боясь розг, мальчик стал лучше учиться. Математика и латынь так и не смогли заинтересовать его. А вот история и другие гуманитарные дисциплины действительно увлекли Уинстона. Он также полюбил конный спорт, фехтование и плавание, где показывал высокие результаты. Но к боксу, бегу, силовым и командным видам спорта так и остался равнодушным. И поведение его не изменилось: он так и остался «трудным ребенком», как когда-то назвал его отец в разговоре с дедом. В аттестации Уинстона по поведению значилось: «Количество учеников в классе — 13. Место — тринадцатое».

Таким он и был всю жизнь: способным прилагать огромные усилия к тому, что его увлекало, совершенно «безнадежным» в предметах, которые не затрагивали потаенных струн его души, равнодушным к чужому мнению о себе и просто «непослушным мальчишкой». Не хулиганом, а человеком, который не признает авторитетов и при любых обстоятельствах поступает по-своему. Всегда.

Вопросы

1. Какие наказания применялись в школах Великобритании в XIX веке?

2. Из-за какого школьного предмета Уинстон был напуган и усомнился с своих способностях?

3. Почему родители Уинстона были вынуждены отправить мальчика в закрытую школу?

Раздел четвертый

«Успех — это способность двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма»

30 мая 1889 года, школа Хэрроу

География. В школе Хэрроу должен был состояться очередной экзамен, и именно от его результатов зависел перевод Черчилля в военный класс. Конечно, Уинстон предпочел бы всякий раз сдавать историю или английский, а никак не этот скучный предмет!

«Зачем офицеру география, когда есть замечательные карты», — рассуждал 13-летний подросток. Он был едва ли не последним по успеваемости среди учеников своего заведения. По географии он имел массу «хвостов» и «пробелов».

«Так, сколько у нас билетов? Сорок шесть? Ладно, положимся на провидение», — решил он. Парень взял ножницы, бумагу и нарезал 46 полосок. На каждой из них он решил написать названия стран и местностей, которым был посвящен тот или иной билет. «Индия», — вывел он аккуратно чернилами. Затем, сообразив, что эти бумажки нужны только ему, а времени мало, Уинстон стал царапать карандашом.

Полоски быстро покрывались сокращенными надписями: «Фр» — Франция, «Яп» — Япония, «Бур» — Южная Африка, по названию европейских переселенцев, которых называли «бурами». Все бумажки подросток положил в шляпу и тщательно перемешал. Уинстон вздохнул, закрыл глаза и вытащил одну-единственную, которую был способен выучить за несколько часов, остававшихся до экзамена.

«НЗ» — значилось на полоске бумаги. «М-да, — подумал Уинстон. — Лучше бы Антарктида». Тем не менее, он развернул карту и учебник на странице, где было изображено два крупных острова и несколько мелких.

Их рассадили — каждый за отдельный стол. Отобрали все, вплоть до линейки, велели вывернуть карманы. Трое экзаменаторов строго следили, чтобы никто из мальчиков не имел ни малейшего шанса списать.

Наш герой с ужасом наблюдал, как к нему приближался мешочек, из которого каждый должен был собственными руками вынимать приговор. Шансы поймать удачу были минимальны: 1:46. «Сколько это в процентах? Два? Три? Нет, кажется, два», — в панике думал он. Если бы Уинстон лучше знал математику, в частности, изучил теорию вероятностей, он бы понял, что на самом деле его шансы составляют около 5 %. Но и это вряд ли бы его утешило.

До Уинстона мешочек должен был вообще дойти последним: проигнорировав неписаные правила, на сей раз учитель решил разносить билеты не порядку фамилий в списке, а по именам! Его имя начиналось с «W», а одноклассников на «X», «Y» и тем более на «Z» — не было! Затаив дыхание, он внимательно следил, кто что вынимает. Услышав «Греция» или «Китай», Уинстон громко вздыхал.

27 из 46 билетов были вынуты. «НЗ» оставалась в мешочке. 19 бумажек, 19! «Ну, что же вы? Мистер Черчилль, вы и здесь последний», — хриплый голос учителя обращался именно к нему.

Уинстон засунул руку в мешочек и вынул первый попавшийся билет. «Нарисуйте карту Новой Зеландии», — машинально прочел подросток, еще не осознавая написанного.

Ему показалось, что пенсне на лице экзаменатора хищно блеснуло. Карты были страстью учителя и головной болью Уинстона, который ненавидел «бессмысленную», с его точки зрения, работу. И вдруг до него дошла суть задания! Едва сдерживая желание станцевать канкан прямо на парте, он попытался придать себе задумчивый и сосредоточенный вид.

«Это как пройти над бездной, — думал подросток. — Над пропастью по веревке без страховки и даже без балансира. Никаких шансов, а ты безопасно проходишь. Рискуешь — и попадаешь в яблочко, почти не целясь. Это самое сладкое чувство на свете», — думал он, дорисовывая мелкие знакомые изгибы двух островов — Северного и Южного, подписывая выученные утром города и проливы.

Полюбовавшись выполненной работой, он добавил еще несколько более мелких островков. Стюарт с городом Обан и остров Руапюк на крайнем юге; Форсайд, Арапва, Блумин, Пикерсджил и даже Лонг — между двумя частями Новой Зеландии, а также Грейт Барьер и Литл Барьер, Дюрвиль и Вайхеке — на севере. Подумав еще немного, парень дорисовал несколько точек островов Трех Королей — далеко от Новой Зеландии.

Уинстон поднял голову и оглядел класс. Все ученики, которые начали отвечать на билет раньше, еще сосредоточено работали. Ему же оставалось сдать свою «Новую Зеландию».

Черчилль обмакнул перо в чернильницу и написал на листе собственную фамилию. Все было четко. Но, стремясь довести дело до идеала, он решил поставить точку, как бы подводя итог проделанной тяжелой работы. Грубая клякса наплыла на две последние буквы его имени, а возле Новой Зеландии возникло несколько новых островов — очевидно, вулканического происхождения.

«А, какая разница, — решил Уинстон. — Я все равно худший в классе». Он сдал работу и вышел на улицу, туда, где теплые лучи нагревали воду лучшего места в Хэрроу — открытого бассейна.

Над водой было переброшено два мостика. На одном из них задумчиво стоял незнакомый парень. Он накинул полотенце на свое тело цвета ощипанной курицы, явно опасаясь обжечься на коварном майском солнце.

«Лучше и быть не может — легкая добыча», — решил Уинстон. И, прежде чем он успел додумать мысль до конца, левая рука нашего героя сорвала чужое полотенце, а правая — толкнула незнакомца в воду.

Но совершенно неожиданно для Уинстона парень оказался настоящим атлетом! Резкими движениями рук он молниеносно преодолел расстояние до бортика, а потом за три прыжка догнал нашего героя, пытавшегося скрыться. Звать на помощь было бессмысленно — Черчилль знал. У врага был железный аргумент — «он первый начал», а также с десяток свидетелей, которые с интересом смотрели бесплатное шоу.

Сильные руки согнули Уинстона пополам, затянули на мост и изо всех сил швырнули в воду. Всплывая, Черчилль оттолкнулся от дна и доплыл до ближайшего берега. Его окружили «свидетели» — школьники, у которых не было экзаменов.

— Ты труп! — заявил один из них, пухлый мальчик с веснушками.

— Тебе крышка! — добавил какой-то коротышка.

— Это Эмери! Он с нашего шестого класса! — сказал знакомый Уинстону парень-выпускник с заметным темным пушком над верхней губой.

— И что же? — с апломбом спросил наш герой, выливая «бассейн» с обуви прямо на асфальт.

— Ты не знаешь Эмери?! Он чемпион школы по гимнастике! И еще играет в футбольной сборной!

И здесь Уинстон вспомнил. Он бывал на соревнованиях, восхищался этим парнем! Как можно было так ошибиться? Тем ни менее, подросток издевательски прокомментировал:

— С тыла вид у него был не слишком героическим!

«Даже если делаешь глупость — делай вид, то так и надо; вдруг проскочишь», — полагал Уинстон. Позднее он сформулирует свой принцип изящнее: «Успех — это способность идти от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма».

Но сейчас был явно не тот случай. Уинстон почувствовал, как его аккуратно, но крепко взяли за ухо. Перед ним стоял Эмери — уже одетый.

— Кажется, нам есть что обсудить? — подчеркнуто вежливо спросил он. И добавил: — Сэр!

— Что ж, обсудим! — вызывающе ответил наш герой.

— Не здесь, — предложил Эмери.

— Да, — согласился Уинстон.

Они вошли в корпус, и чемпион школы плотно закрыл дверь прямо перед носом многочисленных зевак.

— Извини, — начал Черчилль. — Я почему-то подумал, что ты из третьего класса, а не из шестого.

Старшеклассник пристально смотрел на него, но молчал.

— Ты же такой мелкий… Маленького роста! — продолжил Уинстон. И чтобы окончательно похоронить себя, ляпнул: — Мой отец — великий человек, министр. Но ростом он небольшой, как и ты, может, чуть выше… Да и ты еще можешь немного подрасти. Ой!

Наш герой понял, что несет чушь, и даже притих, ожидая справедливой кары. Эмери расхохотался.

— Не бойся! Человеку, у которого напрочь отсутствует связь между языком и мозгами, всегда будет доставаться на орехи! Я не хочу быть одним из многих, кто надерет тебе уши!

— Вопрос исчерпан? — осторожно поинтересовался Уинстон.

— Полностью. Побереги свои уши для других, — сказал чемпион школы. И снова насмешливо добавил. — Сэр!

Настанет время, когда пути этих мальчишек вновь пересекутся. Эмери будет работать в кабинете министров, который возглавит Уинстон. Они станут приветствовать друг друга, изображая руками волны и добавляя «сэр!» — но никто не будет понимать смысла этого ритуала.

Вечером Уинстона нашел учитель географии.

— Вы поразили меня, Черчилль. Я и не предполагал, что вы так хорошо знаете мой предмет. Почему вы раньше это так тщательно скрывали? Можете же, когда захотите! Высший балл, высший! Несмотря на грязь, которую вы, как обычно, умудрились развести даже в экзаменационном билете.

— Вы хотите сказать, что я попадаю в военный класс? — парень не верил услышанному.

— Да. Но учитывая предыдущие «успехи» и низкий рейтинг, вы зачислены только в «армейский» класс. Там вас подготовят к офицерской карьере. К государственной деятельности вы явно не пригодны.

— Почему? — подчеркнуто вежливо спросил Уинстон.

— Дисциплины не хватает. И дипломатичности, умения понимать, с кем и как разговаривать, — иронично ответил учитель. Он явно знал о сегодняшнем приключении. — Но есть шанс, что в армии вам быстро прочистят мозги. Или выбьют. Вы меня понимаете?

— Так точно, сэр! — ответил парень, салютуя по-военному.

Вопросы

1. Что за страна выпала Уинстону на экзамене по географии?

2. Каким образом можно вычислить шанс вынуть определенный билет и решились бы вы положиться на удачу, как это сделал наш герой?

3. Когда и при каких обстоятельствах Черчиллю придется работать с учеником, которого он когда-то сбросил в бассейн?

Раздел пятый

«Больше всего в мире я стремлюсь к репутации храбреца»

20 декабря 1892 года. Борнмут, имение тетки Черчилля

Бах! Бах!

Эти звуки вывели Рэндольфа Черчилля из состояния глубокой задумчивости. Когда он писал речи, то будто оказывался в глубоком туннеле, замуровывался в нем, сосредотачиваясь на сути вопроса. И пока он не заканчивал работу, выдернуть его из этого состояния было сложно, почти невозможно. Но если кому-то это удавалось — гнев лорда бывал страшен. Он сразу сыпал проклятиями, несмотря на статус, возраст и пол «преступника», о чем впоследствии не раз жалел.

Лорд Рэндольф подскочил к окну, как ужаленный. На поляне, припорошенной снежком, он увидел двух своих сыновей — 18-летнего Уинстона и 12-летнего Джека, а также племянника, 14-летнего Роберта. Джек держал охотничье ружье, а Роберт поднимал за лапы куропатку. Старший из этой троицы стоял, поставив ногу на парапет клумбы. Он победно оглядывал окрестности, будто находился вовсе не в Борнмуте, имении своей тетки, а в дикой Африке, и только что подстрелил не куропатку, а взбесившегося слона.

Дергая рычаг, лорд Черчилль чуть не выломал раму в чужом доме. Справившись, он свесился из окна и завопил:

— Несносные мальчишки! Вы понимаете, что кроме вас в доме еще кто-то есть?! И эти люди могут быть заняты чем-то важным! Да! Если вы этого не понимаете — мне вас жаль! Вы хулиганы — хулиганами и останетесь!

«Несносные мальчишки» молчали, потому что прерывать этот поток было бессмысленно. Они стояли с виноватым видом. Джек даже положил на траву ружье, а Роберт бросил несчастную птицу и убрал руки за спину, как бы говоря «я тут ни при чем». И только Уинстон стоял, держа ногу на парапете. Более того, — и это особенно взбесило отца — он раскачивал плохо подогнанный кирпич, вскоре вывалив его.

— Кто зачинщик, кто?! — продолжал разгневанный лорд. Ответа не было. — Молчите?! «Один за всех и все за одного»? Думаете, я не знаю, кто здесь главный? Уинстон, марш сюда.

Увидев, как «зачинщик» побежал к дому, лорд Рэндольф снова крикнул:

— Нет, нет!!! Только не на персидский ковер! Только не в этих сапогах! Переобуйся — и через пять минут чтобы был здесь!

Лорд и депутат парламента рухнул в кресло. В последнее время он плохо себя чувствовал. То, что раньше давалось ему легко, почти шутя, теперь требовало огромных усилий — а ему ведь только 45 лет! Как многое из того, над чем он трудился, еще не сделано. Правительство этих проходимцев-либералов во главе с Гладстоном — снова у руля; петля ирландской проблемы затягивается все туже; избирательное право дают кому попало, отказывая в нем разве что нищим и детям… Даже вопрос его собственного назначения послом во Францию вот уже несколько месяцев висит в воздухе.

Но чем дальше, тем острее чувствовал лорд Черчилль, что больше всего его беспокоят необычно узкие, эгоистические интересы. В частности, его собственное здоровье и будущее 18-летнего сына, балбеса Уинстона. Дважды завалить экзамены — нет-нет, даже не в Итон, где учились все представители их семьи! Не поступить в Итон, где были высокие требования — это еще можно как-то понять! Но дважды срезаться в Сандхерст! Для Рэндольфа Черчилля это было непостижимо.

В дверь осторожно постучали.

— Входи, — сказал отец. Он уже был спокоен и сдержан, как и положено настоящему англичанину.

— Простите, недавно вы говорили, что мы можем пострелять. Но так и не собрались, и я подумал… — начал было Уинстон.

— Я писал важную речь для предстоящей сессии парламента, а вы своими выстрелами сбили меня с мысли. Но какой смысл это объяснять — вопросы государственной политики тебя не интересуют! — сказал лорд Черчилль.

— Если вы надеялись, что я стану вашим помощником, как Остин Чемберлен, работающей секретарем своего отца, или Герберт Гладстон, который везде таскается вместе с «великим старцем» — своим папашей, то вы ошибались! — вызывающе заявил Уинстон.

Не успел лорд прийти в себя от такой дерзости, как сын продолжил:

— Они готовы выполнять роль мальчиков на побегушках и жить в тени славы своих предков. Им даже в голову не приходит, что родители порой ошибаются! Но это не обо мне! Я уверен, что должен идти своим путем. Эта хваленая «наследственность» загубит Британию!

— Возможно, ты хочешь покритиковать и мои решения? — поинтересовался лорд Рэндольф, багровея.

— Запросто! — и, поняв, что сболтнул лишнего, Уинстон поторопился объяснить. — Вчера прошло шесть лет, как вы подали в отставку с поста министра. Тогда вы не соглашались со своими коллегами по кабинету в вопросах внешней политики. Речь шла о вмешательстве Британии в европейский военный конфликт. Безусловно, я согласен с вами, что приоритетом для нас должны быть интересы империи и собственные колонии. Однако, занимаясь внутренними вопросами, мы не можем игнорировать самое важное: европейские дела. Ведь именно Европа и ее основные игроки формируют повестку дня!

Уинстон остановился, чтобы набрать воздуха. Отцу стало очевидно, что сын не просто болтает, а излагает то, над чем он долго думал. «Ну и ну», — подумал лорд.

— Если мы не будем держать руку на пульсе, — продолжал Уинстон, — если мы попробуем замуровать люки — пусть, мол, французы с немцами хоть поубивают друг друга, — мы, безусловно, сэкономим бюджет. Однако и проигнорируем важнейшие изменения. В будущем это приведет к гораздо большим потерям как денег, так и репутации! Сейчас идут необратимые процессы, многое происходит непосредственно у границ империи. Изоляционизм уже не работает — войны гремят по всему глобусу!

Лорд Рэндольф не прерывал разглагольствования сына. Первое чувство негодования изменило искреннее удивление. Как! Оказывается, этот мальчишка, которого он презрительно называл «болваном, неспособным даже к адвокатуре», давно и очень внимательно следит за его деятельностью! Более того, по каждому вопросу у него есть собственное мнение! Но по каждому ли?

— Твоя мысль ясна. Она неоригинальна, хотя имеет право на жизнь. Ты этого еще не знаешь, но в политике по любому вопросу есть два набора аргументов, как «за», так и «против». Есть разные способы проверить любой из этих доводов. Проанализировать, насколько он согласуется с мнением твоей партии по другим вопросам. Или с тем, что ты сам утверждал когда-то. Можно выписать плюсы и минусы, а потом посчитать, чего больше. Методов — много. Но! Ни знание методов, ни опыт, ни интуиция никогда не дадут 100 % гарантии его правильности. Кроме того, всегда нужно помнить главное: почему я поддерживаю какое-либо решение? Делаю ли я это из эгоистических интересов или интересов своей страны? Тактических или стратегических выгод? Готов ли я пожертвовать собственными амбициями ради общего благополучия?

Чувствуя, что его заносит в парламентский пафос, лорд осекся.

— Только будущее показывает, где мы были правы, а где нет. Это касается и политики, и жизни отдельного человека. Но мне вот что интересно: как бы ты поступил на моем месте?

— Вам интересно, ушел бы я в отставку, если бы не был согласен с коллегами в правительстве? — уточнил Уинстон.

— Да, молодой человек. Представь только: ты отстаиваешь определенную позицию. Одни коллеги категорически не согласны с тобой, другим безразлично. Но никто не готов поддержать твою мысль. А тебе с этими людьми работать — и не только по одному вопросу, — пояснил отец.

— Знаете, у меня тоже были постоянные конфликты в классе… — начал Уинстон.

— Дело не в конфликте! Министры — не мальчишки! Ты можешь поменять школу или не дружить с кем-то. А в кабинете министров — серьезные и отнюдь не глупые люди, — заметил лорд Черчилль.

— Я и хочу объяснить, — горячо сказал Уинстон. — Вы не знаете этой истории! Когда я учился в Хэрроу, учитель математики попытался «выдавить» меня из своего класса. Видимо, я ему не нравился, потому что портил статистику — я ведь не дружил математикой… Несколько месяцев мы портили жизнь друг другу, пока, наконец, не вмешался директор. Он предложил мне перевестись в другой, параллельный класс. Мол, там наставник — преподаватель английского, он и ко мне хорошо относится, и хвалит мои эссе. Я согласился, что если перейду к нему, то и мне, и моим одноклассникам станет легче. Однако тогда математик сможет считать, что достиг своей цели. Поэтому сказал: пусть лучше еще два года мы будем раздражать друг друга. Возможно, это будет мне во вред, возможно, в конце концов я так и не выучу математику — но победить себя ему не позволю.

— По крайней мере теперь я понимаю, отчего ты дважды подряд провалил экзамен по математике в Сандхерсте. Оказывается, мы сейчас тратим немалые деньги на репетиторов с Кромвель-роуд только потому, что ты когда-то решил отстоять свою гордость. Это бывает, — неожиданно мягко сказал отец и впервые искренне улыбнулся.

— Так вот что я имею в виду: поддаваться давлению — это проявлять слабость и глупость. Человек может убеждать себя, что он сохраняет достоинство, если откуда-то «добровольно уходит». Но при этом он теряет реальную власть и возможность хоть как-то влиять на ситуацию. Я мог благополучно уйти из класса и держаться на расстоянии от математика, невзлюбившего меня. Возможно, это распространенная практика и в политике. Но она — не моя.

— Ты бы не ушел? — уточнил отец.

— Они бы сломали об меня зубы, — с апломбом заявил сын, задирая подбородок. — И даже челюсти, — добавил он.

— Мама!!! — обычно спокойный Джек неистово вопил. — Он упал и больше не разговаривает!

Леди Черчилль заметила, что лицо ее младшего сына побелело от ужаса.

— Откуда? Где? Где Уинстон? — интуиция матери работала безошибочно.

Подхватив узкое платье, она побежала к мосту над обрывом.

— Он там, внизу! На лестницу! На лестницу! — кричал Джек, бежавший первым.

— Роберт… Роберт с ним? — спросила запыхавшаяся мать.

— Да! Он остался, а я побежал за помощью, — заверил мальчик. И оптимистично добавил: — Уинстон еще дышал, когда я его видел в последний раз.

— Как это случилось, как? — допытывалась леди Черчилль.

— Уинстон прыгнул с моста! — сказал Джек.

— После сегодняшнего разговора с отцом? — мелькнула страшная мысль у леди Черчилль.

— Именно! Уинстон сказал, что в этом разговоре отец ему запретил стрелять куропаток во дворе. Поэтому мы решили играть в догонялки. Уинстон побежал на мост, и тут мы с Робертом с обеих сторон… — Джек жестами пытался показать расстановку сил.

— Господи! Неужели вы не видели, что он творит? — спросила мать, сбегая по деревянной лестнице в десятиметровый обрыв.

— Все произошло так быстро! Он перемахнул через перила! Мы кричали, чтобы он не прыгал! Даже обещали, что уйдем, что он уже выиграл. Но он все равно прыгнул… Вот они, вот! — Джек показывал направо.

— Ро-о-бе-ерт! Уинстон жив? — крикнула леди Черчилль.

— Жив, тетушка! Я послушал — дышит. Только не разговаривает и кровь везде. Штаны, куртка, трава, — комментировал Роберт, пытаясь подготовить мать к страшному зрелищу.

Но она уже летела к месту, где лежало неподвижное тело в изодранной одежде — ее сын. Правая нога Уинстона неестественно вывернулась, а лицо — было все в крови.

— Его нельзя трогать. Нам на занятиях говорили. Вы можете его поломать еще больше, станет только хуже! — воскликнул Роберт.

— Ты прав! Джек! Беги за носилками! И полотенцами! Пусть придет несколько человек — придется нести осторожно и поднимать по лестнице.

Леди Черчилль старалась мыслить быстро и четко, но ее трясло. Когда Джек понесся наверх, она закрыла лицо руками.

— Может, я приведу доктора? Он живет по ту сторону моста, недалеко отсюда. Я хотел сразу сбегать, но боялся оставить Уинстона самого, — предложил находчивый Роберт.

— Да, мой мальчик! И как можно быстрее! — не успела леди Черчилль договорить, как ее племянник уже взбирался по лестнице.

— Через полчаса я приведу врача, — крикнул он уже с моста. — Только бы он не ушел к пациенту!

Сельский врач успел вовремя. Он объяснил, как транспортировать человека с многочисленными травмами. Уже в доме, когда на Уинстоне разрезали всю одежду, врач установил диагноз: переломы конечностей и ребер, разрывы связок, травма головы. К вечеру прибыл его более опытный коллега, вызванный из ближайшего военного госпиталя. Он уточнил: у старшего сына лорда Черчилля разорвана почка.

Затем приехали «светила» хирургии из Лондона — родители не считались с расходами. В одной из комнат поместья даже оборудовали операционную, чтобы никуда не перевозить этот «обломок кораблекрушения», как назвал Уинстона его отец.

После трех недель между жизнью и смертью, пережив несколько операций и тяжелую лихорадку, наш герой стал понемногу приходить в себя.

Сначала он ничего не понимал и не помнил. Когда память вернулась, Уинстон рассказал, что прыгая с десятиметровой высоты, он рассчитывал на сосны, растущие в обрыве.

«Их верхушки почти касались моста, и я подумал — ничего особенного… Всего три этажа…» — объяснял он. Матери при этом всякий раз делалось дурно, а отец задумчиво смотрел на него. «Прав герцог, прав… Хоть он и сумасшедший, но судьба его бережет. Вопрос: для чего», — бормотал лорд Рэндольф.

Удивительно, но именно благодаря этому несчастью в жизни Уинстона произошли две важные перемены.

Во-первых, вынужденно прикованный к постели, он наконец взялся за «невозможную» математику. Простые и десятичные дроби, квадратные и дифференциальные уравнения, теория коэффициентов, синусы, косинусы и тангенсы, которые он так и не смог одолеть за несколько лет в школе, вдруг покорились ему за полгода.

На августовском экзамене в Сандхерсте, который он сдавал уже третий раз, юному Черчиллю наконец повезло. Ему попалась сложная задача, которую Уинстон решал буквально накануне. Если раньше из 2500 возможных баллов по математике он едва набирал несколько сотен, то на сей раз — получил 2000. Как тут было не поверить в счастливую звезду?

Во-вторых, сын лорда Черчилля, как только врачи разрешили перевезти его в Лондон, стал посещать дебаты в парламенте. Сначала на костылях, потом с палкой, затем прихрамывая, он наблюдал, как делается британская политика, изучал ее «кухню». При содействии отца, который разумно счел, что общение с лучшими умами своего времени предпочтительнее прыжков с десятиметровой высоты, Уинстон завязал полезные контакты. Он познакомился с людьми, бывавшими у них дома, с теми, к кому ездил отец, с кем он встречался на тех или иных мероприятиях.

В последние два года жизни лорд Рэндольф, сам того не осознавая из-за стремительного прогресса тяжелой болезни, дал сыну больше, чем за предыдущие восемнадцать лет. Никто не заметил, что этот искалеченный сумасшедший мальчишка не только слушал, разинув рот, все эти дипломатические small talks — короткие беседы. Он рассуждал и делал выводы.

Вопросы

1. Какая наука не давалась Черчиллю? Почему ему было так трудно ее освоить?

2. Какая особенность характера заставила Уинстона совершить прыжок с моста? Это позитивная или негативная черта?

3. В чем суть конфликта, возникшего у отца Черчилля во время его работы в правительстве? Чью реакцию вы считаете верной: юного героя или его отца?

Раздел шестой

«Зачем смерть прошла на волосок от меня, как не для того, чтобы я совершил что-то стоящее?»

22 декабря 1899 года. Отдаленная ферма в Южной Африке

— Папа! Папа!

Мальчишка орал так, что фермер Джон, доивший козу, подскочил с треноги. Он зацепил ногой ведро и ударился мизинцем. Молоко слегка хлюпнуло на штаны и ботинки, однако Джон успел поймать ведро.

— Вот, ч… — почти чертыхнулся он, но сдержался, заметив в дверях сарая рыжую голову и растаращенные голубые глаза сына.

— Чего ты вопишь? Забыл, что на этой земле любой шум, созданный англичанами, вызывает проблемы? — возмутился отец.

— Папа! У нас в погребе кто-то сидит! — десятилетний Джим пытался говорить тихо, но выходило не очень.

Фермер понял, что мальчишка не шутит — он действительно напуган. Только сейчас он заметил, что одна нога сына была босой.

— А что ты забыл в погребе? — строго спросил отец.

— Вообще я хотел… За вареньем я туда полез! Но лучше бы я этого не делал! — раскаяние сына звучало неподдельно.

— Бог всегда наказывает за непослушание! Будет тебе наука, — буркнул Джон.

— Я знаю… Полез без свечи, чтобы меня не заметили. А когда спускался, то в темноте наступил на что-то мягкое! Думал, мешок с мукой. И вдруг мешок застонал и схватил меня за ногу! — воскликнул Джим.

— И что же ты сделал? — спросил отец.

— Да я пулей по лестнице взлетел! Вот, ботинок потерял! Даже не понял, кто это был — человек или призрак… — Джим вздрогнул.

— Подумай, если бы это был призрак — смог бы он стащить ботинок с непослушного мальчишки? Идем познакомимся с твоим призраком, — и фермер решительно двинулся к двери.

— Может, соседей позвать? — осторожно предложил мальчик.

— Джим, до ближайшей фермы полчаса ходу. К тому же вокруг сплошные буры. Не хотел бы я их беспокоить… И вообще иметь с ними какие-то дела, — возразил отец.

— Но…

— Слушай, сынок. Если кто-то сидит у нас в погребе — ему, видимо, негде спрятаться. А кому сейчас, во время войны, негде спрятаться?

Глаза Джима расширились, но он промолчал. На войне люди учатся быстро соображать — даже дети.

— Ну вот, ты понял. А теперь подумай — если этот «мешок» стонал, разве он может хорошо себя чувствовать?

Джим мотнул головой.

— То-то же. Ему хуже, чем нам. Бери ведро, там осталось немного молока. И… Да, куртка. Куртка… Вот свеча в кармане. Где же спички? А?

Фермер испытующе посмотрел на сына. Тот покраснел и вытащил из штанов коробо́к. Отец вздохнул, но промолчал, и они отправились в погреб. Открыв грубо сколоченные двери с остатками синей краски, фермер Джон поджег свечу и посветил вниз, туда, где семья хранила овощи, яйца и другие нехитрые припасы. Не заметив ничего подозрительного, он поставил ногу на лестницу, ведущую вниз. И тут остановился, повернулся к Джиму:

— В случае чего — ты не лезь. Больше поможешь, если возьмешь лошадь и поскачешь к соседям. Пусть едут с оружием. Буры, португальцы, китайцы — все мы люди, — сказал англичанин и стал спускаться.

Уинстон бредил. Он снова и снова видел картинки пережитого за последний месяц.

14 ноября. Капитан Голдейн, друг Черчилля еще с индийской кампании, рассказывает ему о планах разведывательного рейда по бурской территории, показывает карту. Уинстон хочет поехать с ним. «Но эту операцию поручили нам. Ваша военная часть не имеет к ней отношения», — возражает Голдейн. Однако 25-летний Черчилль настойчиво попросит взять его не как офицера, а как журналиста «Морнинг пост»: «Я должен оправдывать 250 фунтов гонорара, который мне платят. Ни один военный корреспондент не получал столько! А чтобы писать интересно, я должен все видеть собственными глазами. Иначе мне сократят зарплату!» — иронизирует наше герой, и Голдейн соглашается.

15 ноября. Вместе с десятками офицеров и солдат они выезжают на бронепоезде. Машинист резко тормозит — впереди на рельсах лежат каменные валуны. Повстанцы-буры перерезали британцам путь, а бронепоезд становится прекрасной артиллерийской мишенью. Машинист пытается разогнаться и сдать задним ходом, но… Буры успели и там набросать валунов, и машина на всех парах сходит с рельсов. Люди, оружие, запасы пищи и воды летят в разные стороны. Раздаются крики ужаса и стоны раненых.

Единственный большой пулемет выходит из строя. Черчилль, будучи в рейде в качестве корреспондента, под огнем противника командует расчисткой дороги от камней. Он мог спрятаться в вагоне, залечь за насыпью — имел полное право. Но увидев, как один за другим падают убитые и раненые, Уинстон тоже таскает камни, пока другие стреляют в многочисленных врагов. Одна пуля свистит над его правым ухом, а вторая прошивает левый рукав. Но он не обращает внимания — выхватывает пистолет, стреляет через плечо, даже не прицеливаясь, и роняет оружие.

Далее — пустота. Он чувствует, как его дергают за рукав. Приоткрывая один глаз, Черчилль видит склонившееся над ним грязное молодое лицо. И снова пустота. «Трясця» — слышит, но не понимает странный и для англичанина, и для бура окрик. Чувствует, как его хлопают по щекам, снова видит это лицо. Мужчина обращается к нему на ломаном английском:

— Не офицер? Не солдат?

Черчилль мотает головой, видит, что лежит в канаве. Ощупывает тело, ноги… Садится, осматривает себя. Крови на одежде почти нет, боли тоже — только в голове как будто гудит колокол. Справа он видит группу своих товарищей в форме. С ними Голдейн — жив, слава Богу; это военнопленные. Слева — несколько мужчин без формы, работники железной дороги.

— Юрко! — рявкнул кто-то над ухом Уинстона, добавив несколько слов на незнакомом языке, как будто славянском.

«Поляки? Русские? Сербы? Я в Южной Африке или…?» — мысли Черчилля путались.

Молодой мужчина, на которого обратил внимание Черчилль, махнул рукой влево — не к военнопленным, дескать. Он почувствовал, как его подхватили сильные руки и встряхнули, толкая к группе железнодорожников. «В расход!» — услышал он и, не понимая значения восклицания, осознал, что сейчас его, офицера британской армии и сына министра Ее Величества, пристрелят как собаку.

— Проше пана… Спасибо… Добрый день, — начал он, выковыривая из глубин подсознания все вежливые славянские слова, которые он слышал хоть раз в жизни.

Он потянулся к нагрудному карману, но молодой усач, очевидно, командир этой бригады, подскочил и слегка ударил его по руке.

— Позвольте, я взгляну, — насмешливо сказал он на плохом английском.

— Документы, — выдохнул Черчилль.

— Я вижу, — так же издевательски ответил парень.

Когда он развернул удостоверение корреспондента, его лицо внезапно стало серьезным, а из-под темных, припорошенных песком и порохом бровей, блеснули умные серые глаза.

— Журналист? — в его голосе была смесь уважения и недоверия.

— Да-да! «Морнинг пост», — закивал Черчилль.

— «Чур-чилл», — прочитал славянин его фамилию и тихонько засмеялся. — Да? Ты Чурчилл?

— Черчилль, — поправил наш герой. — Уинстон Черчилль.

— Ого! — воскликнул славянин. — Прямо как министр!

— Это мой отец! Но он уже не министр. Отец умер четыре года назад, — уточнил Уинстон.

Мужчина, которого все называли «Юрком», почесал затылок рукоятью пистолета. Едва заметным кивком, он отправил Черчилля к группе, стоявшей справа.

— В лагерь поедешь. Со мной, — бросил славянин.

Военнопленных вместе с Черчиллем загнали в единственный уцелевший вагон. Сквозь закрытые двери британцы ясно услышали команды на неизвестном языке. Затем прозвучало несколько десятков выстрелов, криков — и все стихло.

— Кто это? — шепотом спросил Уинстон знакомого офицера.

— Это бригада Юрия Будяка. Говорят, он злой, как черт. Собрал бригаду из разных иностранцев, желающих повоевать на стороне буров. Здесь много таких сборных партизанских бригад, — шепотом ответил тот.

— Но это не их война! — изумился Черчилль.

— Наверняка каждый имеет свои причины в ней воевать. Я даже не знаю, кто он, этот Будяк. Говорят, из России, но… Может, поляк, который понимает, что воевать за независимость Польши бессмысленно. Или еще кто-то… В России много народов живет.

Двери тяжело отъехали, и в вагон заглянул руководитель отряда. Встретившись глазами с Черчиллем, он приказал ему выйти и протянул флягу с водой.

— Пусть моим товарищам тоже дадут пить, — сказал Уинстон. Почему-то он чувствовал, что его просьбу выполнят.

И только убедившись, что остальным дадут промочить горло, Черчилль схватил флягу и жадно глотнул теплой воды. Славянин смотрел на него пристально и с любопытством.

— Лорды — такие же люди, как и остальные, — заключил он и протянул руку. — Юрий Будяк.

— А вы откуда? — поинтересовался Черчилль. — Вы поляк или русский?

— Ни первый, ни второй — подвижное лицо Юрия дернулось, будто он укусил лимон. — Я из Украины. Когда-то земля вольных казаков, сейчас часть Российской империи. Но я не русский, — подчеркнул он.

— Почему вы оставили меня в живых? — спросил Уинстон.

— Вы принимали участие в бою, хотя как корреспондент не имели на это права. Но я не видел вас с оружием, — сказал Юрий.

— Мой меч — карандаш, — с достоинством отметил Черчилль.

— А щит — имя папаши. Я не дикарь. Много читаю. Сам понемногу пишу… Хочу создать книгу об этой войне, — смущенно признался Юрий.

— Если мне вернут блокнот с моими записями, я смогу написать матери, брату и некоторым друзьям отца, — слегка наклонив голову и пристально глядя в глаза Юрию, сказал Уинстон.

Да, они прекрасно поняли друг друга. Славянин погрыз ноготь.

— Я напишу, что вы спасли меня, хотя могли не делать этого. Вы необычный человек, вам учиться нужно. Тогда и книга может интересной выйти, — пояснил Черчилль.

— Deal, — сказал Юрий. — По-нашему, «згода».

— Zgo-da, — повторил Уинстон. — Может, вы и отвезти письма хотите? Собственноручно?

— Пишите. Там разберемся, — ответил Юрий.

А далее — был лагерь.

«Наверное, это Юрий уже доставил мои письма. Теперь известно, что я жив. Хотя сейчас, после побега из лагеря — я в этом не уверен», — думал Черчилль в полусне, лежа в незнакомом погребе.

Сквозь прищуренные глаза он увидел свет наверху и фигуру, спускавшуюся по лестнице. «Так вот как выглядят ангелы», — мелькнула у него мысль.

«Ангел» оказался упитанным рыжеватым бородачом. У него был невыносимый южноафриканский акцент, но говорил он по-английски:

— Эй! Добрый человек! Вы кто?

— Вы британец! Слава Богу! Несколько дней назад я бежал из лагеря буров в Претории. Где я? — спросил Черчилль.

— На моей ферме, где же еще? Вы проникли в мой погреб — догадываюсь, почему. Вы ранены? — поинтересовался спаситель.

— Не так ранен, как я устал. Очень, — выдохнул беглец.

— А как вы здесь оказались, если были в Претории? — удивился мужчина.

— Мы решили бежать втроем. Я перелез через стену, а они… Ждал их два дня. В кустах. С собой — лишь немного воды. Видел, как меня искали. Потом, когда я убедился, что товарищей не будет, а охота за мной прекратилась — прыгнул в товарный вагон, проходивший мимо. Поехал наугад. Когда поезд остановился — я соскочил и шел, держась подальше от людей. Несколько ночей брел по каким-то болотам, днем прятался. Ничего не ел. Сегодня утром увидел вашу ферму, попил из колодца и решил, что должен хоть что-то съесть и отдохнуть… Дальше вы знаете. Извините, но у меня нет сил. Можете меня сдать, — равнодушно сказал Черчилль.

Фермер посветил свечой ему в лицо — так, что Уинстон зажмурил глаза.

— Подождите, ведь вы… Черчилль, сын министра? — удивился фермер.

Уинстон покраснел. Что он должен сделать, чтобы наконец стать собой, чтобы его не воспринимали только как тень отца? Но вслух сказал:

— Да, Уинстон Черчилль. А откуда вы, собственно?..

Фермер вытащил из кармана газету. На первой полосе был его, Черчилля, снимок — самоуверенное лицо блестящего офицера и успешного военного корреспондента.

«Живой или мертвый! Вознаграждение! 25 фунтов» — в глазах Уинстона мелькнула молния. «За мою голову дают больше, чем за его ферму! Я покойник» — решил он, но осторожно поинтересовался:

— А чья это территория? Я думал, здесь еще буры, а вы вроде бы англичанин…

— Это территория буров. Но не бросать же мне ферму, если война! Я стараюсь не конфликтовать с ними, а жить себе тихо-мирно. А вам — почему бы не помочь? — ответил фермер.

— Что вы хотите сделать? — напрягся Черчилль.

— У нас разные фермеры живут. Кстати, как у вас с португальским? Не учили где-то в Оксфорде? — грубовато пошутил фермер.

— Я закончил Сандхерст. Это заведение, где готовят офицеров. Зачем мне португальский? — пожал плечами Уинстон.

— Ближайший сосед справа — бур. А слева — португалец. Сейчас мы пойдем в дом, вы помоетесь, поедите и ляжете спать. А я поеду и поговорю с португальцем. Возможно, с его документами мне удастся вас переправить на территорию португальской колонии. На самом деле это близко, вы немного не дошли. А Португалия — наш давний союзник, не так ли? — подмигнул фермер.

— Спасибо. А как вас зовут? — спросил Черчилль.

— Джон… А вы — Уинстон. Знаю, о чем вы думаете. Если я здесь — я за буров. А за вашу голову назначена награда. Но… своих я не сдаю. На самом деле здесь я единственный англичанин, поэтому вам очень повезло, что вы влезли именно в мой погреб. Вы не представляете, насколько повезло! Для остальных — вы враг, потому что англичанин. Для меня — вы только человек, нуждающийся в помощи, — пояснил Джон.

— Спасибо вам! — воскликнул Черчилль.

— Если решите когда-то отблагодарить — замечательно. А пока наденьте мою куртку, шляпу и выходите отсюда. Идти можете? — спросил фермер, протягивая руку.

— Кажется, да. Но пока что единственное, чем я могу вас отблагодарить — это вот, — сказал Черчилль и полез рукой под одежду. — Возьмите, для вашего мальчика. Я прихватил ее в библиотеке лагеря. Так стыдно, что я ее не вернул, поэтому…

Уинстон протянул небольшую книгу. На переплете отмечалось: «Милль „О свободе“». Фермер улыбнулся в усы и взял книгу.

Черчилль действительно был спасен. Вскоре его переправили на территорию португальской колонии, а впоследствии — к британцам. Они восторженно приветствовали своего соотечественника. Да и сам он не забыл написать ряд материалов о своих приключениях. Поскольку в течение двух месяцев британцы проигрывали в этой войне, плен и побег нашего героя стали единственной победой и историей со счастливым концом на фоне общего поражения.

Имя Уинстона Черчилля сразу стало популярным — его знали уже не как «сына того самого министра» и даже не как «то ли офицера, то ли корреспондента». О нем заговорили как о герое. Когда Уинстон вернулся в Англию, эта известность позволила ему блестяще провести избирательную кампанию и попасть в парламент — впервые.

Юрий Будяк действительно доставил письма Черчилля. Благодаря этому случайному знакомству украинец некоторое время учился в Англии, а затем стал писателем. Не самым известным — но все-таки стал.

Вопросы

1. Кто такие буры и как назывался конфликт в Южной Африке, в котором принял участие Черчилль?

2. Как вы думаете, почему фермер, к которому попал Уинстон, рисковал жизнью, спасая незнакомого человека?

3. Кем по национальности и роду занятий был командир отряда, взявшего Уинстона в плен?

Раздел седьмой

«Убедить ее выйти за меня замуж — мое самое блестящее достижение»

2 мая 1908 года. Блэнхейм, родовой дворец герцогов Мальборо

— Уинстон…

Молчание.

— Уинстон!

Ни звука.

— Уинстон!!! Хватит делать вид, что спишь!

— Я плохо себя чувствую, — по ту сторону дверей послышался недовольный голос. — На обеде… Что-то не так было с устрицами…

— Расскажи это кому-то другому — может, кто и поверит! Ты же говорил, что простудился!

За закрытыми дверями настойчиво кашляли.

— Я твой дядя, поэтому скажу откровенно: для политика твоего уровня ты врешь слишком неубедительно. Когда-то это уничтожит твою карьеру! — и, осознав, что острота не сработала, мужчина дернул старинную ручку. — Да открой же, когда с тобой разговаривает герцог Мальборо!

Дверь распахнулась, и дядя увидел племянника. Уинстон Черчилль, две недели как министр торговли и промышленности Великобритании, был в халате и тапочках. Он старательно притворился больным, но здоровый румянец изобличал его полностью.

— Послушай, — начал дядя. — Она…

— Я знаю все, что вы хотите мне сказать. А вдруг она тоже посмеется надо мной? — сказал самый молодой министр правительства Дэвида Асквита Его Величества Эдуарда VII.

— Как кто? Как та актриса, в которую ты был влюблен лет десять назад? Мейбл, не так ли? — насмешливо спросил дядя.

— Не помню, — еще больше смутился Уинстон.

— Или может та девушка, которая должна была унаследовать нефтяной бизнес своего отца? — добавил герцог.

— Танкерный, — напомнил племянник.

— Неважно. Памела? — спросил дядя, пощипывая гладко выбритый подбородок.

— Памела — это другая. Это та, с которой я объявил о помолвке, а она сказала, что я не так понял… После этого я сбежал на очередную войну, — вздохнул Черчилль.

— А еще была американка, — бередил старые раны герцог.

— Да! И каждый потом говорил — он неудачник, он бесперспективен, он тратит время! Но это еще ничего! Я пережил! Сейчас проблема в том, что в Клементину я влюблен по уши…

— Безумно, Уинстон, безумно! Ты же не в полку где-то в Индии! — оборвал дядя.

— Вот именно! Я никогда не знаю, с кем и как следует разговаривать! На публике выступать — могу. О деле — могу. А тут… Поэтому лучше не надо — чтобы не расстраиваться, — подытожил Черчилль, сложив руки на груди.

— То есть потомок рода Мальборо — трусливый заяц?

Уинстон пожал плечами, и стало очевидно — да, он трусливый заяц.

— Лучше пристрелите меня здесь, дядя. Если она хоть несколько слезинок уронит — мне уже будет хорошо.

— Эй, парень! Сколько раз ты попадал под пули? Шел в рукопашную? Галопировал на лошади? Собирал толпы в парламенте и выставлял своих политических соперников идиотами? А это юная девушка, на десять лет моложе тебя, осла! — о, да, герцог Мальборо умел приободрить.

— Да, я еще и осел, — обреченно сказал Уинстон.

— Ты понимаешь, что она сюда приехала, ожидая предложения? И можешь отрезать мне руку, если леди Генриэтта не проинструктировала свою дочь, с какой целью та едет «смотреть Блэнхеймский дворец». Даже если Клементина не догадалась — во что я не верю — то ей объяснили. И она сюда ехала, понимая, что должно произойти. Поверь мне, Уинстон… Уинстон, — дядя почти умолял племянника открыть глаза.

— Верю… А вдруг это плохое решение, и мы испортим жизнь друг другу? Я слишком люблю эту девушку, чтобы так рисковать, — засомневался Черчилль.

— Если не проверишь, то никогда не узнаешь. Это займет время, и только жизнь покажет, правильно ли ты поступил. Но это твой последний шанс — вечером Клементина уедет, — вынул главный козырь герцог.

— Она так сказала? Вам? Боже!

И, не обращая внимания на присутствие дяди, Уинстон стал срывать с себя халат, путаясь в рукавах.

Гроза утихала. Они сидели в каменной беседке возле пруда. В Блэнхейме, родовом гнезде герцогов Мальборо. Во время прогулки Уинстон рассказал Клементине, что это место назвали «храмом Дианы».

Наступила гнетущая тишина, которую иногда нарушал лишь гром где-то вдали. Молчал Уинстон. Молчала Клементина. Она считала время — 5 минут, 10 минут, четверть часа. Не пора ли встать и уйти паковать вещи? Сколько же это будет продолжаться?

Девушка заметила толстого майского жука, который, медленно перебирая лапками, полз между плитками у ее ног. «Если жук доползет до трещины, а Уинстон НЕ сделает предложение — я уйду. И больше о нем не буду вспоминать! Никогда!» — решила она.

Клементина смотрела на жука и размышляла — как же они похожи! Этот странный неуклюжий человек, старший ее на 10 лет, и жук. Он не стройный яркий «солдатик». Не вечно занятой муравей, знающий свое место в системе. Не застывший богомол и не шумный сверчок. Он независимый жук, прокладывающий собственный путь — и неважно, что его там ждет.

Но зачем этот жук, то есть Уинстон Черчилль, вот уже несколько недель как министр торговли и промышленности, заманил ее в замок своего дяди-герцога? Ему не хватает работы на должности, о которой он мечтал, и ему надо водить девушку по полям, вливая ей в уши примеры из древнеримской истории? Мерси, но Клементина училась в Сорбонне и получила блестящее образование! Вероятно, более системное, чем он, Уинстон Черчилль — то ли офицер, то ли журналист, то ли авантюрист, то ли политик…

Почему он, человек, легко жонглирующий именами и законопроектами, пламенно выступающий за сокращение военных расходов, доводящий до истерики своими шутками, произнесенными с непроницаемым лицом, — сейчас молчит?

Она следила за симпатичным жуком. Половину пути он уже одолел — удивительное упорство и целеустремленность! Однако и Клементина немало выдержала! И ожидание, и неопределенность своего положения. И ряд неудобных ситуаций, которых бы не терпели девушки с менее аристократическим воспитанием и менее гибким умом.

Например, четыре года назад, когда они впервые встретились с Уинстоном. Сначала он вскочил, подошел к ней с намерением пригласить на танец — и вдруг остановился на расстоянии вытянутой руки, как будто врезавшись в стену, развернулся и сел на место.

«Какой увалень», — услышала она за спиной.

«Настоящий слон в посудной лавке», — со знанием дела сказала обладательница глубокого контральто.

«Ни одна девушка не обратит на него внимания, если он не научится манерам», — донесся до нее еще один язвительный комментарий, явно произнесенный сквозь веер.

Клементина выдержала и шоу, когда они увиделись во второй раз, на торжественном правительственном ужине. Он вошел и, не заметив Клементины, повел себя как дома — рухнул всем телом в кресло. Покрутил в руках приборы и бросил их на стол, нарушая идеальный порядок — и встретился глазами с ней, сидящей напротив. Клементина заметила, как он покраснел, потом резко выдохнул, шумно выталкивая воздух из груди, и втянул голову в плечи. И вдруг вскочил, подошел к ней и, как будто через силу, пригласил ее на танец. Воспитанная Клементина попыталась заговорить о погоде — заметила, как мужчина сжал мясистые губы. Сказала что-то о модных трендах — он вяло поддакнул, дернув щекой. К новинкам театрального сезона он также оказался холоден. Но когда Клементина сравнила театр с парламентом, этот застенчивый «мешок с песком» превратился в фейерверк! Вспыхнули глаза, выровнялась осанка, Уинстон будто вырос, голос заиграл — он стал красавцем! Они танцевали и говорили, говорили и танцевали, весь вечер, только вдвоем.

«Кажется, я влюблена», — сказала младшей сестре прямолинейная Клементина. И услышала в ответ: «Да он безнадежен! Похож на бульдога». Но она уже получила от Уинстона записку с единственной фразой: «Какое наслаждение — встретить девушку такого ума и интеллигентности». И… Все.

Прошло полгода — и он решился пригласить ее во дворец своих предков. Мать отправляла Клементину, как в бой. «Он это сделает», — говорила она. Но прошел день, другой, третий — и ничего не произошло. В течение последних суток Уинстон вообще провалялся в постели, сказав, что простудился… А когда он наконец-то вылез из своей берлоги, то повел Клементину сюда, где она должна сидеть среди роз и рассматривать жука… Он не двигался. Замер, застыл, застыл в нескольких сантиметрах от трещины. Нет, пора ехать! И сейчас!

И тут она почувствовала, как ее тронули за рукав платья, и одновременно услышала голос — откуда-то сбоку.

— Если вы уйдете — с вами уйдет моя надежда стать счастливым. И сделать счастливой вас. Или несчастной — ибо кто еще сможет терпеть меня? Что-то я не то болтаю…

— Это не речь в парламенте — это несколько простых слов. Их способен сказать даже последний английский крестьянин. Вы справитесь! — и Клементина ободряюще улыбнулась уголками губ.

Уинстон почувствовал легкость. Он опустился на колено, забавно похлопал себя по карманам, а потом махнул рукой:

— Люблю вас. Выходите за меня. Дома найду это кольцо.

— Вы в жилете всегда носите золотые карманные часы. А сегодня не взяли. Держу пари, оно в жилете! — засмеялась Клементина.

У нее была поразительная манера хохотать, запрокинув голову и прикрыв глаза. Он, воспользовавшись тем, что никто не видит, одновременно надел на тонкий палец обручальное кольцо, действительно обнаруженное в жилете, и поцеловал ее — прямо в смех. И удивился, что она не оттолкнула его, как те другие девушки — от наследницы танкерного бизнеса до актрисы, — за которыми он пытался ухаживать до своих 33 лет.

— Это ведь «да»? Если да, то спасибо! — воскликнул Уинстон, до сих пор не веря, что он это сделал, что она согласилась, что все это — не сон.

— Поблагодарите жука! Если бы он не замер на пару минут у трещины, как вы четыре года назад, не решившись пригласить меня на танец, я бы уже паковала вещи, — с показной строгостью сказала девушка.

— Какой еще жук? — растерялся Уинстон.

— Вот! Вы на него чуть не наступили, когда на колено становились! Его спасло чудо! — пояснила Клементина, показывая на подол белого платья.

Уинстон снял жука и посадил на открытую ладонь.

— Какой красавчик! — в его голосе звучал искренний восторг и уважение к жуку. — А давайте… Только не смейтесь! Давайте его усыновим! Пусть живет у нас в банке — сколько ему отпущено! И я вам обещаю — это будет самая счастливая жизнь, которой когда-то жил жук!

Прямо по лужам, не разбирая дороги, они пошли к Блэнхеймскому дворцу. Влюбленные крепко держались за руки, в которых была зажата коробочка из-под кольца. В ней сидел счастливый жук.

Вопросы

1. Как звали невесту Черчилля?

2. Кто и каким образом мотивировал Уинстона сделать предложение?

3. Почему, по вашему мнению, он долго не решался признаться в любви?

Раздел восьмой

«Если мы не победим, нет смысла жить. Но мы победим»

4 июня 1940 года. Британский парламент, Лондон

— Мы будем сражаться во Франции. Мы будем бороться в морях и океанах. Мы станем воевать с нарастающей яростью в воздухе. Любой ценой мы будем защищать наш остров.

Недавно назначенный премьер-министр Великобритании чувствовал страшную жажду. Его речь длится вот уже двадцать минут, в горле пересохло. Но по реакции замершего зала парламента, по той звонкой тишине, которую вспарывал его собственный хриплый голос, премьер-министр знал — нельзя пить, нельзя облизать губы, нельзя вытереть лоб, нельзя даже глубоко вдохнуть.

— Мы будем сражаться на пляжах. Мы будем сражаться на побережьях, мы будем сражаться в полях и на улицах. Мы будем сражаться на холмах…

Он почувствовал, что прямо сейчас, если он хоть раз произнесет слово «сражаться» — он не сдвинется дальше первого слога, начнет заикаться, как когда-то в детстве. И ему стало жутко от этой мысли, а пот по спине и лицу заструился еще сильнее. «Король… Король смог победить заикание, чтобы говорить с нацией. И я смогу!» — он сжал кулак так, что ногти впились в кожу.

— Мы никогда не сдадимся, — не воскликнул, а отчеканил Черчилль с чисто британским спокойным упрямством. Далее он говорил уже без пауз. — И даже если случится так, во что я ни на минуту не верю, что наш Остров или его значительная часть будет захвачена, а мы будем умирать от голода, то наша Империя за морем, вооруженная и под опекой британского флота, сможет продолжить борьбу. До тех пор, пока в благословенный Богом час Новый Свет со всей своей мощью не отправится на спасение старого мира.

Пока зал аплодировал, Черчилль смог наконец вытереть лицо и выпить воды. «Возможно, это была лучшая речь из всех провозглашенных мной», — мелькнула у него самодовольная мысль. Он еще раз поклонился, окидывая зал внимательным взглядом.

«Теперь наши любители сделок с дьяволом поймут, что у них ничего не выйдет. А если попытаются — придется научиться говорить еще лучше», — рассуждал он, спускаясь с трибуны.

— На военный совет. И побыстрее, пожалуйста, — бросил премьер-министр водителю. — И пока мы будем там болтать, покормите собаку.

Черчилль часто брал с собой домашних любимцев. Вот и сейчас в машине, кроме секретаря и водителя, сидел один из его бульдогов. Черчилль потрепал зверя за уши и почесал ему живот.

— Здесь ехать несколько минут. Не успеваю я, — и, заглянув в черные собачьи глаза, Уинстон вздохнул. — Прости. Проклятая война. Ты понимаешь это лучше многих двуногих. В том числе и тех, к кому я сегодня обращался, но которые готовы «договариваться»!

Что произошло с этими умными дипломатами, с полными чувства собственного достоинства лордами, с британским народом? Почему все готовы были заключить контракт с дьяволом — и только Черчилль стал последней надеждой тех, кто не окончательно утратил веру, надежду, готовность к сопротивлению?

Он, человек, поражавший своей отчаянной уверенностью, не раз спрашивал себя об этом — и не находил должного ответа. Когда же это началось?

Возможно, первого сентября прошлого года, когда нацистская Германия атаковала Польшу? Тогда Великобритания вместе с Францией, имея международные обязательства перед этой «далекой» страной, были вынуждены отправить ультиматум Гитлеру: либо вы выводите войска из Польши, либо война. И что? Ультиматум был проигнорирован, поэтому британское правительство растерянным голосом лорда Чемберлена объявило: «Вынужден сообщить, что мы находимся в состоянии войны с Германией».

В сентябре 1939 года Черчилля, единственного, кто давно кричал об опасности со стороны Гитлера, о невозможности договоренностей с ним, пригласили на пост Первого Лорда Адмиралтейства. Однако на активные действия на континенте британское правительство так и решилось — беззащитную Польшу Германия проглотила в течение месяца, а еще кусок страны откусил другой «внезапный друг» Гитлера — Сталин. Прошло еще шесть месяцев «странной войны» с учениями и почти без военных действий — топили корабли, немного «постреливали».

Но два месяца назад маховик событий завертелся с бешеной скоростью. С тех пор что ни день, то какие-то новости, преимущественно плохие, очень плохие или ужасные.

В апреле Германия атаковала Данию и Норвегию. Войска свободных стран потерпели поражение. Через месяц Гитлер вторгся в Бельгию, Нидерланды и Люксембург. В этот же день, 10 мая, король Георг IV назначил на пост премьер-министра именно его, Черчилля, — единственного, кто имел волю к сопротивлению и был готов взять на себя ответственность. И опять военное поражение, хотя нет, на сей раз даже катастрофа!

Через несколько дней, серпом обойдя французскую оборону, так называемую линию Мажино, Вермахт напал на Францию. В течение всего двух недель северные части самой мощной европейской армии и британский корпус, пришедший на помощь дружественной стране, были разбиты, рассечены и прижаты к узкой полосе берега в Дюнкерке. Лишь благодаря чуду британцам удалось морем вывезти оттуда свою армию и многих французов, сотни тысяч солдат! Остальные остались во Франции, пытаясь продолжить сопротивление. Но удастся ли это им?

Об этом и многом другом он будет говорить на сегодняшнем совещании — с британскими военными, с дипломатами, с министрами… Еще должны прибыть представители французского командования, вспомнил он. «Пользы от них никакой, но может хоть свежие новости привезут», — размышлял Черчилль.

Он подготовил для них сюрприз. Эта мысль пришла ему в голову ночью, когда он грелся в ванне. Идея казалась фантастической, и согласятся на нее британцы, готовы будут ее рассматривать французы? Сработает ли? Не слишком ли поздно?

Когда еще юный Черчилль воевал в далекой Индии, он участвовал в дискуссионном клубе. Там, изнемогая от скуки и жары, офицеры обсуждали разные вопросы. Уинстон хорошо запомнил одну тему: всегда ли войны имеют четкие причины. Тогда он доказывал — да. Есть стороны, есть их интересы, есть конфликт между этими интересами. И существует момент, точка невозврата, когда конфликт интересов провоцирует конфликт между народами или группами общества. И возникает война. А теперь? Что он сказал бы сейчас, когда прошло почти полвека, переполненного войнами, столь же жестокими, сколь и бессмысленными…

Может эта точка невозврата называлась «Мюнхенским сговором», который имел место осенью 1938 года? Тогда Гитлер потребовал отторжения части Чехословакии, так называемой Судетской области, где издавна проживало немало немцев. Великобритания и Франция также имели обязательства перед этой страной. Но правительство в Лондоне тогда решило — это так далеко, на континенте; при чем здесь мы? «Почему британцы должны носить противогазы и рыть траншеи, если два народа поссорились из-за вопросов, на которых мы не разбираемся?», — говорил тогда премьер-министр Чемберлен.

Он полетел к Гитлеру, провел переговоры. В Мюнхене они, а также президент Франции Деладье и союзник Гитлера, дуче Италии Муссолини заключили соглашение о «мирной передаче» Судетской области Германии. На эту встречу не пустили президента Чехословакии Бенеша — ему просто дали документ на подпись, и он ее поставил.

Чемберлен вернулся в Лондон победителем! Он сообщил, что привез мир нынешнему поколению. Англичане радовались, как будто это было Рождество — проблема решена! Однако вскоре не только Судеты, но вся Чехословакия была оккупирована. Благодаря ее ресурсам, заводам, специалистам стала возможна война с Польшей. А затем ресурсы Польши послужили базой для атаки Дании, Норвегии, Нидерландов, Бельгии… Если падет Франция, мощь всей Европы будет направлена на Англию. И тогда…

Сейчас это понимали многие. Но в 1938 году только зануда Черчилль, которого не допускали к реальным политическим рычагам и который был вынужден довольствоваться выступлениями в парламенте, прокомментировал «Мюнхенский сговор»: «Великобритании был предложен выбор между бесчестием и войной. Она получила бесчестие, но она получит и войну». Полтора года понадобилось британцам, чтобы понять, о чем и почему Черчилль тогда кричал с каждой возможной площадки.

Возможно, стартом новой мировой войны стала оккупация Германией Австрии — аншлюс, который прошел почти без жертв вначале 1938 года? Или события в Рейнской демилитаризованной зоне? Или дерзкая война Италии в далекой Эфиопии? Или агрессия Японии в континентальной Азии? Или вообще давний переворот в России, этот «призрак коммунизма», подтолкнувший ряд правительств к созданию антикоминтерновского союза? А может, «красная кнопка» была нажата в США, во время кризиса десятилетней давности? Вдруг правы те «высоколобые» эксперты, которые утверждают: всему причиной экономика — отрасль, в которой Черчилль чувствовал себя слепым котенком? А если эта проклятая экономика и запустила цепь реакций: от денежной девальвации и массовой безработицы до общественных беспорядков и прихода к власти нацистов в Германии в 1933 году?

А может Мировая война, которую уже назвали Первой, в отличие от нынешней, Второй мировой — так никогда и не заканчивалась? Черчилль знал, что это так — несмотря на заключение «мирных договоров» и основание Лиги Наций, эти два десятилетия мира были только передышкой и шансом родить новых солдат.

А еще он был уверен: не стоит искать правду, чтобы действовать дальше, и действовать правильно. Главное — определить, кому можно доверять, если Франция потерпит окончательное поражение. Практически вся Европа находится уже под пятой немцев или их сторонников. На кого делать ставку? На США, где президент Рузвельт не может по закону противостоять решениям сената? На СССР, который, по данным разведки, поделил с Гитлером весь мир? На колонии, которые только и мечтают о том, чтобы Британия ослабила имперскую хватку?

Черчилль решил, что договариваться нужно со всеми, с кем угодно и о чем угодно; кроме дьявола, кроме Гитлера. Но основную ставку следует делать на людей, которым некуда отступать.

На мальчиков-пилотов, которые защищают небо над Островом: вчерашних студентов британских университетов и польских, чешских, а теперь и французских асов, бежавших в Британию с континента.

На моряков, чьи военные корабли атакуют немецкие субмарины, и на тех, кто сейчас сопровождает американские конвои с провиантом и техникой — единственной помощью от США.

На фермеров: стариков, мужчин и подростков, не попавших в армию только потому, что они должны были засеять каждый клочок земли, вчетверо увеличив количество местных продуктов, заменяя ими те, что получали англичане из-за моря.

На женщин, которые, оставив семьи, работали в министерствах и над расшифровкой немецких кодов, стояли у станков и валили лес, а ночью, собираясь в женских клубах, до изнеможения делали консервы для армии.

Машина остановилась на Даунинг-стрит, где должно было состояться совещание. Черчилль облегченно вздохнул, увидев помощников де Голля. Это был единственный французский генерал и представитель правительства, который, несмотря на катастрофическое положение, еще сохранил боевой дух.

— Добрый день, господа. Что генерал? — поздоровался премьер-министр еще на улице.

— Говорят, его хотят назначить военным министром. Или заместителем, — ответил француз в чине полковника, имени которого Черчилль не мог припомнить.

— И повесить на него всех собак? Ответственность за поражение? Он готов к этому? — резко бросил англичанин.

— Де Голль не имеет выбора. Точнее, не будет иметь, если вы ему не поможете, — сказал второй из французов, наклонившись к уху премьер-министра.

— Что нужно вашему упрямому генералу? Говорите без обиняков, нет времени на дипломатию, — мотнув головой, спросил Черчилль.

— Правительство склоняется к сдаче Парижа и капитуляции. Но генерал просит господина премьер-министра предоставить несколько британских кораблей, — француз снизил голос.

— Зачем?! — воскликнул Черчилль так, что эхо прокатилось по всем коридорам здания.

— Для эвакуации французского правительства в африканские колонии. По мнению генерала, это единственная возможность избежать формальной капитуляции, — снова вмешался в разговор полковник.

«Франсуа, его зовут Франсуа! Но фамилия… Черт возьми, не помню», — подумал Черчилль. Он резко остановился.

— Африка? А как насчет Лондона?

— Это невозможно! У вас, например, польское правительство в изгнании! Кто с ним считается? Франция на такое не пойдет! Наше правительство будет торговаться даже за призрачную независимость, хоть в одном городе, — ответил тот самый Франсуа.

— Есть идея… Фантастическая. Жест отчаяния, но может сработать. Вопрос в том, что важнее для вашего правительства — сохранение собственного достоинства или возможность сохранить достоинство Франции?

Черчилль не знал, как выразиться точнее. Но понимал, что должен это сделать; сделать сейчас, не советуясь с правительством, парламентом, народом, королем. Сейчас или никогда.

— Объяснитесь, пожалуйста, — попросили оба француза. Наступила тишина.

— Как насчет того, чтобы Великобритания и Франция заключили союз? Стали единым государством — временно, до конца войны, — подчеркивая каждое слово, сказал Черчилль. — Это утрата суверенитета государства, однако и мы его лишимся. Вопрос простой: Франция потеряет независимость с Гитлером, а она ее потеряет с Черчиллем.

Пораженные французы не знали, что и ответить. Хорошее это предложение или плохое? Реалистичное или фантастическое? Приемлемое или нет? Но, безусловно оно было оригинальным.

— Такого французское правительство еще не рассматривало… Последние несколько веков. Но мы сообщим генералу. Если он сочтет это возможным, то проведет консультации. Точнее, если успеет. А если нет… — полковник сделал выразительную паузу.

Черчилль почувствовал, что у хитрых французов есть еще некий козырь в рукаве, в отличие от него, уже бросившего карты на стол.

— А если нет? — Черчилль развел руками, показывая широкие ладони, знак того, что в такой ситуации он ничего не скрывает и ожидает того же от союзников.

— В этом случае генерал де Голль просит у вас единственный самолет — чтобы вылететь с пока свободной территории Франции в Лондон, — прошептал дипломат ему в ухо.

— Что он собирается здесь делать? — так же тихо спросил Черчилль.

— Генерал готов возглавить вооруженные силы свободных французов, эвакуированных из Дюнкерка. Готов воевать совместно с британцами везде, где возникнет необходимость и возможность. Он также будет просить вас о доступе к средствам массовой информации. Радио, газеты… — пояснил француз.

— Да, понимаю. А осознает ли господин де Голль, что в таком случае его объявят предателем? Ваш Петен, который собирается назначить генерала заместителем военного министра — сам это и сделает, — даже зная ответ, Чечилль чувствовал себя обязанным задать этот вопрос.

— Генерал предупредил, что вы спросите об этом. И просил передать — да. Потому что для него важнее честь французов, чем его собственная репутация во Франции. Оккупированной Франции. Он готов возглавить Движение Сопротивления. И здесь, и на континенте, — заверил полковник, прищурив глаза в ожидании реакции.

— Пока я не стану выносить на совещание вопрос об унии с Францией. Но прошу передать генералу де Голлю мое предложение. Пусть он проведет консультации с маршалом Петеном и другими. Если будет теоретическое согласие — мы сделаем все быстро. Документы, конференция, все что необходимо.

Подходя к залу совещаний, Черчилль развернулся на каблуках.

— Если же нет, генерал де Голль получит самолет. Но один. И я не даю гарантий, что он и его семья долетят живыми в небе, которое кишит «юнкерсами» и «штуками». Поезжайте сейчас, не теряйте времени. Совещание пройдет без вас, вы важнее во Франции. Прощайте, господа, и я буду ждать добрых вестей, хотя в наше время их нет… Поезжайте, и да благословит вас Бог. Я буду молиться за вас. Ведь есть в жизни минуты, когда молятся все, даже атеисты.

«Отличная фраза для речи, отличная! Нужно ее не забыть! Где-то точно пригодится», — подумал Черчилль. И он произнесет ее ровно через год — в июне 1941 года, когда Гитлер атакует СССР, своего сегодняшнего «партнера». Но пока Черчилль об этом не знает. Сейчас он открывает двери зала и сразу переходит к актуальным вопросам.

— Поздравляю вас, господа. Поздравляю и напоминаю: хотя нам удалось вывезти из Дюнкерка армию, это не победа. Это Божий промысел! Однако позвольте заметить: войны не выигрываются капитуляциями…

Вопросы

1. Во время какой военной операции разворачиваются события данного раздела?

2. Почему большая часть британцев была готова «договариваться» с нацистской Германией и почему Черчилль был против политики умиротворения?

3. Когда началась Вторая мировая война?

Раздел девятый

«Политик обязан предвидеть, что произойдет завтра. А потом пояснить, почему этого не случилось»

26 июля 1945 года. Дворец Цецилиенхоф, Потсдам, Германия

Международная конференция стран-союзниц продолжалась уже больше недели. В полностью разбитой Германии, неподалеку от разрушенного Берлина еле удалось отыскать более-менее приличное помещение для встречи высокого уровня. Чудом уцелел дворец Цецилиенгоф. Его привели в порядок, отремонтировали, и в нем работали делегации Великобритании, США и СССР.

Страны-победительницы обсуждали ряд болезненных вопросов будущего обустройства послевоенного мира. И здесь уже царила далеко не та атмосфера, как на конференции в Ялте, состоявшейся в феврале, перед заключительным этапом войны.

Германия была уничтожена, Гитлеру пришел конец. Однако оставалась еще Япония, ее еще предстояло победить — в этом были особенно заинтересованы США. Но победа над восточным врагом была лишь вопросом времени, стратегии и очередных торгов. А в Европе уже воцарился мир. Следовательно, исчезла главная угроза, которая на протяжении четырех лет держала союзников вместе и вынуждала разрешать конфликты, несмотря на личные амбиции.

Здесь, в Потсдаме, не было президента США Рузвельта. И Черчилль, и Сталин — лидер СССР, уважали его. Американец не раз выступал миротворцем между союзниками, предлагая компромиссы — с учетом интересов США, конечно. В конце концов, Черчилль, Сталин и Рузвельт совместно пережили эту страшную войну. До победы лидер США не дожил четыре недели. Его место занял другой, незнакомый участникам «большой тройки» политик — не слишком образованный «ястреб» Гарри Трумэн. Президентом он стал почти случайно, точнее, «по наследству» — после смерти предшественника пост перешел к нему автоматически, без выборов.

Уже стало понятно, что он — совсем не Рузвельт. Позавчера Трумэн, пытаясь удивить присутствующих, рассказал о «чудо-оружии» — бомбе, только что испытанной в США. Он не произнес словосочетаний «ядерная бомба» или «атомное оружие», все и так это поняли. Трумэн пытался поразить присутствующих последствиями взрыва — эмоционально надавить, выторговать себе более сильную позицию перед СССР, вдохновить Черчилля выступить совместно против Сталина. Он не знал и не мог знать, что СССР также создает ядерное оружие, и успех США — лишь тактический. А Черчилль… Старый опытный премьер-министр заметил равнодушную реакцию «дядюшки Джо», как называли Сталина, и осознал, что Советы знают и могут гораздо больше, чем говорят. Черчилль намекнул об этом Трумэну — но тот оказался слишком высокомерным и самоуверенным, чтобы слушать кого-то, кроме себя.

«Если коммунисты не осознают, кто сейчас главный в мире, придется показать еще раз — так, чтобы дошло. Сразу и до всех, — сказал американец. У него был неприятный голос, громкий, сухой и трескучий, как мотор, которому не хватает горючего. — У нас есть Япония! А в случае чего — и СССР».

Черчилль только вздохнул. Он считал, что после такой страшной войны не стоит… Не стоит… Только как это объяснить тем, кому хочется поразмахивать кулаками друг перед другом! И когда! Сейчас! Сколько людей полегло! Проблемы в экономике! Разве что действительно совместно с американцами закрыться, замуроваться, отгородиться от СССР… Тогда еще не существовало термина «железный занавес». Но подобные мысли уже возникали у Черчилля. Равно как и не менее важные вопросы послевоенного устройства мира.

Война с Японией — как, когда, какими силами? Что делать со странами, территории которых уже оставили немцы, откуда прямо сейчас выдавливают японцев? С тем же Китаем, Филиппинами и т. д.? Со странами, которые были частью Британской империи? Последнее особенно волновало Черчилля. Вопрос максимального сохранения или, лучше сказать, возврата этих стран короне — был его уязвимым местом.

Есть еще арабские страны — нефтяной регион, направление традиционных интересов англичан, а с недавних пор — американцев и СССР. Так, русские пока сосредоточились на Иране, однако… А еще Палестина — что делать с арабо-еврейским конфликтом, с этой алией, то есть массовым возвращением евреев на историческую родину? Пока там руководят британцы, но очевидно, что так будет не всегда. Достаточно вспоминать революционные настроения индусов, которые только и мечтают развалить империю.

А Европа? Страны, где стоят советские войска? Многострадальная Польша, с которой все началось и чье правительство находилось в Лондоне в течение всей войны? А Чехословакия? Взрывоопасные Балканы? Особенно Греция — Сталин явно согласен «махнуться» ею на Польшу… Но как тогда смотреть в глаза полякам? Даже не политикам, а тем польским пилотам, которые совместно с англичанами выиграли битву за Британию в 1940 году?

А что делать с миллионами заключенных и освобожденных советских граждан, которые поверили англичанам и сейчас находятся в лагерях беженцев? Сталин требует их вернуть в обмен на граждан Великобритании. Что с ними сейчас делают русские — «проводят идеологическую обработку»? А что произойдет с бывшими пленными советскими гражданами — русскими, украинцами, белорусами, латышами, евреями, только состоится обмен? Лишат прав? Вывезут в Сибирь? Арестуют? Расстреляют?

Что делать с разбитой и нищей Германией? Союзники договорились о «расчленении» страны на зоны оккупации, но как ее делить между тремя странами? Или четырьмя — ведь есть еще и Франция, присоединившаяся к союзникам год назад. Черчилль настаивал на выделении Франции четвертой оккупационной зоны. Но как провести денацификацию и уничтожение военного потенциала Германии, как контролировать действия каждого союзника? А как с нищей и разрушенной страны взять те же репарации, 50 % которых должен получить СССР?

Вопросы, вопросы… Черчилль обдумывал их десятки, сотни раз. Вот и сейчас, в ванне, эти вопросы одолевали его. Полностью погрузившись в тяжелые думы, сквозь шум воды он не сразу услышал стук в дверь. Уинстон встал, чтобы закрутить краны, расплескав воду на пол и тапочки.

— Кто вы и что вам нужно? — рявкнул он.

— Папа, выходи. Мистер Этли уже здесь.

Черчилль услышал голос 22-летней Мэри, своей младшей дочери. Она часто сопровождала отца в поездках, выполняя обязанности личной помощницы. Ведь секретари и стенографистки надолго не задерживались у мистера Черчилля — слишком тяжел он был в общении. «А ты, моя дорогая, — говорил он Мэри, смеясь — можешь уволиться от меня разве что замуж».

— Вы заметили, что сейчас ночь?! — рявкнул Черчилль.

— Мистер Черчилль, получены результаты выборов! Данные из Лондона! Вы же не хотите узнать все утром, когда будет официальное обнародование? — спросил Клемент Этли, лидер Лейбористской партии и главный конкурент консерваторов.

— Подождите пару минут! Я оденусь!

Черчилль, при всей своей самоуверенности, был реалистом. Выборы в Великобритании состоялись еще 5 июля. Осознавая, что убедительная победа партии тори, возглавляемой им самим, вызывает определенные сомнения, Черчилль нехотя взял с собой Этли на Потсдамскую конференцию. Эти полторы недели он потратил на то, чтобы ввести возможного преемника в курс всех дел. Объяснял, учил, рассказывал о каждом из участников, его психологии, интересах, особенностях. С тяжелым сердцем, но максимально искренне. Нужно ли было учить этому Этли, если выиграют тори? Смогут ли лейбористы, проклятые лейбористы оценить все, о чем он, Черчилль, предупреждал и чему учил, если они выиграют? Однажды он назвал их «полукоммунистами»… Был небольшой скандал, который удалось замять, — слишком популярным был он, лидер страны, который выиграл безнадежную войну. Однако своего мнения относительно лейбористов и лично Этли Черчилль не изменил.

«Сейчас мы обо всем узнаем, — думал он, всовывая влажные руки в рукава любимой пижамы. — Не сказать ли, чтобы мне принесли нормальную одежду? Хотя… оденусь для официального объявления. А сейчас — пусть терпят меня таким. Недолго осталось».

Тем не менее, он взял полотенце и протер старинное зеркало от пара. Причесал седые редкие волосы, почистил зубы и похлопал свои «бульдожьи» щеки одеколоном. Черчилль даже затянул потуже пояс халата на животе и подмигнул левым глазом своему изображению в зеркале. «Идем, старик! Перед смертью не надышишься», — подумал он и решительно повернул бронзовую ручку.

— Доброй ночи, господа, — сказал Черчилль, пытаясь говорить бодрым голосом. — Простите за мой вид — много работы, не успеваю принимать ванну в урочное время.

В большой комнате, оборудованной под приемную, собралось около десятка человек. Было видно, что все одевались впопыхах — кто-то спал после тяжелого дня и половины рабочей ночи, кто-то готовился ложиться. Лишь трое из присутствующих мужчин имели приличный вид — они прибыли самолетом из Лондона полчаса назад. Один из них держал конверт с печатями и надписью «совершенно секретно».

Именно он заметил:

— Мы привезли результаты выборов от 5 июля. Это окончательные данные, пересчитанные и уточненные. В вашем присутствии мы открываем это письмо. Клянемся, что не знаем его содержания.

Второй человек сломал печати и передал документ третьему из лондонских посланников. Тот развернул бумагу и зачитал хорошо поставленным голосом:

— Парламентские выборы, состоявшиеся в Великобритании 5 июля 1945 года, были первыми демократическими выборами с 1935 года. На протяжении 10 лет выборы не проводились в связи с ведением военных действий в Европе. В нынешних выборах приняли участие 24 073 025 граждан. По результатам подсчета голосов за Лейбористскую партию, лидер Клемент Этли, проголосовало 11 967 746 избирателей, или 49,7 % от общего числа избирателей. За консервативную партию, лидер которой — нынешний премьер-министр Уинстон Черчилль, проголосовало 8 716 211 избирателей, что составляет 36,2 % от общего количества голосов. За Либеральную партию, которую возглавляет Арчибальд Синклер, проголосовало 2 177 938 избирателей или 9 % от общего количества…

Черчилль нашел в себе силы дослушать до конца. «Эрнест Браун». «Независимые». «Национальное правительство». «Общее богатство». «Партия Уэллса». «Дуглас Янг». Но эти и остальные слова не имели значения. Он узнал о самом важном.

Единственный раз, когда Уинстон напряг слух, была фраза «Гарри Поллит, коммунистическая партия». «0,4 %, два места в парламенте», — услышал Черчилль. Услышал — и выдохнул. Несмотря на сокрушительное поражение консерваторов и убедительную победу этих проклятых лейбористов — коммунисты в парламент Великобритании практически не попали. Он знал, что не зря прожил эти годы — возглавляемая им страна выиграла самую страшную войну всех времен. Но теперь он убедился, что защитил не только независимость страны — он отстоял ее демократический образ жизни. Правильный, неправильный — но демократический.

Документ был дочитан. Черчилль взглянул на Этли. Тот излучал безудержную радость. Нынешний премьер жестом предложил своему преемнику высказаться.

— Кажется, все очевидно, — сказал Этли, склонив голову чуть в сторону. — Однако, полагаю, до официального обнародования результатов первенство за вами, мистер Черчилль.

— Поздравляю вас и искренне благодарю за благородство, — заплямкал губами Уинстон. — И не надейтесь, что это будет моя последняя речь! Я еще буду критиковать вас в парламенте!

Вытянувшиеся, как на параде, присутствующие сразу расслабились. Да, чувство юмора и умение вести за собой никогда не изменяло Черчиллю.

— А теперь, — продолжил он, — когда стало понятно, что британцы просто хотят увидеть новое лицо, не ассоциирующееся с войной, позвольте мне отдохнуть. Я привык покидать любые сборища относительно свежим. Еще раз поздравляю, мистер Этли, и доброй ночи.

С этими словами Черчилль проводил всех в коридор. Только дочку он попросил задержаться.

— Папа… — сказала она. — Так обидно, что консерваторы проиграли! Зато можно наконец выспаться!

— Не сегодня, Мэри. Не сегодня. Завтра поспим. А сейчас придется немного потрудиться — завтра же нужно кое-что сказать этим журналистам.

Отец ласково похлопал дочь по плечу. Она посмотрела на часы, которые показывали четыре часа ночи, покорно взяла бумагу, карандаш и стала стенографировать.

Утром, еще до начала работы «большой тройки», была созвана пресс-конференция. Объявили результаты. Поздравили, посочувствовали. Выступил Этли — он явно всю ночь писал и учил пространную и пафосную речь. Затем пригласили Черчилля. Он также поздравил преемника и сказал:

— Знаете, господа, я понимаю британцев. Это первые нормальные выборы за 10 лет. А за такое время и муж с женой могут надоесть друг другу.

Толпой прокатился смешок, но Черчилль продолжил:

— Если так произошло, то нужны ли взаимные обвинения? Лучший способ восстановить любовь — какое-то время отдохнуть друг от друга.

В толпе опять кто-то хохотнул. Но Уинстону было что сказать — недаром он ночью мучил Мэри.

— То же самое можно сказать о наших избирателях. Им надо отдохнуть от консерваторов, а нам — от власти! Чтобы потом, переформатировавшись, с новыми силами и идеями побороться за сердца и голоса британцев.

Ему зааплодировали. Он неоднократно слышал такую реакцию: понимал, как ее добиться, знал, как перейти от шуток к призывам, как от проблесков пафоса — стыдливо спрятаться в иронию. Черчилль продолжил.

— Можете не верить, но главный результат, который меня искренне порадовал, — это минимальное число голосов за коммунистов! Несмотря на их победы на фронте, вопреки активной агитации среди рабочих, даже несмотря на то, что многие ученые и представители творческой интеллигенции сочувствуют сталинистам… Я сейчас скажу банальность — мне сегодня нельзя! В коммунистических странах — выборов как таковых нет. Все зависит от прихотей первого лица. А по моему глубокому убеждению, насколько бы умным и непогрешимым ни был лидер государства, его власть следует ограничивать. В нашем свободном мире — выбор есть, и так должно быть всегда. Людям свойственно ошибаться, но они должны иметь механизм для исправления ошибок. Это и есть демократия. Это и есть наш образ жизни. Поэтому поздравляю моих оппонентов — но не врагов!

Один журналист, не сдержавшись, воскликнул:

— Как вы, человек, выигравший войну, чувствуете себя после этого решения народа?

— Ради этого мы и воевали, господа! — ответил Черчилль. — Ради этого мы и воевали, — повторил он, сходя с трибуны.

Он еще будет шутить о своем сопернике, который сейчас принимал поздравления: «К зданию британского парламента подъехало пустое такси, из которого вышел Этли». Он еще поразит весь мир термином «железный занавес» во время знаменитой Фултоновской речи. Он еще напишет и издаст свои мемуары о Второй мировой войне.

Но через шесть лет Черчилль вновь вернется и возглавит правительство. Опыт с «пустым» премьер-министром британцам придется не по душе.

Вопросы

1. Где происходила послевоенная конференция великих государств и какие основные игроки принимали в ней участие? Как изменился состав «большой тройки» со времени войны?

2. Как называлась партия-победительница на выборах 1945 года в Великобритании и как звали ее лидера?

3. Почему, по вашему мнению, на вопрос о чувствах проигравший Черчилль ответил «Ради этого мы и воевали»?

Раздел десятый

«Я не выдающийся государственный деятель. Нельзя стать выдающимся государственным деятелем при жизни, а я еще не умер»

5 мая 1955 года. Букингемский дворец, Лондон

Сидя в автомобиле, Уинстон Черчилль, ставший четыре года назад во второй раз премьер-министром Великобритании, задремал.

Ему приснилась церемония вручения Нобелевской премии по литературе. Затем он попадает в зал, где ожидает короля Швеции Густава IV Адольфа, но вместо него выходит королева Великобритании. Она, еще совсем девочка, говорит: «Выбирайте, господин Черчилль, или Орден Подвязки и титул „сэр“, который я вам вручила, или Нобелевская премия». И протягивает к нему два кулака — он должен ударить по одному из них, определив свою судьбу.

Во сне Черчилль действительно слегка ударил ладонью сразу по обеим рукам королевы. И вдруг ощутил, как его со всех сторон трясут.

— Уинстон! Просыпайся! Приехали! — обращалась к нему жена Клементина.

— Уинстон! Время выходить! Вас ждут! — говорил Энтони Иден, заместитель премьер-министра.

— Куда мы приехали? Кто меня ждет? — протирая глаза пальцами, гневно спросил Черчилль.

Присутствующие в машине многозначительно переглянулись.

— Королева ждет! — ответила жена.

— Она готова принять вашу отставку, — с притворной грустью сказал Иден.

— Когда я на такое соглашался? — с искренним удивлением спросил Черчилль.

Но заметив, как любимая Клементина сжала губы, он все вспомнил. Да, несколько инсультов и пережитый частичный паралич сказывались. Но это не значит, что ему совершенно отшибло память. Вчера они буквально вытрясли из него эти слова — согласие на отставку, которой давно ждали.

Более того, Черчилль даже продиктовал письмо для королевы с этой просьбой. Кто же его писал, а? Как звали ту стенографистку, которая составила одно из важнейших писем в его, Черчилля, жизни? И совершенно без возражений! Как она могла!

Уинстон наклонился к жене и спросил, как ему показалось, шепотом:

— Как имя той девушки, которой я вчера диктовал?

— Во-первых, это был мужчина. Ты уже запугал всех девушек своим видом и привычкой беспричинно орать. А, во-вторых, даже не думай! — ответила Клементина.

— О чем не думать? — поинтересовался ее муж.

— Даже не думай увольнять секретаря! Он оказал тебе услугу! А сейчас выходи. Ты должен это сделать — попрощаться с королевой и официально представить ей своего преемника.

Энтони Иден подчеркнуто вежливо склонил голову, чтобы скрыть довольную улыбку в седых усах.

— И не думай сбежать, Уинстон! Есть документ, и я тебе не позволю, — предупредила Клементина. — Да и не так быстро сейчас бегаешь!

— Что ж, если жена говорит, порядочный муж должен идти даже на казнь, — проворчал Черчилль, с трудом выбираясь из машины.

По коридорам дворца его сопровождали четыре человека. Двое из них вели премьер-министра под руки. «Они такие молодые и самоуверенные… Не пройдет и 50 лет, как они станут такой же старой развалиной», — думал Уинстон.

В приемной, перед дверью, Черчилль попросил оставить его.

— Благодарю вас, господа. И я это сделаю сам.

Дверь распахнулась, и Черчилль увидел молодую королеву. После обмена формальностями Елизавета II предложила ему чаю.

— Вы знаете, с какой целью я здесь, — сказал премьер-министр. — Я не стану надолго отвлекать Ваше Величество.

Черчилль грузно поклонился.

— Это мне следует поклониться вам, — сказала королева. — Благодаря вашим усилиям я ношу свою корону, а моя страна до сих пор существует на карте.

— Возможно, — улыбнулся премьер-министр. — Конечно, это не только моя заслуга. Но я достаточно много работал, чтобы устать. Поэтому прошу Ваше Величество об отставке. Я стар, и пользы от меня — никакой.

— Прошу вас, не говорите так. Я принимаю вашу отставку, но только для того, чтобы вы могли отдохнуть и насладиться спокойной жизнью в кругу семьи. Ведь именно этого вам всегда не хватало, не так ли? — спросила Елизавета.

— Наверное, вы правы. Спасибо.

Черчилль сделал эффектную паузу и продолжил:

— Позвольте мне выполнить свою работу до конца и официально представить моего заместителя и преемника, господина Энтони Идена. Верю, что вы сможете сотрудничать на протяжении многих лет, и на посту премьер-министра он будет эффективнее меня.

— Спасибо и вам. Но, уверена, что ни один премьер-министр, сколько бы их не было у меня, не сможет сравниться с вас. Хотя бы потому, что вы были первым из них, — ответила королева.

Когда они с Клементиной ехали в машине домой, Уинстон сказал:

— Дело сделано! Теперь ты довольна?

— Ты, как всегда, молодец, милый. Как все прошло? Что тебе сказала королева? — поинтересовалась жена.

— Обычный обмен любезностями, — сказал Черчилль и взглянул на Клементину исподлобья.

— Ты похож на школьника, которого родители спросили об оценках, — улыбнулась Клементина. — Но тебе нечего бояться. У тебя высший балл.

— Ты действительно так считаешь? — голос бывшего премьер-министра дрогнул, глаза замигали. С возрастом он стал сентиментальным.

— Конечно. Тебе же будут устроены государственные похороны. Как ты знаешь, лишь несколько человек, кроме членов королевской семьи, удостоены такой чести — Ньютон, Гладстон, Веллингтон, Нельсон… Неплохая компания! — жена умела посмеяться даже над такими вещами.

— Да, Клемми! Поехали домой, писать сценарий такого знаменательного события!

Сценарий своих похорон Черчилль писал на протяжении… 9 лет, регулярно внося поправки и дополнения. За это время он также несколько раз выступил в парламенте, создал ряд картин и написал «Историю англоязычных народов» — последнюю из своих семи исторических книг, работая в любимом жанре.

Когда-то в молодости Черчилль написал роман. То была история о том, как народ вымышленной страны сбросил диктатора. На примере этого произведения Черчилль обнаружил, что художественная литература — не совсем его стиль. И поступил парадоксально — превратил собственную жизнь на головокружительный роман.

Вопросы

1. Кто принял отставку Черчилля?

2. Какие болезни и обстоятельства заставили Уинстона передать свои полномочия и как звали его «наследника»?

3. Какие книги написал Черчилль (погуглите) и которую из них вам было бы интересно прочитать?

Список важных дат

30 ноября 1874 г. — родился в семье политического деятеля и депутата парламента лорда Рэндольфа Генри Спенсера Черчилля, третьего сына герцога Мальборо, и леди Черчилль, до брака Дженни Джером, дочери американского промышленника и бизнесмена.

1875 г. — семья переезжает в Ирландию, где отец работает секретарем деда Уинстона, герцога Мальборо.

1882 г. — поступил в Сент-Джордж, закрытую школу для мальчиков из аристократических семей.

1885 г. — перевелся в школу сестер Томсон в Брайтоне.

1887 г. — поступил в престижную частную школу Хэрроу в Лондоне.

1889 г. — перешел в «армейский класс» в школе Хэрроу, где учеников готовили к военной карьере.

1893 г. — с третьей попытки сдал экзамены в Королевское военное училище Сандхерст.

1895 г. — завершил обучение, получив чин секунд-лейтенанта, и был зачислен в 4-й гусарский полк. За месяц до этого — потерял отца.

1895 г. — служил на Кубе, параллельно работая военным корреспондентом газеты. Впервые попал под огонь и получил первую награду.

1896 г. — служил в Индии, активно занимаясь самообразованием (книги, путешествия, дискуссии).

1897 г. — в составе экспедиционного корпуса принял участие в кампании против восстания пуштунских племен на севере Индии. Писал для газеты «Письма с передовой», которые потом переделал в книгу «История Малакандського полевого корпуса».

1898 г. — поехал в Судан на освещение истории восстания и его подавления, после чего вернулся в Англию, где несколько раз выступал на митингах консерваторов.

1899 г. — ненадолго уехал в Индию на турнир по поло, а впоследствии — вышел в отставку. Издал вторую книгу по истории суданской кампании «Война на реке».

1899 г., лето — впервые баллотировался в парламент от консерваторов. Кампанию проиграл.

1899 г., осень-зима — поехал в Южную Африку в качестве военного корреспондента. Попал в плен, из которого за месяц сбежал.

1900 г. — стал знаменит благодаря героическому побегу из плена, о котором он сам много писал. Продолжил работать военным корреспондентом и участвовал во многих боях.

1900 г., лето — вновь баллотировался в парламент и выиграл выборы. Издал роман «Саврола».

1901 г. — первая речь в парламенте, посвященная послевоенному урегулированию в Южной Африке.

1904 г. — из-за несогласия по ряду вопросов с тори перешел в Либеральную партию.

1905 г. — назначен заместителем министра по делам колоний, занимался разработкой конституции для бурской колонии.

1908 г. — назначен министром торговли и промышленности. Разработал закон о минимальной заработной плате.

1910 г. — назначен министром внутренних дел, участвовал в подавлении рабочих и женских демонстраций, боролся с социалистическим движением.

1911 г. — заинтересовался международной политикой. На фоне ухудшения отношений с кайзеровской Германией создал важный военный документ для премьер-министра, где проанализировал готовность Великобритании к войне. Впоследствии получил приглашение стать Первым лордом Адмиралтейства (по сути, министром ВМФ), которое он принял.

1914 г. — начало Первой мировой войны. Черчилль развернул флот, приказал выйти на боевые позиции. Руководил обороной Антверпена и другими военными операциями начала войны. Принял участие в работе комиссии по разработке нового вида оружия — танков и создании нового рода войск.

1915 г. — инициировал десант в Галлиполи. Операция завершилась катастрофой для союзных войск, в чем обвинили Черчилля. Он вышел в отставку и уехал добровольцем на Западный фронт во Францию в чине подполковника.

1916 г. — сдал командование и вернулся в Англию.

1917 г. — стал секретарем вооружения.

1918 г. — совмещал посты министра авиации и военного министра. Инициировал интервенцию в Россию, в которой началась гражданская война.

1921 г. — стал министром по делам колоний, заключил британо-ирландский договор, результатом чего стало создание Ирландского свободного государства.

1922 г. — потерпел поражение на выборах.

1924 г. — выиграл выборы как независимый кандидат, однако, уже будучи депутатом, вернулся в Консервативную партию.

1924 г. — стал канцлером казначейства, вторым человеком в правительстве Стенли Болдуина. Пытался возвратить Великобританию к «золотому стандарту». Решения Черчилля привели к дефляции, экономическому спаду, массовой безработице, а впоследствии — всеобщей забастовке 1926 года.

1929 г. — консерваторы потерпели поражения на выборах, и Черчилль оставил правительство. Продолжил быть депутатом парламента, создав небольшую группу сторонников.

1929–1939 гг. — период политической изоляции и активной литературной работы. Критиковал политику «примирения с Гитлером» премьер-министра Чемберлена, пытался противостоять перевооружению Германии.

1 сентября 1939 г. — началась Вторая мировая война. Германия вторглась в Польшу, а через несколько дней в войну вступила Великобритания как союзник Польши. Черчилля пригласили на должность Первого лорда Адмиралтейства.

1940 г., май — страна проигрывала сражение за сражением, Чемберлен подал в отставку. Его преемником король Георг IV предложил стать лорду Галифаксу и Черчиллю. Галифакс ответил отказом, поэтому предложение было сделано Черчиллю.

10 мая 1940 г. — Черчилль стал премьер-министром Великобритании.

1940 г., лето — объединил пост с должностью министра обороны, сосредоточив в своих руках основную власть. После поражения союзников во Франции организовал эвакуацию войск из Дюнкерка. В течение лета и части осени возглавил так называемую «Битву за Британию» (преимущественно авиационные и морские битвы).

1941 г. — стал инициатором антигитлеровской коалиции, куда, кроме Великобритании, вошли США и СССР.

12 августа 1941 г. — встретился с президентом США Рузвельтом. Результатом стало заключение и обнародование Атлантической хартии. В частности, речь шла о предоставлении СССР (который за полтора месяца перед тем был атакован Германией) оружия, финансовой и материальной помощи (ленд-лиз).

13 августа 1942 г. — встретился в Москве с лидером СССР Сталиным, где стороны заключили антигитлеровскую хартию и договорились об открытии второго фронта.

1943 г. — коренной перелом в войне. Тегеранская конференция, в которой приняли участие Черчилль, Сталин и Рузвельт.

1944 г., октябрь — провел переговоры в Москве по вопросам послевоенного устройства Европы и распределения сфер влияния.

1945 г., февраль — принял участие в Ялтинской конференции, посвященной завершению войны и послевоенному будущему.

1945 г., июль — принял участие в Потсдамской конференции, которую покинул, узнав о проигрыше консерваторов. Свой пост на конференции Черчилль передал преемнику, лидеру лейбористской партии Этли.

1946 г. — стал кавалером «Ордена заслуг», предварительно отказавшись принять «Орден Подвязки». Путешествовал, выступал с лекциями. В частности, в США выступил со знаменитой фултонской речью, где впервые озвучил термин «железный занавес» (между социалистическим лагерем и демократическим миром). Также призвал европейские государства создать «Соединенные штаты Европы», предложив Германии присоединиться.

1949 г. — пережил первый микроинсульт.

1951 г. — консерваторы выиграли выборы, и Черчилль вновь возглавил правительство.

1952–1953 гг. — ухудшение здоровья, ряд инсультов. Но Черчилль категорически отказывался уйти в отставку, продолжая руководить государством. Он также не соглашался перейти в Палату лордов, сохранив должность премьер-министра номинально. Отчасти он был прав, поскольку умер король Георг, и на трон взошла его дочь, молодая королева Елизавета, нуждавшаяся в советах опытного премьер-министра.

1953 г. — стал членом Ордена Подвязки и лауреатом Нобелевской премии по литературе.

1954 г. — отпраздновал свое 80-летие в Букингемском дворце.

1955 г., апрель — подал в отставку по состоянию здоровья.

1955–1965 гг. — участвовал в заседаниях парламента (последний раз в 1964). Занимался литературными трудами, иногда участвовал в публичных мероприятиях.

24 января 1965 г. — умер в результате инсульта. Черчиллю были устроены государственные похороны, сценарий которых он разработал сам. За всю историю Великобритании такой чести удостоились 10 человек (кроме членов королевской семьи).

Content

Ирина Костюченко
Уинстон Черчилль

Раздел первый «Если вы идете через ад — идите, не останавливаясь»

Раздел второй «Мужество заставляет встать и высказаться, а также сесть и выслушать»

Раздел третий «Школа не имеет отношения к образованию; это институт контроля, где детям прививают навыки сосуществования»

Раздел четвертый «Успех — это способность двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма»

Раздел пятый «Больше всего в мире я стремлюсь к репутации храбреца»

Раздел шестой «Зачем смерть прошла на волосок от меня, как не для того, чтобы я совершил что-то стоящее?»

Раздел седьмой «Убедить ее выйти за меня замуж — мое самое блестящее достижение»

Раздел восьмой «Если мы не победим, нет смысла жить. Но мы победим»

Раздел девятый «Политик обязан предвидеть, что произойдет завтра. А потом пояснить, почему этого не случилось»

Раздел десятый «Я не выдающийся государственный деятель. Нельзя стать выдающимся государственным деятелем при жизни, а я еще не умер»

Список важных дат