Кафа аль-Зооби

Вернись домой, Халиль

роман-притча

День уже рассеялся, солнце клонилось к закату, а далеко-далеко на западе виднелась россыпь темных, нежных облаков, словно небрежно набросанных карандашом над линией горизонта. В разрывах этих облаков небо окрасилось сумеречным цветом.

Я задумчиво смотрела на закат и внезапно услышала его голос:

— Небеса испачканы пятнами крови.

— Нет, Халиль, это не кровь, ведь кровь не попадает на небеса, только души могут воспарять к небесам.

— Значит, души попадали туда истекающие кровью, — ответил он, и вновь погрузился в свое молчание.

Я тоже замолчала. Замолчала из-за растерянности. Вдруг я обратила внимание на то, что он заговорил, и что я назвала его по имени. Как я его угадала — не знаю. Затем в уме пролетела странная мысль: то, что он говорил, он говорил не мне и не сейчас. Кому он это говорил и когда это было — тоже не знала.

Собственно говоря, я о нем не знала ничего. Я его видела всего один раз, и лишь на несколько секунд, на экране телевизора: Он сидел на руинах одного из домов, обхватив голову руками, и смотрел вниз. Он молчал, сохраняя свою неподвижность, не реагировал на снимающую его камеру, которая быстро обошла его.

Тогда мне показалось, что он в отчаянии и желает смерти.

«Но разве тяжело умереть там, где смерть властвует повсюду?» — Он уже исчез с экрана, а вопрос продолжал звучать в моей голове.

Но однажды, когда я подумала, что забыла о нем, Халиль ответил мне на этот вопрос. Он убрал руки от головы, поднял ее, открыл глаза, будто с силой, превосходящей его волю, и посмотрел на меня. Он говорил:

— Меня смерть постоянно обходила. И вот я спасся от нее в очередной раз! Так было на протяжении всех двадцати лет, благодаря каким-то неведомым силам, когда я не раз оставался в живых. Казалось, будто смерть намеренно допускает ошибку в отношении меня, словно в моей жизни присутствует некое удивительное предопределение, которое упорно борется за мое спасение всякий раз, когда меня ждет верная гибель. Несмотря на то, что я никогда не ведал, благодарить ли мне это предопределение или отрекаться от его милости, поскольку жизнь, которую я получил, с самого начала часто казалась мне куда более жестокой и дикой, чем смерть, — несмотря на это, я давно уже терпеливо ждал знакомства с концом, к которому меня неизбежно приведет предопределение.

Теперь же я дошел до конца, где все погибли. Я один остался в живых. Почему? Не понимаю!

Халиль замолчал, не прекращая смотреть на меня. Однако я продолжала слышать его голос, истекающий из молчания. Он рассказывал мне свою историю:

Я приехал сюда, потому что больше не в силах был переносить тяготы чужбины и горькое одиночество. Я появился здесь недели две назад, в знойный день, когда нещадно палило солнце.

Нам пришлось долго стоять и ждать на границе возле израильского военного блокпоста. При мне была небольшая сумка, в которую я уложил все свои вещи. Когда солдат стал обыскивать ее, я уже подумал, что он непременно обратит внимание на платок, поскольку это был единственный предмет женского туалета среди моих мужских вещей. Это был платок моей мамы. Я носил его с собой и хранил, уступив желанию моей тетушки Джамили, поскольку, умирая, она завещала мне хранить его, при этом она плакала и утирала им свои слезы. Я знал, что она плачет не затем, чтобы я пожалел ее или чтобы добиться от меня обещаний, а потому что она постоянно плакала. Плакала не только по серьезным поводам, но и по пустякам, и если другие находили свое счастье в смехе и веселье, то тетушка моя обретала счастье в скорби и рыдании.

Я обещал ей хранить платок. «Только ради нее», — сказал я в душе, потому что не люблю хранить вещи, особенно если не знаю, что с ними делать.

Однако едва только я увидел, что солдат берет в руки платок, как почувствовал, что в душе у меня что-то дрогнуло. Казалось, будто солдат хватает руками мою мать. Мне с большим трудом удалось сдержаться и сохранить спокойствие. Я говорил себе, что это — всего лишь платок, к тому же прошли годы, и он уже не хранит запах моей матери, и та единственная нить, что связывает платок с моей матерью, — игра воображения. Несмотря на это, меня по-прежнему била дрожь. Еще немного — и я бы выхватил платок из его рук, но как раз в это мгновение он отбросил его в сторону и занялся бумагами, которые достал со дна сумки.

Я все еще не мог оправиться от волнения. В моей сумке не было ничего такого, что могло бы подпадать под описание недозволенных вещей. Солдат понимал это, но еще долгое время без всякой цели продолжал забавляться моими вещами. Потом он с пренебрежением принялся перелистывать мои бумаги. Было ясно, что он и не думал читать их. Просто ему хотелось доказать мне, что он может дать себе полную свободу по отношению не только к моим вещам, ко мне самому и моему существованию, но и к самым интимным подробностям моей личной жизни, а может быть, и к моему душевному миру. Он стал зачитывать некоторые фразы на ломаном арабском, к тому же с издевкой.

Я был не в силах смолчать, бросился к нему и выхватил бумаги у него из рук. Он посмотрел на меня стеклянными, широко раскрытыми глазами, словно хотел пугнуть меня своим взглядом еще до того, как пугнет автоматом. Это был парень лет двадцати. Его переполняла злоба. Нас разделяла вражда. Я сознавал, что сила на его стороне, и он волен сделать со мной всё, что ему вздумается, но мне было ничуть не страшно. Мне не за что было опасаться, ведь мою жизнь наполняли только тяготы одиночества и чужбины. Я положил бумаги в сумку и отошел в сторону.

* * *

Мы остались впятером — я, еще три пассажира машины и ее водитель. Мы стоим на солнцепеке, ничего не делаем, только ждем. Пограничники уже обыскали нас, переворошили наши вещи, обыскали всю машину, не оставив без внимания ни единой мелочи. Один из них, с длинной челкой, в черных очках, собрал наши документы после того, как задал нам ряд вопросов тоном, в котором сквозило пренебрежение. Потом он ушел, его долго не было, и мы стояли несколько часов. Пот струился по моему телу, тек по лицу. Раскаленный воздух превращал дыхание в процедуру еще более мучительную, чем сама жизнь.

Я подошел к водителю, который сидел на корточках, прикрыв голову от солнца газетой, и курил.

— Почему они держат нас здесь так долго? — спросил я его.

— Чтобы унизить нас, — ответил он, не глядя на меня и не выказывая никакого переживания.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня одним глазом, прищурив другой, и спросил:

— Ты впервые оказался здесь?

— Да, — ответил я.

Он покачал головой, не проронив ни слова, вновь закурил и, прищурившись, устремил взгляд в пустоту.

Так как я с трудом получил разрешение на въезд, я подумал, что, возможно, все дело во мне. Однако водитель, опираясь на свой богатый опыт в отношениях с ними, исключил эту возможность и проговорил:

— Если бы у них были какие-нибудь подозрения относительно тебя, они вызвали бы тебя и допросили, а потом приняли бы какое-то решение по твоему делу.

Потом он тихим голосом стал предостерегать меня:

— Важно, чтобы ты сохранял спокойствие и не проявлял недовольства.

У меня и в мыслях не было проявлять какое-то недовольство, и все же я задал ему вопрос:

— Почему?

— Потому что иначе они будут держать нас здесь еще дольше.

Я огляделся. По ту сторону пропускного моста выстроились в ряд машины, чья очередь еще не подошла. Время от времени из них доносился детский плач.

Я обратил внимание на девушку, которая стояла, держа свою легкую сумку над головой, защищаясь ею от солнца, и со скучающим видом чертила ногой круги на песке. Мне очень хотелось подойти к ней и поговорить, но у меня недоставало смелости сделать это. В действительности, даже если бы мне представилась возможность заговорить с нею, я не знал бы, что я ей скажу. Дело в том, что мне хотелось не столько поговорить с нею, сколько еще раз заглянуть в ее глаза.

Когда мы ехали к мосту, она сидела в машине рядом со мной на заднем сидении. Я молчал и смотрел на дорогу. Потом я попросил ее опустить полностью оконное стекло. Она не расслышала моих слов, вопросительно посмотрела на меня, желая узнать, чего я хочу. Она была совсем рядом со мной, и я рассмотрел ее глаза вблизи: они были карие. Не знаю, почему карие глаза кажутся мне печальными. Когда я представляю себе глаза моих ушедших из жизни близких — глаза моей матери и отца, глаза моих братьев и сестры, — они, в моем представлении, карие.

Девушка была рядом, она посмотрела на меня своими карими глазами, и я сразу ощутил какую-то непонятную тоску по ним.

Прежде со мной такого не бывало. Я никогда не думал, что тоска так просто может мучить человека: разве можно тосковать по незнакомому человеку, не зная ничего о нем? Тосковать лишь потому, что глаза твои встретились с его глазами на краткий миг.

Неожиданно девушка привлекла к себе внимание других. Она принесла ящик, брошенный под деревом, и поставила его недалеко от нас. Но сесть на него не успела, к ней подошел солдат и спросил ее язвительно, с насмешкой и в то же время с осуждением:

— Может быть, тебе принести стул?

— Почему бы и нет? — задорно ответила она, что было неожиданностью для всех.

«Вот именно, — подумал я, — почему бы ему и не принести стул».

В этот миг солдат ткнул ее прикладом автомата и выпалил ей в лицо:

— Ах ты, наглая тварь!

— Убери от меня свои грязные руки! — гневно крикнула девушка.

От повторного толчка она упала. Солдат поднял ящик и с силой бросил его на землю. Ящик рассыпался вдребезги. Поднялось облако пыли, которое окутало израильтянина.

Другие солдаты безучастно наблюдали эту сцену. Прочие пассажиры хранили молчание, не выражая своего отношения к происходящему.

Я решил вступиться за девушку. Вскочивший водитель тут же преградил мне дорогу и тихо проговорил:

— Если ты не будешь вмешиваться, они не станут держать нас, и мы благополучно пересечем границу. Если же вмешаешься — Бог знает, чем всё закончится!

Несмотря на предупреждения, я подошел к девушке и протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но она сказала:

— Я сама могу встать.

Я отнес причину ее отказа на счет моего невмешательства в конфликт. Я не осмелился еще раз взглянуть ей в лицо. Я вернулся туда, где стоял, и вновь время потянулось в ожидании.

* * *

Взглянув на небо, я понял, что солнце не испускает тот благодатный свет, который награждает землю теплом — оно яростно пылает, и языки его пламени беспрестанно опаляют нас. И никуда от этого не денешься. Но еще больше, чем невыносимый жар солнца, меня мучил стыд, который я испытывал перед той девушкой, особенно потому, что после стычки с солдатом она продолжала оставаться в одиночестве. И пусть я не осмелился еще раз взглянуть на нее, но все же я почувствовал, что она опечалена.

Я прислонился к дереву и задумался. Вскоре я почувствовал волнение из-за тех мыслей, которые звучали в моей голове: я подумал, что стою на пороге встречи с моей бабушкой Сурайей, как будто только в тот миг я осознал, что ее существование есть правда. И свет этой правды светит всего в нескольких часах езды от меня, точно блеск далекой звезды, которая дрожит из-за тяжести тьмы, но не гаснет.

Мне казалось, что я не только встречусь с моей бабушкой, но и встречусь с самим собой. Я найду себя у нее после того, как провел много времени, которое не хочу назвать жизнью, чувствуя себя потерянным, словно имя, не имеющее содержания.

Я оглянулся и посмотрел на дорогу, которая привела меня сюда. Она изгибалась среди холмов и исчезала из моих глаз. Вдалеке она виделась тонкой нитью, которая обертывается вокруг горы, перед тем как исчезнуть за ней.

Я продолжал смотреть на дорогу, вспоминая, как она изгибалась в течение двух этих последних лет, качалась, словно висела в воздухе, а я со страхом старался держаться за нее, волнуясь, что она сбросит меня и я снова упаду в пропасть своего отчаяния.

Я вздохнул с облегчением — ведь скоро приеду. А мои глаза все так же смотрели вдаль — на ту лысую гору, которая казалась похожей на мою жизнь. Гора стояла, словно мертвая — уныло и неподвижно. Она тонула в желтом горящем свете солнца, и была открытой сухим, дующим со всех сторон, ветрам.

Через эту гору дорога пробивалась точно так же, как она однажды пробилась сквозь мои голые опалённые дни. Тогда я не ожидал, что она протянется передо мной и я пойду по ней.

Все началось в тот день, когда я возвращался домой с работы. Как только я оказался в переулках лагеря беженцев Сабра, где я родился и вырос, облик города, который так прочно удерживала моя память, вновь, как и бывало всякий раз, стал тускнеть, стираться и исчезать, словно город и всё, что жило за пределами лагеря — было плодом моего воображения, словно в действительности не существовало ничего, кроме Сабры и ее переулков.

Тот день ничем не отличался от других дней. Переулки лагеря оставались такими же, какими были всегда: узкими, грязными, наполненными воспоминаниями. Если человек остановится в одном из этих переулков и прислушается, то непременно услышит тихий шум. Шум, который, чем больше в него вслушиваешься, усиливается. Шум, который беспрестанно истекает из каждого угла и из каждой дыры.

Люди тут стараются не прислушиваться. Подобно лагерю они не меняются, и прозябают в той же бедноте, в том же отчаянии. Они наследуют скромные вещи, тяготы и печали. Из-за ерунды они приходят в ярость.

А по вечерам в переулках лагеря из открытых окон выливается тот же монотонный шум жизни: разговоры, ссоры, тяжелые дыхания людей, диалоги героев телевизионных сериалов, и иногда слышатся вздохи безнадежного влюбленного.

Люди в лагере до сих пор стараются проживать жизнь, не прислушиваясь к шуму, скрывающемуся в тишине, и стараясь не смотреть в пустоту, заминированную воспоминаниями, чтобы та не взорвалась.

А застаревший воздух в лагере тоже остается таким же, каким был — тяжелым и переполненным запахами: запахом гнили, запахом еды, которую ежедневно готовят, запахом сырости и устойчивым, никогда не испаряющимся запахом смерти.

И мухи там все так же живут и размножаются в том же мусоре, вдыхая те же запахи. Их беспрестанное жужжание наполняет пространство, заменяя собой биение сердца времени.

В тот самый день, проходя через переулок, я увидел мальчугана в рваной одежде, с растрепанными волосами. Он, босой, сидел на пороге, в тени, отбрасываемой стеной противоположного дома. Не обращая внимания на мух, которые летали вокруг него и садились на его лицо, ребенок равнодушно наблюдал, как ватага других таких же босых чумазых ребятишек гоняла спущенный мяч. Один мальчик ударил по мячу, но мяч упал на землю, а вместо него полетела его рваная резиновая сандалия, угодившая в женщину, которая как раз в этот момент вышла из дома, чтобы вылить на улицу ведро грязной воды. Женщина, пылая гневом, обрушилась на этого мальчугана с руганью и погналась за ним. Ребятишки бросились наутек, обгоняя друг друга. Мухи слетели с лица сидящего мальчика, но уже через миг вернулись обратно.

И тогда на меня обрушилось воспоминание о ребенке, игравшем в мяч. Он бросал его в стену, но случилось так, что мяч влетел в окно, стекло разбилось и… однако я вскоре отвлекся от тех воспоминаний, которые витали не только в моем воображении, — они не переставали витать и в горячем застоявшемся воздухе вокруг меня. Я прибавил шагу; думаю, что тот, кто наблюдал эту сцену, мог решить, что я бежал от той женщины, но, в самом деле, я бежал от кулаков другой женщины, чьи голос и ругань всплывали из глубин моей памяти.

Вдруг мои ноги остановились, и сердце сильно застучало — я услышал зовущий голос женщины:

— Вернись домой, Ахмед!

И немедленно эхо этого зова загремело внутри меня: «вернись домой, Халиль!» Я слышал тихий далекий мамин голос. Я так и не смог определить, откуда исходил этот голос: из потаенных глубин моего сердца, где он давно пребывал в заточении, или из пор ветхого воздуха, окружающего меня, или из какого-то окна? Не знаю. Но он звучал все ближе и ближе. И вот я отчетливо услышал этот голос: «вернись домой, Халиль». Я повернулся, высматривая окно, за которым стоит мама и зовет. Я ничего не видел, кроме тёмных окон. Потом мимо меня пробежал мальчик. Вокруг меня сгущалось облако липкого тяжелого воздуха, переулок сжался до такой степени, что в него не вмешались мои шаги. Моя грудь тоже сжималась. Чувствуя себя задыхающимся, я спешил, но не в сторону нашего дома, а в другую.

Я вошел в дом моей тёти Джамили, где я жил с восьми лет — но там тёти, как я и ожидал, не оказалось. Уже прошло два месяца, как она умерла.

Впервые, с того момента как она умерла, я подумал что, может быть, и лучше, что ее нет. Иначе, если бы она была, и я бы выплюнул тяжелый комок, который застрял у меня в горле — она обязательно заплакала бы. Я часто повторял себе, что хорошо, что ее нет. Однако я не переставал ждать ее появления. Я ходил туда и сюда по дому, время от времени смотрел на дверь ее комнаты. Но дверь не открылась, и она оттуда не вышла, а грудь моя продолжала в одиночестве изнывать под тяжестью воспоминаний.

В один неожиданный для самого себя момент я подошел к двери. Подошел медленно и долго держался за ручку, не смея открыть. Но вот я решился и медленно отворил дверь. Я обвел взглядом открывшееся пространство, которое все увеличивалось по мере того, как отворялась дверь. У окна я увидел тетушку, которая по-прежнему сидела на своем стуле и раскачивалась вперед и назад, назад и вперед — как это она делала всегда — словно часовой маятник, заточённый в краткий промежуток времени. Я застыл на месте и спросил в душе:

— Тетушка, неужели ты по-прежнему страдаешь?

Я услышал, как она ответила мне хриплым тусклым голосом:

— Да, Халиль. Я прихожу сюда, чтобы вернуть мои глаза, взгляд их по-прежнему прикован к этой стене.

— Но зачем тебе нужны глаза, тетушка?

— Чтобы плакать, Халиль.

Я с силой захлопнул дверь в комнату и выбежал на улицу. Мне трудно было дышать, хотелось глотнуть воздуха. Перед моими глазами была стена. Та самая стена, с которой моя тетушка давно пыталась отмыть кровь, но кровь не переставала истекать.

Однако в тот вечер, когда, задыхающийся, я выбежал из дома, я не увидел бурых пятен на стене, поскольку сумеречная мгла превратилась в какое-то грязное черно-бурое пятно, которое легло на лицо земли. Я быстро шел во мгле в надежде миновать это пятно, словно пытался преодолеть стену. Несмотря на то, что ноги несли меня вперед, место и время ничуть не менялись, оставаясь все теми же. Казалось, будто я замер, и ничто не приходило в движение… только мглистая тьма все больше и больше поглощала окружающее, что еще более угнетало меня и приводило в отчаяние. Мне хотелось остановить любого прохожего и завести разговор с ним о чем угодно; для меня важно было услышать другой голос, но не яростный шум моей памяти; ощущать чье-то ровное спокойное дыхание, но не мою одышку. Однако кроме меня в переулках не было ни души — люди здесь рано укладываются спать. Наверно, они понимают, что темнота, не позволяющая им видеть других, обрекает их на невыносимую встречу лицом к лицу с их горьким одиночеством. Вот так и я не видел и не слышал ничего, кроме своего собственного естества, с которым меня роднит только одно — мучительное чувство чужбины. Как будто я ни к чему и ни к кому не принадлежу. Я чувствовал себя, как срезанная с дерева ветвь, и уже сомневался: существовали ли у меня в этой земле когда-нибудь корни, к которым я мог бы принадлежать, и которые питали бы мое право на существование!

* * *

Когда-то, очень давно, в один из весенних дней Сурайя стояла посреди недостроенного дома. Она с радостью вслушивалась в музыку своих мыслей:

«В этой комнате будем спать мы, соседнюю я отведу для наших малышей Хусейна и Хашима. Здесь будет кухня, а в той комнате, напротив, у нас будет небольшая гостиная».

Она вздохнула, бросив взгляд в окно, и добавила про себя: «Слава Богу, земли достаточно! Если понадобится, в будущем пристроим к дому еще несколько комнат».

Однако это волшебное звучание слов вскоре затихло, поскольку его перекрыли гулкие порывы ветра. Она взглянула на небо и бросилась к двери еще недостроенного дома.

— Поторапливайся, Юсуф, скоро пойдет дождь.

Юсуф работал в саду — вскапывал землю под деревьями. Не столько ее слова, скорее шум деревьев заставил его поднять голову, посмотреть на небо и понять, что вот-вот хлынет дождь.

Вскоре полил дождь. Струи дождя тонули в стремительно возникающих в земле лужицах, которые бурлили фонтанчиками воды; расходящиеся кругами волны набегали друг на друга и исчезали в тот самый миг, когда рождались другие волны.

Сурайя смотрела на эту картину, смотрела, как Юсуф бежит к ней между цветущими миндальными деревьями под струями дождя, осененный проблесками света, который время от времени истекал с краев солнечного диска до того, как солнце полностью скрылось за тучами.

Неожиданно погрузившись в размышления о чувствах, о которых она обычно не думала, Сурайя открыла для себя: как же страстно любит она этого мужчину, любит дождь, любит деревья, жемчужный блеск их зеленой листвы и их шум, поднимающийся от пронесшегося в воздухе легкого порыва ветра. Она любит все это так же как любит эту землю, которая пропиталась волшебным благоуханием после того, как ее оросил дождь. Но она ничего не сказала Юсуфу, только поспешила обнять его и вытерла капли воды на его лице и волосах.

— Что с тобой? — спросил он удивленно.

— Боюсь, ты простудишься.

Своими сияющими глазами он посмотрел ей в глаза и сказал:

— Тогда согрей меня.

А после он взял ее за руку и повел в дом, прошептав ей на ухо:

— Пойдем туда, чтобы нас никто не видел.

— Но пол голый и холодный.

— Мы согреем друг друга.

Он целовал ее в губы и говорил, что их вкус напоминает вкус мяты. Вскоре она почувствовала, как тепло разливается по ее телу, и она вся горит, тает, сливается с его телом и растворяется в нем, чувствуя каждую его частицу, а весь окружающий мир тонет в тихом звуке дождя, чьи крупные капли, настигая одна другую, будто облака, тихо падают на землю.

Как бы она хотела, чтобы их любовь не кончалась, чтобы они оставались в объятиях друг друга, пока идет дождь и деревья качаются и издают звуки, похожие на ее вздохи, и земля распахнута так же, как ее тело. Но через считанные мгновенья она испустила громкий крик, который заставил утихнуть ветер и шум деревьев, достиг неба, разорвал тучи, и дождь прекратился.

И вот они поднялись. И они стали наблюдать за тем, как тучи начали рассеиваться. В разрывах облаков они увидели, как выглянул светлый лик солнца и рассыпал в воздухе пучки лучей прорывающегося света. И они увидели, что лужицы перестали пузыриться, и в них заструилась вода. Она взглянула на Юсуфа. Платок соскользнул с ее головы, и пряди волос, которые уже ничто не удерживало, ниспадали на ее зардевшееся лицо. Счастливая, она промолвила:

— Ты знаешь, Юсуф, кажется, я сегодня забеременела.

— Если у нас будет еще один сын, назовем его Матар[1].

* * *

Утром в переулках лагеря слышался шум машин и зазывные крики торговцев: газ, овощи, чистящие средства и прочее. Я слышал голоса женщин, которые останавливали торговцев. Слышал, как мальчишки, босые, оборванные, чумазые, играли пустыми консервными банками из-под сгущенного молока, связанными проволокой, которые они с грохотом катили перед собой, словно это были машины. Среди всех этих голосов до меня снова доносился зов. «Вернись домой, Халиль».

Почему-то мне казалось, что мамин зов истекал не из моей памяти, а из настоящего. Будто она откуда-то меня звала, и я чувствовал себя обязанным отозваться.

Во мне этот зов вызвал сильное волнение, словно он подталкивал меня к пропасти, а не звал вернуться домой.

Я не был в нашем доме уже восемнадцать лет, с того самого времени. Более того, я всегда старался обойти его стороной и даже избегал ходить по улице, которая ведет к нему. Для меня было давно решено, что я никогда не переступлю его порог. Но в то утро, впервые, спустя восемнадцать лет, я чувствовал, что моя устойчивость трескается, и я начинаю колебаться. Меня ужасно пугало падение. Пытаясь спастись, я старался прислушиваться к самым тихим уличным голосам, и старался представить себе все возможные лица, только лишь для того, чтобы отвлечься от маминого голоса, и не видеть ее лицо, но при этом явно ощущал, что моя душа охватывается какой-то таинственной возрастающей невыносимой печалью, будто мама откуда-то смотрит на меня и не переставая зовет, а я отворачиваюсь от нее и затыкаю уши.

В результате я сдался и дал волю волнам ее голоса, чтобы они ширились в моей душе. И как ни странно, помимо боли я чувствовал, что, расширяясь, волны ее голоса рассеивают невидимый мной ранее туман, который окутывал меня.

Я ощутил, что душа моя, испытывая это страдание, оживает, почувствовал, что тяжелый сгустившийся воздух смягчается, становится тоньше и понемногу возвращает себе свою прозрачность. Покой запустелого тумана был нарушен. Взглянув на небо, я услышал далекий шуршащий шум жизни — казалось, птицы бьют крылами, пытаясь взлететь. И я услышал далекие звуки шагов, которые монотонно прорезали пустоту, но не приближались и не отдалялись — то были шаги на месте. Потом я услышал, как капли воды одна за другой звонко ударяются о какую-то гладкую поверхность. Мне пригрезилось, что глыба льда, свисающая с крыши, начала таять, и вода капает с нее, обильно падает на камень, пробивая в нем отверстие. В этом окружении я уловил невнятную речь; казалось, люди ведут тихую беседу. Я прислушался. Я будто выдавливал те голоса из пор тумана, и они донеслись до моего слуха, слабые, смертные, словно никто их не произносил, и они всего лишь плод воображения:

— Еда готова, Фатима?

— Подожди немного, Матар, сейчас вода закипит, и я заварю чай.

Вдруг эти голоса словно наткнулись на какую-то преграду и рассыпались. Я услышал, как они со звоном разбиваются. И тогда земля содрогнулась, все мое существо охватила дрожь, даже в самом воздухе ощущалось какое-то движение, и оно расходилось волнами, все дальше и дальше удаляясь от гибельного места, от звона, который застыл в воздухе в одной точке, как неподвижно висящая пылинка.

Вскоре в каком-то окне показалось лицо моей матери, которая смотрела на меня, надевая платок. Во взгляде ее читалось спокойствие. Ясным глубоким нежным голосом она настойчиво звала меня: «Вернись домой, Халиль».

Сбросив одеяло, я вскочил с кровати. Меня била дрожь. Я увидел тени материнского зова, которые рисовались на потолке и на стенах, и пристально взирали на меня. Я услышал, как ее голос вместе с дневным светом вливается через окно и смешивается с воздухом. Я поймал себя на том, что слышу этот зов, вижу его, вдыхаю его, ощущаю его запах, и от этого было не избавиться.

В душе моей вспыхнуло нечто напоминающее огонь, когда я боролся с темной силой, которая осаждала меня со всех сторон. Но скоро я заметил, что мои дрожащие руки берут мою одежду и облачают в нее мое тело, мои ноги стали двигаться, вышли из дома и пошли по переулкам, а тем временем душа моя, сжавшаяся в комок, тревожно прислушивалась к тому, как медленно идут, приближаясь, мгновения, пропитанные болью и страданием.

Как бы я хотел пуститься бежать во все лопатки не только от моих безумных мыслей и бредовых галлюцинаций, но и от самого себя, и от моей памяти, от моего настоящего и моего прошлого. Но я все шел и шел, повинуясь неведомой судьбе, неподвластной моей воле.

Едва только я ступил на улицу, на которой стоит нашдом, как почувствовал, будто земля уходит у меня из-под ног, и я падаю. Вскоре я услышал, как воздух взрывают вопли — казалось, какое-то время их сдерживали, и вот они неожиданно вырвались: душераздирающие крики неслись отовсюду — из окон и дверей, из проломов в стенах, изо всех углов, из-под камней и с крыш домов. И вновь все пространство обагрилось кровью, и мир содрогнулся от отчаянного вопля, который против моей воли вырвался из сердца моей больной памяти.

Вначале улицы лагеря были ровные, и небо над ним было плоское, и крыши домов в лагере, покрытые листами оцинкованного железа, были плоские, и солнечный свет, который отражали эти листы, все еще разливался на горизонте серебристо и ровно. А мяч, который я нес в руках, был шарообразный, и я ощупывал его сферическую поверхность, когда шел по ровной земле, не боясь упасть. Не знаю, почему я испытывал радость, ведь в лагере нет ничего, что бы вызывало изумление или восторг. Может быть, это была врожденная радость, а может быть, все дело было в том, что в тот вечер на мне была новая рубашка. На самом деле, рубашка и не была новой — просто это была рубашка моего двоюродного брата, которую его мать надела на меня после того, как настояла, чтобы я выкупался вместе с ним.

Домой я возвращался один. Я мог с закрытыми глазами бродить по улицам и переулкам лагеря, которые хорошо знал. Я знал все дома в нашей округе. Мне казалось, я знаю всех, кто живет в лагере, и не было ничего, что могло бы меня испугать.

Я пришел домой и в дверях услышал голос отца:

— Еда готова, Фатима?

— Подожди немного, Матар, сейчас вода закипит, и я заварю чай.

Я решил поиграть на улице, пока дома готовят еду. Я бросил мяч, он ударился о стену и вернулся ко мне. Я бросал его еще и еще, и он возвращался ко мне. Потом я бросил его, но на этот раз он не ударился о стену, а влетел в оконное стекло. Мне показалось, что время остановилось, и звон разбитого стекла повис в воздухе, как висит облако пыли, которое не оседает и не рассеивается; звон продолжал раздаваться, словно ему не было конца. Я застыл на месте, с ужасом наблюдая эту картину. Я вспомнил о том, что могу убежать, только тогда, когда услышал крик женщины, которая вышла из дома и набросилась на меня с руганью.

Я заметил, что моя мать выглянула из окна нашего дома и надела платок. Лицо матери скрывала тень.

— Что ты сделал, Халиль? — спросила она с тревогой.

— Он разбил стекло в моем окне! — в голосе соседки звенел гнев.

Я страшно перепугался и пустился бежать со всех ног. Я слышал, как мама настойчиво звала меня:

— Вернись домой, Халиль! Вернись домой, Халиль!

Но я не ответил ей и не остановился. Я несся изо всех сил, и улица бежала вместе со мной. Земля по-прежнему была ровной, и крыши домов были плоскими… и небо было плоским. Потом — не понимая причины — я услышал, как бегут и кричат люди.

Но их крики были необычные. Крики были похожи на звон стекла, которое разбивается вдребезги. Меня охватил ужас. Я тут же повернул назад и побежал в сторону дома. Крики становились все громче. Ноги не слушались меня, я остановился и посмотрел назад. И тогда я увидел, что серебристый горизонт обагрился кровью. Я увидел, как люди, изрешеченные пулями падают на землю. Я увидел, что солдаты без лиц преследуют их и охотятся за ними. Я почувствовал, что ровная земля у меня проваливается под ногами. Я подумал, что мне, видно, уже не суждено добраться до нашего дома. Мир застыл во времени, тонущем в крови и смерти. Но мне все же удалось добрести до дома. Я дрожал всем телом. Что происходит и почему? Я не понимал.

Дома, в полной растерянности, объятый ужасом, я быстро спрятался за бочкой с водой, что стояла у входа, — обычно, после очередной глупой выходки я прятался в небольшом промежутке между бочкой и стеной.

Через считанные минуты дверь распахнулась, и в дом ворвались трое солдат. Мама вышла из кухни, но она даже не успела ничего сказать — ей тут же нанесли удар ножом. Я услышал ее крик, эхо от которого отозвалось в моей душе. Крик матери потряс все мое существо и беспрестанно будет звучать во мне всю оставшуюся жизнь.

Голос ее затих в тот миг, когда мой отец, братья и сестра сбежались на крик. Их убили одного за другим. Они падали на пол с открытыми глазами. Потом солдаты ушли, но у меня не хватало смелости двинуться с места, силы покинули меня, я не мог вымолвить ни слова. Когда струи крови подступили ко мне, я стал держаться за стену, чтобы не утонуть. Я чувствовал, что земля — круглая. Казалось, я стою на скользком шаре, и изо всех сил стараюсь удержаться, отдавая себе отчет в том, что если упаду, то захлебнусь. Тело мое так дрожало, что я был уже не в силах владеть собой. Я почувствовал, что моя дрожь передалась стене, и она тоже готова упасть. Казалось, весь мир неожиданно стал рушиться. Я открыл рот и попытался закричать, но у меня пропал голос. Глаза моих близких пристально смотрели на меня, а может быть, они вглядывались в небеса или в небытие — не знаю. Все пространство заполнилось криками, порожденными ужасом и смертью. У меня пересохло в горле. Я был уверен, что если бы упал, то разбился бы, как разбилось оконное стекло.

Наступила ночь. Я думал, что глаза моих близких, которые вглядывались в небеса, а может быть, в меня или в небытие — пропадут в темноте. Но этого не случилось, они по-прежнему смотрели, но я больше не мог их видеть, не из-за темноты, а из-за взрыва яркого света. Ночь перестала быть ночью. Я ничего не мог видеть, кроме яркого блеска крови, которая сверкала, отражая горящие огни в небе. Будто горела сама кровь. Мне казалось, что та ночь и есть ад, который пылал в сердце жизни.

Я не мог двинуться, словно тело мое омертвело. Может быть, единственным признаком жизни во мне оставался пульсирующий ужас, от которого меня беспрестанно била дрожь. И унять ее было невозможно. Время от времени до меня доносились крики, я слышал крики близкие и далекие, крики на земле и на небесах. Я вновь открыл рот и попытался закричать. Тщетно. Мой голос умер. Но даже если бы я закричал — какая бы от этого была польза? Всех, кто мог бы прийти мне на помощь, убили. В этом мире не осталось никого, кроме убийц. Вдруг меня охватило жуткое чувство, что мир перестал быть моим, он стал диким и чужим, чужим настолько, что мне хотелось сейчас же избавиться от него, хотелось бежать, куда глаза глядят, хотелось умереть. Я так и продолжал сидеть, скорчившись в том узком пространстве, что отделяло бочку с водой от стены, и не переставая дрожал до тех пор, пока тот горящий свет не стал рассеиваться и таять в порах холодного дневного света. Этот дневной свет обвил пеленой мертвые тела, и они опять стали всматриваться — не знаю, в меня ли, в небеса или в небытие — с застывшим в глазах удивлением. Я рухнул на пол, на запекшуюся кровь. А потом я медленно пополз, потому что у меня не было сил встать.

Я все еще слышал, как свистели пули, слышал крики людей. Я увидел, что солнце, едва придя в себя, стало заливать кровью открывшееся пространство, а земля и небо торопливо подталкивали мир к краю бездны. Когда я дополз до двери, мой голос взорвался у меня в горле. Ужас и крики невольно изливались из меня; моя одежда, руки, тело — всё было в крови. Я не слышал звука выстрелов, но я чувствовал, что пули пронзают мое тело. Мир стал постепенно раскалываться и пропадать, и я исчезал во мраке.

«Вернись домой, Халиль». Услышав голос мамы, которая звала меня, я поднялся, в растерянности отряхнул с одежды пыль и побежал к ней. Я встал у двери на кухню, где она сидела на полу возле таза с водой, в котором стирала белье. Пучок солнечных лучей проникал в окно и падал в воду. Сияющий отраженный свет играл на ее лице и не давал мне разглядеть его.

«Вернись домой, Халиль», — звала меня мама.

«Я уже вернулся, мама», — сказал я в ответ.

Но она продолжала звать меня, словно не слышала и не видела меня: «Вернись домой, Халиль».

Неожиданно ее голос растворился в громком крике. Этот крик рассек воздух и образовал безмерную пустоту. Сердце у меня упало; охваченный ужасом, я открыл глаза. Отзвуки крика все еще приводили меня в дрожь. Где я, где мама, где солнце, вода и белье, почему мне так холодно, почему меня мучает боль, кто это так кричит? Может быть, я очнулся, задремал и сразу же очутился в туннелях кошмара, а может быть, я крепко спал и пробудился ото сна? Вначале я ничего не понимал, но вскоре услышал, что рядом со мной кто-то закашлялся. Потом раздались голоса. Один мужчина спросил другого:

— Ты что-то сказал?

— Я читаю Коран и молю Бога о нашем спасении.

— Хорошо, моли Бога — ведь мы все еще в руках сатаны. Крики не смолкают, слышишь?

— Слышу.

Тогда я понял, что я еще остаюсь в числе живых, не умер, а мама, сидящая возле таза с бельем, всего лишь привиделась мне в бреду, это только картина расстроенного воображения, рисующего убитое прошлое. Я сразу вспомнил, что моей мамы, отца, всех моих близких уже нет в живых. Подлинная реальность была горькой на вкус; не в силах испить чашу страданий, я зарыдал.

— Кто здесь плачет? — спрашивал первый мужчина.

Тогда ко мне протянулась рука. Меня ощупали — коснулись живота, потом груди, а после пальцы дотронулись до моего лица, глаз, волос.

— Это раненый мальчик, — ответил кто-то невидимый в темноте.

Ночь была наполнена смертью, стонами, криками и светом сигнальных ракет. Во мне крепла уверенность, что все мои будущие дни будут такими же, как эта ночь, пронзенная сигнальными ракетами — и в безжизненном свете этих дней будет невозможно ничего разглядеть, кроме смерти и крови.

Когда та ночь рассеялась, я уткнулся лицом в землю, чтобы не видеть безжизненный свет, который разливался вокруг меня и равнодушно пеленал смерть и кровь.

Однако скоро в воздухе прозвучал громкий призыв, обращенный к раненным, с требованием подняться или подать какой-нибудь знак, чтобы их можно было отличить от убитых. Я слышал, как двое мужчин, оказавшихся рядом со мной, со стонами пытаются подняться на ноги. Один из них сказал мне:

— Попытайся встать, малыш. Кажется, кошмар кончился.

Но я отказался. Я часто говорил себе: «Если бы я тогда поднялся, кошмар действительно кончился бы для меня». Что касается тех, кто поднялись, то спустя считанные минуты раздались их последние крики, после того как прогремели выстрелы и пули изрешетили их тела. Их горячая кровь ливнем хлынула на меня. Один мужчина упал рядом со мной, другой рухнул на меня и залил мое лицо своей кровью.

И вновь я почувствовал, что земля и небо низвергаются в бездну, и я видел дно, которое поглощает всех стенающих — упав туда, они обретали там покой. А я при этом не падал вместе со всеми. И тогда во мне зародилось отчаянное желание тоже упасть на дно.

Не знаю, как долго я пробыл в этом безвременье. Может быть, день и еще одну ночь. Все это время я парил в пустоте, в черной, плотной, безграничной пустоте, до тех пор, пока не почувствовал, что какая-то сила сдвигает с места мое тело, приподнимает его, встряхивает, а потом перемещает его из пустоты в темноту еще более плотную и пустую. В темноту, из которой выкачали воздух. И я почувствовал, что стремительно падаю вниз, туда, где неподвижно лежат все.

Я был близок к концу, которого я так долго страстно желал и которого молча ждал, но какие-то руки вытащили меня.

* * *

— Бесполезно! Всех убили, — сказал сотрудник Красного Креста. Однако дядя Хусейн продолжал неотрывным взглядом смотреть в его лицо так, словно ничего не понимал и не разумел. Он испытал такое потрясение, что был не в состоянии поверить тому, что услышал. Если бы он тогда не вышел из Сабры, то сейчас лежал бы вместе со всеми и пули освободили бы его от этих горьких страдании. Но ему суждено было остаться в живых. Он находился недалеко от лагеря, когда ему сказали, что израильские танки стоят в окрестностях лагерей Сабры и Шатилы. Он остановил двух мужчин, желая расспросить их. Один из них сказал:

— Солдаты ворвались в оба лагеря с целью уничтожить в них вооруженных людей.

— Нет, — возразил другой, — они вошли туда для того чтобы уничтожить всех палестинцев.

Дядя Хусейн какое-то время еще продолжал стоять а потом опустился на землю. Он едва мог сидеть; ноги его дрожали, они не слушались его. По всему телу пробегала дрожь, сердце сильно билось и стучало, как дробь барабанов войны.

— У вас остались родные в лагере?

Дядя Хусейн перевел дух и попытался заговорить, но голос застрял у него в горле. Он только утвердительно кивнул, давая понять, что это так. Как только он услышал стрельбу и душераздирающие крики, сердце его упало и губы задрожали.

Время шло час за часом. Иногда дядя Хусейн поднимался, ходил взад-вперед, как заключенный, а потом садился и начинал трясти головой, обхватив ее руками. Он не знал, что происходит в лагере, но его не покидала надежда: может быть, Бог поразил солдат слепотой и они промахнулись, а может быть… потом он вставал, вновь ходил взад и вперед и с мольбой поднимал глаза к небу. Спустя какое-то время он опять садился на землю и рыдал, а потом умолкал и прислушивался. Прошли часы, вместе с ними прошел день, и его сменила ночь. «Господи, чем мы заслужили такое наказание?» Однако следующий день не внес никаких изменений в эту картину: «Господи, умоляю Тебя, сделай что-нибудь! Лиши их силы, порази слепотой их глаза! Господи, Ты ведь все слышишь и видишь. Они же истребят жителей лагеря — всех до единого. Господи, за что Ты посылаешь нам такую кару?»

Мольбы ничуть не изменили лик действительности. Едва только Хусейн вошел в лагерь, он увидел, что улицы полны трупов, стены истекают кровью, и всюду чувствовался невыносимый запах разлагающихся тел. Там не было воздуха, которым мог бы дышать человек, поскольку там была только густая смерть. Она заполняла все: переулки, распахнутые настежь окна и двери, и глаза всех — живых и мертвых.

Он поспешил в свой дом, но не нашел там никого из родных. Тогда он побежал к домам Хашема и Матара и тоже не обнаружил там ничего, кроме крови, которой было залито все вокруг.

Сотрудники Красного Креста подбирали и складывали мертвые тела. Хусейн бросился к этим грудам, надеясь найти выживших.

— Чего вы хотите, дядя? — спросил один из них.

— Я ищу свою семью и родных! — ответил он дрожащим голосом.

— Сожалею… Если вы не нашли их, то скорее всего это значит, что их убили.

— Я хочу проверить.

— Незачем. Это ничего не изменит.

Хусейн не сдавался и упорно твердил.

— Я хочу найти своих родственников.

В конце концов сотрудники сдались и допустили его к трупам. Дядя Хусейн осмотрел первую горку, вторую, третью. Он проверил много горок. Переходя от одной к другой, он кричал и причитал, бил себя по лицу. Наконец он нашел своих — расчлененных и обезображенных почти до неузнаваемости.

Потом он кинулся к тому месту, где были собраны трупы детей. Когда он перебирал останки малышей, его руки тонули в кровавом месиве. Вдруг он остановил свои взгляд на знакомой рубашке. Он попытался достать труп, но тельце ребенка всякий раз выскальзывало из его дрожащих рук. Он вновь и вновь повторял попытки, пока, наконец, ему не удалось вытащить малыша. Лицо мальчика было залито кровью, нога раздроблена, а в боку зияла глубокая рана. Дядя Хусейн безнадежно, будто мертвыми глазами, смотрел на него, чувствуя, что вот-вот упадет вместе с ним. Но ребенок вдруг шевельнул рукой. Потом задрожали его ресницы. Дядя Хусейн с удивлением увидел, что мальчик открывает глаза и смотрит на своего спасителя, не издавая ни единого звука — словно малыш надел маску, которая отделяла его от окружающего мира.

— Он жив… он еще жив… не умер… он жив, — закричал дядя Хусейн, охваченный безумным возбуждением. Ослабевшие ноги не позволяли ему бежать, он то переступал с ноги на ногу, то подпрыгивал на месте. Один из сотрудников Красного Креста поспешил к ним, с изумлением взглянул на мальчика и промолвил:

— Я же собственными руками два часа назад проверял его. У него не было пульса.

Сотрудник принял спасённого из рук дяди Хусейна и побежал к госпиталю. Дядя Хусейн поспешил следом, то и дело спотыкаясь и падая, и не переставая кричал:

— Он жив… он еще жив… он не умер.

В госпитале, когда с лица ребенка смыли кровь, — дядя Хусейн узнал его — это был сын его брата Матара, восьмилетний Халиль.

Потом Хусейн вновь бросился к трупам, в надежде найти еще хотя бы одну живую душу, которая продолжает цепко держаться за облекающую ее плоть. Он переворачивал мертвых дрожащими руками. Вскоре ему стало казаться, что его руки омочены водой, а не кровью; и перед ним не трупы, а бочка с водой в его доме. Он представлял себе, что участвует в игре и зачерпывает воду из бочки, чтобы обрызгать ею своих детей и жену. Они, мокрые, смеялись и держали ведра с водой, из которых собирались окатить его. Дядя Хусейн отряхивал воду со своего лица и рук и просил их: «Уймитесь, я и так уже совсем вымок»! Но они не унимались. Тогда он повалился и стал кататься по земле, весь промокший. Он все смеялся и смеялся, казалось, еще немного и он взорвется от смеха.

Что до Халиля, то он молча вглядывался в лица, но его огромные глаза, которые видели ту бойню, все равно отстраненно блуждали. Он пробыл около часа на краю жизни и смерти, и при этом не плакал, не кричал и не звал на помощь, словно знал, в чем состоит смысл смерти. Он хотел ее, и он ждал ее.

— Халиль, мы отвезем тебя в другую больницу и с Божьей помощью вылечим твою ногу, — сказала Фатима, представительница благотворительной ассоциации медицинских миссий, когда спустя несколько дней после бойни стояла возле кровати мальчика и гладила его руки.

Однако он не проявлял никакого интереса к словам. Все опоры его жизни, вместе с ее людьми, с ее местами, ее воздухом и ее проблемами, оказались подорванными. Теперь он уже не знал, где он находится и почему… Все лица были незнакомы, и все места стали чужими.

Врачам в другой больнице удалось извлечь пулю, которая раздробила кости его ноги, другие пули прошли рядом с печенью, но — словно по волшебству — не задели ее. В противном случае он уже не был бы в числе живых.

Нога Халиля была полностью забинтована, и туловище его тоже было завернуто в бинты.

— Ты поправишься, Халиль, к тебе вернутся силы и здоровье, ты опять будешь бегать и, может быть, станешь футболистом, — продолжала молодая женщина, улыбаясь ему.

Он не сводил с нее глаз, но не говорил ни слова.

Фатима вздохнула. Седина посеребрила его волосы, и в его взгляде читались только раны, хотя врач сказал, что он страдает частичной потерей памяти.

«Хотелось бы, чтобы ты в самом деле ничего не помнил, малыш!» — проговорила про себя Фатима и задержала вздох. Потом, стараясь казаться веселой, она сказала:

— Давай посоревнуемся — я съем кусочек, а потом ты. Посмотрим — кто больше скушает!

Она шла на всякие ухищрения ради того, чтобы покормить его, но он молчал. И когда пришел доктор, она первым делом сказала:

— Он почти ничего не ест. В лучшем случае, проглотит несколько ломтиков картофеля, но наотрез отказывается от мяса.

— Он должен есть! — сказал доктор. — Потому что принял много антибиотиков. Постарайтесь уговорить его!

Фатима сказала:

— Думаю, он все помнит. Его мучают ужасы, он не может находиться один в палате. Он привязался ко мне, и я не могу надолго оставлять его. Мне кажется, что его взгляд отражает гнетущее чувство одиночества. Иногда я чувствую, что он просто ищет среди людей знакомое лицо, а порой мне кажется, что ему не терпится сказать мне: «Хочу к маме» — как это делают все дети! — и я теряюсь, когда думаю о том, как правильнее ответить ему. Но он все время молчит, и ни о чем не спрашивает.

Халиль не обращал внимания на разговор Фатимы с врачом, не потому, что они тихо говорили, а потому, что он уже не обращал внимания на разговоры. Может быть потому, что все слова стали для него просто символами, которые не обладают никакой значимостью, раз они не в состоянии изменить или хотя бы объяснить то, что произошло.

Однажды вечером он внимательно всматривался в окно, освещенное заходом солнца. И вдруг он проговорил:

— Небеса испачканы пятнами крови.

Фатима вздрогнула. Потом она взглянула в окно и сказала:

— Это не кровь, Халиль! Кровь не попадает на небеса! Только души могут воспарять к небесам.

— Значит, души попали туда, истекающие кровью, — убежденно ответил мальчик.

* * *

Тетушке Джамиле тоже чудом удалось уцелеть. Она потеряла сознание, и солдаты подумали, что она мертва. Ее детей и мужа на ее глазах выстроили в ряд у стены и расстреляли.

На пятый день после бойни одна из медсестер проходила по двору госпиталя и увидела, что тетушка Джамиля сидит на одном и том же месте, постоянно раскачиваясь. Медсестра подошла к ней и спросила:

— Почему вы постоянно раскачиваетесь, госпожа Джамиля?

— Это отвлекает меня от раздумии о том, что произошло, — ответила Джамиля и, смотря в пустоту, добавила: — Я хотела бежать до них, но ноги не давали, я упала.

— Даже если бы вы еще застали своих в живых, что бы вы смогли сделать для них? Ничего! Вас непременно убили бы вместе с ними, — сказала медсестра.

— Лучше бы они так и сделали.

— Может быть, если вы займетесь делом, это отвлечет вас от раздумий.

— Но я не в силах заниматься никакой работой.

— Почему?

— Потому что я задыхаюсь… разве вы не чувствуете всюду запах смерти?

Тетушка согласилась подняться со своего места только тогда, когда узнала о том, что Халиль спасся и лечится в другой больнице.

— Кто бы мог поверить, Халиль, что тебя вытащат из сердца смерти и спасут? — причитала Джамиля над племянником, разговаривая, как бы сама с собой, но не сводя при этом с него глаз. Потом она замолчала, и, не переставая пристально смотреть в его лицо, раскачивалась вперед и назад, вперед и назад.

— Бедная! — прошептала на ухо своей сослуживице одна из двух медсестер, которые находились в палате. — Горе этого мальчика будет безмерным, если и она тоже потеряет рассудок, как это случилось с его дядей.

— Говорят, он умер, — ответила ей другая.

— Кто умер?

— Его дядя, который спас его. Он потерял рассудок, а потом у него было кровоизлияние в мозг, и он умер.

* * *

Когда-то, очень давно, Юсуф шел по высохшей растрескавшейся земле. В небе висело одно-единственное облако. Юсуф полетел к этому облаку и стал выдавливать из него каплю за каплей. Нет, он скорее доил облако. Во всяком случае, так ему казалось. Он будто бы выжимал влагу из сосцов, проливался небольшой дождь и вскоре прекращался. Он вновь дергал за сосцы, и вновь выплескивалась влага. Он нажимал еще сильнее, и вода струилась и струилась. Напоенная этими струями земля сразу покрылась зеленью и расцвела под шум дождя, который рассыпался на капли и пронизывал поры земли. И хотя земля впитывала в себя капли дождя, Юсуф слышал характерный звук — капли будто бы ударялись о металлическую поверхность, и словно собирались в каком-то сосуде.

От дождя пахло молоком, и земля источала запах молока, и цветы источали запах молока — теплого, нежного молока, запах которого кружил Юсуфу голову, и он чувствовал, как жизнь бурлит в нем.

Потом он спустился с небес и вытянулся на траве, зевнул, забылся сном, но при этом продолжал ощущать запах молока и слышать, как шумит легкий теплый дождь.

— Ты улыбался во сне, Юсуф!

— Правда?! Мне снилось, что я дою облако.

— Я сцеживала молоко из груди, — сказала Сурайя с улыбкой.

Юсуф приподнялся, опершись на локоть, и увидел, что перед женой стоит сосуд, а еще он увидел, что маленький Матар спит рядом с ней, а неподалеку спят Хусейн и Хашем. Он подумал было спросить ее, почему она сцеживает молоко, а не кормит грудью Матара, но не стал этого делать. Он вытянулся и задремал, ощущая запах молока и слушая неясный шум теплого моросящего дождя.

* * *

Я всем телом чувствовал, что едва держусь на ногах. У меня было такое ощущение, будто я стою на шаре, и в любое мгновение могу упасть. Тело мое покрылось холодным потом. Не знаю, долго ли я пребывал в этом состоянии, находясь у руин нашего дома. Передо мной стояли разрушенные стены, осколки воспоминаний, выжженные солнцем, и черный, как смоль, пепел взметался ввысь и разлетался с каждым порывом ветра. В воздухе чувствовался запах крови, людей охватывало смутное желание плакать, и они спрашивали сами себя: «Откуда веет эта печаль?»

Я так и стоял перед руинами того дома, где прежде жили мои близкие. Здесь их убили одного за другим на моих глазах, пока я прятался за бочкой с водой.

Восемнадцать прошедших лет воспоминаний о той кровавой бойне смиренно жили во мне, чем-то похожие на опухоль, которая так давила на меня, что я постоянно пребывал в печали. Но в тот день опухоль взорвалась, и я захлебнулся болью.

Я, возвестил о своем приходе словами, исполненными скорби: «Вот я и вернулся, мама. Что дальше?» Все кругом тонуло в молчании и тишине. Я не услышал ничего, что могло бы избавить меня от самого себя. Я слышал только шум воспоминаний, которые неукротимым потоком продолжали изливаться из глубины души до тех пор, пока не повалили меня. Я упал и разразился рыданиями, будучи уверенным, что никогда не смогу подняться.

Мои силы истощились, тело было опустошенным, словно я извергнул из себя самое мое существо, которое мне с необходимостью придется снова принять в себя.

Я открыл глаза и устремил вперед пристальный изумленный взгляд, словно не понимая, где нахожусь: в прошлом или в настоящем. Я не знал, в чем отличие между ними, и может ли настоящее не служить зеркалом для прошлого? Меня охватил ужас, когда я неожиданно для себя пришел к выводу, что я затерялся в пустоте между двумя зеркалами, которые до бесконечности отражают одни и те же образы. Я пришел в такой ужас, что из глубины моей души вырвался мучительный стон.

Халиль долго сидел на руинах своего дома, обхватив голову руками. Я ждала, когда он поднимется. Он долго не поднимался. Я начала волноваться, подошла к нему и тряся его за плечо, попросила:

— Поднимайся, Халиль.

— Не могу, тетушка.

— Вставай, Халиль!

— У меня нет сил, я не сумею встать.

— Ты должен подняться, Халиль.

— Тетушка, я падаю.

— Я не твоя тетя, Халиль. Я… — я не знала, как себя представить. И в итоге сказала:

— Я та, которая прислушивается к твоей истории.

Он повернулся ко мне и долго смотрел на меня, не отрывая пристальных глаз от моего лица, словно оно явилось ему из другого времени. Но вскоре я поняла, что он смотрит не на меня, а на руины своего дома:

Я долго смотрел на руины дома. При этом голос тети Джамили не переставал звучать во мне: «дом полностью разрушили, от него ничего не осталось, Халиль».

Помню, что небо было черное и смутное, как боль. Сжавшись, я лежал в углу комнаты и прислушивался к тому, как капли дождя с резким стуком падают на кровлю дома, покрытую листами оцинкованного железа. И мне казалось, будто с неба сыплются камни. Не помню, отчего я дрожал в то время — от холода или от страха — тогда я еще не привык оставаться один после всего, что произошло. Тетушка отправилась к нам домой, чтобы принести мою зимнюю одежду, потому что одежда обоих ее мальчиков не подходила мне по размеру. Вернулась она насквозь промокшая и вся в слезах.

— Это платок твоей матери, — проговорила она. — Единственная вещь, которую я нашла. А все остальное погребено. Ваш дом, Халиль, уничтожен бульдозером.

Она утерла слезы платком.

— Не плачь, тетушка. Мне не нужна одежда, — сказал я, пытаясь успокоить ее.

Но она только горько зарыдала в ответ:

— Малыш, я плачу не потому, что пропали вещи. Чего стоят вещи, если человеческая жизнь ничего не стоит!

* * *

Изнуренный, я чувствовал себя совершенно разбитым, мне нужно было собраться с силами, но в то время у меня не было ни малейшего желания сделать хоть одно усилие, чтобы подняться. Напротив, я хотел, чтобы моя вольная душа, подобно птице, которая избавляется от тенет и радостно взмывает под облака, избавилась бы от этого тела и оставила бы его со всеми его печалями, болями и воспоминаниями разлагаться здесь под солнцем.

Наконец я встал, шатаясь, прошел по камням. Среди них я что-то искал. Но сам не знал, что. Я наткнулся на осколки тумбочки, на разбитые стекла, а потом увидел старую продавленную жестянку. Я взял и с трудом открыл ее в надежде найти фотографии своей семьи.

Как часто мне хотелось, чтобы я удерживал в душе какой-нибудь другой образ, связанный с моей семьей; образ, в котором они улыбаются, молчат или разговаривают, занимаются чем угодно, но не исходят криком. Я не нашел фотографий.

Я взял жестянку с собой и ушёл, не переставая ругать себя: «Не стоило мне приходить сюда».

День умирал. В воздухе носилось много пыли. Не знаю, действительно ли это была пыль, или мне так казалось, но я не видел ни неба, ни солнца, ни дня.

Придя домой, я сразу же рухнул в постель, словно неизлечимо больной и неотрывно смотрел в потолок до тех пор, пока он не стал исчезать в вечерней тьме.

Время текло медленно, очень медленно. Я даже подумал, что если бы мне было дано управлять колесом времени, я бы стал вращать его что есть силы, чтобы эта ночь промелькнула, как одно мгновение. Потом я повернул бы колесо еще и еще, промелькнули бы завтрашний день и завтрашняя ночь. Потом я стал бы вращать его еще быстрее, и промелькнули бы еще один день и одна ночь, и еще день, и еще ночь… и так до тех пор, пока я не пришел бы к концу.

К какому концу?

И вновь я стал думать о смерти в той же мере, в какой был не в силах думать о жизни.

Вдруг мне пришло на ум: интересно, что представлял бы из себя человек, которым я мог бы стать, не будь той кровавой бойни? Какие у него были бы мечты и устремления? Какой у него был бы характер, и какие страсти обуревали бы его? Какие цвета он бы предпочитал и, какие песни напевал?.. Есть ли во мне хоть что-нибудь от этого несуществующего человека?

Не знаю, что могло быть во мне от него, но я хорошо знал, что сейчас я всего лишь призрак, тень того Халиля, которого когда-то уничтожили.

В темноте ночи светила лишь одна черная истина: единственное, что у меня есть, это память, — «память, истекающая кровью, Халиль», как говорила моя тетушка. Я не раз говорил ей, что глубина печали измеряется не слезами, а чаще всего способностью сдерживать эти слезы в глазах и в груди. Но той ночью я был не в силах сдерживать слезы. Я дал волю своей душе, и горько, неутешно рыдал до тех пор, пока слезы не иссякли. И мой невидящий взгляд терялся в пустоте, пока, наконец, я не впал в забытье.

Я услышал плач. Прислушался. Это был горестный плач моей тетушки. В воздухе разливались зловонные запахи лагеря, время от времени подхватываемые порывами прохладного утреннего ветра.

Звезды гасли в пепельно-сером небе, свет утренней зари все шире растекался на небосклоне, и мне казалось, что скорбное сдавленное рыдание тетушки и есть тигель любой зари и любого дня.

Неспешной, вялой походкой тетушка подошла ко мне. Я увидел, как ее худощавый облик отнимает частицу тусклого света зари и гасит его. Она села рядом со мной и спросила:

— Халиль, ты веришь, что есть на свете справедливость?

— Нет, тетушка, не верю.

— Что пользы в том, что мы спаслись, Халиль? Думаю, если бы нас убили вместе с ними, расчленили бы наши мертвые тела и разбросали бы наши останки по переулкам лагеря, — в этом было бы куда больше милосердия для нас.

— Может быть, и так, тетушка! Тем более, мы с тобой живем смертью каждый миг. Я тоскую о смерти, тетушка, — о той смерти, с которой, наконец, избавлюсь от смерти.

— Ты прав, Халиль, прав. Справедливости нет.

Утром я понял, что еще один пропитанный унынием день проснулся в небе над лагерем. Солнце равнодушно разлило свой свет по оцинкованным крышам, торговцы вновь принялись сновать по переулкам и трезвонить в колокольчики, подгоняя застоявшееся время, и, как всегда, по утрам женщины стали завязывать с ними шумные бесконечные ссоры из-за нескольких грошей.

Я вслушивался в ритм жизни, замешанный на зловонных запахах и кровоточащих воспоминаниях. Здешнее время лениво продолжало свой ход, не ведая, что такое надежда.

Я взял в руки жестянку, открыл ее и осторожно высыпал на пол содержимое. Там было много квитанций и несколько школьных аттестатов с оценками. И еще были кусочки старых газет. Потом в руки попал старый, с разорванными краями листок бумаги. Я развернул его с не меньшей осторожностью, чтобы он не рассыпался у меня в руках, и стал читать:

«Во имя Бога Всемилостивого, Всемилосердного!

Дорогая сестра моя, Фадийя.

Шлю тебе и моим любимым детям — Хусейну, Хашему и маленькому Матару — самые теплые приветствия и мою тоску. Одному Богу известно, что для меня нет ничего более мучительного на свете, чем разлука с вами. Пусть Бог покарает тех, кто послужил причиной этому. Денно и нощно возношу мольбы Ему, дабы Он вызволил всех нас из застенков насилия и несправедливости и соединил меня с вами. Сообщаю вам, что временно, до той поры, пока не наступит перелом к лучшему, я буду жить в лагере беженцев, созданном на окраине города Дженина.

Всем сердцем молю Бога, чтобы Он ниспослал вам благополучие и здоровье. Надеюсь, твой ответ успокоит меня.

С любовью. Сестра твоя, Сурайя».

В конце письма стояла подпись другого человека — по всей видимости, его рукой оно и было написано, поскольку моя бабушка Сурайя так и не сумела выучиться грамоте.

Моя бабушка Сурайя! Я несколько раз повторил это имя, словно извлекая его из глубин забвения.

Я перечитал письмо и, погрузившись в обступившую меня тишину, стал вглядываться в слова, написанные крупным почерком на пожелтевшем ветхом забытом листке бумаги с поврежденными краями.

Я определил возраст этого письма — оно было написано примерно пятьдесят лет назад, тогда же, когда разразилась катастрофа[2].

Я в третий раз прочел письмо, уже вслух, и при этом старался вслушиваться в слова, в их старое звучание; они словно преображали меня и, воздействуя некоей неведомой силой, исходящей от них, связывали меня с самим собой. Постепенно мне стало казаться, что я достигаю полноты единства с самим собою, со своим подлинным «я» и в итоге оказываюсь в состоянии прикоснуться к тому времени и к тому месту.

Меня охватило теплое чувство, напоминающее солнечный свет весенним утром, и я понял, что я не одинок, я не чужой, я не мертв. Мои руки задрожали, сердце бешено забилось от ощущения, что письмо будто бы послано именно мне, и будто бы я только что получил его.

Мне стало настолько легко, что казалось, будто я лечу на облаке, и мне нет дела до всех забот и печалей, которые остались где-то внизу. Я решил для себя, что моя бабушка еще жива, хотя в пользу этого у меня не было никаких доказательств. Но, с другой стороны, я не располагал никакими свидетельствами того, что она умерла. Кроме того, я не помню, чтобы когда-нибудь получал какие-нибудь известия от нее.

Эти мысли, эти догадки пробились сквозь чащу твердых, глубоко укоренившихся во мне убеждений, нарушив погребальную тишину, установившуюся в моей душе.

Я увидел, как в той могиле, где все обретают покой, кости моей бабушки постепенно облекаются плотью. Увидел, как плоть облеклась кожей, а потом кожа стала излучать розоватый свет. Вскоре я разглядел, как бабушка открывает глаза, которые блистают, словно две звезды, и лучатся светом, пронизывающим мрак долгих лет.

«Если это письмо было послано мне, то я непременно должен ответить на него», — сказал я сам себе шепотом и положил письмо в карман рубашки.

Все следующие дни моя рука время от времени протягивалась сквозь десятки лет, чтобы прикоснуться к ветхому пожелтевшему листку бумаги, который я носил у сердца, в кармане. Я ощущал таинственную теплоту, исходящую от этого листка, словно моя рука прикасалась к сердцу моей бабушки.

Потом мне виделась каменная ограда, а посредине ее зеленая деревянная калитка, открытая в большой сад. Через сад шла дорожка, ведущая к дому, перед которым была открытая каменная веранда. В доме у окна сидела женщина, и я слышал, как она зовет меня: «Иди сюда! Заходи! Здесь морской, западный ветер возвращает силы душе!» И вот я вхожу, и легкие струи ветра овевают меня, все кругом смеется и окунается в волшебные воспоминания, в те воспоминания, которыми я не жил.

Однако вскоре, завороженный чистотой и прозрачностью этой картины, я неожиданно почувствовал, что падаю с небесных высей моих иллюзий и при этом слышу пронзительный внутренний голос, врезающийся в самое сердце: «То время, в котором ты пытаешься найти самого себя, — не твое время. Нет — это время лагерей, это время, в котором ты остался в живых только по счастливой случайности».

Несмотря на это, власть иллюзии над моей душой продолжала крепнуть:

«Письмо послано мне, и я должен на него ответить», — не переставая, повторял я сам себе.

Однажды ночью, когда улицы покоились в темной пустынной тишине, в которой человек чувствует себя куда более чужим и одиноким, чем блуждающие призраки, — шум моих иллюзий стал нарастать.

Чтобы не вслушиваться в этот шум, я стал слушать котов, которые вступали между собой в жестокие схватки за то, чтобы завладеть объедками, валяющимися в уличном мусоре. При этом они испускали вопли, разрывающие ночь и пробуждающие в душе первобытный ужас от злобных, яростных, диких сражений, рисующихся в воображении. Отчаявшись найти еще какой-нибудь кусок в отбросах, в которых они рылись, может быть, уже в тысячный раз, коты затихали, после чего разбредались и прятались в норах ночи, словно побежденные бесы.

В этом пространстве воцарившегося молчания я вновь услышал отзвук моих иллюзий: «Если письмо было послано тебе, то ты должен ответить на него».

Я посмотрел в окно, но ничего не увидел. Не было ни одного освещенного окна. Ночь утопала в непроглядном мраке и полнилась вздохами.

«Почему ты так часто вздыхаешь во сне, тетушка?» — такой вопрос я задал ей давно, когда однажды ночью проснулся, разбуженный ее вздохами.

«Потому что мысли не спят, Халиль. Затихает только их голос, но их печальное звучание все также вырывается вместе со вздохами».

Я взял лист бумаги, ручку и стал писать:

«Моей бабушке Сурайе.

Шлю тебе самые добрые пожелания.

Я был еще маленьким, когда моя тетушка сказала мне: „Мы живем только по воле случайности, Халиль“. По воле этой случайности, бабушка, я получил твое письмо. Правда, потребовалось много лет для того, чтобы она попало ко мне, но разве я могу бросить времени упрек? Ведь не мы творим случайности! Пусть эта истина ненавистна мне, но я все же должен ее признать.

Мне кажется, что люди здесь — в том числе и я — похожи на каких-то мелких насекомых, живущих на дне и разбегающихся в разные стороны, когда им грозит опасность быть растоптанными блестящим сапогом, которым мир не перестает давить их. И только случайность может принести им спасение.

Я не знаю, получала ли ты когда-нибудь известия обо мне, но я тебе сообщаю, что я остался в живых и спасся от бойни в Сабре и Шатиле. Меня воспитывала моя тетушка Джамиля, которая тоже чудом спаслась. Она всю жизнь мечтала уехать из лагеря. Я молча прислушивался к ее мечтаниям, сомневаясь, что на новом месте мы будем в состоянии забыть о том, что с нами произошло. Но я продолжал жить с этой мечтой моей тетушки — поскольку у меня самого не было никаких мечтаний — до тех пор, пока она не умерла.

Да. Несмотря на ее великие горести, она мечтала: „Не ради меня, Халиль! Ты ведь знаешь, для меня жизнь закончилась давно, уже в то время. А ради тебя. Как я хочу, чтобы дела твои пошли на лад, чтобы тебе жилось пусть хоть немного легче, чтобы ты закончил учебу, нашел хорошую работу, и тебя не точили бы горе и нужда. А может быть, ты уедешь, и тебе удастся увидеть другое лицо жизни“.

Однако я долго смотрел на ее печальное лицо, на котором застыло отчаяние, и задавался вопросом: „А есть ли другие лица у мира?“

Мы с моей тетушкой жили на гроши, но и это давало нам возможность сводить концы с концами и оставаться в числе живых, то есть „в числе тех, Халиль, кто живет памятью“, как говаривала тетушка.

Моя тетушка работала в госпитале. Что касается меня, то где только я не работал, чем только не занимался: то на стройке, то в магазине, то ночным сторожем… частенько я оставался без работы, и тогда, чтобы не огорчать тетушку, я через силу ел еду, оставшуюся от больных, которую она тайком приносила с собой — не потому что боялась, что это обнаружится и ее накажут — в любом случае объедки оказались бы в мусорном ведре — а потому, что не могла поступиться оставшейся у нее гордостью и не смела втаптывать ее в грязь нищеты, унижения и позора.

„Умоляю тебя, Халиль, — поешь. У меня сердце разорвется и душа будет не на месте, если ты ляжешь спать голодным“. Она говорила так, хотя ее сердце давно было разорванным, и я против воли проглатывал пищу, только для того, чтобы не поднять пыль осколков ее сердца.

А сейчас прошло уже два месяца, как я стал одиноким, и я все еще живу в ее доме после того, как она меня оставила и умерла.

„Халиль, мне кажется, смерть — это наша единственная избавительница! — так она сказала мне, умирая. — Долгое время я надеялась, что со временем вылечусь, но выяснилось, что наше время не идет вперед, а уходит и приходит вместе с нами, переживая наше несчастье, но не поглощая его… значит, не печалься обо мне!“

Я помню ее потухшие, глубоко запавшие глаза, ее бледные сухие губы и холодные руки, которыми она крепко сжимала мои руки, когда лежала на полу, на циновке. Я помню, как, теряя силы, она медленно закрывала увядшие глаза, уходя от тревожно завывающей сирены памяти и собственных мучений.

Она боялась, что я погружусь в печаль после ее кончины, но я полностью погрузился в молчание, и не потому, что у меня не было желания говорить, а потому, что мне нечего было сказать, ибо всякий раз, когда я пристально вглядывался внутрь себя, то видел пустоту настолько пугающую, что думал, что я уже мертв. Однако в центре той пустоты непрестанно пульсировал плотный ком, пульсировал так, будто он вот-вот взорвется.

Бабушка, когда я получил твое письмо, мне показалось, что мир стал меняться. Мне почудилось, что плотный ком — мое сердце — начал размягчаться. Не знаю, была ли это надежда, так же, как не знаю, есть ли какая-то польза в том, чтобы взращивать надежду, которая может привести меня к новым поражениям. Надежда взлетает ввысь помимо моей воли, и вот я — как видите — повинуюсь ей, как повинуется своему инстинкту голодный и бездомный кот, учуявший запах еды.

Как правило, я ни о чем не мечтаю и ни на что не надеюсь; более того, запах мечтаний не столько привлекает меня, сколько пугает. Но когда я нашел твое письмо, то неожиданно для себя ощутил, хотя, возможно, эти ощущения всего лишь иллюзия, будто я нашел частицы самого себя, те частицы, которые восполнили недостающие фрагменты в рассыпанной мозаике моего существования. Какая-то доля моего облика обрела полноту, и у меня появилась возможность, посмотрев на себя в зеркало, увидеть некоторые свои черты».

Однако едва только я проснулся утром следующего дня, то сразу же взял свое письмо и, не колеблясь, разорвал его.

«За какой иллюзией ты пытаешься бежать?» — спросил я себя и, к своему великому удивлению, вновь и в который раз, услышал, как отвечаю самому себе: «Письмо послано мне, и на него необходимо ответить».

* * *

«Моей бабушке Сурайе.

Шлю самый теплый привет!

Я — Халиль, сын Матара Юсуфа аль-Ясини, твой внук и единственный, кто остался в живых из всей нашей семьи. Надеюсь, что у тебя все благополучно, что ты в добром здравии и, получив это письмо, скоро ответишь на него.

Тоскующий по тебе внук Халиль».

Свой адрес я написал в письме, потом вложил письмо в конверт, на котором вывел: Палестина — лагерь беженцев Дженин. Хаджже[3] Сурайе, жене покойного Юсуфа аль-Ясини.

Я написал ее имя таким образом, поскольку ее полное имя было мне неизвестно.

Работница на почте внимательно прочла адрес и вернула мне письмо, сказав, что адрес неполный и письмо не дойдет до адресата.

— И все же я хотел бы отправить его, — сказал я.

— Тогда напишите ваш адрес на обратной стороне.

«Чтобы письмо вернулось к вам», — она не добавила этих слов, но наверняка имела в виду именно это.

— Я предпочитаю отправить его в таком виде, — сказал я в ответ.

— Вам решать, — сказала она, пожав плечами.

Я был похож на человека, который положил письмо в бутылку и бросил ее в открытое море. Это была отчаянная попытка отыскать в этом чуждом мире надежду, которая вернула бы мне наполненность и смысл моих дней.

Я стал ждать. Прежде мне не приходилось изведать подобное ожидание, потому что после того, что случилось, конец моей жизни был предопределен, и не было ничего такого, чего следовало бы ожидать. Для меня бойня не закончилась с потерей моей семьи и моих родственников, нет — это было непрерывно длящееся действо, которое разрушило и обезобразило мое прошлое и настоящее и стремительно продвигалось вперед, чтобы источить грядущие дни и не оставить от них камня на камне. Мне было восемь лет, когда была устроена та бойня, и в то время я не видел в будущем ничего, кроме руин. Теперь же я вглядывался в обломки в ожидании того, что сквозь них пробьется луч света.

Возможно, я ждал, что свершится чудо, которому не суждено свершиться. Но, несмотря на это, я продолжал ждать дни и месяцы, словно человек, который стоит у порога, только ему неведомо, что это — порог жизни или смерти.

* * *

— Боже, погаси огонь милосердием своим!.. Боже, погаси огонь милосердием своим! — повторяла хаджжа Сурайя про себя, услышав шум у дверей ее дома.

Спустя минуту Алия, соседка хаджжи Сурайи, без стука распахнула дверь и вошла в дом вместе с двумя своими детьми и почтальоном. Все вошедшие застыли на пороге и пристально смотрели на хаджжу Сурайю, которая никак не отреагировала на их появление.

— Что происходит? — шепотом спросил почтальон, не в силах совладать с собственным любопытством.

— Она молится, — тихо ответила ему Алия и добавила: — У нее ревматизм, и она не в состоянии молиться стоя.

Хаджжа Сурайя провела ладонями по лицу, заканчивая молитву. Сердце ее сильно билось, она предчувствовала — что-то случилось. «Боже, погаси огонь милосердием своим», — повторила она, прежде чем поднять глаза и обвести встревоженным взглядом лица пришедших.

— Хаджжа, это почтальон, — поспешила сказать Алия. — Он принес вам письмо.

— Кто бы это мог послать мне письмо? — спросила хаджжа Сурайя дрожащим голосом, заметно волнуясь.

— Откройте конверт — тогда узнаем.

— Прочтите мне его, я ведь слаба в грамоте.

Она всем сердцем вслушивалась в слова, которые не только пронзили тишину, воцарившуюся в ее комнате, но и разорвали молчание прошедших двадцати лет.

«Слышишь, Юсуф? Сердце подсказывало мне, что кто-то из них спасся. Это Халиль, сын Матара — нашего самого младшего ребенка. Халиль говорит, что он остался в живых. Ты веришь? Кто-то один из них должен был спастись. Это Халиль, сын Матара. Он послал мне письмо. Ты веришь, Юсуф?»

Ее лиловые губы дрожали, и слезы катились по ее щекам, когда она прижимала письмо к груди.

* * *

Как только я получил ответ от бабушки, я сказал моему соседу:

— Знаешь, что я сделаю теперь?

— Что, Халиль?

— Я навещу ее.

Не в силах сдержать смеха, он проговорил:

— Ты мечтатель, Халиль.

— Да, я мечтатель! — ответил я ему.

И на протяжении двух лет я взращивал эту мечту. Я обивал пороги всех учреждений, обращаясь во все инстанции, которые могли бы решить мой вопрос.

Мне говорили: «Напрасно стараешься. Того, к чему ты стремишься, просто невозможно достичь».

Но порой это невозможное — благодаря каким-то неведомым силам — отступало и давало мне дорогу, чтобы я мог пройти, хотя до сих пор так и не понимаю, почему такое происходило. И все же я получил разрешение, позволяющее мне приехать к бабушке на срок не более одного месяца.

Так я вернулся на эту землю со страстным желанием встретиться с моей бабушкой. Я приехал сюда в знойный день, и нам пришлось долго ждать на границе возле израильского военного блокпоста.

После долгого ожидания, солдат с длиной челкой, наконец-то показался на пороге пропускного пункта. Он начал выкрикивать наши имена:

— Халиль Матар Юсуф аль-Ясини!

Я какое-то время молчал и неподвижно стоял, поскольку мне давно уже не доводилось слышать свое полное имя и фамилию. Казалось, что упоминание имен моих отца и деда следом за моим собственным неразрывно соединило меня с ними. Казалось, солдат напомнил мне о моей истинной самости! — ведь все, кто знает меня, зовут меня Халилем и только: как если бы имя мое — так же, как и я сам — было усеченным, не имеющим продолжения.

Он во второй раз выкрикнул мое имя. Я поспешил получить документы, после чего направился к машине. Я шел задумчиво до тех пор, пока не заметил, что девушка идет рядом со мной. И тут я понял, что поступил опрометчиво — занятый своими размышлениями, так и не услышал, как ее зовут.

После того, как все пассажиры получили документы, машина тронулась, и девушка опять заняла место рядом со мной на заднем сидении машины. Она полностью открыла окно, однако в воздухе по-прежнему не чувствовалось никакого движения, хотя машина шла довольно быстро. Мы не ощущали ни малейшего дуновения ветра, он не играл волосами девушки и не облегчал наши страдания. Я посмотрел в окно и заметил, что небо затянуло облаками. Легкие пепельно-серые облака закрывали солнце и гасили его кричащий свет, но не избавляли от зноя. Я закрыл глаза, собираясь вздремнуть, и, заснув, увидел, что из облаков дождем льется кровь, а от земли поднимается обжигающий пар, пропитанный запахом смерти.

Мгновенно проснувшись, я почувствовал, что моя нога касается ноги девушки, и тут же подвинулся, но не потому, что это причиняло беспокойство мне, а потому, что боялся, что это может мешать ей.

Почему-то я подумал, что ее, должно быть, зовут Фатима, а еще мне показалось, что мы связаны с нею какой-то невидимой нитью. Я даже огорчился, когда вспомнил, что как только мы приедем, мы расстанемся, как расстаются совершенно чужие люди.

Водитель внимательно посмотрел на меня в зеркало и спросил:

— Значит, ты впервые едешь в Палестину?

— Да.

Он поднял голову, чтобы лучше меня видеть в зеркале и сказал:

— Поэтому я и встал перед тобой, чтобы удержать тебя и дать тебе понять, чтобы ты ни во что не вмешивался! Ты ведь не знаешь их и не знаешь, на что они способны. Часто они вызывающе ведут себя с женщинами только затем, чтобы спровоцировать мужчин. К тому же ты задел солдата. Я боялся, что он арестует тебя, когда ты вырвал у него из рук свои бумаги.

Я промолчал. Мне показалось, что слова водителя и в особенности взгляды, которые он бросал в зеркало, таили в себе что-то недоговоренное. Неужели он имел в виду, что солдат хотел отомстить мне и спровоцировать именно меня, когда он вызывающе вел себя с девушкой?

Что заставило его прийти к такой мысли? Неужели я до такой степени открыт для других?

Я подумал, что будет лучше, если я перестану уделять внимание девушке, чтобы у водителя не было сомнения в том, что нас ничего не связывает. Но вскоре я посчитал свое решение легкомысленным.

— Откуда вы приехали? — спросил меня пассажир, который сидел на переднем сидении.

— Из лагеря Сабра.

Все с любопытством посмотрели на меня.

— Вы кого-нибудь потеряли там? — продолжал любопытствовать мужчина.

— Из нашей семьи не осталось никого, кроме меня.

— Как же вам удалось спастись?

— По чистой случайности, — ответил я ему коротко, давая понять, что у меня нет никакого желания продолжать разговор на эту тему.

Думаю, если бы я рассказал им все, как было, они бы не поверили мне. Они бы не поверили, что я спасся благодаря моему дяде Хусейну. Он своими руками вытащил меня из самой сердцевины смерти, которой я страстно желал и которую молча ждал.

Но мои воспоминания сразу же прервались, как только я поймал на себе пристальный взгляд девушки. И я посмотрел в ее глаза, в ее всепонимающие, сострадательные карие глаза. Мне казалось, что ее, должно быть, зовут Фатима.

Дорога продолжала виться среди зеленых холмов. Воздух неподвижно лежал на земле. Но деревья неожиданно закачались.

«Мы лазали по деревьям, соревнуясь между собой, кто первым заберется на верхушку, чтобы увидеть мир с высоты. Взобравшись наверх, мы видели, как ветер играет листвой деревьев в плантациях. Мы ощущали, как нас нежно обнимает ветер, напоенный запахами апельсина и лимона, а потом он подхватывал и уносил с собой наш смех и нашу радость. И мы с изумлением взирали на бескрайнюю землю, на мир, бесконечно прекрасный, как мечта.

Но скоро нас выселили из родных мест, изгнали из наших домов. И мир умалился, стал тесным, и мы, Халиль, вдруг стали беженцами, вынужденными жить в лагерях». Голос моей тетушки затих, и мне начали слышаться быстрые шаги. Одни из них слышались рядом, другие — вдали. Шаги бегущих людей, которые наполняли ночь одышкой и страхом. Я их слышал, словно они прошли здесь, словно они и сейчас бегут по краю дороги. Их голоса были закреплены в частицах воздуха, и я чувствовал, как воздух стал тяжелеть. Мне стало сложно дышать этим воздухом. Я задыхался[4].

Когда мы приехали, уже опустился вечер. Я видел, как тьма падает с небес, разливается в пространстве и растворяется в воздухе. Я чувствовал, как вдыхаю ее. Казалось, тьма просачивается в меня сквозь поры моего тела и остается в нем. Хотелось найти хоть какой-то свет, чтобы на миг вздохнуть полной грудью; но улица освещалась очень скудно и тонула в полумраке, двери в лавках были заперты, а до ближайших фонарных столбов было далеко.

Улица была почти пустой. Какие-то люди торопливо проходили мимо меня и исчезали в переулках. Машина, на которой я ехал, ушла в неизвестном направлении, пассажиры растаяли в уличной мгле.

Девушка уходила все дальше и дальше, и уже с трудом можно было ее различить. Я подумал пойти за ней, но сразу же усомнился. Я представил себя на месте того, кто пытается настигнуть человека, которого увидел в толпе со спины. Он гонится за этим человеком по пятам, расталкивает всех на пути, стараясь не потерять его из виду. Но как только он догоняет его и видит его лицо, так сразу же его постигает разочарование, потому что он понимает, что это совсем другой человек, и его ввело в заблуждение поразительное сходство.

Такая картина несколько смутила меня, однако вскоре я забыл об этом и отправился следом за ней. Сама мысль о том, что я могу потерять ее, пробуждала во мне глубокую смутную печаль.

Я сделал всего несколько шагов и тут же остановился. У меня было ощущение, что земля у меня под ногами мягкая, как губка. Я стоял и с изумлением взирал на асфальтовый тротуар. Когда я поднял голову, то я почувствовал, как бешено колотится мое сердце. Я увидел, что девушка возвращается. Подойдя, она проговорила:

— Я подумала, что, возможно, вам нужно помочь, поскольку вы впервые приехали в Палестину.

— Да, мне нужна помощь, — поспешил ответить я.

Несмотря на полумрак, я видел, что ее прозрачные карие глаза продолжают излучать ясный свет. Как мне хотелось постоянно находиться в круге этого света.

— Мне кажется, что тьма растворяется в воздухе, и я вдыхаю ее, — сказал я, — а еще мне кажется, что ноги погружаются в землю, когда я ступаю по ней.

— Нет, тебе это не кажется. Так и есть на самом деле.

— Тогда как же люди живут здесь?

— Они дышат этим воздухом и ходят по этой земле, поскольку выбора у них нет. Поэтому лица у всех здесь желтые и бледные. Разве вы не заметили, что лицо у меня отливает желтизной?

Только тогда я вспомнил, что не смотрел на ее лицо и не видел его. Я все время смотрел только в глаза.

— Пойдемте! Нам нужно поторапливаться. Скоро появятся их патрули. Если солдаты увидят нас, то нам грозят неприятности.

Я не стал выяснять, какие неприятности могут угрожать нам, потому что понимал, что жизнь здесь другая. Хотя я не представлял, в чем собственно, состоит это отличие здешней жизни от жизни в других местах, все же решил не задавать лишних вопросов.

Мы пошли быстрым шагом, словно пытались обогнать время.

— Куда вы хотите пойти? — спросила она меня.

— Здесь живет моя бабушка. Хочу пойти к ней.

Я остановился, достал из кармана бумагу, на которой был записан адрес, однако темнота мешала разобрать слова. Тогда я сказал, что бабушка живет в лагере беженцев, а потом вспомнил название улицы — Ан-Наср.

— Очень хорошо, — сказала она, — значит нам по пути, потому что мой дом находится на окраине города и выходит окнами как раз на лагерь. Я провожу вас до того места, где начинается лагерь, а там уже вы непременно найдете кого-нибудь, кто подскажет вам, как разыскать ее дом.

Я остановился и спросил ее:

— Вас зовут Фатима?

Она удивленно, пристально посмотрела на меня, а потом промолвила:

— Нет. Почему вы так думаете?

— Потому что, на мой взгляд, это славное имя.

Я не стал ей говорить, что думал так, потому что у нее прозрачные карие глаза, потому что мою мать звали Фатима и потому что это имя носила та женщина, которая сидела у моей кровати в госпитале.

— Меня зовут Нура, — сказала она.

Не знаю, действительно ли так было, или это только показалось мне, но когда она произносила свое имя, я увидел, как волны ее голоса расходятся в том малом пространстве, которое отделяло меня от нее — золотистые лучистые волны, прорывающие оболочку тьмы. На минуту я почувствовал, что дышу чистым воздухом. Но тут же вновь опустилась тьма, я стал дышать ею.

— А меня зовут Халиль, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она.

Оставшуюся часть пути мы не разговаривали. Какое-то странное безмолвие пеленало улицы города, безмолвие, схожее с мраком, вызывающее в душе страх, и мне не хватало смелости нарушить его.

Однако вскоре это безмолвие стало крошиться, и до нас стал доноситься шум и рев моторов. Нура велела мне идти позади нее вдоль стен, и так мы пробирались тайком, словно воры, до тех пор, пока не вышли к окраинам города. И тогда мы увидели, что по направлению к лагерю движутся танки и машины. С заметной тревогой Нура прошептала:

— Кажется, они готовятся к осаде лагеря. Видите вон ту равнину? Там лагерь.

Я ничего не видел, все кругом было погружено во тьму, и все же я продолжал вглядываться, словно ждал, что вдруг из темноты покажется лицо моей бабушки, которого я никогда не видел, и тьма будет сметена. Бабушка сейчас с тревогой ждет меня, и нас отделяет друг от друга совсем ничтожное расстояние. Но я не знал, буду ли я в силах преодолеть его.

— Обычно окна в домах освещены, — сказала Нура. — Ясно, что они отключили у них электричество.

Какое-то время она молчала, потом вновь обернулась:

— Думаю, сейчас вам опасно пытаться проникнуть в лагерь. Если они увидят вас, то непременно убьют или, в лучшем случае, арестуют.

«Почему они так поступят, какое преступление я совершил?» — я не понимал и не спрашивал об этом.

«Тогда, что же мне делать, куда идти?» — спрашивал я в замешательстве, но она не слышала меня, потому что этот вопрос звучал глубоко у меня в душе.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Ступайте домой, время уже позднее, и к тому же ситуация неспокойная.

— А как же вы? Что же вы будете делать?

— Как-нибудь устрою свои дела.

Она пристально посмотрела на меня:

— Каким образом?

Я не нашелся, что ей ответить.

— Вы не представляете, что за жизнь здесь! — сказала Нура. Немного помолчав, она добавила: — Могу предложить вам пойти вместе со мной.

— Куда? — удивленно спросил я.

— К нам домой.

Я не понимал, чем можно объяснить столь великодушное предложение с ее стороны, ведь она не знала меня. Даже если бы она, вместо того, чтобы обратиться ко мне с таким предложением, попрощалась, я бы не упрекнул ее, только улыбнулся бы в знак глубокой признательности.

— Пойдемте, ведь выбора нет, — сказала Нура.

Когда мы отправились в путь, она добавила:

— Здесь не бывает выбора, а если он и появляется, то до крайности ограниченный. Здешние люди долго не раздумывают и не колеблются, потому что отпущенное им время тоже до крайности ограничено.

Итак, я шел за Нурой, оставляя позади себя дыхание моей бабушки. Казалось, бабушка Сурайя постоянно вздыхала; ее глаза пристально и встревоженно смотрели на меня сквозь ночь, которую прорезал свет прожекторов танков.

Я понимал, что с этого времени мне придется состязаться с тьмой, со временем и со смертью ради того, чтобы встретиться с бабушкой. Состязаться не со своей, а с ее смертью, потому что стал бояться, что ее смерть придет к ней раньше меня.

* * *

— Разве не сегодня должен был приехать ваш внук, хаджжа? — спросила Алия через открытое окно, которое было напротив окна хаджжи Сурайи.

— Да, сегодня. Но он не приехал.

— Да спасет его Бог от них. Их танки окружают лагерь со всех сторон.

Хаджжа Сурайя не ответила соседке. И больше ни вздоха, ни слова не пробивалось сквозь темное пространство, разделявшее два окна. Алия продолжала встревоженно прислушиваться, пока в глубине ночи, которая вот-вот должна была взорваться выстрелами, не расслышала, наконец, тяжелое дыхание хаджжи.

* * *

Тьма продолжала сгущаться. Я старался не дышать полной грудью, чтобы эта тьма не оседала во мне. Что касается Нуры, то я слышал ее стесненное дыхание, когда она рассказывала мне о своем предчувствии. О той тревоге, которая заставила ее прервать поездку, длившуюся всего несколько дней, которых не хватило для поступления в университет. Она заторопилась домой после того, как поговорила по телефону со своей матерью. Она рассказывала об этом так:

— Я сразу же вернулась, чтобы быть вместе с ними, с моей матерью, с моими двумя младшими братьями. Когда я уезжала, ничто не предвещало плохого. Когда я позвонила родным, чтобы узнать, как дела, то почувствовала — что-то произошло. Мама была, как всегда, сдержанна и не подавала виду, однако интонация ее голоса заставила мое сердце сжаться. И тогда я сказала себе — наверное, случилась беда.

Голос Нуры задрожал, и чувствовалось, что она пытается подавить комок в горле. Потом добавила:

— Казалось, мама прощается со мной и просит, чтобы я о себе позаботилась. Это меня встревожило настолько, что мне стало не по себе, и я не могла оставаться вдали от них!

Единственное, что мне удалось выдавить из себя — тревоги и дурные предчувствия Нуры неоправданны, хотя в душе думал иначе: тревожные и беспокойные мысли и догадки чаще всего подтверждаются. Я мог судить так, исходя из собственного опыта.

«Возможно, она поторопилась, когда предложила мне пойти к ней домой; я доставлю ей только лишние хлопоты», — так думал я, хотя, с другой стороны, во мне билось желание быть рядом с ней.

— Думаю, будет лучше, если я пойду своей дорогой, — сказал я, собравшись с силами. — Видимо, обстоятельства не позволяют вам принимать дома нежданных гостей. Мне кажется, я буду обузой для вас.

Однако на это она ответила мне:

— Хотелось бы, чтобы все наши заботы были такими!

Она не успела проговорить эти слова, как остановилась и вскрикнула.

— Что с вами? — спросил я ее с тревогой.

Она ответила мне вопросом на вопрос:

— Что случилось с нашим домом?

Приблизительно в полутораста метрах от нас я разглядел дом, в котором одна комната была освещена. Мне показалось, что ничего не должно было вызывать тревогу.

— Что-то не так? — спросил я.

— Вокруг нашего дома был сад, росли высокие кипарисы, — растерянно отвечала Нура, — а еще была изгородь. Где все это?

Ничего из перечисленного я не увидел.

Ее мать открыла нам дверь, убедившись, что постучалась дочь. Они обнялись, после чего Нура прошептала ей что-то на ухо. Мать проговорила ей в ответ:

— Не его одного — они всех нас превратили в чужаков на своей собственной земле.

* * *

Нура с Халилем вошли внутрь дома, ее мать заперла за ними дверь, но в воздухе продолжал висеть ее голос: «…нас всех превратили в чужаков на своей земле». Потом ее голос растворился, а фраза принялась бесконечно повторяться другими голосами, будто люди, проходя здесь, постоянно произносили ее.

Я стояла и слышала их — будто они и сейчас проходят мимо меня, повторяя эти слова, и уходят, а их голоса устойчиво держатся в воздухе. Я почувствовала, что воздух тяжелеет и им становится трудно дышать, поскольку он наполняется голосами: «…нас всех превратили в чужаков на своей земле». Этот поток голосов понес меня и бросил в 1948 год, в апрель, на край рассвета, тонувшего в глубокой тишине, в которой можно слышать шум мечтаний. Но тишина вскоре была взорвана выстрелом.

Еще не раздавался призыв на утреннюю молитву, и деревня еще не проснулась. Куры — и те спали. Хаджжа Хамида проснулась от звука выстрела, который пронзил ее сон, словно стрела, и разорвал его. В страхе она поднялась, еще не понимая, сон это или явь. Она вышла в сад возле своего дома. Едва она ступила с порога на землю, как почувствовала прохладу капель росы, которые омочили ее ноги. Потом она услышала, как кричит петух, и ему вторит другой, услышала легкий шелест крыльев птиц, готовых взлететь с деревьев, и вскоре деревня вновь погрузилась в темноту и глубокую тишину, в которой люди слышат шум своих мечтаний.

Однако дуновения утренней зари, которые она вдыхала, были пропитаны тревогой, и она уже не могла думать о сне, она ходила взад-вперед, и время от времени до нее доносились голоса и отзвуки шагов.

Вскоре утро огласилось шумным гулом машин, которые ворвались на деревенские улицы, поднимая клубы пыли.

Их было много. Это были юноши и девушки[5]. Они сидели в открытых грузовиках. Казалось, они едут на фронт.

Один из отрядов остановился в ее квартале. Спрятавшись за тутовым деревом, она увидела их вблизи. Они были совсем молодые. Самому старшему из них не было и двадцати лет. Среди них было много девушек. При свете занимающейся зари лицо одной из них показалось ей прекрасным. Это была ослепительная красавица. Прежде она не поверила бы, что у зла может быть лицо, исполненное такой красоты.

Молодые бойцы разделились, стали стучаться в двери и вламываться в дома. Небо над деревней огласилось шумом выстрелов и криками.

Они постучали в дверь ее соседей, которые еще спали. «Как это они приходят рано утром к ничего не подозревающим людям, когда те спят», — подумала хаджжа Хамида, увидев, как взволнованный сосед открывает им дверь. Они потребовали под дулом автомата, чтобы он разбудил и вывел на улицу все свое семейство. Он сделал все, что ему велели. Его дети и жена вышли в том, в чем спали. Их поставили в ряд у стены и расстреляли. Могла ли она представить себе, что ее разбудит человек, которого она не знает, и который не знает ее, и он расстреляет ее, причем, она даже не будет понимать, за что. Но именно так, видимо, и должно было случиться! Хаджжа Хамида, дрожа от ужаса, поспешила спрятаться за поленницей. Она видела, как пришельцы надругались над трупами, словно имели дело с курами, а не с людьми. Они сделали это вполне хладнокровно. И позже она никогда не могла понять то, что видела. Ибо разум человека может верить только в существование подобных ему людей, а это были странные существа в человеческом обличье. Хаджжа Хамида сжималась в комок за поленницей, и ее глаза были готовы вылезти из орбит. Однако преступники не заметили ее. Они стучали в дверь ее дома, но никого не застали там. «Воле Божьей угодно было спасти меня!». Она слышала, как они громили и крушили все в ее доме. Потом они вышли, и она вновь увидела вблизи их лица. Она не хотела смотреть на них, но не могла отвести взгляд. Если бы они взглянули в ее сторону, их глаза столкнулись бы с ее глазами. Однако они не смотрели туда. Они жаждали крови. Они вышли из ее дома и стали стучать в двери других домов. Они жестоко расправлялись с хозяевами и глумились над трупами, будто упражнялись в какой-то безумной игре. Потом они грабили дома и шли дальше. Люди пытались спастись, разбегаясь в разные стороны, а юноши и девушки открывали стрельбу и устраивали охоту за ними, будто за насекомыми, и добивали их.

Хаджжа Хамида не могла сдвинуться с места, страх сковал ее. Против своей воли она была вынуждена все это видеть и слышать, и даже не осмеливалась закрыть глаза и уши. Хаджжа не знала, куда деться от объявшего ее ужаса. Она видела, как преступники уходят. Их грузовики были заполнены пожилыми женщинами и мужчинами, все пленники были совершенно голые, как и сотворил их Господь. Она не знала, куда их везут. Все они закрывали лица руками. Если бы она оказалась среди них, принять смерть для нее было бы в тысячу раз милосерднее, нежели видеть то, что творится на ее глазах.

* * *

Юсуф тоже пробудился в этот ранний предрассветный час от выстрела. Он вскочил с постели, посмотрел в окно, стремясь понять, откуда раздался выстрел — но ничего не увидел. Он быстро оделся. Проснулась Сурайя и почувствовала, что мужа нет рядом.

— Юсуф, ты где? — позвала она, встревожась.

— Я здесь, но мне нужно пойти посмотреть, что там творится.

— Что случилось? — спросила она с тревогой.

— Боюсь, еврейские бандиты вошли в деревню, — сказал он и торопливо стал собираться, оставляя ее наедине с ее страхом, тревогой и вопросами. Он взял с собой винтовку и патроны, достав их из загона для коз, и выбежал на улицу.

Ему встретились юноши, которые в ту ночь охраняли деревню.

— Что это был за выстрел? — спросил он у них.

— По всей видимости, кто-то случайно нажал на курок, — ответил один.

— Я же говорил, что видел, как тайком пробирается еврей, — возразил ему другой.

— В таком случае нам нужно быть начеку! — сказал Юсуф.

Он остался вместе с ними, а в душе его кипела тревога. Вполне возможно, что опасения оправданны, и еврейские бойцы все-таки придут. И одному Богу известно, с какими намерениями они явятся сюда. Сможет ли тогда он вместе с другими жителями дать им отпор? Кто знает, что может случиться! «Господи, сделай так, чтобы все обошлось и закончилось благополучно». Он взывал к Богу и смотрел издалека в сторону своего дома, погруженного в хрупкую темноту. Наверняка Сурайя стоит сейчас у окна. Юсуфу даже казалось, что он видит ее силуэт, едва различимый в бледном свете. Он непроизвольно помахал ей. Кто знает, может быть, она видит его и, может, тоже машет ему рукой. Он все стоял и смотрел в сторону своего дома. Ему захотелось громко позвать ее: «Сурайя!»… «А зачем?» — спросил он себя, будучи не в силах найти ответ в ясных понятных словах, и в то же мгновение почувствовал этот ответ в душе.

«Может быть, все обойдется, — думал он, обращаясь к самому себе, — и наступит день, и пройдет еще один день, и потом они с улыбкой будут вспоминать о том, как прожили этот предрассветный час, полный сомнений и пустых страхов».

Однако когда утренняя заря стала истекать из плоти тьмы, правда предстала во всей своей жестокости. Началась стрельба, послышался рев моторов машин, движущихся в сторону деревни. Юсуф тотчас, как ветер, понесся к своему дому.

— Скорей, Сурайя! Вам с детьми нужно бежать отсюда, — проговорил он, стараясь справиться с частым дыханием.

— Куда бежать?

— Я не знаю, Сурайя. Главное, чтобы вы ушли из деревни.

— А как же ты?

— Я останусь здесь. Скорей, Сурайя. Буди детей и Фадийю.

— Я боюсь за тебя, — сказала Сурайя, охваченная тревогой.

— Не бойся.

— Как же мне не бояться?

— Важно одно — чтобы вы были в безопасном месте. Что касается меня, то я их не боюсь.

— Пойду, приготовлю одежду для детей.

— Быстрей, быстрей! Неужели ты не слышишь стрельбы? Эти люди никого не щадят. Ничего не нужно брать с собой, вы же скоро вернетесь — может быть, уже к вечеру.

Сурайя побежала будить свою сестру Фадийю, которая ночевала у нее той ночью. Затем она взяла на руки спящего Матара, а Фадийя схватила Хашема, который тоже все еще безмятежно спал. Хусейна, старшего сына, они все-таки разбудили — отец сам понес заплакавшего мальчика. Хусейн, положив голову на плечо отца, вновь погрузился в сон, не обращая внимания на стрельбу.

Юсуф проводил семью до окраины и вернулся обратно. «Почему я не простился с ними?» Эта мысль стучала у него в голове. Вдруг он замер на месте. Неужели он уже никогда не увидит их? Он тряхнул головой, словно хотел освободиться от груза черных тревожных мыслей и предчувствий, а тем временем в его душе проснулась глубокая неясная печаль.

Вновь оказавшись у себя дома, где были оставлены винтовка и патроны, Юсуф взял то и другое, поднялся на крышу дома и залег там, готовый вступить в бой.

Бронемашины еврейских бандитов шли по улицам селения. Молодые юноши и девушки, рассыпавшись по улицам, открывали огонь, врывались в дома и убивали без разбора всех, кто встречался им на пути: мужчин, женщин, детей.

Можно сказать, что вплоть до этого часа Юсуф все еще продолжал колебаться, и время от времени его обуревали сомнения относительно того, стоило ему или нет уводить свою семью из родного дома в этот час, когда занимается заря и его дети еще спят.

Но как только он увидел, какие преступления творились в деревне, он перестал колебаться.

В разных концах деревни многие из мужчин, вооруженные винтовками, открывали огонь. За это время Юсуф смог сразить и ранить нескольких бандитов. Когда его наконец обнаружили, он спрыгнул, укрылся за стенами, и вскоре взобрался на крышу соседского дома.

«Им не удастся позлорадствовать по поводу моей смерти», — говорил он себе. И скорбь надрывала ему душу, когда он видел, что земля усеяна трупами и пропитана кровью.

Юсуф решил для себя, что он не умрет. Не ради того, чтобы вернуться вечером в свой дом, к своей семье — он уже стал сомневаться в том, что это может произойти — а ради того, чтобы сражаться с захватчиками, ибо они были не только его собственными врагами или врагами его народа. Нет, в его представлении, они сделались врагами всего человечества или, по меньшей мере, его собственной человечности. Его разум был не в состоянии осознать того, что они творят, расчленяя мертвые тела, и вспарывая животы беременным женщинам. Зачем и за что?

«Неужели я был бы в состоянии творить нечто подобное с ними, попадись они в мои руки?» — спросил он себя в какой-то миг. И не колеблясь, ответил себе: «Нет, я никогда не сделаю этого! Даже если бы меня переполняло непреодолимое желание отомстить, и я хотел бы растерзать их так же, как они терзают сейчас мой народ».

«Я ни за что не умру, — продолжал он повторять в душе, — потому что я должен сражаться с ними».

Едва только ему представился удобный случай, он сразу же воспользовался им и спрыгнул с очередной крыши, предварительно зарядив винтовку последним патроном. Он укрылся за стеной и как только заметил бандита, прячущегося за стеной напротив, тут же выстрелил в него, но промахнулся. Бандит метнул в его сторону гранату, но она разорвалась неподалеку от Юсуфа, не причинив никакого вреда. Однако враг не упустил возможности воспользоваться удобным случаем и кинулся на него, пытаясь отобрать винтовку. Между ними завязалась схватка, которая длилась несколько минут, после чего Юсуфу удалось повалить бандита на землю. Однако в это мгновение он почувствовал, как пули разрывают его тело, и увидел, как его кровь заливает рухнувшего противника.

«Я ни за что не умру», — повторил он себе.

* * *

В полдень солнце пылало. Воздух переполняли крики людей. Уцелевшие тесной толпой убегали туда, где не было смерти. Позади них поднималась пыль, и земля дрожала у них под ногами. Но они не оборачивались. Часто и тяжело дыша, они что есть мочи бежали вперед.

Их догнал один мужчина. Сурайя долго не могла понять, что струится по лицу этого мужчины — пот или слезы — прежде ей никогда не доводилось видеть, чтобы мужчина плакал.

— Вы взяли ключи от ваших домов? — спросил мужчина.

Сурайя ощупала свою одежду. Ключ был во внутреннем кармане.

Многие ответили: «Да». И тогда он взволнованно воскликнул:

— Можете выбросить их куда угодно, в мусор или на дорогу, или отдайте вашим детям, чтобы они играли ими. Теперь в них нет никакой надобности.

Кто-то спросил его:

— Неужели они выбили двери?

— Они взорвали все дома! Все до единого. Теперь ни у кого из вас нет дома. Они все ваши дома сравняли с землей. И теперь вам не остается ничего другого, как жить между небом и землей.

* * *

Пока солнце не зашло, Сурайя все еще бежала вместе с остальными. Потом она обратила внимание еще на одного мужчину из их деревни, который присоединился к беглецам. Она услышала, как он, пытаясь справиться со своим тяжелым и частым дыханием, рассказывает другому мужчине, что видел пять трупов, брошенных в овраг за деревней. Еще он сказал, что, по его глубокому убеждению, евреи не захотели, чтобы этих пятерых убитых похоронили вместе со всеми остальными на общих кладбищах, и решили бросить их на съедение собакам. Сурайя встревоженно спросила:

— Среди погибших не было Юсуфа?

Немного помолчав, он ответил:

— Да, он лежал там, весь залитый кровью. Они все были залиты кровью, и мне нелегко было опознать их. Но Юсуфа я узнал по его рубашке.

— Боже! Горе мне! Они убили его, — истошно закричала Сурайя и побежала в сторону оврага, в ту сторону, куда мужчина указал.

— Куда ты направляешься? — прокричал ей в спину мужчина.

— К нему. Я не оставлю его одного.

— Лучше вернись. Если евреи увидят тебя, то непременно убьют.

Но она не вслушивалась в его слова и продолжала бежать, беспрестанно стеная. Казалось, поток боли изливался из ее души. Сестра, Фадийя, догнала ее и удержала со словами:

— Ты никуда не пойдешь. Я не позволю тебе. Солнце вот-вот зайдет. Сестра моя, Юсуфа не вернуть, его уже нет. Убитых много, а тех, кто остался в живых, нужно постараться сберечь. Ты нужна своим детям.

Сурайя очнулась, посмотрела на своих детей. Вот они — Хусейн, Хашем, Матар — бегут к ней, охваченные страхом. Маленький Матар спотыкается, кричит и зовет ее. В глазах его застыл ужас. Его маленькие губки дрожат. И душа ее увяла. Ее силы в одно мгновение улетучились. Она остановилась и не сводила глаз с детей, и в ее глазах было отчаяние:

— Юсуф будет этой ночью между небом и землей!

— Сурайя, это мы проведем эту ночь между небом и землей, а Юсуф будет у Господа своего, — сказала в ответ Фадийя.

— Мое сердце не повинуется мне, Фадийя. Вынести эту боль выше моих сил. Сейчас его мертвое тело лежит в овраге. Ночью сбегутся собаки и разорвут его на части.

— Если это случится, Сурайя, то собаки поживятся только его плотью. Юсуф сейчас — это душа, парящая в небесах.

— Он взял винтовку и твердил одно — что он сразится с ними. Он сказал мне, чтобы я забрала детей и спасла их. Когда я хотола взять одежду для них, он сказал мне: «Быстрей, эти люди не щадят никого. Ничего не нужно брать с собой. Вы скоро вернетесь, может быть, уже к вечеру». Ты веришь в то, что мы вернемся, Фадийя?

— Ради Бога, возьми себя в руки, по крайней мере, ради твоих детей. Скорей! Я возьму на руки Матара, а ты веди Хашема и Хусейна. Посмотри, как торопятся другие. Они уйдут раньше нас, и тогда мы их не догоним. Боюсь, евреи настигнут нас и расправятся с нами. Ради Бога, поторапливайся.

— И ты веришь, что после нашего возвращения жизнь останется такой же, как прежде?

— Нет, она уже никогда не будет такой же, Сурайя. Я даже не знаю, куда мы сейчас идем. Зато знаю, из какого ада мы вырвались, и знаю, что ни за что не вернусь туда. Я боюсь, Сурайя. Умоляю тебя, поторапливайся!

Был апрель. Всего лишь несколько дней назад небеса заливались смехом, и бытие взрывалось неясной божьей радостью.

— Завари чай, и давай будем пить его на траве.

— Хорошо, я только принесу циновку, чтобы мы могли сесть на нее.

— Зачем? К чему сидеть на циновке и отказываться от этого чудесного зеленого ковра?

— Тебе будет холодно на земле.

— Кто тебе сказал, что земля холодная? Приложи руку к ней и почувствуешь, какая она теплая.

Юсуф вытянулся на траве во дворе дома. Подложив руки под голову, он смотрел на небо, и оно казалось ему совсем близким. Он вдохнул полной грудью чистый воздух и почувствовал, как его душа радуется и простирается до горизонта, он даже увидел ее отражение в небесах.

Когда Сурайя принесла поднос с чайной посудой, Юсуф поднялся и, не отрывая глаз, глядел в ее лицо. Его добрые глаза лучились.

— Что с тобой происходит? — спросила она его, смущенно посмеиваясь.

— Это весна. Мне кажется, она возвращает меня в юность.

День угасал. И когда солнце спрятало свой свет, вечерняя заря стала разливаться в небе, словно огромное пятно крови, а затем небеса постепенно затопила тьма.

Между небом и землей.

Небо такое далекое. И земля уже не та, какой она была. Сурайя стоит на ней и чувствует, как она сама погружается в небытие.

Она, ее дети и младшая сестра Фадийя вместе с теми жителями деревни, которым удалось спастись от бойни, стоят на клочке земли под сенью деревьев. Легкий шелест листвы похож на горестные вздохи.

Все сошлись на том, что ночь проведут здесь, а утром отправятся в путь.

— Как ты думаешь, Сурайя, каким будет завтрашний день?

— Одному Богу известно, Фадийя.

— Завтра будет горячее солнце, и я развешу шерстяные циновки на ограде, пусть они побудут на солнце.

— А сейчас спи, Сурайя, утро вечера мудренее.

— Утром я попрошу тебя заделать дыры в ограде. Боюсь, что с приходом лета змеи смогут устроить в них гнезда.

— Хорошо! А сейчас спи.

— А ты знаешь, что наша соседка Умм Али нашла вчера змею в ограде своего дома?

— Завтра поговорим об этом. А сейчас я устал и хочу спать.

— Боюсь, что эта змея устроила себе гнездо, и она вместе со своими детенышами может перебраться под наш забор. Их так и не смогли поймать.

— О боже! Все люди спят ночью, а ты бодрствуешь, — недовольно воскликнул Юсуф.

С этими словами он положил свою руку ей под голову и обнял ее. Она умолкла и стала прислушиваться к его дыханию, которое постепенно становилось спокойным и ровным, а она все думала о заборе, о солнце и утре, которое выдастся светлым.

Однако то утро выдалось кровавым. С его появлением пролилась кровь не только всех, но и всего и навсегда: были убиты заборы, кровати, предсонные заботы, ясность ночи, умащенная дыханием Юсуфа.

Между небом и землей.

Одни лежат под деревьями, другие сидят. Дети плачут от страха и голода, и звуки рыданий поднимаются в пространство, словно клубы дыма, и бесследно исчезают в нем.

— Фадийя, как ты думаешь, небеса слышат нас?

— Не знаю, Сурайя. Я ищу Бога в глубине своей души, потому что не вижу Его в этой глупой ночи.

— Ты Его находишь?

— Я нахожу только страх. И этот страх убьет меня, Сурайя.

— А меня убьет боль.

Потом донеслось эхо. Это были отзвуки лая собак. Несметное число собак завывало, словно обезумевший ветер в неистовствующей ночи.

— Их притягивает запах крови, даже если бы они были на краю света — сказал кто-то бесцветным голосом, лишенным какого бы то ни было оттенка звучания. Казалось, это была только тень голоса. Сурайя вскочила, ее лицо скрывала темнота, она дрожала всем телом.

* * *

Ночь продолжала шириться во всех направлениях — на восток, запад, север и юг. Она главенствовала над небесами, и казалось, что она исходила из земли. Густая ночь, полнящаяся ночью.

— Вы верите в то, что произошло? — спросила одна старая женщина, которая все это время шла рядом с хаджжеи Хамидой, не проронив ни слова, не поднимая головы и не плача. И только тогда, когда она села вместе с остальными, и ее полностью скрыла тьма, она заговорила, но очень тихо.

— Нет, я не могу в это поверить. Но это произошло, — сказала в ответ хаджжа Хамида.

— Сначала я слышала только крики, потом я увидела трупы. Улицы были усеяны ими. Я закрывала глаза и лицо руками, чтобы не видеть их, но едва только я отводила руки от лица и открывала глаза, как вновь видела груды и груды трупов, — сказала женщина.

— Что касается меня, то я увидела всё своими глазами, — сказала хаджжа Хамида.

Ночь по-прежнему простиралась и ширилась, но руки хаджжи Хамиды появились в мерцающем свете, когда она подняла их и отерла лицо. Она плакала.

После долгого молчания другая женщина проговорила голосом, полным скорби:

— А меня они заставили снять с себя всю одежду, а потом заставили сесть в открытый грузовик, полный голых стариков и старух.

Вновь воцарилось глубокое молчание.

Потом хаджжа Хамида спросила с большим удивлением, словно не поняла только что услышанное:

— Так вы были среди них? Среди голых? Среди тех, кто сидел в грузовике?

— Да.

— И что они сделали со всеми вами?

— Они забрали нас с собой в свое поселение в Иерусалиме и возили нас по его улицам, а люди там стояли по обеим сторонам улиц, смотрели и смеялись. Одна красивая девушка сидела на крыше кабины и махала им руками, которые все еще были в крови[6].

После того, как они сполна удовлетворились, они бросили нас на окраине деревни, швырнув нам нашу одежду, выпачканную в пыли и крови, и сказали:

— Идите и не возвращайтесь, и каждому из жителей других деревень, кто повстречается вам по пути, рассказывайте о том, что случилось в Дер Ясине.

* * *

«Когда кончится ночь?» — спрашивает себя Сурайя, глядя на своих спящих детей. Малыши легко забываются сном, — думает она, — и тревогу их, легкую как птичьи перья, быстро уносит дремота. Земля под ними холодная, темный горизонт укрывает их, они спят.

Фадийя тоже спит, лежа на боку, среди детей.

— Почему ты так пристально смотришь на нас? — вдруг спросила Фадийя.

— Я думала, что ты спишь, — ответила Сурайя.

— Я глаз сомкнуть не могу. Лучше вглядываться в темноту, чем в свое воображение.

— Тогда послушай меня, Фадийя.

— Что случилось? — Фадийя тотчас поднялась, и в ее голосе чувствовалось заметное душевное напряжение.

— Я должна идти, — сказала Сурайя.

— Куда?

— Я должна похоронить Юсуфа. Нехорошо будет, Фадийя, если его тело так и останется лежать брошенным под открытым небом. Я все время слышу, как его душа взывает всюду. Я не в силах терпеть эту муку.

— Но…

— Я скоро вернусь.

— Умоляю тебя, останься. Может быть, мы найдем мужчин, которые займутся этим.

— Фадийя, не стоит даже говорить об этом. Ты же знаешь, что сейчас мужчины либо мертвы, либо заняты поисками оружия. В любом случае я пройду по ближайшим деревням и, если повезет, найду того, кто поможет мне.

Фадийя молчала, не спуская с сестры умоляющих глаз. Ужас, печаль и отчаяние лишили ее сил. Она посмотрела на нескольких стариков, лежавших на земле.

— Не смотри на них, Фадийя, — сказала Сурайя. — У них не осталось сил. Мне кажется, едва только они поднимутся, как тут же рухнут, словно ноги у них глиняные. Я вернусь, Фадийя. Но ты должна понять, что мне нужно идти, потому что я просто не смогу сделать ни единого шага вперед вместе с вами, пока тело Юсуфа брошено на растерзание псам.

Она поднялась и пошла быстрым шагом, исчезая в ночной темноте.

* * *

Заря еще не занялась, но ее отблеск медного цвета уже медленно перемещался с востока по темно-пепельному небу. Скоро взойдет солнце, птицы проснутся и защебечут, бабочки разбудят спящие цветы. И рассмеется небо, словно ничего не произошло.

Дуновения прохладного ветра овевают спешащую Сурайю. Когда-то такие же дуновения пробуждали в ее теле сладостную дрожь. Теперь же ей кажется, что мир заледенел.

— Куда ты пошла, Сурайя? — спрашивает Юсуф, не открывая глаз и неподвижно лежа под одеялом.

— Поправлю одеяло у малышей. Ночью они раскрываются, а ветер на заре холодный.

— И меня тоже укрой, Сурайя.

— Но ты укрыт.

— Укрой меня своим телом, только оно одно может согреть меня.

* * *

Солнце взошло и равнодушно рассыпало свое сияние в пустоте. Длинные тени, отбрасываемые скалами, вытянулись и покрыли землю, перед тем как начать таять, чтобы позволить травам и цветам встретить утро.

Сурайя идет все таким же быстрым шагом, иногда спотыкаясь. Ее лицо не окрасилось розовым цветом восхода. Оно так и осталось бледным, словно оно еще не вышло из ночи. У нее потухший взгляд, а сердце переполнено скорбью.

«Я не хочу этого утра, — говорит она себе, — хочу уйти во вчерашний день и остаться там! Однако все дороги ведут только в сегодня и завтра. А я хочу вернуться в те дни, приправленные ароматом свежеиспеченного хлеба и кофе. Хочу вернуться в нашу теплую постель, в те часы, когда меня будили птицы, разговоры соседей, шаги прохожих на улице и тепло твоего тела. Но все это кончилось. И нет такого пути, который привел бы меня к тому, что было. Ты слышишь меня, Юсуф? Знаешь ли ты, что произошло, или они убили тебя еще до того, как разрушили нашу жизнь и наши дома? Веришь ли ты в то, что наша жизнь кончилась и превратилась в воспоминания? Они сровняли с землей деревню, и мы уже никогда не вернемся туда, никогда не пройдем по ее улочкам, и никогда не наступит тот вечер, когда я стояла у ограды и ждала твоего возвращения. Все это действительно произошло, Юсуф. И вот, как видишь, я иду ранним утром искать мотыгу, чтобы вырыть могилу для тебя».

В тот час, когда Сурайя пришла в соседнюю деревню, люди обычно уже пробуждались ото сна. В это время они открывали окна и кропили водой пыльную землю перед своими домами. Это было время пожеланий доброго утра, время, когда женщины приветливо болтают друг с другом о всяких пустяках.

Однако ничего этого она не застала. Деревня словно вымерла и казалась заброшенной. На улицах ни души, окна закрыты, двери домов заперты крепко-накрепко. Сурайя напрасно ходила по улицам в надежде встретить хоть кого-нибудь. Постепенно она уже перестала слышать птичий гомон и шелест листьев, потому что все звуки растаяли в унылом молчании, нависшем над деревней. Воздух делался горьким на вкус, когда она перебирала свои мысли и с трудом воспринимала выжатый из них сок смысла: «Деревню оставили», — подумала она. Там не было ни единого человека. Только она бродила по улицам в одиночестве, словно блуждающий дух, ищущий спасения.

Она постучала в одну дверь, но никто не отозвался, потом постучала во вторую, в третью. И вдруг она услышала какой-то скрип в одном из соседних домов. Она поспешила туда и постучала в калитку. Поскольку ей не открывали, она осторожно толкнула ее и вошла в двор. В эту минуту дверь глинобитного дома, расположенного в центре двора, издала скрип. Сурайя устремилась туда, постучала и громко попросила:

— Прошу вас, откройте. Я пришла за помощью.

Дверь приотворилась, и сквозь узкую щель показалось испуганное лицо. Потом перед Сурайей предстала женщина в преклонных летах. Даже не обменявшись приветствиями, какое-то время они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами.

— Вы не знаете, где все жители деревни? — подала голос Сурайя. — Я никого не нашла.

— Они бежали отсюда вчера, — отвечала старая женщина. — Ни у кого из них не хватило смелости остаться и провести ночь здесь. Мужчины сказали, что они вернутся, когда найдут оружие, которым смогут защитить свои семьи и самих себя. Разве ты не слышала о бойне, которую учинили вчера в Дер Ясине?

— Я из тех, кому удалось спастись от нее.

— Правда?

— Да, это так.

— Это все творилось на твоих глазах?

— Да.

— Из твоих кто-нибудь погиб?

— Убиты все мои близкие родственники, и думаю, что родственники моего мужа! Во всяком случае, я не встретила их среди тех, кто спасся. — Вздохнув, Сурайя добавила: — Моего мужа тоже убили!

— А как же тебе удалось спастись? — с любопытством спросила женщина.

— Простите, у меня нет времени для разговоров. Мне сказали, что мертвое тело моего мужа брошено под открытым небом вместе с четырьмя другими трупами. Поэтому я пришла сюда. Я хочу похоронить их, и мне понадобится помощь мужчин, или, по крайней мере, я хотела бы получить мотыгу.

— Здесь ты не найдешь мужчин! Кроме того, люди унесли с собой все, чем они могли бы защищаться, начиная с ножей и кончая мотыгами и топорами.

— Что же мне тогда делать? — спросила Сурайя в отчаянии.

— Даже не знаю, — проговорила старуха. Она немного помолчала, а потом добавила:

— Хорошо. Подожди здесь.

Вскоре она вернулась с ножом. Она протянула его Сурайе со словами:

— Это все, что у меня есть. Но это лучше, чем ничего. Земля еще мягкая, и с его помощью тебе будет легче копать ее.

Сурайя взяла нож и спросила:

— А вы? Почему вы не бежали вместе со всеми?

— Потому что не дано человеку убежать от собственной смерти. И не произойдет ничего, кроме того, что предписано нам Богом.

Сурайя выслушала ее и хотела задать вопрос: «Зачем же тогда Богу эта жестокость?» — но у нее пересохло в горле, и она только попросила прощения у Бога, не сказав более ни слова.

Она бежала по улицам деревни, пока не достигла пустыря. Мир, похожий на мираж, стал смутно колебаться перед ее глазами.

— Юсуф, ты помнишь те утренние часы, когда солнце шумно светило и все предметы вокруг виделись настолько отчетливо, что казалось, это именно они испускают лучи?

— Помню.

— Почему же тогда этим утром солнце не в силах сиять, и мир колеблется и угасает, словно мечта?

— Потому что у тебя в глазах стоят слезы.

Стоя на краю холма, она обвела взглядом овраг, в который, как ей сказали, бросили Юсуфа. Кусты олеандра мешали ей. Она быстро спустилась, перепрыгивая через камни. А камни быстро скатывались вниз, словно они только и ждали, чтобы кто-то подтолкнул их.

Однако на дне оврага она не обнаружила трупов. Она ходила и искала и с правой стороны, и с левой, но так и не нашла их, хотя тщательно осмотрела все вокруг. Ее внимание привлекла к себе кровь. Еще не высохшая кровь обагряла землю в разных местах. Она заметила, что следы крови ведут наверх. Ее сердце сильно забилось, словно какая-то надежда решила позабавиться им. Взволнованная, Сурайя поспешила наверх. Она часто и тяжело дышала. Однако, достигнув вершины холма, женщина застыла на месте. Уже не было надобности в том, чтобы идти дальше, потому что она оказалась перед четырьмя свежими могилами.

«Добрые люди, проходя мимо, похоронили их», — сказала она про себя с невыносимым разочарованием и скорбью, и тяжело вздохнула.

Она села возле могил. Последние остатки надежды рушились в глубинах ее существа и ранили ее душу. Светило солнце, апрельский ветер весело резвился на равнине, и бабочки радостно прилетали и улетали. А Сурайя громко стонала, будучи не в силах плакать. Она чувствовала, что душа ее иссохла, покрылась глубокими трещинами, как пустыня, и ее навсегда изрезали борозды боли.

Она не знала, в какой могиле лежит Юсуф, поэтому она стала гладить руками все могилы. Потом она собралась с духом и поднялась, но тут же застыла в оцепенении, потому что вспомнила, что мужчина сказал ей, что видел пять трупов. А где же пятая могила?

Она посмотрела на могилы, пересчитала их еще раз.

Около получаса Сурайя ходила вокруг могил, то садилась возле них, то пристально вглядывалась в землю.

Потом она приняла решение. Она подошла к первой могиле, склонилась над ней и стала руками рыть землю. Это лицо было испачкано землей, но она не обращала на это внимания. Наконец она коснулась тела. Она отпрянула назад, ее била дрожь, она с трудом дышала, зуб на зуб не попадал, сердце готово было вырваться из груди. А что если это мертвое тело Юсуфа?

На какое-то время она отошла в сторону, пытаясь перевести дыхание, потом она вновь подошла к могиле и дрожащими руками стала убирать землю с лица. Сначала показался лоб, потом — закрытые глаза и нос. Она остановилась, когда поняла, что убитый — не Юсуф. Прежде чем засыпать его землей, она направилась ко второй могиле и разрывала ее с той же напряженностью, пока не откопала тело. Она убрала землю с лица и увидела, что это лицо другого человека — не Юсуфа. Она не обнаружила мертвое тело Юсуфа ни в третьей, ни в четвертой могиле. Она повалилась наземь без сил, вся испачканная землей, и невидящими глазами вглядывалась в неизвестность.

* * *

— Где ты, Юсуф?

Сурайя повторила вопрос один, второй и третий раз, но не услышала ответа. Он сказал ей, что идет поливать оливковые деревья в саду. Она искала его под каждой оливой, но не находила.

— Где ты, Юсуф?

— Я здесь. Говори тише и иди сюда!

Его шепот раздался у нее за спиной. Она обернулась и увидела, что он смотрит сквозь щель в двери загона для коз.

— Чем ты занимаешься?

— Как видишь. Чищу винтовку.

Взволнованная, она пристально смотрела на него. Потом сказала:

— Но это тебя подвергнет опасности!

— Сурайя, сейчас всем нам грозит опасность, независимо от того, носим мы оружие или нет.

Она не знала, что сказать ему в ответ, и проговорила:

— Хорошо. Пойдем поливать деревья. Скоро солнце начнет припекать, и тогда уже будет поздно!

Он поставил винтовку в угол и укрыл ее соломой. Это была старая винтовка. Сурайя даже не знала, откуда она у него. Ей стало тревожно.

Она представила себе, что однажды в солнечный день к ней придет незнакомец и сообщит ей, что Юсуфа ранили. Потом она стала представлять, что он сам вернется раненый, истекающий кровью. Она отогнала от себя эти фантазии с тем, чтобы они предстали в более величественном обличье.

— Юсуф, даже если бы ты осмелился вообразить наихудшее, — скажет Сурайя когда-нибудь в будущем, — то все, что я ни представляла себе, казалось бы наивным, потому что ни тебе, ни мне не был ведом образ врага, который поджидал нас в засаде, и все, что бы мы ни представляли себе, это ничто в сравнении с его подлинным лицом!

Где ты, Юсуф?

* * *

Юсуф закрыл свои глаза и отдался сну. Но он еще слышал шум дождя и журчание воды, льющейся из трубы в миску. Сурайя сказала, что собирается готовить суп из чечевицы с дождевой водой. «Вкуснейший суп получается, когда готовится на дождевой воде», — сказал про себя Юсуф и попросил:

— Я немного вздремну, разбуди меня, когда суп будет готов.

И он начал постепенно засыпать, слушая шаги Сурайи, ходящей туда-сюда, слушая шум детей, бегающих друг за другом. Сурайя время от времени ругается и велит им: «Тихо! А то разбудите отца!» Юсуф слышал ее, и ему хотелось объяснить, что пусть они шумят: «Их шум убаюкивает меня». Но язык становился тяжелым, Юсуф погружался в сон и больше ничего не слышал, даже своего громкого голоса, который гремел внутри души. Даже этот голос был приглушен: «Напои меня, Сурайя, я хочу пить… Принеси миску с дождевой водой и напои меня». Он отчаянно кричал без голоса, не сомневаясь, что Сурайя не слышит его. Однако она слышала и пришла с миской, наполненной дождевой водой, и стояла рядом с ним. Он видел, как ее лицо рассеивает тьму и наполняет окружающее пространство светом.

Она сказала:

— Вставай, Юсуф.

Сухим голосом пробормотал он в ответ:

— Я хочу пить, Сурайя… мое горло высохло.

— Поднимайся, я тебя напою, Юсуф.

Он не смог встать. Попробовал двигать головой или руками, но бесполезно. Его тело было тяжелым, он чувствовал себя изнуренным и испытывал неописуемую боль. Он хрипел:

— Лей воду мне на лицо, Сурайя, я открою рот и отопью.

— Как тебе угодно, Юсуф.

Она наклонила миску и полила водой лицо Юсуфа. Холодная, освежающая влага стекла с лица на шею, на грудь, и он почувствовал, как намокли руки. Он поворачивал лицо вправо и влево, но вода по-прежнему не попадала в рот, и жажда его увеличивалась, а горло стало еще более сухим.

Он открыл глаза. Прохладные потоки ночного черного воздуха спускались на дно оврага и окутывали его тело. Небо казалось ему очень далеким, мир был покрыт тихой бесконечной темнотой. Он зашептал слабым, еле слышным голосом: «Вода».

И замолчал, очнувшись и понимая, что никто его не слушает, и что та жидкость, которая смачивала его руки, есть кровь, а не вода. Кроме того, он понял, что лежит рядом с мертвыми.

Он осознал, что дождь не льется, и Сурайя не стоит рядом, стараясь напоить его, и суп из чечевицы не готовится, и дети не бегают вокруг него.

«Где они?» — испуганно спросил Юсуф сам себя. Борясь с окружающим его черным пространством, он вырвал себе глоток живительного воздуха. Он должен встать и уйти отсюда, чтобы отыскать их.

Он попробовал подняться, понимая при этом, что жизнь пульсирует только в его сердце. Как только он начал двигаться, его раны в плече и на ноге раскрылись и снова стали истекать кровью, которая до этого уже успела засохнуть.

Где он находится? В каком месте? Он не знал этого, как и не знал, в каком времени он оказался. Но он хорошо осознавал, что уже наступило другое время, а то доброе, которое еще свежо в памяти, кончилось и, может быть, навсегда, хотя стук часов того времени до сих пор звенит в его памяти. Но он своими глазами видел, как прошлое убили вместе с ранней зарей, видел, как часы истекали кровью, видел, как был застрелен день.

«Нельзя допустить, чтобы те преступники завладели нашей жизнью!» Он повторил это про себя, не сомневаясь, что захватчики переполнят мир кровью, если никто не остановит их. И Юсуф вновь вспомнил жаждущие крови лица преступников. Они не удовлетворялись убийством, они надругались над телами убитых, будто их цель — не смерть жертвы, а ее полное исчезновение.

Он ощупал землю вокруг себя. Прополз немного и понял, что он на дне оврага. Он не знал, сколько ему потребуется времени, чтобы достичь вершины холма. Густая тьма не позволяла ничего видеть. Может, его силы истощатся в середине пути или даже через несколько метров, тем более что, утихнувшие было раны вновь обильно кровоточили. Все-таки он решил рискнуть! Он протянул свою здоровую руку, нащупал землю, убрал камни и прополз маленькое расстояние, которое было равно шагу, отдохнул — и вновь повторил рывок. К его великому счастью, овраг оказался неглубоким, и он смог в течение часа выбраться из него. Достигнув вершины, он некоторое время лежал неподвижно, стараясь вернуть себе хоть немного сил.

Он долго смотрел на растворяющееся во тьме небо, не зная, в самом ли деле там не было никаких звезд, или он больше не был в состоянии что-либо разглядеть, разве что только черноту. Это была бесконечная, растянувшаяся в пространстве чернота, в которой минуты вытянулись настолько, что, казалось, невозможно вырваться из их плена.

«Неужели начнется новый день? И если начнется, то что я с ним буду делать?» Так он спрашивал себя, вспоминая тот последний миг, когда видел Сурайию и детей. Будто прошли годы. И в самом деле, ведь то, что случилось, трудно вместить в один день. Где они могут быть сейчас?

«У них все в порядке», — ответил себе Юсуф. Ведь он сам помог им бежать, перед тем как бандиты начали свои преступные действия. Он твердил это себе, отгоняя любую тревожную мысль, связанную с семьей.

Внезапно ему показалось, что он слышит топот лошадиных копыт, исходящий из недр земли. Его мысли умолкли, и он застыл, приложив ухо к земле, и внимательно прислушался. И в самом деле, он услышал стук копыт. Он не отрывался от земли, стараясь выяснить, откуда идет этот звук. И хотя Юсуф не был уверен в правильности выбранного направления, он пополз с силой, неизвестно откуда к нему пришедшей. Потом он закричал что есть мочи, но вскоре понял, что его голос не в состоянии напугать даже червячка, ползущего впереди него. И, значит, можно ли надеяться достучаться таким слабым голосом до ушей наездников, слух которых наполнен свистом ветра?

Юсуф быстро обессилел и перестал ползти. И неподвижно лежал, пока тишину ночи не потрясло ржание коня, остановившегося неподалеку от него.

Всадников было четверо. Они сказали, что служат в армии спасения. Они разожгли костер и принялись копать могилы. Глаза одного из них загорелись гневом, когда посмотрел на Юсуфа. Он воскликнул:

— Сукины дети, они дорого заплатят за Дер Ясин! Мы возвратим каждую пядь земли, которую они захватили. Это наш обет. Ты увидишь это своими глазами.

Но Юсуф засомневался в возможности реализации этого обета. Не потому, что не верил в силу армии спасения, а потому, что он начал терять сознание, и его глаза больше ничего не могли видеть.

* * *

Солнце склоняется к западу. День проглатывает остатки солнечного тепла, и воробьи радостно и суетливо порхают с места на место. Ветер поет и дует, играя с платьем Сурайи. Все было как в то время, которое только что погибло. Но… Сурайя смотрит во все стороны — на запад, на восток, на юг и на север.

— Где ты, Юсуф? Где вы все?

— Ты, что-то сказала Сурайя?

— Я тебя зову, Юсуф.

— Но я ничего не слышу, кроме свиста ветра, Сурайя.

Она вернулась на то же место, где оставила своих детей с Фадийей. Однако никого не нашла. Она опоздала. Если бы послушалась свою сестру, Фадийю, то была бы сейчас с ними. Но она не послушалась, и в итоге потеряла их, как и Юсуфа.

Так, за один день и одну ночь, она потеряла всех и осталась наедине со своей бедой.

Сурайя, едва передвигая непослушными ногами, направилась в сторону Иерусалима с надеждой, что встретит их там. Она рыдала и сама же упрекала себя: «Что тебе дадут эти слезы?» Потом обращалась к своим детям и к Фадийе, и звала Юсуфа. Люди, проходившие мимо нее, думали, что она сумасшедшая. А некоторые останавливались и спрашивали, что с ней, и качали головами, узнав, что она из Дер Ясина. Они жалостливо восклицали:

— Да будет Бог с тобой! Да поможет тебе Бог!

В Иерусалиме она встретила человека, который ей сказал, что видел грузовики, увозившие спасенных в бойне Дер Ясина. Поколебавшись, прежде чем назвать сторону, в которую они направлялись, он добавил: «на север».

Она молча, пристально смотрела в его лицо. Его слова никакого значения не имели, кроме того, что их здесь нет. Здесь, в Иерусалиме, где она так надеялась найти их! А что касается сторон, то ей все равно, куда они направились: на север, на юг, на запад или на восток. Ибо все эти стороны слились для нее в одну — в сторону бездомности, блуждания и потерь.

Она рухнула на землю. Ее тело дрожало, а душа кипела, будто вот-вот готова была ускользнуть из нее и заблудиться в улицах города, наполненных мраком ночи и тьмой, исходящей из глаз людей.

— Вставай, доченька моя, и пойдем в мечеть.

С этими словами к ней подошел старый мужчина и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Потом добавил:

— Давай — там, в мечети, ты найдешь Бога. Он тебе поможет вытерпеть все.

Она ступала за ним слабыми, вялыми шагами. В то далекое время, которое только что погибло, она никогда одна не приезжала в Иерусалим. Она приезжала только с Юсуфом.

Они шли бок о бок по старым переулкам. Время от времени Юсуф поглядывал на нее, высматривая радость на ее лице. Потом спрашивал:

— Ты мечтаешь жить в Иерусалиме, Сурайя?

— Конечно же, нет, — уверенно отвечала она.

Тогда он со смехом спрашивал:

— Почему?

— Потому что если я тут буду жить, и мне захочется увидеть небо, то мне придется высунуть голову из окна, чтобы посмотреть наверх. А в Дер Ясине, из нашего дома, я вижу небо перед собой, и вижу, как воздух танцует с деревьями и они качаются, кокетничая с ветром. Вижу, когда солнце восходит и когда оно заходит. А зимой я вижу рядом с собой дождь, поливающий сады, и вижу, как вдали он заливает холмы. А что я вижу здесь? Ты думаешь, что ты в силе увидеть что-либо, если будешь жить в одном из этих домов и тебе захочется посмотреть в окно? Разве что увидишь камни дома напротив и камни мощеной улицы.

— Ты права, Сурайя. Права. Я ничего не увижу, кроме камней.

И ее голос в свою очередь заливался заразительным торжествующим смехом:

— Тогда почему ты смеялся надо мной, Юсуф?

«Смех погиб, Юсуф, и я сейчас ничего не слышу, кроме пустого, глухого звука своих шагов по камням. И ничего не вижу, кроме камней. Спящие ветки жасмина на оградах окаменели. Мне кажется, что даже небо заложено камнями, Юсуф».

— Ты не должна сомневаться в милости Бога, дочка, — говорил ей старик, давая ей одеяло, чтобы она укрылась на ночь.

— Я в отчаянии, хадж, и очень нуждаюсь в Его милости. Молитесь за меня и попросите Его, чтобы пощадил меня.

— А почему сама не молишься?

— Потому что не могу поклоняться, ибо в моей душе царствует тьма, а сердце наполнено болью.

* * *

— Ты сказал, что твое имя Юсуф? — спросил врач в иерусалимской больнице.

— Да, — ответил Юсуф слабым голосом.

— Мы не надеялись, что ты придешь в себя, потому, что ты потерял много крови и долго находился без сознания. Но Бог предписал тебе новую жизнь, и ты с Его помощью поправишься.

Юсуф хранил молчание, но думал при этом о Сурайе и детях. Все лица вокруг него были чужими. Он сдерживал вопрос некоторое время, а потом спросил врача:

— Есть здесь кто-нибудь из Дер Ясина?

— Нет. Из Дер Ясина не было никаких раненых, поскольку все погибли, а тех, кто спасся, выселили за границу Палестины, — ответил врач.

«А Сурайя? А дети? Они сейчас за границей?! Так просто?! Они ворвались в деревню, убили спящих людей, а оставшихся в живых выгнали из домов! И захватили землю!»

Так он думал, а кровь его кипела.

— Кто-нибудь из твоих родных был убит в этой бойне? — спросил раненый сосед. Юсуф повернулся к нему и сказал:

— Да, многие, но мне кажется, что мои жена и дети целы. Я надеюсь на это, потому что сам помог им убежать из деревни. Надеюсь, что бандиты их не нашли.

— Значит, молись Богу об их спасении, а насчет остального не волнуйся.

Юсуф молчал и смотрел в потолок, слушая соседа. А потом повернулся к нему и спросил:

— И насчет земли мне тоже не волноваться?!

— Насчет земли тоже, ибо мы вернем ее, и все обездоленные и высланные приедут обратно.

Он говорил уверенно и с большим энтузиазмом, протягивая этим руку помощи Юсуфу, чтобы освободить его от печали.

«Это должно случиться. Даже если оно невозможно, то я сам это сделаю!» — говорил Юсуф про себя, твердо и решительно.

Потом он перевернулся на здоровый бок и долго всматривался в источник надежды, который бился в его сердце, полном печали и отчаяния. Сияющая поверхность этого источника отражала картины будущей победы. Юсуф погружался в эти картины, пока сияние и прозрачность поверхности не начали постепенно смущаться волнами далекого голоса, исходящего из глубины сознания: «наверняка этот мужчина не представляет себе настоящее лицо врага».

* * *

Дорога из Иерусалима до севера длинная. Сурайя не нашла никого, кто мог бы довезти ее. Она пошла пешком, «ступая не по земле, а по мучениям, Юсуф!»

Где находится тот север — Сурайя не знает. Она ходит и ходит, убитая печалями, будто за миражом. «Куда пропали дети?!» — она не знает. «А Юсуф? Мыслимо ли, чтобы он исчез без следа? А может быть, тот мужчина спутал его с кем-нибудь? Ведь он только узнал рубашку, а рубашки бывают одинаковые. Может быть, Юсуфа не смогли взять, и он жив и здоров, и, наверно, пошел вслед за нами и не нашел, и он до сих пор ищет нас, как и я ищу его? А может быть… а может быть, он остался в Дер Ясине?!.»

Невозможно воспринимать случившееся лишь в качестве кошмара. Ей стоит немного подождать, чтобы очнуться и оказаться снова в своем доме, озабоченной разными маленькими заботами, точно так, как это было несколько дней назад:

Она смотрит в окно и видит, как дети играют в саду. Семилетний Хашем, ее второй ребенок, снял свою одежду и принялся бегать. А за ним маленький Матар, спотыкающийся об воздух, тоже снял свою одежду, подражая старшему брату. Наверно, им жарко. А Хусейн, старший ребенок, пошел в отца, очень любит работать в саду и поливать деревья. Он не снимает свою одежду, хотя она уже ему мала. Дети быстро растут, и их летняя одежда, которую они носили прошлым летом, уже мала им в этом году.

«Я должна купить ткань и сшить им новые рубашки. Когда Юсуф придет, я с ним договорюсь о поездке в Иерусалим, заодно там еще можно будет выполнить и другие дела. Я зайду к матраснику, чтоб он расчесал шерсть одеяла, и еще куплю нужную в доме посуду», — подумала Сурайя, отошла от окна к двери и позвала:

— Хашем и Матар, быстро одевайтесь, а то простудитесь!

И направилась к сыновьям, чтобы помочь им.

— Ты видишь ту женщину? Мне кажется, что она та самая, о которой рассказывал твой брат. Спасшаяся из Дер Ясина, которая останавливает всех и спрашивает о своих детях и о муже! — говорила женщина, стоявшая у забора своего дома, мужу, стоявшему рядом. Он ответил:

— Может быть. В любом случае, она выглядит настрадавшейся. Давай сделаем доброе дело и позовем ее, может, она голодная или пить хочет.

Услышав зовущий голос, Сурайя повернулась и посмотрела вокруг себя. Там, куда она смотрела, не оказалось ни сада, ни солнца, гревшего ее детей. Там не оказалось ни Хашема, ни Матара, ни Хусейна. Ее обувь порвалась, и от солнца ничего не осталось, кроме крови тонувших за холмами языков пламени.

Она поняла, что кошмар есть реальность, а то, что вчера было реальностью, превратилось в мечту.

— Отдохни и поспи у нас эту ночь, а завтра продолжишь свой путь и, может, найдешь кого-то, кто тебя подвезет. Куда ты хотела бы доехать?

— На север! Мне говорили, что грузовики увезли их на север!

«Бедная, — проговорила женщина про себя, — да поможет ей Бог и сохранит ей ум!»

Утром Сурайя встала с солнцем. Вышла из дома; оставив хозяев спящими. Сколько дней прошло с того черного утра? Не помнит. Может, четыре, а может, пять. Иногда ее приглашают переночевать жители деревень, через которые она проходит. А иногда она ночует между небом и землей. «Представляешь, Юсуф? Я, та, которая боялась спать дома одна, провожу ночи на улице и ничего не боюсь! Меня пугают только бездомность, потеря наших детей и смерть твоя, Юсуф!»

Страшнее всего для нее была бы встреча с еврейскими бандитами. Она молилась Богу: «Господи! Спаси меня от них, чтобы я могла догнать своих детей».

Она дошла до города Дженина и не нашла своих детей. Ей сказали, что их увезли за пределы Палестины.

«Как долго сердце может это терпеть!» — спрашивала Сурайя себя и не плакала, и не жаловалась на судьбу, а продолжала смотреть в пустоту.

В городе люди проводили ее к мечети, говоря при этом: «Там остановились беженцы из других деревень, как и ты, спасшиеся в других бойнях».

В мечети Сурайя прожила несколько дней в ожидании.

«Может быть, они вернутся? Может быть, кто-то довезет меня к ним. Может быть, Юсуф еще жив и он меня догонит, и, может быть…». Словом, она стала жить, надеясь на «может быть», словно ее жизнь зависела только от этих двух слов.

— Ты никого не найдешь, кто мог бы довезти тебя к ним. Тем более что говорят — их увезли в разные страны и в разные города. Ты не можешь идти пешком, не зная, куда именно держать путь. Это очень рискованно, и дороги очень опасны, тем более для такой одинокой женщины, как ты, — говорил имам мечети, в которой она остановилась. Потом спросил:

— Ты сказала, что судьба твоего мужа неизвестна?

— Да, я о нем ничего не знаю.

— Но тебе сказали, что его видели на дне оврага!

— Я раскопала могилы и не нашла его.

— А может быть, он был ранен и его кто-то спас. Ты не спрашивала о нем в больницах Иерусалима?

Ее пораженный взгляд остановился на священнослужителе:

— Нет. Не спрашивала!

— Почему?

— Потому, что мне не пришло в голову, что он ранен, так как все, кто попадали к ним в руки, погибли. Спаслись только те, кто бежали из деревни. Нет! Никто бы не мог спастись, если бы попался к ним! Там не было никаких раненых. Все погибли, — задумчиво говорила Сурайя, будто сама себе. После секундного размышления она добавила:

— Неужели произошло чудо, и он остался в живых, после того, как они взяли его?! Я об этом варианте раньше вообще не думала.

Ее глаза наполнились радостью.

— Я сказал: может быть, что он ранен. Я об этом буду молить Бога. Но ты полностью не отдавайся надежде, чтобы не упасть с ее вершины и не разбиться, — сказал имам с сомнением, услышав ее слова.

— Я должна вернуться в Иерусалим! — проговорила Сурайя твердо.

Имам обещал ей, что посадит ее в машину, которая послезавтра поедет в Иерусалим. «Бог поможет тебе терпеть, дочка!»

— Но если я пойду пешком, может, дойду до Иерусалима раньше.

— А может, и не дойдешь!

— Но я не в силах ждать. Ты когда-нибудь чувствовал себя разорванным между двумя огнями, или между двумя ранами, или между двумя болями?! Я именно так себя чувствую.

— Да будет Бог с тобой, дочка моя!

* * *

— Да, у нас был раненый, которого звали Юсуфом, и он был таким, как ты его описывала, — ответила медсестра Сурайе. Сердце Сурайи было готово вырваться.

— Где он?

— Он позавчера вышел из больницы.

— Куда направился?

— Не знаю. Уходя отсюда, он не говорил, куда собирается пойти.

«Это неважно, — говорила Сурайя себе, плача и смеясь одновременно, — главное, что он жив. И мы обязательно встретимся с ним». Потом она опять обратилась к медсестре:

— А вы уверенны, что это он? На нем была полосатая рубашка?

— Это он. Я своими руками передала ему полосатую рубашку перед тем, как он ушел.

* * *

— Это ваша рубашка? — спросила медсестра Юсуфа, когда он собирался уходить.

— Да. Моя.

Кровь на рубашке уже засохла, так что рубашка потеряла эластичность и стала твердой, как засохший хлеб. Она разломилась на его теле, когда он одевал ее, и царапала его в разных местах.

В карман он положил листок бумаги, который ему дал его раненый сосед. Прощаясь и пожимая Юсуфу руку, сосед сказал ему:

— По этому адресу ты найдешь того, кто тебе скажет, как связаться с группами сопротивления.

Юсуф вышел из больницы и долго ходил по улицам, как заблудившийся. Он смотрел вокруг себя, но ничего не видел. Мир для него стал лишним, будто он только что осознал объем трагедии, в которой живет. Трагедии, которая превратила все дороги в дороги, ведущие в никуда, раз дорога в Дер Ясин не приведет его к дому и семье…

В горле у него пересохло, и слезы потекли из его глаз. Он отвернулся, чтобы проходящие по улице не заметили его плачущим. Он ускорил шаг, двигаясь в неопределенном направлении, потому что ему хотелось убежать из своего невыносимого настоящего.

Ноги все-таки повели его в направлении Дер Ясина. Он остановился на холме, посмотрел на деревню и увидел, во что они ее превратили: руины и развалины.

Он сидел на корточках и не отрываясь смотрел в ту сторону. Но уже невозможно было разглядеть кого-либо среди руин. Невозможно было разглядеть Сурайю, идущую издалека домой, несущую на голове поднос с только что выпеченным хлебом. Невозможно было извлечь запах того хлеба из воздуха, в котором не осталось ничего кроме, пыли разрушении. И невозможно было выжать из того воздуха ее зовущий голос:

«Юсуф, оставь свои дела и иди сюда. Хлеб уже готов и чай горячий». Невозможно было выжать ее голос из ветерка, дующего на него и не несущего с собой ничего, кроме эха криков и плача.

Он сидел на холме, сопротивляясь своему молчаливому плачу и горькому чувству поражения.

Потом он спустился с холма и пошел в направлении разрушенной деревни. Дошел до своего разрушенного дома и некоторое время смотрел на него, потом рухнул на землю. Он сидел на руинах, охватив голову руками, и молча смотрел вниз. Его печаль прорвалась наружу и вопреки его желанию хлынула из него рыданиями. Его плечи сотрясались под мощной волной чувств.

Он был в печали и гневе одновременно. В гневе потому, что потерял все и не знал, увидит ли он Сурайю и своих детей вновь или нет, и потому, что его мирную жизнь насильно превратили в войну.

Его гнев усиливался еще и из-за слабости и печали. В тот момент, хотя Юсуф продолжал плакать, он в то же время ненавидел свои слезы, перед которыми он был бессилен. Плача, он думал, что это должен быть последний раз, когда он себе позволяет плакать. Он решил для себя, что сейчас встанет. Он будет делать лишь одно дело — дело, кроме которого он больше ничем не будет заниматься до конца своей жизни: это борьба. И эту борьбу он будет продолжать до тех пор, пока не победит.

Однако мысль о победе не утешила его настолько, чтобы вернулся потерянный блеск жизни, тем более что Юсуф представил себе знамя победы вкопанным на вершине горы, состоявшей из нагромождения руин и невыносимой боли.

Он вздохнул и поднял голову, осматривая мир блуждающим взором. Но вскоре он увидел идущих неподалеку от него людей, которые смотрели на него. Его сразу охватило чувство стыда, он быстро встал и пошел, не оглядываясь, назад. И пока он ускорял шаг, чтобы быстрее исчезнуть от взора тех, кто видел его плачущим, он обнаружил, что чувство стыда заставило его забыть о печали. Будто бы он, быстро встав и уйдя с того места, оставил за собой печаль в облике плачущего мужчины, сидящего на руинах, обхватив голову руками, смотрящего вниз и продолжающего молча лить слезы. Ему казалось, что если он посмотрит назад, то обязательно увидит этот облик. Но он не хотел этого делать. Он продолжал идти вперед, отказываясь думать о чем-либо, кроме борьбы.

Когда он наконец посмотрел назад, то деревня уже лежала под тяжелой массой тьмы. Однако в его памяти навсегда запечатлелся вид руин.

Он присоединился к отряду сопротивления, состоявшему из ста человек. С ними он вел бои в Сафаде и в деревнях Галилеи. Иногда бои продолжались часами, а иногда и днями. Иногда им удавалось уничтожить много еврейских бандитов, а иногда бандиты убивали многих из них. Но он вел эту борьбу, не зная, верит ли он в победу или нет, особенно когда видел, как деревни разрушаются тяжелой артиллерией и самолетами, как мирные жители бегут от смерти и от горящего ада туда, куда глаза глядят. Он не знал, верить ли ему в победу, но ни капли не сомневался в необходимости продолжать борьбу.

Однажды, в одном из боев, он чуть было не поверил в победу. Тогда он сам участвовал в минировании улицы, соединяющей город Акко и деревню Тершихой, которую еврейские боевики собирались захватить. Вечером он видел, как их военные машины взрываются одна за другой. Наблюдая эту маленькую победу, он вначале закричал от радости, но вдруг замолчал, вспомнив, что радоваться пока рано.

Той ночью жители деревни спокойно спали в своих домах, отдав все оружие, которое они имели, бойцам. И еврейские боевики не смогли идти дальше вперед. С каждым выстрелом, с каждым падением еврейского бандита, Юсуф испускал из груди горячий выдох, который зажигал вокруг него воздух.

Той ночью он позволил себе надеяться. Он твердым голосом говорил своим товарищам:

— С божьей волей, они не увидят утра. Этот бой принесет нам победу.

Он так говорил, не догадываясь о том, что это и есть последний его бой. Он не догадывался о том, что утреннее небо прольет на деревню смертельные бомбы, которые вырвут людей из их снов, из их домов и из их земли.

Услышав громкий шум самолетов и грохот бомбардировки, он поспешил подняться на холм, чтобы увидеть, что случилось с деревней. Он увидел сталкивающихся людей, бежавших в разные стороны, позади которых поднимались языки пламени, охватывающие деревню. А люди продолжали бежать. «К бездомности», — говорил он про себя и не мог уже дальше наблюдать за происходящим. Он спускался с холма, держа в руке винтовку. Неожиданно раздались выстрелы. Он так и не мог понять — с какой стороны целились в него. Пули моментально уложили его на месте. Он упал на спину, не переставая смотреть в небо, которое быстро тонуло в тумане.

Мир стремительно проваливался в какую-то черную дыру. Юсуф увидел себя ребенком и юношей, увидел Сурайю, увидел свой дом и поля, виноградники, солнце и свою свадьбу, услышал крики Сурайи во время родов, смех своих детей, увидел, как хлынул частый дождь, и обрадовался, когда капли застучали по полу открытой веранды. Но вот дождь окрасился багровым цветом, Юсуф почувствовал, как поток подхватывает его и с невообразимой силой, которой невозможно сопротивляться, уносит его, чтобы утопить, и он постепенно исчезает в беспредельном мраке. Больше Юсуф ничего не увидел.

«Я ни за что не умру».

* * *

Туман затопил небо. Ночь еще не пришла, но какая-то унылая тьма прорвалась в улицы, словно дымовое облако, которое медленно и лениво растянулось, таща за собой массы облаков. Ветер поменял свое направление и вернулся туда, откуда дул. Тогда листья деревьев застыли и вскоре начали увядать, гнить и умирать.

Из воздуха вытягивался запах жасмина, с ветками которого играл кокетливый ветерок. И затихло биение крылышек бабочек, как затих и звон далекого смеха, будто звучавшего в темницах памяти.

«Что происходит?» — испуганно спросила Сурайя, не прекращая смотреть на капельку воды, которая создалась из горячего пара ее дыхания. Капелька застыла на стекле окна и перестала скользить.

И хотя Сурайя произнесла вопрос, ее губы не шевельнулись, а остались сомкнуты. Она даже не услышала своего голоса.

«Время остановилось!» — прошептала она, встала и начала трясти бездомных, спящих на полу мечети.

«Вставайте! Происходит что-то страшное!» — кричала она, но безответно. Она еще раз потрясла спящих, но тела не шелохнулись, будто она их и не трогала. Впрочем, она и в самом деле не трогала их, так как еще сидела на своем месте, словно вкопанная. Ее глаза, ощущая холод, не переставали наблюдать за капелькой воды, которая застыла на стекле окна.

«Боже мой! Что происходит? Я ничего не слышу, лишь только свист своих мыслей, в то время как мир вокруг меня застыл. Я не в силах сделать какое-либо движение. Может быть, мир умер?! И, может быть, я тоже умерла?!»

Внезапно она услышала звук неторопливых шагов. Шаги разрывали туман и звучали тихо и монотонно.

Она прислушалась к этому звуку, словно это было последнее звучание биения жизни.

И как только идущий подошел к окну, за которым она сидела, его шаги затихли.

— Кто там? — дрожащим голосом спросила она.

— Это я. Юсуф!

— Я не верю своим ушам! Ты, в самом деле, пришел, Юсуф?

— Да. Вот и я… стою за окном.

— Я долго тебя искала, Юсуф. Находясь здесь, я каждый день ходила в больницу, надеясь найти человека, который встречал тебя. Я всех спрашивала о тебе: приезжающих и уезжающих, близких и далеких. Но ты исчез. Как соль, растворился в воде.

— Знаю. Поэтому я и пришел, Сурайя, чтобы ты прекратила искать меня.

— Ладно, я открою окно, чтобы ты зашел. Тут спят бездомные люди, такие, как и мы с тобой.

— Нет! Не надо открывать окно, Сурайя. Я пришел лишь для того, чтобы попрощаться с тобой, Сурайя. Я ухожу.

— Куда, Юсуф?

— Туда, Сурайя. Наверх.

Он произнес это, и вскоре она вновь услышала звук его удаляющихся шагов. Туман проглатывал шаги, не оставляя от них ни следа. Сурайя звала его: Юсуф… Юсуф… Ее голос поднимался громче и громче, но Юсуф не отзывался и даже не повернулся, будто не слышал ее.

— Юсуф! — кричала она что есть мочи. От ее голоса затряслись оконные стекла, и на них скользили, как дождевые ручьи, капельки воды, накопленные от горячего пара человеческого дыхания. Задрожал неподвижный ветер и подул, толкая массы черных облаков к небу. И разразилась песчаная буря, наполняя воздух плотной пылью. И больше в этом мире ничего не было видно.

Люди, чей сон был разорван криком Сурайи, пытались остановить ее, но Сурайя освободилась из их рук и выбежала на улицу, крича:

— Где ты, Юсуф?

Черная восковая ночь растворилась и растаяла, достигая краев души Сурайи. Она не могла видеть солнца, которое горело в небе и сжигало дуновения надежды. Она ничего не видела, кроме длинной дороги, похожей на глубокую нескончаемую рану.

Ее предупредили, что дорога в Иерусалим длинная, и в случае, если она пойдет туда из-за какого-то сна, она может потерять гуманитарную помощь для беженцев. Но она пошла, не слушая никого. Она уже привыкла преодолевать расстояния своим ходом: «Из Иерусалима, где я не нашла тебя, Юсуф, в Дженин, где в городских дырах исчезли наши дети, теряясь в невидимых частях мира. С севера, откуда убегаю от отчаяния, на юг, в Иерусалим, не переставая идти за надеждой».

— Нет, мы не видели Юсуфа!

— А вы, не встретились ли с Юсуфом?

— Да, мы познакомились с ним. Он перешел из одного места в другое, как ветер, не оставляя за собой следа.

— Вы ничего не знаете о Юсуфе?

— Да, знаем. Он сражался с еврейскими бандитами. Он участвовал во многих боях! Но мы давно его не видели.

Иду по дорогам страданий, Юсуф, туда и сюда, и на дорогах этих раскалились мои ноги и разбилась душа.

— Где ты? Мне говорили, что ты сильный и не собирался так рано сдаваться смерти. Куда ты ушел, Юсуф?

Она дошла до больницы в конце дня.

— Садитесь здесь. Отдохните, — сказала медсестра, предлагая Сурайе стул в надежде, что уменьшит ее усталость и несчастие.

— Вы только скажите правду — привезли ли Юсуфа к вам? Умоляю, не молчите и ответьте мне. — Сурайя говорила, задыхаясь от усталости, пристально смотря при этом в лицо медсестры.

— Да, он был у нас, — ответила медсестра, стараясь избегать взгляда Сурайи. Потом она добавила: — Его привезли вчера вечером. Состояние его было крайне опасное, и врач не в силах был что-либо сделать. Ночью он умер.

— Значит то, что он сказал, было правдой, — сказала Сурайя, тускнея, будто сама себе.

— Что сказал?

— Сказал, что он уходит.

И долгое время Сурайя молча пристально смотрела в ничто, стараясь увидеть правду, но глаза отказывались видеть. Мир был мутным и потерянным в густой пыли бесконечно взрывающейся боли. Она прошептала хриплым голосом:

— Могу я его видеть?

— К сожалению, нет. Его утром похоронили на кладбище на границе Иерусалима.

Сурайя посмотрела в пустоту, потом повернулась и пошла медленными шагами, ибо спешить было не к чему. Шла в никуда, бесцельными и бессмысленными шагами. Шла пустыми шагами, которые не могут никуда вести. Все кончилось. И сейчас она может, как и сказал Юсуф, Прекратить поиски и отдохнуть, то есть устать.

Неожиданно туман рассеялся, и блеснула какая-то надежда. Точно так же происходит, когда солнце вдруг вытянет из щели между облаками и своим ослепительным светом заливает мир. Это случилось, когда ее окликнула медсестра. Сурайя замерла на месте, и ее сердце чуть было не выскочило из груди: «Может она ошиблась, и это был не Юсуф?» — говорила она себе, перед тем как вернуться.

— Что!? — спросила она умоляющим голосом.

— Осталась эта рубашка. Она его. Порвалась, когда раздевали. Я хотела выбросить, но что-то заставило меня оставить ее.

— И это все?!

— Да. Мне очень жаль!

Сурайя больше не могла ни ходить, ни сидеть, ни дышать, ни слышать, ни видеть. Жизнь стала невозможной.

* * *

— Хватит вздыхать, мама, — голос Нуры неожиданно проник сквозь напряженную тишину ночи.

— Чужой заснул?

— Его зовут Халиль, мама.

На какое-то время воцарилось молчание. Затем Нура прервала его:

— Да, мама, он лег спать. Я приготовила ему постель Ахмеда.

Потом вновь наступило долгое молчание, которое нарушила своим вопросом ее мать:

— А ты хорошо закрыла дверь?

— Да, я как следует закрыла ее.

— А ты погасила свет в комнатах?

— Да, и зашла к малышам, поправила одеяла. Они уже крепко спят. Ты тоже можешь идти спать, мама.

— Как ты думаешь, придут они этой ночью?

— Кто знает.

— Они могут выбить дверь, если мы откажемся открывать ее.

— Думаю, да, мама.

* * *

Я встал и посмотрел на небо через окно. Те облака, которые были похожи на иллюзию, по-прежнему застилали небо, а сквозь них проступали звезды, подобные каким-то неясным точкам, которые странствуют в густом тумане, не блистают и не светят. Во рту по-прежнему горчило от темноты, и мысли все так же бушевали у меня в голове. Я был в комнате ее брата, который, как она сказала мне, два года назад погиб. Я сидел на его кровати и чувствовал себя заключенным. Это было не тюремное заключение в пространственном смысле, а заключение человека бессильного, неспособного сделать что-либо.

Я отошел от окна и стал ходить по комнате взад и вперед, блуждая в промежутке, который разделял мою потребность сделать что-то и возможность сделать это что-то. Потом я рухнул без сил на кровать и вновь стал прислушиваться к разговору Нуры и ее матери, которые еще не спали.

* * *

— Наверно, они начнут снос дома и без предупреждения. Собственно, они грозили этим, когда приходили в последний раз, после того как они выкорчевали деревья и распахали землю.

— А что они сказали?

— Сказали: «Освободите дом в течение ближайших дней, в противном случае начнем сносить его, когда вы будете находиться внутри».

— В их поведении нет ничего странного, тем более что нет того, кто мог бы остановить их.

— А что мы сделаем, Нура?

— Не знаю, мама.

Вновь воцарилось унылое молчание, которое ее мама нарушила, проговорив:

— Не хочу, чтобы нас вновь обескровили. Не хочу, чтобы твои маленькие братья выросли в палатках, как выросла я. И не хочу, чтобы вы погибли, Нура!

— Я тебя понимаю, мама.

— Поэтому мне думается, что они все-таки не осмелятся разрушить дом, если обнаружат, что мы находимся внутри.

Нура долго смотрела в лицо своей мамы, погребённое в тусклом ночном свете, потом сказала:

— Все равно, мама, у нас нет другого места, куда мы могли бы уйти.

* * *

Ее мама больше не произнесла ни слова, и Нура тоже молчала. Больше я их не слышал. Я сам тонул в мрачной тишине и медленно терялся во тьме сна.

Тьма сгущалась, пока я поднимался по лестнице. Я должен был дойти до верхнего этажа. Но, не доходя до конца, я увидел странное черное существо. Я не мог определить его пол! Оно сидело на лестничной площадке. Я не мог уяснить себе, было ли оно одето в черную одежду или тьма исходила из него самого. Оно сидело, словно ожидая меня, потому что как только я дошел до конца лестницы, оно сразу схватило край лестницы и упорно стало толкать ее, отделяя лестницу от площадки. Потом оно еще сильнее стало толкать лестницу, и я почувствовал, что падаю вниз. Я держался за ступеньки, но существо продолжало толкать, после чего лестница начала со страшным ускорением падать, и я падал вместе с ней.

Я проснулся, задыхаясь, как от быстрого бега, и голос Нуриной мамы звенел в моих ушах:

— Вставай. Вставай, сын мой!

Потом я почувствовал ее руку, которая трясла мое плечо. Я встал и сел на кровати, задыхаясь.

— Проходя мимо двери, я слышала, как ты стонал. Я вошла и увидела, как тело твое дрожало, будто ты мучился во сне.

— Да. Я падал вниз, — ответил я и постарался набрать побольше воздуха, так как чувствовал, что задыхась. Заря только занялась, и тьма еще растворялась в воздухе. Я испуганно подумал о том, что мои мучения продлятся, пока не начнется день. Но мне было неудобно показаться ущербным, и я произнес:

— Когда день займется и мир осветится, я покину вас и не стану больше мешать вам своим присутствием.

Услышав меня, Нурина мать, сидя на краю кровати, ответила мне:

— Не жди, что день займется, сын мой, ибо с началом дня ничего не изменится.

— Как?! Разве тьма не удаляется?

— Нет. Она только превращается в другую тьму — в дневную, которая позволяет нам видеть окружающее, но не удаляется из воздуха!

Я пораженно спросил:

— Значит, люди тут умирают, задыхаясь от тьмы?!

— Да. Но они сопротивляются.

Утром меня разбудили крики радости «загариды»[7]. Я прыгнул с постели и спросил Нуру:

— Откуда эта радость?

— Израильтяне выпустили нашего соседа из тюрьмы, — ответила мне Нура.

Значит, есть заключенные, которые выходят на свободу, и их матери и жены встречают их с загаридами и радостью. Значит, существует какая-то надежда, — подумал я, потом спросил Нуру:

— Как они его освободили?

— После того, как убили.

— Тогда почему родственники радуются?! — воскликнул я, обращаясь неизвестно к кому, ибо не думал, что кто-нибудь в силе ответить мне на этот вопрос. Но Нура ответила:

— Потому что он вышел из тюрьмы.

Потом Нура начала готовиться к участию в похоронах.

— Может, лучше тебе не выходить из дома, Нура?

— Так не полагается. Он наш сосед. Более того, мы привыкли провожать гробы погибших, даже если наши гробы последуют следом за ними.

Я посмотрел на ее маму. Она молчала, не произнеся ни слова. Но ее глаза сказали: «Это правда».

Я тоже решил участвовать в похоронах. Потом я собирался найти место, где мог бы жить, пока не прекратится осада лагеря. Я надеялся, что осада не продлится долго, как и предполагала Нурина мама:

— Всякий раз, когда они входят в лагерь, то убивают, насилуют, арестовывают людей и разрушают дома, а потом уходят. Два или три дня — и осада кончится.

Нура в это время молчала, потом посмотрела на меня: «Оставайся у нас». Не знаю, в самом ли деле ее глаза говорили это мне, или мне показалось. Я не знал, прочла ли она в глазах моих то, что я ответил ей: «Мне очень хочется остаться, Нура, но не потому, что мне больше негде остановиться, а потому, что я чувствую какие-то скрытые непонятные ощущения, которые говорят мне, чтобы я остался рядом с тобой».

— Ты должен быть очень осторожным, — ответила она.

И, объяснив мне географию города, обратила мое внимание на опасные места, в которых часто бывают солдаты, и предупредила, чтобы я туда не ходил.

— А что касается нас, то мы не знаем, что с нами случится, — сказала Нура. — Они могут прийти в любой момент и постараются нас выгнать. Не знаем, когда они придут, может, сегодня, может, завтра, может, через неделю, а может быть, через час. Никто не знает. Они наслаждаются видом жертвы, которая жарится на медленном огне волнения, перед тем как наброситься на нее.

— Но почему они собираются вас выгнать?

— Не знаем.

— Хотелось бы нам предложить, чтобы ты остался у нас, но мы похожи на тех, кто хочет спасти тонущего, чтобы посадить его на тонущую лодку, — с грустным лицом сказала мама.

Потом мы все молчали. Мне показалось, что весь мир замер. Ничего не было слышно: ни криков ее маленьких братьев, ни непрерывных загаридов в соседнем доме. Даже гром военных самолетов, которые с утра летали над лагерем, растворился в тишине — в тяжелой тишине, в водовороте которой невозможно было услышать ничего, кроме шума пылающих мыслей.

— Ты можешь оставить свою сумку у нас, а если найдешь место, где жить, то придешь обратно и заберешь ее. В любом случае, ходить тебе с этой сумкой по улицам опасно, — так говорила Нура, и я согласился. Потом она добавила:

— Но все равно возьми с собой свои документы и самые важные вещи.

Документы лежали у меня в кармане. Я открыл сумку и долго рылся в ней с задумчивым видом. Глаза наткнулись на письма моей бабушки и платок моей мамы. Эти вещи смотрели на меня, словно они имели глаза, сердце и память. Я взял их и положил в карман брюк.

— Может быть, твои дела не хуже наших, сынок. Ты свободный и ни за кого не отвечаешь, кроме как за себя самого, — сказала мать Нуры, в то время как Нура не переставая смотрела на меня. Я напряженно ответил ей:

— Я не свободен. Мне хочется остаться рядом с вами и помочь вам чем-нибудь, и мне хочется дойти до бабушки, которой я никогда не видел. Мне хочется сделать много чего, — я замолчал и утонул в пустоте мира, который мне неизменно казался и кажется нереальным. Я почувствовал себя в нем маленьким, парализованным и бессильным что-либо делать, даже мечтать.

Нура отвернулась от меня — не знаю почему.

«С какого времени я тебя знаю, и ты меня знаешь, Нура? И разве прошло время, когда мы не знали друг друга? Как я желаю, чтобы заглох шум смерти, и я имел бы другую память, чистую от крови. Как я желаю, чтобы это время стерлось одним солнечным ярким утренним лучом, точно так же, как стирает ребенок каракули, которые он начеркал в своей тетради в момент буйной шалости, а вместо него рисует цветок, чтобы я подарил его тебе, Нура!»

Но она ничего из того, что я говорил, не слышала, потому что эти слова пылали только в моих глазах и вскоре погасли, когда дом задрожал, оконные стекла затряслись, воздух загремел от взрывов. Из-за этого грома я не слышал крика братьев-близнецов Нуры, но я видел их открытые рты, их глаза, их искаженные лица и их дрожащие от страха тела. К ним прибежала мама и обняла, успокаивая, спросив при этом Нуру, которая подбежала к окну:

— Они пришли?

— Нет. Они начали бомбардировку лагеря.

* * *

«Я дала обет, что, как только приедет Халиль, я крикну загруду. Загруду, которую люди услышат и поймут, что она не объявляет о падении погибшего, а символизирует радость. Но Халиль не приехал. Я очень боюсь, что с ним случилось что-то плохое, Юсуф».

И вдруг хаджжа Сурайя вздрогнула, услышав сильный стук по стеклу ее окна.

— Кто там? — смятенно спросила она.

— Это я, Алия! Давай, хаджжа, собирайся, я иду помочь тебе.

— Куда?

Но она не услышала ответа, так как Алия уже шла к двери.

— Вы не слышите гром взрывов? — спросила Алия, заходя в комнату. — Гром подступает все ближе и ближе и скоро достигнет нас, и дома рухнут на наши головы, если мы не убежим сейчас же. Видимо, у них на этот раз жестокие намерения. Давай, хаджжа, мои дети ждут меня. Совесть не позволила мне убежать без тебя. Давай, мы должны найти более безопасное место, пока этот кошмар не кончится.

— Идите, Алия, я никуда не хочу бежать.

— Ради бога, хаджжа, не упрямься.

— Я не упрямлюсь, Алия. Я на самом деле не хочу двигаться отсюда.

Алия ушла опечаленной.

«Я не хочу еще раз оставаться без крова и пережить вторую катастрофу, — говорила хаджжа Сурайя про себя, и продолжала: — Ты слышал Юсуф? Они еще раз пришли. Те же лица. Но они стали более беспощадными и более кровожадными. Собственно говоря, они на самом деле и не уходили. Они просто время от времени жаждут нашей крови. Они не хотят, чтобы от нас остался какой-нибудь след на этой земле, даже если им потребуется для этого полностью уничтожить нас. Им нужна наша полная гибель.

Ты помнишь, Юсуф эту землю? Помнишь ее поляны и сады, помнишь наш дом, который вместе построили? Помнишь наше небо и его дожди? Помнишь наши пшеничные поля? Помнишь наши утра и наши вечера?

От всего этого ничего не осталось, Юсуф, и если ты вернешься, то не узнаешь свою землю, ту землю, которая напиталась кровью. Я даже перестала отличать прошлое от настоящего. В памяти все спуталось, и я не могу понять: случилась эта бойня пятьдесят лет назад, тридцать или десять, или она случилась вчера. Моя соседка Алия смеется надо мной и говорит, что это один из признаков старения, а я говорю себе, что это из-за сходства лет и дней.

Не думай, Юсуф, что я сейчас испытываю страх, как я его испытывала тогда, когда ты меня оставил, сказав, что встретимся вечером. И хотя жизнь погрузилась в ночь, я до сих пор жду того вечера. Я не боюсь, Юсуф, ибо мое еердце, которое боится, умерло. Умерло с тех дней, которые я еще хорошо помню, когда пятьдесят лет назад стояла одна между небом и землей, не имея ничего, кроме беды».

* * *

Жизнь тут шла каким-то странным образом. Мужчины выкрикивали лозунги, а женщины загариды, будто они отмечали свадьбу, хотя лица у всех были наполнены печалью.

Я молча и уныло шел рядом с Нурой. Загариды и крики мужчин смешались со звуками выстрелов и громом взрывов, время от времени сотрясающих лагерь. Эти смешанные звуки создавали лихорадочный, диссонансный, безумный шум, от которого тряслись небо и земля.

Воздух был горячим и сырым. Его сырость имела неприятный запах, будто воздух был гнилой. Я посмотрел на небо. Те же облака по-прежнему застилали его. Сквозь них проступало солнце — желтое тусклое пятно с отрезанными крыльями.

Я сказал Нуре:

— Мне кажется, что тут не существует расстояния, отделяющего печаль от радости.

Она мне ответила:

— Это верно, потому что тут нет расстояния, отделяющего жизнь от смерти. Это расстояние укоротилось в течение пятидесяти прошлых лет, пока не исчезло в наших днях. Может быть, для людей, живущих за границей, беда приходит, когда у них внезапно случается смерть. А мы здесь живем рядом с ней бок о бок. Едим, спим и дышим со смертью. Ждем ее каждую минуту и иногда сами обгоняем ее, идя к ней первыми. Можно сказать, что смерть тут, Халиль, равна жизни.

«Нет никакой двери или окна, — подумал я, — которые выходили бы на улицу жизни. Все окна и двери здесь, на этой земле, захлопнулись одно за другим. В итоге человек тут может утонуть во тьме и бессмысленности».

Я чувствовал, что задыхаюсь и не в силах больше дышать этим гнилым воздухом. Нура, будто уловив мои мысли, сказала:

— Это тот же самый воздух, которым люди здесь дышат пятьдесят лет, он входит в их легкие и выходит и легких, не обновляясь.

— Если бы эти облака уплотнились и пролились дождем, то воздух промылся бы и очистился, — сказал я.

— Это невозможно, Халиль, так как эти облака бесплодные, они никогда не уплотняются и не проливают дождей, и никогда не покидают небо. Они не связаны с сезонами. Люди здесь верят в то, что только тем, кто погиб, удается увидеть яркий голубой цвет неба, и ослепительный свет солнца наполняет их глаза, в результате чего испаряется желтизна с их лиц, и кожа у них приобретает розовый цвет, будто они только что родились. Люди верят в это, но я не могу подтвердить, так как никогда не осмеливалась смотреть в лица погибших.

Когда мы вернулись с похорон, Нура мне сказала:

— В центре города есть маленькая гостиница, не знаю, действующая ли. Но в любом случае, в центре ты сможешь решить свою проблему жилья. А может быть, встретишь человека, который сдаст тебе комнату в своем доме. Многие готовы это сделать, потому что все здесь очень нуждаются в деньгах.

Потом она написала мне свой адрес на маленькой бумажке, чтобы я его не забыл. Я взял бумагу и долго смотрел на слова, не прочитав ни одной буквы. Я не помню, о чем я тогда думал. Может быть, я ни о чем не думал, поскольку тонул в волнении и неясности: я хотел, чтобы она осталась со мной, и в то же время я хотел, чтобы она вернулась домой — в тот дом, где нет безопасности. Что делать? Как человеку тут почувствовать безопасность? Могли бы мы поменять направление своего движения, вопреки нашей воле, к сердцу времени, наполненному смертью? И идти в другом направлении, по дороге, приводящей к жизни?

Она протянула мне руку, я протянул свою. Я видел в глазах блеск яркого внутреннего света, света, из-за которого я так волновался, и сердце мое быстро и радостно стучало. Я не занл, что мне говорить или делать, пока держал ее ладонь в своей ладони, и мне казалось, будто я ее держу дуновение жизни и задохнусь, как только отпущу ее. Она убрала свою руку, и я почувствовал, что моя ладонь качнулась в пустом воздухе, словно жизнь испарилась из нее. Однако Нура продолжала стоять на месте, как ия.

— Вернись к нам домой, если не удастся найти жилье. Ведь немыслимо, чтобы ты провел ночь на улице.

— Я, наверно, так и сделаю.

— Ладно! Я должна идти — мама будет волноваться, если меня долго не будет.

Она отвернулась и медленно пошла, а я стоял, провожая ее глазами. Вдруг Нура остановилась, и мое сердце чуть было не выпрыгнуло из груди, когда я увидел, что она идет обратно ко мне.

— Ты не забудь вернуться, чтобы забрать свою сумку, если решится проблема с жильем!

— Я обязательно приду.

— Я просто хотела напомнить.

— Даже если сумка была бы со мной, я бы все равно пришел, чтобы узнать, как у вас дела, и как ты поживаешь, Нура.

Мне показалось, что ее пожелтевшее лицо на миг стало розовым, может быть, из-за волнения и стеснения, и, наверно, поэтому она так быстро отвернулась и ушла, будто убегая от меня. Я тоже пошел, но время от времени останавливался и смотрел, как она удаляется от меня, унося с собой невидимый теплый плащ, который покрывал меня. Я чувствовал, будто остаюсь голым, погружаюсь в холод, который пронизывает мою кожу и кости, заставляя меня дрожать.

Гостиница была закрыта на неопределенное время. И я не нашел того, кто мог бы сдать мне жилье. И вообще, людей на улице было очень мало.

Один из тех, кого я остановил, выслушал меня и некоторое время раздумывал. Мне казалось, что он согласится, но он в итоге отказался, извиняясь.

Я вновь стал ходить туда и сюда, думая обо всем одновременно. О бабушке и об осаде лагеря, о моей неясное судьбе и о том, как я проведу эти дни, пока кризис не кончится. И кончится ли он, а если не кончится, как будут дела у бабушки, и сможет ли она вытерпеть и уцелеть в этом кошмаре? И перед тем, как я начинал искать ответы, я думал о Нуре — и сразу чувствовал, как душа дрожит от мягких дуновений, которые исходят из моего воображения. Я вспоминал, какими были ее глаза в тот момент, когда она пожимала мне руку. Я чувствовал, что погружаюсь в мечтания и свет.

Темнота уплотнялась. Я подумал, что мне стоит вернуться в дом Нуры, и сделал несколько шагов в том направлении, но потом остановился. Мне было неудобно туда возвращаться, тем более что ночь не ходила со мной туда и обратно и шла только вперед, пока окончательно не затопилась тьмой. Некуда было деться. Ночевать пришлось на улице.

Я искал подходящее место, где можно было бы посидеть, не привлекая внимания. Я повернул вправо от какого-то магазина — там была маленькая, неосвещенная площадка, разделяющая этот магазин от соседнего. Вскоре я обнаружил, еще одну незаметную площадку, находящуюся позади магазина. Там был вход и лестница, ведущая на второй этаж.

Я сидел в углу, подперев рукой щеку, и смотрел во мрак, и ни о чем не думал. Я невольно и без внимания прислушивался к шуму выстрелов и грохоту бомбардировки лагеря, которые возрастали на некоторое время и потом смолкали, давая время короткой тишине. Потом шум и грохот вновь взрывались, небо на секунды освещаюсь огнями, которые быстро гасли, и все вновь затопляюсь тьмой.

Примерно через час я привык к происходящему и начал думать о других вещах. Для меня взрывы перестали быть временным явлением, которое должно кончиться. Я привык к их грохоту, будто этот грохот являлся составной частью атмосферы города.

Я блуждал во мраке и в своем одиночестве, не зная, что делать со временем. Неожиданно я услышал скрип открывающегося окна на втором этаже. Окно открывалось осторожно и медленно, и из него вскоре пролились в воздух слова песни: «Я тебе построю высокий дворец, и из ночи украду звездочку».

«Музыка! — удивленно воскликнул я про себя. — В этом мире существует музыка!». Мне казалось, что она истекает из давно минувшего времени, из романтического времени, похожего на мечту.

Музыка продолжала ласкать больное сердце ночи, так что оно начало волноваться и возбуждаться. Я чувствовал, что тьма становится легкой, хрупкой и очень чувствительной, что ее можно было ранить одним дыханием. Я ощущал, что ночь становится доброй, смирной и нежной, словно влюбленной.

Я посмотрел наверх и увидел в окне молодого человека. Я хотел было встать и поговорить с ним, но в тот же миг открылось противоположное окно, и в нем показалась девушка. Молодой человек прошептал:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — отвечала она ему кокетливо.

Я решил, что они влюбленные, и решил уйти незамеченным, чтобы не испортить их погружение в лирику. Но вскоре передумал. Я сказал себе, что если я встану и они заметят меня, то обязательно испорчу их уединение. Я замер на месте.

— Я вчера очень волновался, потому что не видел тебя, — шептал молодой человек.

— Я занималась домашними делами, — отвечала девушка.

— Ты поговорила со своей мамой насчет нас?

— Да.

— И что она ответила?

— Сказала, что весь мир находится в одной лодке, а мы в другой.

— Ты скажи ей, что мы все находимся в одной лодке, и что я тебя люблю и хочу жениться на тебе, что бы ни случилось.

Девушка не ответила. Но я представил себе ее сильно бьющееся сердце и почувствовал, как меня коснулся их напряженный воздух, переполненный мечтаниями. Находясь на той маленькой площадке, разделяющей их дома, я почувствовал, что нахожусь на месте, которое любовь своей силой отрезала от темной массы и осветила.

— Ты меня не слышала? — спросил он.

— Слышала…

И, не продолжив свою фразу, всхлипнула, после чего воцарилось короткое молчание. Я уловил причину случившегося, поднял голову и увидел, как она указывает на меня. Молодой человек сразу крикнул мне:

— Не вздумай тронуться с места.

А девушка поспешила закрыть свое окно. Через считанные секунды он уже был возле меня. Видимо, проскочил лестницу в прыжке, чтобы не дать мне возможность убежать, о чем, собственно говоря, я и не думал. Я решил остаться, чтобы объяснить ему ситуацию.

— Кто ты и что делаешь? — спросил он, схватив меня за воротник. Я не сопротивлялся и спокойно ответил:

— Прошу вас, поймите меня правильно и постарайтесь выслушать меня.

Я стал объяснять свою историю. Его хватка ослабла.

— Ладно, как я могу тебе верить, что ты здесь случайно?

Я показал свои документы, он взял их и рассмотрел. Немного помолчав, сказал:

— С какой поры ты тут сидишь?

— Я тут сидел до того, как вы открыли окна.

— И ты слышал весь наш разговор?

— Нет. Я только слышал шепот.

Он молча раздумывал, после чего сказал:

— Ладно. Пойдем со мной, я не позволю, чтобы ты ночевал на улице.

Уже после того, как мы поднялись к нему домой и познакомились, он вновь стал спрашивать меня:

— Скажи мне правду, ты, в самом деле, ничего не слышал?

Мне хотелось убедить его в том, что я и в самом деле ничего не слышал, но улыбка подвела меня, и я засмеялся. Не помню, с какой поры я не смеялся. И хотя этот смех был негромкий и не сотрясал мои глубины, но он был в силе поколебать ту тяжесть, которая лежала у меня на груди. Молодой человек посмотрел на меня и сам засмеялся.

— Халиль.

Я услышал голос Нуры утром следующего дня. Я повернулся назад, ища ее всеми своими пятью чувствами. Она стояла в нескольких метрах от меня. Мне хотелось преодолеть это расстояние бегом, но я шел, а мое сердце бежало к ней, стуча быстро и радостно. И вновь я увидел в ее глазах тот горячий блеск, который она бесполезно старалась скрыть, когда объясняла и уверяла, что пришла в центр города за продуктами — как будто я заподозрил ее в том, что она пришла по другой причине.

— Как провел ночь? — спросила она с озабоченным видом.

Я рассказал ей, и добавил, что с утра вышел на улицу, чтобы продолжать поиски. Тогда она сказала, что у нее есть немного времени, и она может мне помочь.

Мы пошли. Я испытывал великую радость от того, что она пришла. И потому, когда она пошла рядом со мной, во мне, несмотря на усталость, горело большое желание петь, и я стал напевать про себя мелодию: «Я тебе построю высокий дворец, и из ночи украду звездочку».

Иногда, случайно и неожиданно, наши руки соприкасались, и тогда мое сердце стучало сильнее, и я едва сдерживал дыхание от порыва радости. И мне в голову стали приходить разноцветные мысли. Однако эти мысли — мысли человека, еще не привыкшего к жизни здесь — вскоре были заглушены шумом и криками идущей в нашу сторону толпы людей.

— Это, наверно, демонстрация протеста против осады лагеря, — сказала Нура.

Мы пошли с демонстрацией. Первые полчаса прошли мирно, но внезапно появились машины с вооруженными солдатами, которые прорвались в толпу, стараясь разъединить людей.

Я видел, как из машин выпрыгивали солдаты и набрасывались на землю, и выжимали ее соки каплю за каплей. Я видел, как эти солдаты поднимались к небу, находили в нем бреши, через которые могло бы заглянуть солнце, и заполняли их тьмой, которую они своими руками замешивали. Я видел, как они извергали в воздух свое ядовитое дыхание, и воздух немедленно сгнивал. И я слышал, как уставшая земля изнывала под тяжестью их ног. Я видел, как их длинные руки тянулись к головам людей и вырывали из них мечты, и стирали их в порошок. И я видел, как их ногти тянулись к глазам людей, царапали их и гасили всякий луч надежды, который мог бы блеснуть.

Еще я видел, как люди вырывались из своей кожи, из своего отчаяния, из своих мечтаний, из своих ожиданий, из своих терпений, из своих молчаний. Я видел их пожелтевшие фигуры, из которых свет жизни давно испарился. Они бегали в поисках камней.

Все это случилось очень быстро. Я стоял как вкопанный, наблюдая за людьми, держащими в руках камни так, будто они держат свою досаду, чтобы метать ее в солдат. Они точно знали, когда поднимать камни с земли, застланной камнями, и в какой момент бросать их, и в какой момент отойти назад.

Я пораженно следил за этим и не слышал, что Нура мне говорила в тот момент, не только потому, что моя голова была занята происходящими событиями, а еще и потому, что начали греметь выстрелы. Невольно я закрывал глаза после каждого выстрела, и тело мое дрожало, когда я представлял себе фонтаны крови, которые польются в результате этих выстрелов. Но я немедленно открывал глаза, обнаруживая, что и моя память по-прежнему истекает кровью.

Никто не знал, в кого стреляют и с каких сторон, и кто упадет следующим. Но все равно люди продолжали бросать камни.

Была ли это борьба отчаяния? Или они, находясь в схватке с реально протекающим событием и будто корчась от боли, старались освободиться от него точно также, как, корчась, пытается освободиться жертва, находящаяся в пасти зверя? Не знаю. Но я, не колеблясь, поднимал с земли камни, будто поднимал свой гнев, и бросал их в солдат. Может быть, это движение не длилось и секунды, но я за этот ничтожный промежуток времени впервые ощущал себя твердо стоящим на обеих ногах после того, как прожил целую жизнь, балансируя на одной. Я продолжал поднимать камни один за другим, будто поднимал их не с земли, а со дна моей души, которая в тот момент казалась мне вулканом, извергающим неистощимую лаву. Нура также бросала в них камни, но потом остановилась и с волнением закричала:

— Я должна уйти, Халиль. Я волнуюсь за моих родных.

Я видел, как солдаты скрывались от камней за дверями своих машин, однако они не прекращали стрелять. Поэтому я побежал вместе с Нурой, стараясь защитить ее своим телом. Не знаю, что за сила защитила нас обоих, но мы целыми и невредимыми добежали до другой стороны улицы. Мы прыгнули через ограду дома, и присели там, прислушиваясь к шуму квартала, расплавленного в аду крови, смерти и сопротивления.

Капельки пота скользили по лбу Нуры. Я их вытер рукой. Она посмотрела на меня и ничего не сказала, но ее волнение выдавали вздрагивающие плечи.

* * *

«Господи, боже мой, умоляю тебя, спаси Халиля от их злобных рук». Глаза хаджжи Сурайи уставились в потолок, в то время как ее голос, молящий Бога, проходил сквозь кровельные листы железа, прорезал шум взрывов и туман боев и достигал неба.

Грохот в небе над лагерем не уменьшался. А земля тряслась так, будто внутри нее бушевало землетрясение. Потоп смерти заглушал слух, и запах динамита наполнял воздух. Хаджжа Сурайя вдруг нащупала свою грудь, и ей показалось, что из груди исходит запах молока.

* * *

Время от времени я поднимал голову, чтобы бросить взгляд на улицу, которая по-прежнему была погружена страдание.

В пространстве этой улицы невозможно было отыскать какой-либо смысл жизни, но я смотрел на Нуру, которая сжалась за оградой, ожидая минуты спокойствия, чтобы убежать домой. Я ей сказал:

— Я боюсь за тебя и за себя посреди этой смерти, Нура!

— Смерть нас не спрашивает, Халиль.

— Но я так раньше ее желал! А сейчас, несмотря на буйные порывы смерти, во мне взрывается сильнейшее желание жить. Оно возникает под воздействием чего-то непонятного.

— Под действием чего?

— Иногда мне кажется, что этот гнилой воздух вдруг раскаляется, и сквозь щели в нем просачивается странный запах.

— Запах чего?

— Запах молока. Я ощущаю этот запах и вспоминаю о забытом вкусе радостного детства, детства, в котором я никогда не жил.

Нура посмотрела на меня своими нежными глазами. Ее лицо было мертвенно бледным, и мое лицо тоже помертвело, и воздух вокруг нас был переполнен тьмой, и земля под нашими ногами была насыщена кровью. Мы обменялись быстрыми взглядами. Я увидел блеск ее глаз, меня тотчас охватила надежда, я почувствовал, как моя душа тает в мечтах.

— Ты мечтаешь, Халиль? — спросила она меня.

«Мечтаю о тебе», — хотелось мне сказать, однако я ответил: — Мечтаю о жизни, Нура.

— Лучше не погружаться в мечты, Халиль.

— Почему?

— Потому что мечты делают возвращение в реальность более тяжелым и более жестоким.

Но я все равно продолжал мечтать, потому что мечты обрушились на меня неожиданно и без спроса, точно так как всегда обрушивалась на меня жизнь.

— Я должна вернуться домой, Халиль, — сказала Нура с волнением.

— Я тебя провожу.

Дорога, по которой мы шли, не была аллеей парка, и люди по ней не прогуливались туда и обратно и не бросали на нас взгляды украдкой. Дорога не была прямой, и мы не шли по ней медленно. И наши руки больше не соприкасались, и наши сердца не стучали так часто, и мы не сдерживали дыхания от порыва радости.

Когда мы приблизились к ее дому, Нура остановилась со словами:

— Если тебе не удастся найти место, ты не стесняйся, возвращайся к нам.

— Я все-таки попробую найти себе приют!

— Конечно, надо искать, я просто это сказала на случай, если не удастся.

— Я не хочу доставлять тебе неудобства, Нура. Я понимаю, в какой страшной ситуации вы сейчас живете, и не хочу увеличивать ваши трудности, ведь я понимаю, что означает нахождение у вас в доме чужого молодого человека.

— Ты прав. Твое присутствие в нашем доме, в самом деле, будет причиной для всякой клеветы, но… — и она вздохнула, — позволь мне сказать, что когда человек чувствует себя в неизбежном противостоянии со смертью, то он начинает видеть мир другими глазами, отличающимися от глаз остальных людей.

Почему-то, когда она сказала это, я почувствовал разочарование. Я себе говорил, что, может быть, она пригласила меня лишь только потому, что жалеет меня. А те скрытые ощущения щекотали лишь только мое сердце. Я думал об этом и в то же время по привычке шарил рукой в кармане. Вдруг мои мысли замерли и рука застыла. Я обнаружил, что мой карман пуст: «Где платок моей мамы и письма моей бабушки?» — со страхом спросил я сам себя. Мне показалось, что это очень плохой знак, и если я не найду платка и писем, то это будет означать потерю бабушки, Нуры и меня самого. Я раньше так никогда не думал. Может быть, потому, что в прошлом безразлично относился ко всему, а сейчас я имел то, что я мог бы потерять. Мне кажется, что я держался за эти мысли, надеясь-что они меня спасут, так как я больше ни на что не надеялся.

— Что с тобой, Халиль? — голос Нуры вернул меня действительности.

— Я должен немедленно уйти, чтобы поискать вещи, которые я потерял.

— Какие вещи?

— Я тебе потом расскажу, — сказал я, удаляясь быстрым шагом.

— Ты вернешься?

— Не знаю, Нура.

— Ты должен вернуться, чтобы забрать свою сумку.

— Хорошо, — ответил я, находясь уже далеко от нее.

«Вернись к нам домой, Халиль». Не знаю, окликнула ли она меня, или мне показалось. Но в итоге я остановился и повернулся к ней. Она подняла руку и махнула мне, будто этим жестом просила меня вернуться. Моя рука тоже поднялась, чтобы помахать ей в ответ. Я чувствовал, как воздух дрожал, когда моя рука поколебала его застывшее бытие, и из него брызгали росинки, насыщенные обещаниями и тоской.

«Я тебя люблю, Нура. Да, люблю с давнего, минувшего, очень далекого, вчерашнего дня. Я тебя полюбил и почувствовал, как моя вялая душа вдруг оживилась, как будто дождь неожиданно пролился на нее. Я тебя люблю, ты меня слышишь?» Но она меня не слышала, так как мой голос звучал далеко в глубине души.

Я шел, проверяя каждую пядь, которую пробежали мы с Нурой. Улицы по-прежнему продолжали служить сценой для боев. Молодые люди и дети время от времени появлялись, бросая камни, и солдаты стреляли в них.

В конце концов, я дошел до дома, за оградой которого мы с Нурой спрятались от стрельбы. Низкий забор ограждал маленький домик. Я прыгнул через него, молясь Богу, чтобы жильцы этого дома не подумали, что я вор. Письма моей бабушки и платок моей мамы были разбросаны по земле. Я отряхнул с них пыль и смотрел на них так, будто они и есть та шейная вена, которая связывает меня с жизнью. Я их засунул в карман, засунул глубоко, будто пряча свою душу, чтобы больше она не потерялась.

Но моя рука застыла в кармане, и я напряженно прислушался к шуму тормозов машины, которая издала громкий скрип, когда остановилась перед домом.

На секунду или на две воцарилось молчание. Все звуки заглушились, будто все они растаяли в воздухе одним разом, оставляя за собой унылую пустоту, напоминающую о конце.

Вскоре из дома вышла женщина и побежала к выходу. Я побежал за ней. Потом я услышал ее крик, который разбил тишину моей памяти и заново взорвал в моей душе крик мамы. Женщина кричала, увидев нескольких молодых людей, которые выходили из машины, неся разбитое тело маленького десятилетнего мальчика.

Молодые люди сообщили ей, что они с трудом освободили ребенка из рук солдат, которые били его камнями. Но все равно опоздали, так как он вскоре умер.

На лице мальчика, в его открытых глазах, отпечаталось выражение страдания. Я видел, как отражалось это страдание в воздухе, на небе и на земле, и в глазах людей. Я видел, как это страдание разорвало корочку жизни, и, порвав сердцевину жизни, осталось в ней, как пуля в сердце.

Его мама наклонилась над ним, прекратив кричать. Она старалась поднять его голову. Глухим голосом она сказала:

— Он умер.

И продолжала смотреть на него неподвижными глазами, будто глазами мертвой. Потом она добавила:

— Как я боялась, когда он бросал камни. Я никогда не запрещала ему делать это, потому что он любил выглядеть храбрым, как все взрослые. Однако по ночам он боялся своих снов и приходил ко мне, чтобы уснуть рядом со мной. Он не любил, чтобы я об этом рассказывала, и я никогда не рассказывала. Но он сейчас умер. Когда страх его будил по ночам, он, стесняясь, приходил ко мне, и я сразу поднимала одеяло и, протягивая руку, звала его: «Иди сюда, сынок мой, поспи рядом со мной, и все будет в порядке». И он спал спиной ко мне, чтобы я не заметила, что он стесняется. Я гладила его по плечам, по волосам, пока он не засыпал, как засыпают дети. Может быть потому, что он был еще ребенком? А сейчас, когда он проснется и обнаружит, что они его убили, он поймет — то, что случилось, было не кошмарным сном, а правдой. И если он постарается встать, чтобы прийти ко мне, то он не сможет, потому что обнаружит, что они разбили его кости.

Многие люди собрались вокруг нее. Они молча стояли, глядя на неё грустными глазами, в то время как она продолжала держать его и вытирать кровь с его лица, словно это был пот.

И я прислушивался к ней, не в силах смотреть на нее. Стволы деревьев были согнуты. Небо было мрачно. И вновь мир мне показался сложным, я не в силах был его понять. Я слышал шум мыслей, которые крутились и жужжали в моей голове, потом разбивались и пропадали, не давая мне возможности проследить хотя бы за одной из них. Вещи и предметы имели неясные значения, ибо все значения были потеряны, не явны и без значимости. Ясным оставалось только значение смерти, которое властвовало повсюду.

Один мужчина подошел и закрыл ребенку глаза. Тогда женщина вновь стала издавать болезненные крики. Утешая ее, люди говорили, что душа ребенка сейчас улетает к небу. Говорили, что Бог одарит его в изобилии своей любовью. Говорили, что там, наверху, не существует ни боли, ни грусти, ни смерти. Ей говорили, что он превратится в птицу, которая свободно и вечно будет летать в раю. И еще говорили много чего, в то время как она издавала бурные загариды.

Было около пяти часов вечера, когда я убежал от страданий того места, переполненного загаридами. Я решил еще раз пойти в центр города и предпринять еще одну попытку поискать жилье, пока не наступила ночь.

Я искал жилье в течение часа. Неожиданно встретил мужчину, с которым столкнулся вчера, и вновь заговорил с ним.

— Ты еще не нашел где остановиться? — удивленно спросил он меня.

— Нет. Мне не повезло до сих пор.

Он немного подумал и сказал:

— Ладно. Пойдем со мной, я тебе сдам комнату в моем доме.

Мы немного прошли, потом я остановился и сказал ему, что мне надо вернуться, чтобы забрать свою сумку из одного места. Он посмотрел на меня с удивлением и спросил:

— Значит, ты не бездомный и у тебя есть знакомые, у которых ты можешь оставить свою сумку?

И чуть было не отказался сдать мне комнату, глядя на меня сомнительным взглядом. Конечно, я сразу отложил на завтра поход за сумкой, чтобы не терять единственную возможность поселиться где-то. Я ему объяснил свою историю с Нурой — ту, малоубедительную историю — надеясь, что он поверит мне, но он полностью так и не поверил.

Его звали Касим. Он говорил, что будет полагаться на Бога и сдаст мне комнату.

— Почему ты так опасаешься меня? — спросил я его.

— Потому что жизнь тут часто приносит неожиданные проблемы.

— Допустим, что мое присутствие у вас в самом деле принесет вам проблемы, почему тогда ведешь меня к себе домой?

— Потому что мне кажется, что ты говоришь правду, и я не хочу потерять честные деньги из-за каких-то сомнений.

Хотя я и не выяснил суть его сомнений, я решил, что не надо задавать лишних вопросов.

Дома он меня познакомил с женой и тремя детьми Потом он показал комнату, где я буду жить. Эта была гостиная. Его жена пододвинула кресла плотно друг к другу и застелила мне матрас. На стене висели две фотографии. Одна — молодого человека, другая — старика. А над ним висела картина суры Аль-Фатиха[8], которая была написана золотыми буквами. Мне сказали, что молодой человек — это их старший сын, который погиб год назад, а старик — это его дедушка, который погиб сорок лет назад. На другой стене висела картина с пейзажем, в ярких цветах — газель пасется у озера. Я задумался, глядя на картину, и не обратил внимания на старую женщину, которая вошла в комнату.

— Это моя мама, — сказала жена Касима.

Я поздоровался с ней, и мне пришлось ответить ей на все вопросы, которые раньше задавал Касим. Женщина, которую звали хаджжа Фарида, расспрашивала меня и молчала после каждого моего ответа, и я каждый раз думал, что вопросы кончились. Но она вновь задавала вопросы.

— И кто твоя бабушка? — поинтересовалась она.

— Ее зовут хаджжа Сурайя. Она была женой покойного Юсефа Аль-Ясини.

— Хаджжа Сурайя? Ты ее внук? — воскликнула она с большим удивлением.

— Да. Вы ее знаете?

— А как же! Я живу в лагере. Я вышла оттуда за день до осады, чтобы навестить свою дочь. И вот не могу вернуться. И кто знает, может, вообще никогда не вернусь, если мой дом не избежит уничтожения.

— Как дела у моей бабушки? — нетерпеливо спросил я.

— Когда я выходила из лагеря, дела у всех шли хорошо. А сейчас — только Бог знает, сынок мой, — ответила она грустным голосом.

Но несмотря на воцарившееся на минуту тягостное молчание, это случайное знакомство рассеяло сомнения, касающиеся меня. И Касиму и его жене стало легче, они начали мне рассказывать о моей бабушке, и я понял, что они относятся к ней с любовью.

А хаджжа Фарида не прекращала смотреть мне в лицо. Ее пристальный взгляд в какой-то степени смутил меня. Но вскоре я понял, что она и не смотрит на меня — в ее глазах была задумчивость. Она вновь начала расспрашивать:

— Значит, ты внук хаджжи Сурайи?

— Да.

— Тот, который чудом спасся в Сабре? Тебя твой дядя вытащил из груды мертвых?

— Он самый!

— Хаджжа Сурайя много рассказывала о тебе после того, как получила первое письмо от тебя. Будто жизнь вернулась к ней. Весь лагерь говорил о твоем письме. Ведь, насколько я знаю, ты единственный, кто остался в живых из ее семьи?

— Это правда.

— Поэтому она ждала твоего приезда с нетерпением. Бедная! Провела всю свою жизнь в горе и печали. И долго жила в ожидании увидеть своих детей, но Израиль настиг их в изгнании и убил. Когда она услышала об этом, то провела долгое время не питаясь и отказываясь от воды. Она целыми днями молча сидела в надежде, что смерть придет и спасет ее от страданий и от ада боли. Но смерть не приходит без Божьей воли.

Хаджжа Фарида немного помолчала. Ее дочь с мужем внимательно слушали ее. Потом старая женщина продолжила:

— Она рассказала нам о последнем дне, когда она видела своих детей. Она оставила их до рассвета, спящими между небом и землей, и пошла искать труп своего мужа, но в итоге не нашла мужа и потеряла детей. Больше она их никогда не видела. Единственное ее утешение было в том, что она их оставила с младшей сестрой. Ее тоже убили в Сабре?

— Нет. Она умерла намного раньше бойни в Сабре и Шатиле.

— Ага. Значит долго не прожила. И что ее убило.

— Печаль. Собственно говоря, я лично не знал ее, так как она умерла до моего рождения, но моя тетя, Джамиля, та, которая растила меня, постоянно повторяла, что печаль и грусть убьют ее, как убили раньше тетю моего папы, Фадийю.

— А что, печаль и в самом деле убила твою тетю Джамилю?

— Да. Она умерла из-за того, что много плакала.

Хаджжа Фарида, все так же молча, глазами уставилась в неопределенную точку. Я тоже молчал, потом попросил:

— Расскажите мне, пожалуйста, еще о бабушке.

Во мне горело желание услышать побольше о ней. Но хаджжа Фарида мне не ответила. И продолжала смотреть в пустоту, будто не слышала меня. Я подумал, что я обратился с наивной просьбой и перестал ждать ответа. Неожиданно она сказала:

— Мы с твоей бабушкой познакомились чуть позже катастрофических событий сорок восьмого года. Впервые мы встретились на кладбище, когда она навестила могилу своего мужа. Я тогда навещала могилы своих сыновей и мужа. Наши печали сблизили нас друг с другом. И мы стали часто вместе ходить в пригород Иерусалима, чтобы навещать своих погибших.

«Могила дедушки Юсуфа!» — воскликнул я про себя, и почувствовал, что нашел ещё одну частичку себя.

— После того как все уладится, я обязательно навещу могилу своего деда Юсуфа! — воскликнул я.

— Это невозможно, сынок мой, — произнесла хаджжа Фарида, вновь смотря в пустоту.

— Почему?

— Потому что израильтяне срыли кладбище и на его месте построили колонию.

* * *

Идя своей обычной дорогой к кладбищу, Сурайя была поражена, когда дорогу вдруг преградила колючая проволока. Она стояла и удивленно смотрела, ничего не понимая. Колючую проволоку невозможно было перепрыгнуть, и она уходила вдаль, настолько, что ее конца было не разглядеть. Грудь Сурайи сжималась, пока она стояла, не зная, как ей быть Потом Сурайя решила все-таки обойти проволоку, ведь она должна где-то кончиться.

Солнце обжигало Сурайю, ее сердце было выжжено, а мир был погашен, уныл и невыносим. Как хотелось ей умереть, чтобы ее похоронили рядом с Юсуфом! Нет! В его могиле! Пусть осторожно поднимут ему руку и положат под ее шею. Потом пусть положат ее голову ему на грудь. Так они раньше спали с мужем. Сурайя раньше засыпала, представляя себе, что ее радость вечна, а все ужасы воображаемые, и в реальности не существует ничего такого, что могло бы грозить ее спокойствию, а зло, даже если от него некуда бежать — это привычное зло, на которое можно посмотреть спокойными глазами, тем более что добро существует, и оно в состоянии оттеснить зло. Она представляла себе мир в таком виде, потому что жизнь тогда была нежной. Солнце в ней всходило и заходило, и все равно оставался ласковый свет, который исходил из доброго сердца жизни и освещал мрак ночи. Но свет дня однажды погас, когда его задули злые духи, точно так, как люди дуют на светлячка и его свет немного дрожит перед тем, как погаснуть навсегда.

Поток слез затопил ее лицо и она, рыдая, закричала хриплым голосом:

— Где ты, Юсуф? Где ты, любимый мой?

Она шла, рыдая, не зная, о ком или о чем плачет: о Юсуфе, которого оградили колючей проволокой, или о детях, которые выросли в ссылке, и она не знала, как у них дела и как они стали выглядеть. Или о том времени, которое погибло и больше никогда не вернётся. Или о своем доме и о своем саде, или о том воздухе, который оживлял землю, или…

Все ушло, и ушло безвозвратно.

— Ты кто? — к ней подошел солдат.

Она взволнованно вытерла слезы рукавом своего черного платья и пыталась ответить ему, но слова застревали в горле.

— Я иду на кладбище.

— На какое кладбище?

— Там. Недалеко отсюда, — говорила она.

— Там нет кладбища.

— Как? Там есть кладбище и там есть могила моего мужа, которую я всегда навещаю.

— Я сказал, там нет кладбища!

— Может быть, вы не обратили внимания. Я вас уверяю, что там кладбище.

— А я говорю, что там больше нет кладбища.

— Что? — спросила она, будто не слышала.

— Кладбища больше не существует.

— Как? — спросила Сурайя дрожащим голосом. Ее руки тоже начали дрожать, сердце заволновалось, глаза ничего не воспринимали.

— Эта земля стала собственностью израильского государства. Ее заровняли, чтобы подготовить к постройке.

Эти слова кружились в воздухе вокруг нее, потом удалялись, и вновь приближались, как черные тяжелые птицы, медленно проплывающие мимо нее — и она не могла их уловить. Потом они разлагались на части, но не оседали. Они висели в воздухе, как пыль. Она неотрывно смотрела на солдата:

— Что вы сказали?

— Я сказал, что землю сровняли.

— Сровняли? — повторила она, словно он неясно выразился, или проговорил слово, значение которого никак не совпадает с содержанием их разговора.

— Да. Сровняли. И там нет больше никаких могил. А сейчас уходи, — я тебе уделил время и внимание, больше чем надо.

Она прикрыла рот дрожащей рукой и смотрела пораженными глазами.

— Я тебе сказал, уходи отсюда, — и солдат грубо толкнул ее, но она стояла неподвижно, не зная, что сказать или сделать. Он начал толкать ее прикладом своей винтовки через проволоку, которая их разделяла. А она продолжала стоять неподвижно, не обращая внимания на его угрозы и не сопротивляясь ему. Словно потеряла способность что-либо делать: двигаться, говорить, понимать. Все ей казалось бессмысленным.

Их отделяла не только колючая проволока. Их отделяла бездна, куда падали все его слова. Она только слышала далекое эхо падения слов на дно бездны. Это было странное, ужасное эхо, от которого Сурайя дрожала всем телом.

— Сровняли?! А мертвые?! А их кости?! — спрашивала она, будто всеми силами стараясь осмыслить звучание этих слов.

— Не знаю, это не мое дело. Давай уходи отсюда и больше не возвращайся.

Но она все равно не понимала. Скорее всего, случилась какая-то ошибка. Да, какая-то ошибка, ибо то, что он говорил, немыслимо. Этот солдат что-то перепутал, и сам не осознает, насколько глупа его ошибка. И если он хорошо подумает над тем, что сказал, то обязательно посмеется — если тут вообще смех уместен.

— То, что ты говоришь, немыслимо, ты, наверно, напутал, — она сказала это по-доброму, чувствуя, что мир вновь становится привычным.

— Я не ошибся. Я не буду повторять одни и те же слова. Я тебе сказал, уходи отсюда, — выкрикнул солдат, окончательно выходя из себя.

«Это немыслимо», — упорно твердил ее ум. И вдруг ее разум осветился другим объяснением: наверно, солдат придумал такое объяснение, чтобы не дать ей зайти на кладбище. Может быть, они там что-то ищут, а может быть, по другой причине, которая ей не приходит в голову, ибо «немыслимо срыть кладбище».

— Я тебя умоляю, не говори эти тяжелые слова, которые Богу не угодно слышать! Ты мне скажи правду, или скажи, что запрещено посещать кладбище до какого-то времени. И я уйду, и клянусь, что не вернусь, пока вы не разрешите туда войти. Я тебя умоляю — не повторяй того, что сказал — ведь это большой грех издеваться над мертвыми, даже если это только слова!

— Ну, хватит нести чушь. Ты не понимаешь?! Я тебе сказал, что кладбище заровняли. Там кладбища больше нет.

Она все равно не поняла. Может, из-за ограниченности, или потому что мир стал другим, и чтобы понять этот мир требовался другой ум, отличающийся от ее ума. Ум, в котором понятия «мыслимо» и «немыслимо» имеют совсем другие значения — и Сурайе сложно уразуметь их.

— Давай, вали отсюда! Быстро! — твердил солдат. «Куда?» — подумала Сурайя с удивлением, ибо не осталось места, куда могла бы она пойти, и весь мир для нее превратился в пядь земли перед проволокой. И на этой пяди ей было не поместиться. «Куда?» — удивленно повторила Сурайя про себя. Она все же сделала несколько шагов, как помешанная, с удивлением озираясь вокруг себя. То ее взгляды останавливались на каком-нибудь предмете, то, поднимая голову, она смотрела на небо, то осматривалась вокруг себя, будто выискивая что-то:

— Где ты, Юсуф? — звала она, но ее голос не мог пробиться через воздух, затвердевший, как стена. И свет затвердел, как стена. И голоса тоже затвердели. Стена легла на ее грудь и душила ее: «Сровняли кладбище?! А мертвые?! А Юсуф?! А его кости?!» Эти вопросы неизменно продолжали звенеть, как бесконечный стук по металлическим полым, пустым стенам.

Она повернулась к солдату, который стоял, ожидая ее ухода.

— Отдайте мне его кости! — прокричала она с отчаянием, бросаясь обратно к колючей проволоке.

— Чьи кости?

— Кости моего мужа, чтобы я похоронила их в другом месте. — Сурайя произнесла эти слова с трудом, будто впервые заговорила.

— Перестань нести чушь и вали быстро отсюда, иначе я застрелю тебя!

— Отдайте мне его кости, — она упорно смотрела в его лицо непонимающим взглядом, в котором отсутствовало какое-либо выражение.

— Даже если бы и разрешили тебе забрать его кости, то как ты сможешь их отличить от других костей? Я тебе сказал, что кладбище сровняли одним разом, вместе с костями и камнями для того, чтобы подготовить место для постройки.

— Заровняли одним разом?! И я не смогу различить его кости?! — Сурайя спросила это, глядя не отрываясь в его лицо. Она находилась в одном мире, а голос солдата доносился до нее из другого, разрушенного мира, чьи части ей было никак не соединить, чтобы понять его.

— Давай, вали отсюда быстро, — он еще сильнее толкнул ее прикладом. Сурайя упала. Она даже не пыталась встать. А солдат за проволокой тыкал ее своей винтовкой, чтобы она отползла подальше. После того, как все его попытки провалились, он решил оставить ее и уйти, но напоследок пригрозил:

— Если я приду обратно и увижу, что ты еще здесь, то пеняй на себя.

Он уже был далеко, когда она встала и вновь закричала:

— Что вы сделали с костями?! Отвечайте мне, что вы сделали с костями?

В ответ солдат отмахнулся, даже не повернувшись.

Она схватила руками колючую проволоку, не обращая внимания на царапины и раны:

— Что они сделали с тобой, Юсуф? Даже могилу отобрали. Где ты сейчас? И как мне дойти до тебя, Юсуф? Где ты, Юсуф?

Она не прекращала звать. И хотя солнце освещало все вокруг, ее глаза ничего не различали — не потому, что тьма затопила мир, а потому, что Сурайя была не в силах видеть ни света, ни тьмы и ничего другого. Мир стал чужим, бесцветным, безобразным, безвкусным и беззвучным. Он стал ничем. Ее охватило чувство, что она умирает, и что время ее умирания долго продлится, и она проведет много времени, пытаясь выжать из пропавшего воздуха хоть глоточек, чтобы дышать — но она знала, что ничего не получит, кроме несчастья. Она будет дышать несчастьем, и будет пить несчастье, и ничего не увидит, кроме несчастья, пока не умрет.

С трудом Сурайя подняла голову и спросила:

— Где ты, Юсуф?

— Я здесь, — услышала она его голос.

— Где? — переспросила она громким зовущим голосом.

— Здесь.

Она не поняла, откуда так спокойно, нежно и уверенно истекал этот голос: с неба ли, которое простиралось, как голубая шаль, или из земли, которая волновалась, будто вздыхала, из воздуха ли, который начал постепенно наполняться дыханием Юсуфа, из солнца ли, чей огонь вдруг забушевал подобно блеску, бушевавшему в глазах Юсуфа. Или из ее натерпевшегося сердца?

— Я здесь! — голос Юсуфа продолжал повторяться повсюду.

* * *

— Ты еще не спишь, Нура?

— Нет, мама. Не могу спать.

— Мне тоже не спится.

Нура вздохнула. Она долго упрекала себя в том, что позволила Халилю пойти одному. А что, если он не найдет жилья, и с ним случится что-то нехорошее? Она себе этого не простит. Ее сердце сжималось, и ей казалось, что мир, в случае, если с Халилем произойдет что-то плохое, станет более темным, безрадостным и диким до такой степени, что его невозможно будет переносить.

Она слишком много о нем думает. На это она вдруг обратила внимание. Она пыталась спать и не думать о Халиле, но бесполезно.

Ей вспомнилось, как на границе он подошел к ней, протянул руку, а она отвернулась. Отвернулась по привычке, так как не привыкла доверять чужим людям. Однако он не был чужим. Она украдкой смотрела на него, чувствуя при этом, что он близок ей.

Нура вспоминала, как они шли рядом. Кровь пылала, выталкиваясь из ее сердца, когда их руки случайно соприкасались друг с другом.

Вспоминала, как он помахал ей рукой, и воздух задрожал и подул на нее с шепотом, который до сих пор звучит в ее ушах.

А сегодня, когда ей уже надо было уходить, она почувствовала, будто ее ноги парализованы и не в состоянии двигаться. Она насильно заставляла их идти, чувствуя, что потеряет Халиля навсегда, если не останется с ним сейчас.

Вдруг ее мысли затихли, и она уставилась в темноту. «Господи! Почему я так много думаю о нем?!» — взволнованно спросила она себя.

С рассветом, не дождавшись Халиля, она вышла из дома, чтобы найти его.

* * *

Утром следующего дня я вышел, чтобы принести свою сумку «и увидеть тебя, Нура». Дорога к ее дому требовала много времени. Но не только потому, что она была неблизкой, а еще и потому, что многие улицы были перекрыты израильскими солдатами. Мне пришлось идти в обход по маленьким улочкам.

Я шел, и время от времени меня навещали воспоминания. Я не знал, из какого времени они врывались ко мне. Это были странные воспоминания, о давнем времени, когда мы с Нурой были вместе. Я говорил с Нурой, и она своими глазами давала мне понять, что слышит мой голос. Мне показалось, будто мы были там, а не здесь. Идем по этой земле, но не сейчас, а на просторах отдаленного прошлого.

«Случалось ли раньше с тобой нечто похожее, Нура? Ты чувствуешь, будто когда-то давно прошла по этому месту, по которому ты на самом деле впервые шагаешь, или жила на нем в прошлом и у тебя сохранились воспоминания о нем?

Именно так и я почувствовал, и это было очень странное чувство. Как будто это чувство является результатом твоего познания места, или познания местом тебя. Или то и другое одновременно!»

Когда я пришел в дом Нуры, ее мама поздоровалась со мной смущенно, с вопросом в глазах. Я заволновался, особенно еще и потому, что Нура не вышла мне навстречу. Вначале я не решился спросить о ней. Потом спросил.

— А я подумала, что вы вместе, — ответила ее мама. — Она еще утром вышла.

— Она не говорила, куда пойдет?

— В центр города.

«Но центр города закрыт», — подумал я, однако маме ничего не сказал, чтобы не усиливать ее волнения. Оказалось, что я ошибся, так как новости нельзя скрыть. Люди тут знают все: волнуются, плачут, когда кто-то уходит, и радуются, когда кто-то спасается. В этом вся их жизнь. Я понял, что ошибся, когда ее мама неожиданно для меня сказала:

— Но центр города закрыт. Говорят, что там происходят столкновения между жителями и солдатами. Я ужасно волнуюсь за нее.

— Я пойду искать Нуру.

— Но ты не знаешь улиц города.

— Не волнуйтесь, знаю, — я утверждал это, хотя на самом деле не очень хорошо знал город. Но мне помогало то, что он был маленький.

— Ты нашел жильё?

— Да.

— Ты хочешь забрать свою сумку?

— Я хотел забрать, но сейчас я пойду за Нурой. Я заберу сумку, когда вернусь.

Я побежал. Столкновения происходили на всех улицах. Я видел, как солдаты стреляют из автоматов и бросают в людей бомбы со слезоточивым газом. А люди бежали в разные стороны, потом снова возвращались и вновь бросали камни. Я раньше никогда не видел людей, с таким упорством и настойчивостью противостоящих смерти — без страха и раздумий. Наоборот, мне казалось, что вооруженные с головы до ног солдаты, больше боятся, так как они постоянно прятались за дверями своих машин.

Передо мной упал раненый молодой человек. Его тело сильно дрожало, и мне показалось, что земля под ним дрожит. Я решил, что пуля поразила его нервную систему, быстро побежал к нему. Другие люди также пытались ему помочь. Мы понесли его к машине скорой помощи, которая появилась из ниоткуда и увезла раненого, издавая непрерывный вопль тревоги, будто бы это был зов, исходящий из глубины жизни.

Я вновь принялся искать Нуру. Я боялся, что с ней может что-нибудь случиться. В это время бомбежка лагеря стала сильнее. Моя кровь кипела, дыхание мое кипело и пространство тоже кипело непрерывными взрывами.

Вдобавок к моему беспокойству о бабушке, которая была в том горящем аду, прибавилось волнение и о Нуре. Прошли часы, но я ее так и не встретил. Я решил вернуться к ней домой, в надежде, что она уже там.

Но если я приду к ней домой, а ее там не окажется? Эта мысль чуть меня не убила, словно кинжал, ударивший в сердце. Я остановился. Меня охватило желание закричать в полный голос и позвать ее, чтобы она меня услышала, будучи хоть на краю света, чтобы появилась и спасла меня от страха и волнения за нее.

Мне казалось, что мир извечно тонет в крови и мы в нем чужие, и бесполезно искать в нем убежище.

Я спросил Нуру.

— Ты веришь, Нура, в то, что существует в мире другое место кроме этого? Место, где солнце восходит каждое утро и освещает его дорожки. Где люди спокойно идут, разговаривая на другом языке, а не на языке смерти. И вместо криков можно услышать их тихие голоса, и вместо пуль летают стаи птичек, и вместо крови льет дождь.

Она долго молчала, потом посмотрела на меня и сказала:

— Да, Халиль, верю.

— Где? — спросил я в нетерпении.

— Там. Наверху, Халиль, — сказала она и подняла голову, смотря на погребённое во мраке и тумане небо.

Когда я посмотрел на небо, исчезающее в покрове тумана и тьмы, меня охватил страх. Из-за этого страха я потерял всякое желание дойти до ее дома. Я боялся, что мои волнения оправдаются, и меня встретит горькая правда. Я стал идти медленно и, часто оборачиваясь, смотрел по сторонам. Иногда я останавливался, долго смотрел назад и прислушивался. Но, кроме грома и грохота, бушевавших в небе над лагерем, ничего не слышал. А небо города время от времени сотрясалось из-за стрельбы или из-за крика, или из-за загруды. Я подумал, что готов жертвовать своей жизнью ради того, чтобы Нура была жива и здорова. Я, в самом деле, был готов это сделать, хотя слово «жертвовать» вызывало смешное звучание в душе. Так как моя жизнь, которой я был готов жертвовать, ничего не стоила. Скорее всего, она была лишняя, никому не нужная, я однажды выиграл ее совершенно случайно, и никогда не знал, что с ней делать. Особенно когда стоял, как и сейчас, посреди дороги, не зная, куда идти.

Я стоял и смотрел на дорогу, которую оставил позади себя, дорогу, которая постепенно пропадала в темноте наступающей ночи. Смотрел, будто храня в ее тьме свою душу и свои надежды. Однако не прошло и минуты, как я услышал:

— Халиль!

Я почувствовал, что мое сердце упало, пока я тонул в волнах ее голоса. Я старался обгонять секунды, поворачиваясь к ней, чтобы увидеть ее. В порыве радости я потерял контроль над мыслями. Мое тело рвалось к ней.

— Я волновалась за тебя, Халиль.

— Я тоже.

Мы были взволнованы. Смотрели друг на друга с тоской и радостью, будто наша разлука продолжалась не один день, а десятки лет. Не было необходимости признаваться друг другу в сильных чувствах, ибо мы ощущали, что познакомились не два дня назад, наша любовь длилась намного дольше!

Она смущенно спрашивала меня, почему я вчера не вернулся, чтобы забрать сумку, и говорила, что сильно боялась за меня, и что две ночи не спала из-за волнения, и что терпения у нее сегодня не хватило, и она вышла, как и вчера, искать меня, а когда вернулась, то ее мама сказала, что я пришел и тут же ушел, чтобы искать ее. Она сидела и ждала меня, пока ее сердце не сообщило ей, что я вернулся. Она вышла встречать меня. Она говорила, что долго меня искала:

— Потому, что люди тут легко пропадают, Халиль.

Слушая ее, я терялся и с трудом находил слова. Глаза мои упорно старались разорвать уплотняющуюся тьму, чтобы выделить ее лицо.

Вдруг она застеснялась, и ее тон изменился, будто Нура почувствовала, что невольно наговорила лишнего. Она сказала:

— Ладно, я теперь спокойна, мне мама сказала, что ты нашел жилье. Это хорошо. А сейчас я должна уйти.

— Ты не хочешь немного побыть со мной? — спросил я и ждал ее ответа, ощущая ее пылающее дыхание. Через несколько секунд она ответила:

— Хочу, но время не подходящее, Халиль. Ты разве не видел? Сегодня они везде.

— Хорошо, я тебя провожу до дома, и, заодно, заберу сумку.

— Нет. Лучше не забирай сейчас. Если они тебя остановят с сумкой этой ночью, ты не останешься цел. Они могут арестовать тебя, мотивируя это тем, что у тебя взрывчатка, даже если увидят, что в сумке ничего нет. Для них повод для убийства всегда найдется, важно убить, тем более, если в их руки попадает молодой человек. Ты лучше приходи завтра!

Она немного помолчала, после чего продолжила:

— Мне бы не хотелось, чтобы ты ушел в такую ночь, но у меня какое-то странное чувство, что лучше тебе уйти. Не знаю, может быть, они придут сегодня, и если тебя обнаружат у нас, то ситуация будет крайне опасной.

— Я тебя очень прошу, Нура, скажи мне правду, вы ничего не совершили, чтобы они так вам угрожали?

— Нет, мы ничего не совершили, но для них причины не обязательны! Они делают все, что им хочется.

— Я очень боюсь за тебя, Нура, — сказал я, держа ее за руку и не в силах отпустить ее.

— Я не знаю, что тебе сказать. Мы ничего не имеем, чем могли бы защититься. И все, на что мы можем надеяться, — это чудо или проявление хотя бы немного гуманности у них. Эта надежда равносильна надежде, остающейся у жертвы, когда она находится в пасти зверя. Но главное, что отличает их от зверей, это то, что они прекрасно могут вообразить себе состояние жертвы в то время, когда их зубы впиваются в ее тело.

Я пристально посмотрел на нее с ужасным чувством, что я вижу ее в последний раз.

— Иди, Халиль.

— Не могу, Нура.

— Я тебя прошу, иди. И постарайся дойти до своего жилья. Будь осторожен, ради меня, Халиль.

— Ты тоже, Нура. Будь очень осторожна, ради меня. Я завтра обязательно вернусь.

— Хорошо, я тебя буду ждать. Только обещай, что будешь остерегаться встречи с ними.

— Обещаю.

И мы молча стояли, растерявшись в раздумьях: что же еще можно было сказать, чтобы отложить нашу разлуку хоть на несколько минут. Мой разум был полон слов, которые мне очень хотелось высказать ей. Но я не мог уловить ни одного слова из этой речи, чтобы выговориться. Может, потому, что время было неподходящим. Или, скорее всего, потому, что времени вообще у нас не было. Мне кажется, что мы будто нерешительно пытались открыть ворота наших внутренних пространств, разыскивая в них маленькую площадку, где господствуют мир и спокойствие, где любовь может расцвести. Но, еще не вдохнув воздуха той площадки, мы обнаруживали, что наши попытки проваливаются из-за шума самолёта, или из-за шума выстрела, или из-за загруды или далекого крика, или даже из-за мысли, зарождающейся в воздухе и проникающей очень быстро в наши головы, моментально уничтожая все наши мечты.

Мы стояли, скрываясь за стеной одного из домов, прислушиваясь к собственным пылающим дыханиям.

И ни место, ни время уже не имели никакого значения. Земля разверзлась и проглотила все то, что нас разделяло. Я обнимал ее, не отличая при этом пульс ее сердца от пульса своего. Я чувствовал, как земля дрожит под нашими ногами. И наши души запылали, как только «мои губы дотронулись до твоих», и губы Нуры имели вкус мяты и запах окунутого в росу утра, и аромат маленького дома и теплой постели, и в них были запах кофе и мягких, покрытых светом луны, вечеров. Они имели вкус всего, что невозможно найти на этой земле. Они имели вкус жизни.

— Это безумие, Халиль, — сказала Нура дрожащим голосом, выскользнув из моих объятий, как ускользает из души надежда.

Я шел понуро, не в силах волочить ноги. Я часто останавливался и смотрел назад, и видел, что она тоже стоит. Мы махали друг другу руками и вновь шли, потом останавливались и вновь махали руками, и так продолжалось до тех пор, пока мы полностью не потеряли друг друга в темноте. Вскоре мне пришлось прыгнуть через ограду — я увидел машины с солдатами. Меня всю дорогу мучила мысль, что эти машины направлялись к дому Нуры.

В обычных условиях дорога до дома Касима требовала не более двадцати минут, но в ту ночь мне потребовалось три часа, чтобы дойти. Я мог несколько раз попасться им в руки, но какие-то таинственные силы заставляли меня сворачивать с их дороги в последний момент. Меня вела моя интуиция — и ничего, кроме интуиции — по правильному пути.

* * *

«Не знаю, почему Бог продлевает мою жизнь, Юсуф! Ведь я давно умерла, и во мне уже нет сил творить что-либо, кроме молитвы. Я много молюсь и верю, что мои молитвы достигают неба, хотя небо лагеря кишит дымом, взрывами, бомбардировками и криками. Крики исходят из мест, которые я не могу определить. Иногда люди кричат за моим окном, а иногда — в далеких местах. Иногда слышу стоны, которые издают раненые. А когда смотрю в окно, то ничего не вижу, так как все тонет во тьме».

Хаджжа Сурайя отвлекалась от обращения к Юсуфу и много раз повторяла внутри себя: «Господи! Погаси огонь милосердием своим… Господи! Погаси огонь милосердием своим».

«Я не знаю, что случилось с Халилем, Юсуф. И ничего обнадеживающего нет. Я боюсь. Боюсь верить в то, что мое сердце подсказывает мне. Оно мне подсказывает, что я увижу Халиля. Но я понимаю, что эти подсказки лишь надежды умирающего сердца. Я понимаю, что надежды обманывают, как мираж. Человек может умереть, погнавшись за ними, не достигнув их никогда.

Однако мое сердце упрямо, Юсуф. Оно не только надеется увидеть Халиля, но в нем иногда горят скрытые чувства, что я увижу и тебя, Юсуф! Разве это мыслимо? Ты что, еще жив, Юсуф? И ты вернешься?

Но вскоре, слушая шум наступления темноты, я себе говорю: не прислушивайся и не наслаждайся звоном колоколов, звонящих в туннелях твоего разрушенного сердца.

И тогда я тебя ясно вижу и осознаю, что я к тебе иду, Юсуф».

* * *

Касим открыл дверь и хмуро ответил на мое приветствие. Я понимал, что ему не нравится то, что я поздно пришел. Я ему коротко объяснил причину, и он меня выслушал, качая головой, молча открыл дверь в комнату и ушел, не произнеся ни слова. Сразу после его ухода я погасил свет и лег.

Уже два дня прошло с тех пор, как я приехал в Палестину. Мне кажется, что прошло долгое время. На самом деле это не было обманчивым чувством, ибо страдания жизни тут настолько плотные, что они похожи на высококонцентрированный раствор, который приходится выпить одним глотком, ежедневно, в больших дозах. В результате можно отравиться, и человек тут, не раздумывая, ищет для себя любой другой вкус, даже если это вкус смерти.

В самом деле, направлялись ли те солдаты в машинах к дому Нуры? Как дела у нее и у ее семьи сейчас? И как дела у моей бабушки? Я повернулся на другой бок и обвел взглядом фотографии на стене. Мне помог слабый свет, просачивающийся в комнату сквозь стекло двери.

Внезапно все растворилось во тьме. Я был сильно уставшим. И не знаю — это я закрыл глаза, или кто-то из семьи Касима погасил свет в коридоре. Но я не спал. И земля подо мной вдруг начала дрожать, точно так же, как дрожал тот раненый юноша. И я слышал скрип дрожащих на стене картин. И я снова увидел лица на фотографиях: молодой человек зажмуривает глаза, будто вот-вот упадет, а дедушка кусает губы. Я тоже задрожал вместе с землей. Потом услышал скрип открывающейся двери и шепот. Я увидел Нуру, дрожащую всем телом, и того раненого, который тоже дрожал всем телом. Но никто не кричал, все говорили шепотом, будто трясущаяся земля раздробила слова и голоса. Темп шепота и бормотания замедлялся и вновь убыстрялся. Даже газель на картине, которая оцепенела от потрясения мира, не издала ни единого крика, а, пробормотав что-то, испуганно убежала.

Потом дверь открылась, и я увидел фигуру человека, стоящего в проеме. Я не мог разглядеть его черты, хотя ощущал его глаза, смотрящие на меня. Он зашел, оставляя за собой дверь открытой, и спросил:

— Почему ты так взволнован?

Я часто дышал, с меня лился пот. Я встал и наклонился к креслу, пытаясь привыкнуть к свету, льющемуся через дверь. Человек пристально рассматривал меня. Затем он снова спросил:

— Может, мой приход тебя обеспокоил?

— Да, — ответил я.

«Видел ли я его раньше в этом доме?» — спрашивал я себя.

— Что тебя смутило?

Вместо того, чтобы ответить на его вопрос, мне захотелось спросить его: «А кто ты такой?» Ведь Касим познакомил меня со всеми членами своей семьи, но ничего не говорил про других людей. Если этот человек имеет какое-нибудь отношение к семье Касима, то почему они не вошли вместе с ним, чтобы познакомить нас, а лишь прекратили шептаться и, включив свет в коридоре, исчезли. Меня охватил страх: может быть, я до сих пор в бреду?! Неужели этот человек нереален, неужели он вышел из дыры в моем воображении?

Я вскочил с постели, шагнул к двери и быстрым движением зажег свет. В тот же миг он схватил меня за руку, погасил свет и взволновано спросил:

— Почему ты включил свет?

— Чтобы видеть тебя.

Он держал мою руку и, хотя говорил тихим голосом, не смог скрыть своего напряжения:

— Видимо, мои сомнения по поводу тебя верны. Мне рассказали о тебе и то, что моя бабушка узнала тебя, но я им до конца не верил. Мы проходили через все это, и мы не попадемся на удочку этих историй. Все-таки я решил считать, что они говорили правду, но мне надо проверить твои документы.

— Значит ты сын Касима? — спросил я, выталкивая волнение из груди длинным выдохом.

— Не забудь, что ты чужой в этом доме. Не ты задаешь здесь вопросы.

Его слова были жестоки, но на это я не слишком обращал внимания. Больше всего меня привлекал в этом полном эмоций молодом человеке, его взгляд, который он бросал на меня с высоты своей гордости. Я не нашел причину, оправдывающую его презрение ко мне.

Я отдал ему свои документы. Он подошел к двери, чтобы на свету рассмотреть их, потом положил на стол.

— Я проверю твою одежду, — сказал он тоном, не терпящим возражения.

— Ты что-то ищешь? — спросил я. Но не получил ответа. Он обыскал всю мою одежду, но ничего не нашел, кроме маленькой суммы денег, писем моей бабушки, платка моей мамы, и той маленькой бумажки, на которой Нура написала свой адрес.

Мне показалось, что его тон изменился. Он заговорил вопросительным тоном:

— Я посмотрю эти бумаги.

Поначалу я хотел запретить ему рыться в моих вещах, но потом все-таки решил не углублять конфликт.

— Пожалуйста, — ответил я.

Он открыл одно письмо, прочитал, потом сложил и на короткое время замолчал. Потом уже добрым тоном спросил:

— Что за платок?

— Это платок моей мамы. Я всегда ношу его собой.

Он ничего не сказал, но было заметно, что его отношение ко мне изменилось. Он сел и попросил меня сесть:

— Извини меня, пожалуйста! Я должен был проверить тебя и удостовериться, что ты не опасен — ведь ты знаешь, что не бывает земли без вредных трав.

Я понял, что он имеет в виду предателей. Но если даже я и предполагал, что его сомнения насчет меня оправданны, эта сторона дела не так интересовала меня, как интересовала другая. Почему этот молодой человек так опасается предателей и остерегается их? Почему ожидает, что они могут преследовать его?

Не было никаких других логичных ответов на этот вопрос, кроме одного, единственного, что этот молодой человек является одним из активных членов сопротивления. Я был уверен в этом выводе настолько, что не стал спрашивать. Я ему простил те презрительные взгляды.

Он сказал, что его зовут Имад, и он очень опасается предателей, потому что их методы вероломны. Уходя, он добавил:

— Еще раз извини! Мы приветствуем тебя в нашем доме. — Потом он подумал и добавил: — И чтобы тебе не сидеть сложа руки — я могу тебя завтра познакомить с моими друзьями.

Но на другой день мы никуда не пошли и вообще из дома не выходили, потому что израильские танки с раннего утра вошли на улицы города. Был объявлен комендантский час.

Я слышал грохот танков, тряску стен, скрип окон и бренчание посуды. Я слышал крик, который немедленно был заглушен непрерывной стрельбой. Я слышал голос хаджжи Фариды, шепотом молящейся Богу и читающей Коран:

Если небо раскололось / И если звезды осыпались / И если моря перелились / И если могилы перевернулись / Узнает тогда душа, что она совершила и что уготовила вперед…

Затем ее голос растворился и пропал в глубине ее души.

Я продолжал слышать те же звуки, крутящиеся и повторяющиеся, будто в закрытом пространстве, эхо которых возвращалось и крутилось, и повторялось. Затем эхо этого эха крутилось… и так до бесконечности. Я понял, что сам день задушен и осажден.

Когда кто-то из семьи подходил к окну, Касим нетерпеливо кричал:

— Я тысячу раз просил, чтобы никто не подходил к окну, я не хочу потом говорить, что я был свидетелем убийства одного из вас, и видел, как пуля ранила другого.

Жена и дети молча повиновались. Но Касим сам через некоторое время подходил к окну и смотрел через маленькую щель в шторах, потом отходил с горящим от гнева лицом.

Наши лица все были пожелтевшими. Мы разговаривали лишь при необходимости, и все время прислушивались, так как день был наполнен шумом и грохотом, и не терпел наших голосов. День находился на грани взрыва.

— Не знаю, какая глупость заставила меня вчера вернуться сюда, — сказал Имад, задыхаясь от гнева. — Если бы я остался там, с ребятами, то я смог бы противостоять им. Если бы хоть принес с собой оружие!..

Отец сразу ответил ему:

— Даже если бы ты принес с собой оружие, что ты сделал бы с ним?! Ты думаешь, что винтовка в силах противостоять танку или самолету?! Они ответят тяжелой артиллерией и снесут дом одним ударом.

— Я все равно пойду. Я не могу остаться тут, наблюдая за происходящим.

— Тебе лучше подумать, как спрятаться. Они врываются в дома и арестовывают всех молодых мужчин. Если они арестуют тебя, то тебе придется забыть навсегда о борьбе с ними.

— Ты мне не запретишь уйти, папа. — Имад упорно настаивал на своем. И хотя я ни разу в жизни не держал в руках оружие, я не колеблясь сказал:

— Я пойду с тобой.

— Это самая настоящая глупость, — закричал на нас Касим. — Они вас сразу арестуют, как только ваши ноги ступят на асфальт улицы. Если бы вы находились с теми, кто сопротивляется, я бы не возражал, но идти к смерти своими ногами — это глупость, которую я не дам вам совершить! Сейчас вы должны думать, как спрятаться. Если они придут сюда и заберут вас, а это может случиться в любой момент, то один Бог знает, вернешься ли ты, Имад.

Касим с женой решили, что нам лучше всего спрятаться в убежище. «Это тайное место, о котором немногие знают. Оно находится на краю нашего двора», — говорил мне Касим.

— Но идти туда среди бела дня — это очень большой риск. Лучше пробраться туда вечером, — сказала его мама и добавила: — Пока ночь не наступила, поднимитесь на потолок ванны[9]. Это единственное незаметное место в доме. Когда они пришли в прошлый раз, то не обратили на него внимания.

Когда мы спустились из нашего укрытия в ванной — все вокруг уже затопила темнота. Касим сказал, что они отключили электричество и, попросив нас двигаться побыстрее, добавил:

— Спешите, ситуация становится все опаснее.

Пока мы сидели в тайнике, я наблюдал за городом, который вдруг погас и пропал без следов, превращаясь в черное протянувшееся пятно, на границах которого, как огни, горели фонари.

— Ты знаешь, что это за огни? — спросил Имад.

— Нет. Не знаю.

— Это огни их колоний. Они сейчас смотрят телевизор и беседуют между собой, и, наверно, кто-то из них что-то радостно празднует. И, может быть, кто-то другой, по каким-то мелочам, грустит. Короче говоря, они сейчас чувствуют себя в безопасности. Ты знаешь, почему?

— Почему?

— Потому, что их безопасность означает, что мы должны испытывать опасность. Их мир означает нашу кровь. Их свобода означает нашу тюрьму. Одним словом: их жизнь означает нашу смерть.

Мама Имада приготовила нам покрывало, свечки и еду, которой должно было хватить нам на два дня.

— Или три, — сказала она. — Я не думаю, что напряженная ситуация продлится дольше.

Она помогла закрепить мешки с вещами на наших спинах. Имад взял с собой радио. Мы выпрыгнули из окна, выходящего во двор, и поползли. Мне пришлось держаться за Имада, чтобы не потерять его в густой тьме.

«Может быть, они не настолько близко, чтобы нам быть чрезмерно осторожными», — подумал я, но вскоре уразумел, что плохо оцениваю ситуацию. Небо вдруг осветилось горящими огнями, после чего бомбы начали падать совсем рядом с нами. Земля подо мной затряслась. Мы на миг остановились. Предположив, что осколки бомб обязательно попадут в нас, если мы будем двигаться дальше, мы перестали ползти.

Бомбы падали совсем недалеко от нас, может быть, на расстоянии двухсот или трехсот метров, но нам казалось, что они падают еще ближе, особенно, когда мы услышали крики, грохот разваливающихся стен и гром бомбардировок.

В тот миг я был уверен, что части наших тел разлетятся в разные стороны. В теле распространился холод. И мне не захотелось двигаться вперед, так как передо мной стояла смерть. Я увидел, как она смотрела на меня.

Вдруг Имад вновь потянул меня за собой. Потом небо погасло, и тьма снова накрыла нас. Мы еще немного проползли, потом Имад остановился, и я услышал шуршание. Я понял, что он открывает дверь в убежище.

* * *

Эта ночь не похожа на обычную ночь: в ней не слышится тихой речи беседующих соседей, нет эха звучащих песен далеких свадеб. Не слышится ни лая собак, ни тихих шагов гуляющих людей. Ничего в ней нет, лишь ветер смерти, который бушует и завывает, заглушая своим громким свистом биение сердца жизни.

Наступление тьмы было тяжелым. Хаджжа Сурайя увидела, как все предметы вокруг нее растворились, теряя свои формы, пока не исчезли совсем.

Окно тоже пропало между двумя слоями тьмы. Не осталось никакого следа от того тусклого света ночей, который обычно падает на вещи, воскрешая их грустные внешние очертания.

Хаджжа Сурайя перестала что-либо видеть. Но она продолжала слышать, как распахивались двери ночи в ад. Она вздрагивала каждый раз, когда стены тряслись из-за налета или под действием непрерывного падения ракет. Иногда она слышала шум и крики бежавших людей.

«Смерть близка, — говорила она про себя, смотря в никуда. — Как я тоскую по полям, Юсуф, по той земле, которую наши глаза не в силах были охватить одним взглядом».

Мы ходили рядом друг с другом, прислушиваясь к молчанию колосьев или к их смеху, когда ветерки играли с ними. Ты проводил по ним своей ладонью и нежно гладил, так, как гладил мое тело, и я ревновала тебя к колосьям, Юсуф.

— Сезон будет богатым в этом году, и мы, с Божьей помощью, построим дом!

Ты так радостно это говорил, и радость охватывала меня, и я, вздыхая, отвечала:

— Хоть бы поскорее это случилось! Я устала жить с детьми в одной комнате у твоих родителей.

— Скоро, Сурайя, скоро. Ты только полагайся на Бога!

Я держала твою руку, стараясь замедлить твои шаги, потому что мне казалось, что поля и есть наш дом и родина наших мечтаний.

— Ты меня видишь, как я тебя вижу, Юсуф?

Ответа она не услышала, вместо этого она услышала оглушительный гром авианалетов. На секунду все озарилось ярким светом взрыва, который потряс стены. В ту секунду все вещи вокруг нее стали предельно ясно видимыми: ей показалось, что они тоже испуганы, как люди, и стоят с открытыми ртами и напуганными лицами. Свет вскоре погас, и лица вещей вновь погребла тьма. Со всех сторон раздавались крики, потом они затихли, а дыхание страха продолжало звучать. Больше хаджжа Сурайя не услышала ни крика, ни зова, ни даже стона.

— Наверняка все жители лагеря погибли, я и тут осталась одна. Не в числе живых, а в числе замученных, Юсуф.

— Пол веранды очень скользкий. Ты сделал его слишком ровным, Юсуф, так что я боюсь упасть всякий раз, когда мою его.

— Я тебе сказал, что не надо мыть пол в резиновых тапках.

Сурайя была на кухне, а Юсуф стоял на веранде, покрытой виноградной лозой. Сквозь ветви лились солнечные лучи и падали на гладкий пол веранды, создавая круги яркого, ослепительного света, из-за которого Сурайя на секунду ослепла, когда вышла из кухни на веранду.

— Хочешь кофе?

— Да, давай сладкий.

Небо было темно-голубым, утро было голубое, пение воробьев имело голубой цвет. Даже веселье детей и их смех обладали небесной чистотой. Дети играли на постели, которую Сурайя еще не убрала, они прыгали, заливисто смеясь, как будто кто-то щекотал их.

— Отчего дети так весело смеются? — спросил Юсуф, улыбаясь и прислушиваясь к их смеху.

— От радости, — ответила ему Сурайя.

Ей кажется, что она тоже смеялась.

«Есть дни с ароматом радости, Юсуф!» И есть года с ароматом смерти. Она еще сидела на том же месте, следя за рождением нового дня из календаря смерти — «ждущая смерти, Юсуф» — ибо все погибли. Она была уверена в этом. Но эта уверенность скоро рухнула, когда хаджжа Сурайя услышала шум бегающих людей. Она застыла, прислушиваясь. Ей казалось, что люди приближаются к ее дому. Это было правдой — они не только приближались, но и даже вошли к ней домой, в комнату.

— Мы спрячемся у тебя, хаджжа, пока бомбардировка не кончится.

— Конечно, заходите.

Их было около пятнадцати человек. Женщины и дети.

В ее доме они обрели скудное ощущение безопасности, равное расстоянию, отделяющему дома от налетов.

— Никто не знает, будем мы живы или нет, — произнесла одна женщина, тяжело дыша, а другая тревожно продолжила:

— Мы перебегали из одного дома в другой, и сверху на нас падали бомбы. Мы видели, как одной бомбой были уничтожены пять домов.

— Садитесь. Вы можете тут оставаться сколько угодно.

Их лица были черными, словно тьма приклеилась к ним. Один мальчик, не старше двенадцати лет, сидел и молча плакал. Хаджжа Сурайя долго смотрела на него, но он не переставал плакать.

— Он плачет от страха? — спросила хаджжа Сурайя женщину, сидящую рядом.

— Не знаю, — ответила женщина, потом встала, подошла к мальчику и села рядом с ним. Коротко поговорила с ним и вернулась к хаджже Сурайе:

— Он говорит, что оплакивает свою маму.

— Как ее убили?

— Он говорит, что она вышла рано утром, чтобы испечь им хлеб на кухне, стоящей во дворе, после того, как они провели два дня без еды. Но только она ступила за порог своего дома — в нее сразу попал снаряд. Она упала прямо с тестом, и в воздухе поднялась густая пыль. Они не смогли даже посмотреть, что с ней случилось.

— А остальные члены семьи где? Почему он один?

— Он говорит, что его папа остался, чтобы выяснить, что случилось с мамой, и велел своим детям бежать, обещая, что он их догонит. Но до сих пор его нет. Мальчик думает, что его тоже убили. А братья разбежались от растерянности и страха в разные стороны.

«Ночь есть ночь, а день — это тоже ночь», — говорила хаджжа Сурайя в душе. Она закрыла глаза, положила руки на колени, ладонями вверх. Она долго находилась в неподвижности.

— Что с ней? — спросила одна девушка женщину, сидящую рядом.

— Она молится, — ответила женщина.

* * *

Днем через дыры крыши убежища и из трубы вентиляции проникали пыльные линии света. С ними тёк шум бомбардировок. С истечением дневных часов пыльные линии света постепенно исчезали, но поток шума взрывов не поглощался темнотой, а продолжал течь.

— Ты веришь в возможность победы, Имад?

— Конечно, верю.

— Ты отставь лозунги в сторону и скажи мне правду.

— Я правду сказал.

— Откуда у тебя такая вера?

— От веры в Бога, ибо если я буду верить в их победу, то это значит, что я буду верить в победу зла и несправедливости. Однако если зло и несправедливость победят, то это будет значить, что Бога нет. А если Бога нет, то и жизнь — это трагический абсурд, в котором судьба выбрала нас быть жертвами этого абсурда, потому что мы слабы. Если так оно и есть на самом деле, то для нас не остается никакого выбора, кроме как сдаться этой судьбе или сойти с ума. — Он вздохнул и, помолчав минуту, добавил: — А я не хочу ни сдаваться, ни сходить с ума.

Имад подул на свечку, чтобы сберечь ее для завтрашней темноты, затем сказал: — Спокойной ночи!

Я спрятал голову под одеяло и закрыл глаза, чтобы не видеть, не слышать и, как очень хотелось бы, — не думать и не чувствовать.

Когда проснулся, то день был точно таким же, как предыдущий, в нем не существовало ни имен, ни лиц. Все живые люди были потенциальными мертвецами. А до сих пор стоящие дома представляли собой будущие руины. Я не знал, где человеку можно было бы отыскать надежду.

Иногда Имад вставал и ходил туда-сюда — шесть шагов туда и шесть обратно. Иногда он обходил наше убежище за четыре или за пять шагов. Особенно после того, когда мы слышали новости. Мы слушали их две или три минуты, потом выключали радио. Мы на всем экономили: на новостях, на хлебе, воде, воздухе и свечках.

Я был готов вытерпеть голод, жажду, нехватку воздуха, только не темноту. Когда мы гасили свечку, потолок сильнее изгибался, стены сближались друг с другом. Тогда чувство одиночества, чуждости и ощущения, что ты заложник, начинали вытекать из глубин, как горькая жидкость, проливаясь в бесконечную ночь.

На третий день я заболел из-за холода и сырости. Я не сказал Имаду о своей болезни, но он сам обнаружил это, когда наши руки случайно прикоснулись, и он почувствовал жар моего тела:

— Черт! Ты заболел!

Он воскликнул это и выдохнул с силой, которая потрясла воздух в убежище, как буря. Перед ней не устоял свет свечки. И свечка сразу потухла. Он молчал, но я слышал его напряженное дыхание. Потом Имад проговорил:

— Это немыслимо. Кто-то должен их остановить.

Его лицо было скрыто темнотой, но, слушая гневный голос, я представлял себе выражение его лица.

— А кто в силе противостоять им? — удивленно спросил я его.

— Я уверен, что сопротивление не сдастся, но этого мало. Мир должен поддержать нас! Немыслимо, чтобы все, видя, что происходит, не двигались и не предпринимали ничего.

— Мир боится их, и никто не будет вмешиваться, чтобы разделить с тобой смерть. Ведь они как пауки, их лапы протянуты во все стороны, а если кто-нибудь будет шевелиться, то они сразу задушат его.

— Но лапы паука слабы.

— Воля тоже слаба!

Потом Имад произнес:

— Ты прав. Реальность на самом деле такова. — Он помолчал минуту и добавил: — Но мы ни за что не сдадимся.

«Не сдадимся». Эта фраза загорелась в нашем холодном, черном пространстве. Потом затихла и погасла, и мы остались надолго погруженными в шум молчания. Но вновь прозвучал раскаленный голос Имада:

— Никто в мире не испытывал того, что испытываем мы. Может, поэтому всем трудно представить, насколько невыносимо быть одиноким, раненым, истекающим кровью и извиваться в кулаке чудовища, в то время как все смотрят на тебя. Иногда я представляю, как их лица хмурятся при виде наших разорванных тел. Но я уверен, что они спешат отвернуться от этого зрелища и смотреть в сторону, стараясь забыть эту картину, отгоняя ее из памяти точно так, как отгоняют надоевшую муху, летающую вокруг их чистых блюд.

— Да. К сожалению, так оно и есть, — произнес я тихо, и больше никто из нас ничего не говорил. И если бы кто-нибудь спросил меня, в чем больше всего я нуждался в тот момент, я бы не просил ни лекарства от головной боли, ни глотка чистого воздуха, я не попросил бы увидеть свою бабушку или Нуру, не попросил бы теплой постели или спокойного часа без бомбардировок и без шума смерти.

Я попросил бы немного веры в справедливость.

Итак, мы вновь погрузились в молчание и темноту. И вдруг Имад воскликнул:

— Мы все равно победим. Даже если мы одни. Мы будем сопротивляться, даже если все умрем.

Я снял с себя одежду и прислонился к стене, чтобы противостоять температуре, пока не почувствовал, что тело онемело от холода. Я старался взять себя в руки и не дрожать, но бесполезно. Я продолжал в этой бесконечной, долгой ночи перемещаться из горячего ада в морозный холод.

Ночью мне стало совсем плохо. Мое тело сильно ослабло, будто оно было выткано из ниток, которые внезапно износились. Вскоре в моей голове закружилась стая черных мыслей, голова тоже закружилась, и вокруг меня все закружилось. Я вдруг осознал, что на самом деле нахожусь не в убежище, а в могиле, из которой никогда не выйду. К тому же я понял, что та странная судьба, которая меня часто спасала ради чего-то непонятного, на самом деле есть иллюзия. Я понял, что все, что происходило со мной до того момента, представляло собой совпадение случайностей, не имеющих никакого значения или смысла.

Ко мне снова вернулось то скрытое желание смерти, особенно после того, как засветилась в голове черная правда о том, что я никогда не дойду до своей бабушки и не встречусь с ней. Я подумал, что, скорее всего, бабушка уже погибла в той ужасной схватке со смертью, которая душит лагерь. А что касается Нуры, то я вдруг — по непонятной причине — уверился, что больше ее не увижу никогда.

Меня била сильная дрожь, а в том тонувшем во тьме мире, который окружал меня, время от времени сверкали черные правды, разрывая мрак, как мечи, мощно врывались в мою душу и застывая в ней навсегда.

Потом в голове зашумели голоса. Я слышал множество загарид и громких лозунгов. Потом я услышал крик и звук разламывающихся с треском маленьких костей. На секунду все стихло, и я услышал голос Нуры, который произнёс: «береги себя, Халиль». Я старался зацепиться за эхо ее голоса, но голос тут же потерялся. Вместо него я стал слышать другие голоса: «…не только он один, нас всех сделали чужими на своей земле». Кто это так сказал — я не вспомнил. Потом другая женщина стала повторять: «когда он проснется и увидит, что он мертв, он поймет, что то, что случилось, было правдой, а не кошмарным сном». Она повторяла это много раз, громким голосом. Я закрыл уши, чтобы больше не слышать ее, но голос ее продолжал звучать:

«Когда он проснется и увидит, что он мертв, он поймет. Когда проснется, он поймет, что все было правдой… когда проснется, поймет, что это не было сном. Когда…» И я закричал:

— Пусть помолчит!

Я спрятал голову под одеяло и как будто провалился в темный горячий колодец. В глубине я увидел свою маму. Она зовет меня: «Вернись домой, Халиль». Я сбросил одеяло и хотел встать и убежать. Убежать от всех голосов и от себя самого. Но какие-то руки удерживали меня и не давали двигаться. Руки эти имели лица. Я всматривался в них, чтобы понять, чьи они. На меня смотрели лицо бабушки и лицо Нуры. Потом эти два лица слились в одно. И бабушка смотрела на меня лицом Нуры. Они имели одинаковые лица. И я вдруг понял, что судьба свела меня с Нурой, чтобы я смог увидеть бабушку.

Потом руки схватили меня и стали тянуть куда-то. «К смерти», — говорил я себе, и поддался им. Тогда голос бабушки воскликнул: «Береги себя, Халиль». Нура тоже вскоре стала это повторять, и два голоса, имеющие одно лицо, слились в один голос. Я перестал различать их. Потом я рухнул и стал падать в бесконечную пустоту и смутную тишину. Я сдался, со всеми своими слабостями и отчаянием, на произвол сил, ведущих меня к концу. В тот момент я сознавал, хотя был не в сознании, что не только я умираю, но целый мир, возведенный из совести и справедливости, тот воображаемый мною мир, который не существует в реальности, тоже рушится и погибает.

Однако я не умер. Судьба вновь спасла меня. «Я еще жив?» — спросил я себя, увидев лицо Касима, смотрящего на меня. Он спрашивал:

— Как ты себя чувствуешь сейчас, сынок?

Мое удивление еще больше увеличилось, когда я увидел детей, братьев Имада. Напротив сидела хаджжа Фарида. Я находился в их доме.

Мне объяснили, что Имад перетащил меня прошлой ночью домой, когда я бредил и находился в лихорадочном состоянии.

— А сам Имад, где он? Один в убежище?

— Нет. Он туда не вернулся. Он пошел, чтобы присоединиться к своим товарищам по сопротивлению.

Дальше заговорил его отец. Я не задал ему вопроса, который сразу зазвучал у меня в голове: «Почему тогда вы с самого начала не давали ему уйти?». К моему удивлению, Касим ответил, будто прочел мои мысли:

— Вначале все думали, что дела не будут такими ужасными. Мы думали, что это просто очередная серия арестов, чтобы напугать нас. Сейчас уже нет смысла прятаться, так как все погибают. Они всех убивают, не различая вооруженных людей и мирных. Они насилуют всех.

Я завидовал Имаду — не его храбрости и настойчивости в сопротивлении, а тому, что он хранил надежду и верил в победу. Себя в тот момент я ненавидел, потому что не в силах был надеяться и верить в то, что в это время, в этом мире можно победить, вооружившись лишь только храбростью и волей.

Хаджжа Фарида предлагала мне вернуться обратно в убежище и спрятаться, пока ситуация не успокоится:

— Они могут ворваться в дом в любой момент и арестовать тебя. Они уже арестовали сотни молодых людей. Иди и скройся ради твоей бабушки, которая горит желанием видеть тебя. Кто знает, может быть, Бог продлит ей жизнь и спасет ее от трагедии в лагере, а ты не придешь к ней. Это для нее будет хуже смерти.

Вначале я отказался, но вскоре подумал и согласился. Не ради встречи с бабушкой, тем более что я уже сильно сомневался в том, что это произойдет, и не ради собственной безопасности, а потому, что боялся, что мое присутствие у Касима в доме навлечет опасность на эту семью. Единственным местом, где можно было скрыться, пока бой не кончится, было убежище. Но как только я представил себя там: сидящего в безопасной темноте, слабого, бессильного, безвольного, прислушивающегося к шуму разрушения — я себя еще больше возненавидел. Я чувствовал, что составляю проблему не только для тех, кто окружает меня, но и для себя самого в первую очередь.

Я решил уйти. Все равно куда. За дверью все направления приводили к смерти. Я не колебался. Для меня смерть уже была единственной существующей правдой. Я старался избежать этой правды и смотреть на жизнь, пытаясь поверить в существование ее смысла, но всякий раз мой взор натыкался на мрак, словно жизнь была несбыточной мечтой, от которой смерть спешила меня оторвать.

Не знаю, как Касим угадал мои намерения. Он не дал мне уйти, хотя я чуть не убедил их в том, что возвращаюсь в убежище. Загораживая дверь, он сказал:

— Если хочешь умереть, то дело твое, но я не хочу видеть, как твой труп будет разлагаться перед моим домом, ибо никому еще не удалось похоронить погибших, которые падали на улицах. У меня не будет возможности тебя похоронить.

* * *

Через оконное стекло, замутненное паром горячих дыханий, было невозможно что-либо разглядеть.

Но стекло через некоторое время разбилось от осколков снаряда. И комната хаджжи Сурайи, где спрятались пятнадцать человек, смотрела открытым окном на развалины и смерть.

Тревожно хаджжа Сурайя вытянула шею, выглянув в окно. На углу улицы, проходящей посреди всеобщего разорения, она увидела Юсуфа. Живого Юсуфа, идущего к ней. Она смятенно искала в душе радость, чтобы встретить его, но вскоре вспомнила, что ее лицо искажено страданием, а сердце рассеяно на чужбине лет. К тому же небо было устлано грустью. Она подумала, что зря растерялась: он не увидит ее лицо, потому что оно затоплено мраком.

«Это ты, Юсуф?»

«Да. Это я.»

«Ты видишь меня, как я тебя вижу?»

«Нет. Я тебя не вижу, Сурайя.»

«Почему остановился, Юсуф?»

Он не ответил и рассеялся, как туман.

— Ты стонала, хаджжа, тебе плохо? — спросила одна девушка.

— Я устала.

— От чего?

— От тяжести печалей, дочка.

Одна из женщин закрыла окно одеялом — «чтобы дети не видели больше страха», — сказала она.

Крики страха, которые издавали дети, сотрясали воздух, эхо этих криков звучало в сердцевине вещей, пробуждая в них странный страх.

Случилось это, когда руки солдат сорвали одеяло с окна, и лица солдат показались в окне. Затаив дыхание от страха, дети смотрели, как смерть смотрит на них.

— Заставьте их замолчать, иначе мы это сделаем своим оружием! — закричали солдаты, теряя терпение. Дети замерли от ужаса, а тела их не переставали дрожать. Хаджжа Сурайя тоже затаила дыхание. Она не боялась смерти, но боялась быть свидетельницей новой бойни перед тем, как умрет. Она подняла голову и посмотрела в окно. Ее глаза встретились с глазами одного из солдат. Ее тел онемело, по нему побежали мурашки. Она поняла, что смотрит в мертвое лицо. В те малые доли секунды хаджжа Сурайя открыла для себя ту страшную правду, в которую раньше не могла поверить: она убедилась в том, что человек, находящийся в этом теле, — мертв.

Вместо его глаз она видела два болота, из которых истекала тьма, и учуяла густой запах гнилой души, запах, который исходил из его дыхания, будто он выпускал дым смерти.

В это время те, кто прятались у нее, побежали к двери.

— Поспешите! Они ушли, но скоро придут обратно! Только Бог знает, что они с нами сделают, — сказала одна женщина, стоя у двери, чтобы остальные не толпились у выхода.

Потом она подошла к хаджже Сурайе и сказала:

— Дайте руку, чтобы я вам помогла подняться.

Хаджжа Сурайя не ответила ей. Она сидела неподвижно. Она была охвачена страхом. Это был тот морозный страх, который парализует конечности, заглушает дыхание, охватывает сердце, проникает глубоко в душу и сотрясает ее так, что человек чувствует себя падающим в бездну.

— Я вас прошу, встаньте быстрее, — попросила женщина. Не получив ответа от хаджжи Сурайии, женщина вскоре ушла вслед за другими. Не прошло и несколько минут, как хаджжа Сурайя услышала крики, потом услышала выстрелы, взрыв снаряда — и вновь близкие громкие крики.

— Их убили, — сказала она, продолжая пораженно смотреть в одну точку.

* * *

Мы не переставали слышать гром взрывов и лавину смерти. Мама Имада прислонилась к двери, чтобы понять, кому из ее соседей принадлежит потрясший воздух крик. Отходя от двери, она грустно проговорила:

— Не могу различить. Все голоса одинаковые.

Бомбардировка и артиллерийский огонь не прекращались. Иногда они гремели далеко, а иногда рядом. Их тон то повышался, то переходил в низкий, но никуда не исчезал, как будто шум войны вошел в структуру времени и заменил собой стук минут. Как будто само время не переставало стонать и кричать.

Ночью, как только гасили свет, лицо Нуры проникало в мое воображение, и возбуждало во мне желание жить. Нура смотрела на меня своими добрыми глазами. Она глядела на меня изумительным, безоблачным взглядом — словно рассвет отражался в ее глазах. Ее лицо было румяным, в нем не осталось никакого следа от прежней желтизны. Мне казалось, что время в те моменты становилось прозрачным, и Нура смотрела на меня из будущего сквозь множество дней, которые я был не в силах сосчитать. Я начал верить, что мы встретимся и что нас ничто не разлучит.

Но однажды ночью, как только я начал сплетать мечты из ниток спокойного времени и из мира, светящегося в лице Нуры, — сердце мое вдруг сжалось. Я вскочил, чувствуя, что тоска и страх единой хваткой душили меня. Я вонзал ногти в стену, стараясь сопротивляться сокрушительной буре отчаянья и печали, которые чуть не вырвали из меня душу. Внутри меня звучал уверенный громкий голос:

— Они убили Нуру.

* * *

«Они оккупировали наш дом, Халиль. Они здесь. Их тяжелые шаги раздаются по дому. Они шагают туда-сюда, и я переворачиваюсь в постели. Я вспоминаю, как убили отца. Тогда мне было десять лет, тогда я тоже переворачивалась в постели. И моя мама стонала. И много людей ходило по дому, и ночь не кончалась, и мама говорила мне, что они убили отца, и он больше не вернётся. И я долго переворачивалась в постели, стараясь понять смысл смерти.

Но их шаги сейчас не похожи на шаги людей тогда. Те мне сильно мешали и рассеивали мои мысли, а эти шагают по мне.

Я переворачиваюсь в постели и стараюсь вспоминать тебя, Халиль, будто я знаю тебя с давнего времени. Будто ты где-то отсутствовал, а потом вернулся. Будто мы с тобой были в разлуке и встретились. Может быть, поэтому меня сильно волновало, что я потеряю тебя, и мы вновь разлучимся. У тебя было такое же чувство? Где мы были раньше, и как были вместе, и когда расходились и как мы смогли переносить боль разлуки — не знаю.

Они ходят туда-сюда. Я слышу, как они ходят по коридору, потом заходят в комнаты и выходят. Немного отдаляются, потом приближаются. В ночи не остается ни одной пустой ниши, которая не была бы наполнена их шагами.

Я еще слышу напряженное дыхание воздуха, когда ты приблизился и протянул руки, чтобы обнять меня. Я еще храню вкус твоих губ, будто день меня поцеловал — светлый, кипящий жизнью день. Я слышу, как они приближаются. Их шаги вызывают дрожь в моем теле. Будто они толкают меня в небытие. Иногда кажется, что они идут ко мне. Когда я тебя увидела на улице, мое сердце словно встрепенулось, потому что я нашла тебя после того, как устала искать. Язык мой запутался, пока я тебя звала, будто звала радость. Ты посмотрел назад, и я услышала звук твоих шагов, когда ты шел ко мне. Но они сейчас стирают то глубокое звучание твоих шагов своими тяжелыми сапогами.

Без конца я их слышу за дверью комнаты, где нас закрыли. Ходят туда-сюда по остальным комнатам, по коридору, по кухне, по всем углам нашего дома. Ступают по нашему полу, по нашему воздуху, ступают по моему телу. Ходят по нему и раскалывают мою голову, входят в нее и уничтожают все, что в ней есть, кроме них самих. Они рассеивают мои печальные и светлые воспоминания. И одни продолжают ходить туда-сюда в моей голове. Продолжают ходить туда-сюда в моей голове. Продолжают ходить туда-сюда в моей голове. Ты меня слышишь Халиль?»

— Они унесли все продукты из кухни, Нура, — сказала ее мама, при этом ее лицо не было грустным, ибо грусть, и радость, есть прекрасное чувство, истекающее из сердцевины жизни. Ее лицо было мрачное, наполненное зеленой горечью, черпаемой из смерти.

— Представь себе, они кричали на меня, когда я выразила недовольство их поступком, и один из них добавил: «Замолчи и иди в комнату, иначе мы разрядим автоматы в твою голову». Потом закричал другой: «Видимо, вы не очень-то оцениваете нашу любезность — мы все-таки оставляем вас в живых». Представь себе их жестокость и наглость — упрекают нас, будто они хозяева нашей жизни.

— А кто является хозяином нашей жизни, мама?

— Бог, Нура.

Нура смотрела на своих маленьких братьев-близнецов, пьющих раствор соли в воде, чтобы успокоить голод. Она смотрела в их хмурые, плачущие лица, которые были так похожи друг на друга, будто они — бесконечное повторение бесконечной трагедии.

«Если вы выйдете из комнаты, то ваша судьба будет — смерть», — сказали они. «Значит, это судьба сидит с нами в комнате, мама, развлекаясь отравлением наших минут пока та наша минута не подошла. Эти черные минуты с горько-кислым вкусом подобны вкусу экстракта смерти, мама».

* * *

— Они вытворяют странные вещи, мама. Вещи, которые люди не делают.

— Что они вытворяют, Нура?

Но Нура была не в силах ничего сказать, она рухнула на пол. Дрожащей рукой она показала на окно. Когда ее мама посмотрела в окно, то увидела двух раненых, которые лежали на асфальте улицы уже два дня. Они разметались на куски, после того как танк задавил их.

«По ночам, когда мною овладевал сон, я их сразу видела. Они поднимались, собирая свои куски с асфальта. Я слышала топот их шагов, звучащих в ночи. Они шли, прорезая тьму, будто разрывая ее своими телами. Кусочки темноты приклеились к их телам, а сзади них создавался вакуум, где нет воздуха, нет времени и нет пространства. Вакуум смерти и небытия.

Потом я слышала, как они стучали в двери. В одну, в другую — пока не подошли к моей. С близкого расстояния я слышала их жалобы и плач.

Я спрашивала их, волнуясь:

— Что я могу предложить вам?

И видела в их пустых глазах ответ:

— Землю!

Эхо этого слова бесконечно звучало в пустоте. А по утрам город становился более мрачным, и я пораженно всматривалась в дни. Я дрожала всем телом всякий раз, когда гремели выстрелы, которые раздавались из окон нашего дома. Или когда кричали мои братья от голода и от холода, или когда открывали окно, чтобы подышать чистым воздухом — но на нас сразу начинал дуть воздух, насыщенный гнилью смерти.

В такие моменты погибали все прекрасные представления и воспоминания о жизни, глохла музыка мечтаний, текущая из давно минувших времен. Листья деревьев переставали шуршать, гнили из-за нехватки воздуха и падали, словно камни.

В такие моменты весна становилась пыльной, как брошенная картина, висящая на уничтоженной стене. А твое лицо, Халиль, превращалось в сверкание быстрой молнии, которая прорывала глубокую ночь и гасла. Все это происходило в то время, когда город плыл над густыми дымовыми облаками, направляясь к аду».

* * *

Когда временно отменили комендантский час, Нура выпрыгнула через окно, так как им было запрещено выходить через дверь.

Ее мама видела, как она пропала из виду, целая и невредимая. Тогда мама облегченно вздохнула:

— Я так и предполагала, ибо не может такого быть, чтобы Бог нас полностью бросил.

Через час она услышала выстрелы во дворе своего дома. Ее тело сильно тряслось, словно его пробивали пули.

— Тебя убили, Нура? — сорвался вопрос с ее языка. — Эти пули предназначались тебе? Может быть, мне сейчас потребуется выйти, чтобы покрыть тебя землей? Землей, которая скроет от тебя воздух, тот воздух, который истекает мучениями. Землей, которая скроет от тебя картину погибающей жизни.

Тебя убили, Нура?

«Накрой меня, мама», — голос Нуры звучал в ее ушах.

Она встала и направилась к двери своими слабыми шагами. Солдат, который дежурил за дверью, сразу закричал на нее:

— Зайди внутрь.

— Что вы с ней сделали? — спросила она тихим, сдавленным голосом.

— Мы предупреждали, что вам нельзя выходить.

И хотя она могла упасть и от слабого удара, он ее сильно толкнул и закрыл дверь. Она была бессильна и не смогла открыть дверь, но продолжала слышать: «Накрой меня, мама».

«Ты меня часто звала зимними ночами, и когда я подходила, ты шептала сонным голосом, съеживаясь, как кошка: „накрой меня, мама, мне холодно“. Я поднимала падавшее на пол одеяло, и, мы вместе накрывались им. Я охватывала твои холодные маленькие ноги своими ногами, и брала твои маленькие пальчики, которые имели вкус радости, и целовала, чтобы они побыстрее согрелись. Тебе быстро становилось тепло, и твоя кожа горела, и на меня дуло твое мягкое, горячее дыхание, когда ты повторяла, что тебе нравится холод, когда ты в моих объятиях и ты привыкаешь к свисту ветра, которого ты боишься, и глаза твои становятся сонными».

«Накрой меня, мама».

Тебя убили, Нура?

Она старалась спрашивать громко, но ее голос был сильно сдавлен и почти не слышен.

* * *

После того, как ее ранили, Нура из последних сил старалась сохранить глаза открытыми. Но мир тонул в мрачном свете. Ей не хотелось умирать, однако жить тоже не хотелось. Она пристально смотрела во мрак, чувствуя, что все мысли рассеиваются в ее голове, кроме одного желания.

Ей так хотелось утонуть в абсолютном бесконечном пространстве, в чисто божественном пространстве, обладающем лучезарной властью над землей и небом. Это было пространство, где слышится журчание святой воды, протекающей из сердца земли, чтобы промыть ее, напоить и излечить, чтобы в жизни воскресла ее убитая душа и вновь начала расти, как растет только что родившийся ребенок с чистой памятью.

Ей так хотелось попасть в то пространство, но вместо этого она тонула во мраке. Ей казалось, что этот мрак есть единственная истина, из которой состоит не только смерть, но и жизнь.

К ней подбежали два человека, подняли ее. Один из них воскликнул:

— Она еще жива!

— Значит, надо спешить, а то скоро опять начнется комендантский час, и мы потеряем ее! Она потеряла много крови!

Нура слышала их далекие голоса, будто из другого мира, и чувствовала, что умирает и что лишь короткая тонкая нить связывает ее душу с телом. Нура сама не знала, стоит ли им спешить — не потому, что не хотела жить, а потому, что в тот момент она не видела никакой разницы между жизнью и смертью.

* * *

В потоке волнений и бессонницы я забыл о голоде и жажде, но меня измучила головная боль. Когда я смотрел на хаджжу Фариду, похудевшую как тень, и на потемневшее лицо мамы Имада, и на Касима, у которого давно уже высохла на языке речь, когда я смотрел на голодных, страдающих маленьких детей, — мне казалось, что жизнь сжимается, вытягивая одну за другой свои нити из ткани наших часов.

Время — полночь. Небо над церковью Рождества Христова в Вифлееме было освещено не божественным светом, а светом ракет, которые взрывались, как молнии, и застревали в небе, разрывая ночи, разрывая дни.

А в других городах люди чувствовали себя затерянными в темном лабиринте смерти. Борясь с мраком, они не знали, когда и с какой стороны беда встретит их, но знали — она, без сомнения, рано или поздно обрушится на них и разорвет на куски.

А в лагере творилась ужасная трагедия: целые районы были разрушены, трупы лежали повсюду, а Израиль не давал возможности их похоронить и запрещал всем входить в лагерь. А дыхание сопротивления ослабло, но они не сдаются — как сообщил ведущий новостей.

Это были ночные новости.

«Мы балансируем на пороге конца», — сказал я себе, стараясь отвлечься от головной боли и боли в желудке, и наблюдая, как пульсировал дневной свет, отсчитывая свои последние минуты жизни. Скоро тьма будет властвовать над всем, и я не увижу даже того, что осталось в моем воображении.

Внезапно я услышал голос хаджжи Фариды:

— Господи помилуй. Мы Тебя не просим прекратить предписанную нам беду, но просим смягчить ее.

Ее голос вырывался, как кипящее дыхание скрытого вулкана. Он прорвал себе дорогу из глубин ее души, пока не дошел до горла слабым и разбитым, но все равно потряс наше пространство и обжёг нас ветром отчаяния.

Мы приближались к концу, но я чувствовал, что это только наш конец, а не конец трагедии. Скоро жертва, скорчившаяся в руках чудовища, испустит последний выдох, и мир облегченно вздохнет с наступлением конца, какого конца — неважно. А что касается вспышки совести, то забвение ее скроет. И пламя истории сожрет память об этой трагедии, так же, как ранее история сожрала память о других больших трагедиях, от которых ничего не осталось, кроме холодного пепла слов, редко бушующих в глубине памяти.

Такова реальность, и все обязательно случится именно так. Нас ничего не ждет, кроме смерти и забвения. И ничего, что могло бы напоминать о нас, не останется. Может быть, останутся некие стихи с мертвым смыслом, прославляющие неизвестных героев и борцов, которые погибли в далеком прошлом в забытых боях.

Эти черные мысли разжигали боль в голове, в результате чего я стал уверен, что наступает именно мой конец, а никакой другой. Я сидел и старался концентрировать свое внимание на боли. Постепенно я перестал чувствовать свое тело и погрузился в бесконечную пустоту, в пустоту, в которой ничего не существовало, лишь только я и боль.

Боль представилась мне в виде фонтана, исходящего из какого-то центра в моей голове и устремляющегося вверх, открывая во мне глубокие пульсирующие раны, фонтан извергался во все стороны, и боль распространялась по телу.

Я чувствовал, как боль заливала меня, пока не затопила полностью, и я стал не в силах дышать и властвовать над собой. Я упал и больше ничего не ощущал. «Я умер», — сказал я себе.

* * *

— Я не боюсь смерти, Юсуф, но мне дико и страшно умирать тогда, когда я одна и рядом никого нет. Мне так хотелось умереть, когда люди окружали меня, чтобы видеть человеческие лица, перед тем как потемнеет в моих глазах. Но они ушли. Убежали искать более безопасное место, и я вскоре услышала их крики. Я не знаю, осталась ли в этом лагере хоть одна пядь земли, не пропитанная смертью.

Сейчас они идут сюда. Что сделают со мной — не знаю.

Это случилось спустя несколько дней после того, как хаджжа Сурайя осталась одна. Солдаты еще раз пришли, и она снова увидела их. Они сорвали одеяло с окна и посмотрели на нее, как смотрит смерть. Она увидела их лицом к лицу и сразу почувствовала холод смерти в той глубокой пустоте, которая была у них там, где у людей бывают глаза.

Они на секунду посмотрели на нее и ушли. Через короткое время она услышала шум и поняла, что они возвращаются. Она слышала, как бульдозер приближается к ее дому, дробя секунды, и пыль тех секунд рассеивается, перемешиваясь со страхом, заполняя собой воздух, который здесь в лагере, изначально был наполнен всем, кроме воздуха. Секунда за секундой время шло, бульдозер приближался, а воздух испарялся и испарялся.

Хаджжа Сурайя увидела смерть, которую долго ждала — та приближается к ней и протягивает ей руку вместе со стеной, которая рухнула после первого удара бульдозера. Со стеной упал потолок, балки рухнули и свалились на нее. Она закрыла глаза, нос и рот руками, чтобы не задохнуться от пыли. Но балки упали рядом, заключая ее в угол — она продолжала слышать шум разрушения, гром падающих камней и грохот бульдозера, отъехавшего назад, чтобы произвести второй удар. «Да будет этот удар ударом спасения, Господи», — шептала хаджжа Сурайя. Но с этим ударом рухнула другая часть стены, закрепляя ее осаду в углу и заживо погребая ее под камнями и пылью.

Больше она ничего не слышала, кроме кашля и свиста своего дыхания. Она широко открыла глаза, но ничего не разглядела — лишь густую пыль.

Она ощущала сильную боль в ногах. «Наверно, раздробились», — подумала она. И почувствовав теплую струю крови, стекающую по лицу, подумала, что надо ее вытереть, но рука не послушалась, и кровь продолжала течь. Боль бушевала по всему телу. Камни разбивали хаджжу Сурайю, но не убивали, так же, как это бывало всегда — боль разбивала, но не убивала.

Если бы стена и потолок на нее рухнули, то положили бы конец ее страданиям. Но они упали на расстоянии, оттесняя ее в угол. Она была ни жива, ни мертва. «Почему я не умерла?» — спросила она себя, постепенно восстанавливая свое нормальное дыхание. Через руины проникали тонкие нити света разрушенного дня.

«Безусловно, я умру», — подумала она. Но сколько времени потребуется ждать, когда это случится? Она была уверена, что умрёт не скоро. Точно так же, как пятьдесят лет продлевалась смерть ее жизни, отравляя ее день за днем гнилым воздухом; жизнь ее смерти обязательно сейчас продлится на срок, который не хотелось бы себе представлять.

Она будет задыхаться секунда за секундой. Горечь наполнит ее дыхание вдох за вдохом. Свет будет гаснуть в ее глазах миг за мигом. Погибнут пальцы ее ног, потом погибнут ноги, и медленно, часть за частью, погибнет все ее тело. Но вялое ее сердце продолжит свое слабое биение, пока не перегорит вся ее память и не исчезнут в темноте воспоминание за воспоминанием. Все это произойдет, но очень медленно. Все пройдет мучительно медленно, точно так же, как прошли все предыдущие страдания.

Она подняла слабую голову, посмотрела туда, где поверх тьмы и руин должно было быть небо, и искренно попросила Бога о быстрой смерти.

Потом она вновь увидела ее — увидела вдали смерть, идущую к ней. Смерть шла медленно, и хаджжа Сурайя нетерпеливо спросила: почему не спешит? Почему конец не наступает сразу? Какая польза от нахождения на этом свете еще несколько часов, особенно когда не осталось никакой надежды?

Она видела смерть, идущую к ней медленными шагами, и ей ничего не оставалось, как только с тоской ждать ее прибытия.

* * *

Я проснулся и обнаружил себя лежащим на чистой и теплой кровати.

— Где я?

— В больнице! — ответила мне девушка, стоящая у кровати.

Я замолчал. В этом месте царила некая странная тишина. Не было ни бомбардировки, ни взрывов, ни криков. «Я еще жив?» — спросил я себя, ощупывая кровать пальцами, видя медсестру, и главное — не чувствуя боли.

«Может быть, все это мне кажется или снится? На самом же деле я сейчас нахожусь на середине расстояния, отделяющего жизнь от смерти. Если это так, то я предпочитаю достичь смерти, чем вернуться в жизнь», — думал я.

— Тебя привезли сюда вчера. Ты был без сознания, — сказала медсестра.

Я посмотрел на нее и спросил:

— А они?

— Кто?

— Израильтяне.

— Их танки и войска ушли из всех городов вчера!

— Значит, осада кончилась?

— Можно так считать, хотя они до сих пор на окраинах городов.

— А лагерь?

— Из лагеря они тоже ушли, но все еще не разрешают медикам и международным комиссиям входить туда. Говорят, что они творили там ужасные преступления.

— А моя бабушка? — спросил я испуганно.

— У тебя есть бабушка в лагере?

— Да.

— Не знаю. Говорят, что все, кто спасся, находятся в стрессовом состоянии из-за ужаса, который они там видели.

Я замолчал: «Я тоже спасся и, как всякий раз, в последний момент», — удивленно подумал я. Смерть вновь не тронула меня.

Чистыми глазами медсестры на меня смотрела та странная судьба, говоря: «я еще с тобой». «Куда собираешься вести меня?» — спросил я ее, но она тут же исчезла.

— Желательно, чтобы ты не двигался. Мы все сами тебе принесем, — произнесла медсестра и вскоре ушла.

Мне долго запрещали вставать. Я лежал под капельницей, но как только она иссякла — я встал, почувствовав в себе силы.

— Что-то нужно? — спросила появившаяся медсестра.

— Я пойду.

— Но ты еще не оправился.

— Я должен выяснить, что случилось с моей бабушкой. Может, я сейчас нужен ей.

* * *

Мои шаги были тяжелыми, будто мои ноги были закованы в железо, будто я шел не по земле, а по открытым ранам.

Люди ходили по улицам медленными тусклыми шагами, с разрушенными надеждами и мрачными лицами.

Дорога в лагерь одновременно вела и к дому Нуры. Как только я к нему приблизился — сердце сжалось, и меня охватила огромная печаль. Я чувствовал, что слезы вот-вот взорвутся в глазах. Времени было совсем мало. Я боялся, что в случае, если я зайду в дом Нуры, то опоздаю на встречу с бабушкой. Но, с другой стороны, в случае, если я пойду прямо в лагерь, я потеряю Нуру.

Колебания разрешились помимо моей воли. Как только я подошел к дому Нуры, то застыл на месте и пораженно смотрел, не веря своим глазам.

Дом был разрушен.

Голова моя вдруг стала пустой, как пространство, где нет ни света, ни голоса, ни лица, ни мыслей. В ней абсолютно ничего не было.

Я смотрел вокруг себя и ничего не видел. Будто я стал чужим в чужом мире, язык и символы которого я не в состоянии понять. Что касается моих мыслей и моего опыта в жизни и тех принципов морали, в которые я всю жизнь пытался верить — то ничего из этого не помогло мне понять, что происходит вокруг. Все потерялось, выпало из моей головы. В конечном итоге оказалось, что я нахожусь в непонятном мне мире. И мне было непонятно, как люди могут жить в нем и можно ли мне научиться его языку, отношениям и морали. И если я научусь всему этому — останусь ли я в итоге человеком?

«Где они?» — этот вопрос повторялся в глубине моего сознания, в то время как я пытался не слышать его и не искать ответа.

«Где ты, Нура, и что они сделали с тобой?»

Вокруг не было ничего, кроме развалин, смотрящих на меня с тем же удивлением, с каким и я смотрел на них. И, быть может, они задавали те же вопросы, которые задавал и я.

— Вы знаете жителей этого дома?

Я услышал позади себя разбитый голос. Я повернулся. За мной стоял мужчина лет пятидесяти, наполненный унынием. Рядом с ним стояли женщина и дети. Может быть, они были соседями Нуры.

— Да, знаю. А вы знаете, что-нибудь о них? — запинаясь, спросил я, испытывая при этом страх от ожидаемого ответа.

— Бедная! В течение всей осады солдаты оккупировали ее дом и превратили его в точку для снайперов. Ее с детьми закрыли в одной комнате и забрали себе все имеющиеся в доме продукты, оставив им лишь крохи. Более того запретили им выходить, угрожая, что смерть ждет любого, кто осмелится не подчиниться. Когда осада кончилась, то их выгнали из дома и разрушили его. Говорят, что они собираются построить на этом месте постоянную военную точку.

— Выгнали женщину с детьми? И только? А Нура?

— Я ничего не знаю о ней.

Он говорил, качая головой. Другие молча смотрели на меня. Его фраза продолжала звенеть в моей голове: «…смерть ждет того, кто осмелится не подчиниться им». Я сжал голову руками, стараясь сдержать свой вздох: Боже мой, что они сделали с тобой, Нура?

Мои ноги понесли меня вперед. Мне казалось, что воздух стонет, и по мере того, как я приближался к дому, воздух становился более тяжелым и более сжатым, таким, что готов был взорваться. «Ты меня слышишь, Халиль?» Мои шаги застыли, и я неподвижно стоял на месте: правда ли, что я слышал голос Нуры? Воздух был как будто наполнен стонами и сочился болью. Я плакал и продолжал спрашивать, но никто мне не ответил.

— Вы вправду ничего не знаете о ней? — Я настойчиво повторял свой вопрос.

— Единственное, что я знаю — это то, что на десятый день, когда объявили о прекращении комендантского часа на два часа, она убежала через окно, чтобы принести что-нибудь для своих младших братьев, умирающих от голода, — сказала женщина, и я резко повернулся к ней, умоляя говорить еще:

— И что дальше?

— Никто не знает, что случилось с ней, так как она не вернулась.

— Как не вернулась?

Запинаясь, женщина отвечала мне без явного желания продолжать разговор:

— Не вернулась. Но ее мама говорила, что спустя примерно час после того, как Нура ушла, она услышала выстрелы во дворе дома. Она пыталась выйти, чтобы выяснить случившееся, но они запретили ей выходить и сильно толкнули, закрывая за ней дверь. Она была очень слаба, но все-таки собрала силы и вышла, рискуя своей жизнью и жизнью детей. Она доползла до двора дома, и они не трогали ее, видимо забавляясь ее видом. Она не нашла Нуру. Ни мертвую, ни живую. Она искала ее повсюду, ползая по земле, пока не обнаружила большое пятно крови и рассыпанный мешок чечевицы. Никто не знает, была ли это кровь Нуры или кровь другого, случайно проходившего человека.

— И что еще ее мама говорила? — спросил я, терзаясь от боли.

— Она сказала, что долго лежала рядом с пятном крови.

— И что еще?

— Сказала, что потом собрала часть чечевицы и спрятала в своем платье, чтобы спасти оставшихся детей.

— И что еще?

— Она еще сказала, что ей запретили плакать, угрожая застрелить детей, если она не перестанет им мешать своим рыданием.

— А Нура?

— …

— А Нура?

— …А Нура?

Я вопрошал в одиночестве, не слыша ответа. Я подошел к тому месту, на которое они показали — там, где была рассыпана чечевица.

Боль обжигала лицо земли, словно она содрала слои ее кожи, оставляя раны голыми, открытыми, без повязок. Боже! Каким город был диким, унылым и переполненным печалями.

Я собрал осколки своей души и пошел, не осознавая силы, которая вела меня вперед. Эта тайная сила вытягивала шаги из моих ног и тянула меня, как тянут ребенка:

«Давай, ты должен сопротивляться печалям, чтобы идти к бабушке. Может быть, она еще жива и ждет тебя». Но мои шаги замедлились, когда я услышал внутренний голос: «Ты идешь к последней печали, к последней смерти, к смерти твоей бабушки». Да. Видимо, мне было предписано оставаться живым, чтобы свидетельствовать о смерти других. Это и была правда, в которую я всегда старался не верить. И если в самом деле существует какая-то судьба, то, безусловно, она глупа. Иначе почему все погибают, и лишь я один спасаюсь? И какой смысл в том, что смерть постоянно обходит меня? Я задавал себе эти вопросы, идя обессилевшим, с разрушенной душой.

На дороге я встретил спасшихся из лагеря. Я их спросил о моей бабушке: «Хаджжа Сурайя, она живет в лагере? Вы ничего о ней не знаете?»

Мне уверенно и страшно коротко ответила одна женщина:

— Знаю ее. Она убита.

Больше она ничего не сказала, не давая мне возможности разыскать в ее голосе хоть какую-нибудь надежду. Потом ушла со всеми, а я пытался держаться, чтобы не развалиться, как песочная скульптура. Я повернул назад. Мои ноги привели меня обратно к разрушенному дому Нуры.

* * *

Я подошла к нему и сообщила, что Нура не умерла, и что ее увезли в больницу.

Но я была поражена — Халиль никак не среагировал на мои слова. Он продолжал сидеть на руинах дома, обхватив голову руками и молча смотрел вниз, будто не слыша и не видя меня, будто меня рядом совсем не было. Тогда в моей голове мелькнула страшная мысль: он был в таком же состоянии, в котором я увидела его впервые на экране телевизора. И никаких изменений не произошло в нем! Может быть, время еще не прошло?! Может, он не поднял голову и ничего мне не рассказал?! И может быть, на садом деле я придумала его историю?!

Я не знала: рассказывал ли он мне свою историю, или я представляла ее?

В любом случае, финал мне не понравился, я бы даже сказала, что он разочаровал меня. Тем более что я чувствовала себя бессильной что-либо делать.

А что он в силах был делать?

И что сделала бы я, будь я на его месте?

«Ничего. Может быть, я решилась бы на самоубийство». Сказав это про себя, я отчаянно рухнула на руины своего мира. Я обхватила голову руками и молча смотрела вниз.

Поверхность руин была очень неровной, повсюду выступали острые края камней. Но на миг поверхность мне показалась гладкой:

— Пол веранды очень скользкий. Ты сделал его слишком ровным, Юсуф, так что я боюсь упасть всякий раз, когда мою его.

— Я тебе сказал, что не надо мыть пол в резиновых тапках.

Сурайя была на кухне, а Юсуф стоял на веранде, покрытой виноградной лозой. Сквозь ветви лились солнечные лучи и падали на гладкий пол веранды, создавая круги яркого, ослепительного света, из-за которого Сурайя на секунду ослепла, когда вышла из кухни на веранду.

— Хочешь кофе?

— Да, давай сладкий.

Небо было темно-голубым, утро было голубое, пение воробьев имело голубой цвет. Даже веселье детей и их смех обладали небесной чистотой. Дети играли на постели, которую Сурайя еще не убрала, они прыгали, заливисто смеясь, как будто кто-то щекотал их.

— Отчего дети так весело смеются? — спросил Юсуф, улыбаясь и прислушиваясь к их смеху.

— От радости, — ответила ему Сурайя.

Внезапно я почувствовала движение. Я посмотрела в сторону Халиля и увидела, что он убрал руки с головы и опустил их. Он смотрел в определенную, находящуюся перед ним точку. Его взгляд заинтриговал меня, и я стала искать эту точку. Между камнями я увидела нож. Но Халиль, не давая мне времени на обдумывание происходящего, быстро вскочил и схватил нож, будто нашел в нем свое спасение. Я испугалась, читая его мысли. «Он совершит самоубийство, и я не смогу спасти его», — отчаянно думала я, видя, как он смотрит на нож настойчивым, болезненным взглядом.

* * *

Он держал в руке нож, собирая остатки своих сил, которые пытался извлечь из недр своего тела, тающего, как призрак. Он смотрел на нож, погружаясь в тишину, в которой отсутствовало всякое содержание — в тишину, где ему не удалось найти смысл каких бы то ни было поступков. Но он решил убить их перед тем, как убить себя.

В глубине души Халиль сознавал, что он все равно побежден, даже если ему удаться убить нескольких из них. Все потому, что они сильнее и имеют все орудия для победы. А те удары, которые жертва, умирая, может им нанести, все равно не спасут ее и не покончат с ними, и не вызовут в них ту желанную боль, и не преобразуют правду, и не подарят жертве новую, чистую от крови, память, и никого не воскресят. В чем смысл и какая польза от этого удара?!

Все равно — была ли польза, или нет — он полностью был охвачен сокрушительным желанием убить их, перед тем как умрет сам. Он встал и пошел. Казалось, что вся его жизнь превратилась в одну круглую черную ночь, с узким, закрытым и сжатым пространством, внутри которого он бродил, словно заключенный. Пространство, где все дороги потерялись и все, что могло быть видимо, потерялось в темноте. Халиль перестал что-либо различать.

«Даже если окружающий мир был бы виден, то какая польза от этого?» — думал он. Ведь он уже испытывал необыкновенную отчужденность не только по отношению к времени или к месту в общем их смысле, но и по отношению ко всему, из чего состоял мир: к воздуху, к ночи, к камням, к земле, к небу, к тусклым огням города, к улице, по которой он шел, к темноте и к свету дня. Ко всему, что дожно было видеть или чувствовать. Молчаливо тупой мир предстал перед Халилем — чужой до такой степени, что все его смыслы потемнели, и он потерял свое содержание. Халилю стало сложно понимать его, чтобы хоть каким-то образом вступать в отношения с ним.

А может быть, правда состояла в том, что Халиль стал чужим в этом мире, и его присутствие в нем не гармонизует с тем, что окружает его, вследствие чего согласие между ними никак не создается?

Но это было для него не главным вопросом. Ему было все равно, кто из них, он или мир, стал чужим. Главное было в том, что та нить, которая связывала его с этим миром, порвалась, словно в результате огромного взрыва, который отбросил его в одну сторону, а мир — в другую.

И в том пространстве, где он не переставал отделяться от всего окружающего, его захлестнуло другое, более мрачное и горькое, чем отчужденность, чувство: чувство абсолютного одиночества.

Он чувствовал себя, словно человек, очутившийся на неизвестной, безлюдной планете. Он плыл в ее пространстве, где не было воздуха, и он не в силах был зацепиться за что-либо, ибо ничто его не притягивало к земле и ничто не толкало к небу. Вокруг царила темная незнакомая местность. Но как только шок прошел, разум этого человека, вопреки его желанию, начал осознавать правду: он одинок, и возращение к тому месту, откуда он пришел, уже невозможно, и идти вперед или назад, или в любом другом направлении бесполезно, потому что он никого не найдет, ничего знакомого не обнаружит и никакими покупками не сможет изменить случившееся. И ему никак не избежать гибели. На этом уровне сознания его человеческий разум прекратит мыслить и замолчит, сжимаясь, давая волю инстинктивным чувствам, чтобы затем взорваться. Это существо упадет ничком на землю, испуская громкий, скорбный крик, переполненный неописуемой тоской и печалью.

Избегая этого крика, Халиль принялся рыться в своей памяти. Он искал другие, привычные для него голоса, которые могли бы позвать его и помочь идти дальше. Но его память издавала лишь мучительный, глухой стон, в содержании которого бесполезно было искать другой голос, который мог бы заглушить шум боли. Лишь один голос ему удалось услышать — голос, который постепенно стал доноситься до него. Вначале он был тихим и медленно повышался. Это был голос его тети Джамили: «Смерть — это наше единственное спасение, Халиль».

Свистящий звук этого голоса был непрерывным, словно ветер, проникающий сквозь невидимую дыру в стене темноты. Халиль ничего другого больше не слышал, даже его внутренний крик заглушился и исчез.

Халиль остановился, будто вспомнил важное дело. И быстро просунул свою руку в карман, собираясь вытащить из него то, что он там всегда держал: письма бабушки, мамин платок и ту бумажку, на которой Нура написала свой адрес. Он собирался без сожаления бросить все это на краю дороги, ибо был убежден, что эти вещи, которые он постоянно носил с собой, на самом деле не что иное, как знаки иллюзий.

Но рука не подчинилась ему. Она лишь трогала эти вещи, не сгибая ни одного пальца, чтобы схватить их. Кроме того, казалось, что эти вещи приклеились к нему, и он зря старается их отделить. Ему казалось, что их придется вырвать из себя самого, а не просто вытащить из кармана.

«Пусть будут», — сказал он про себя. Пусть эти вещи погибнут вместе с ним.

Он продолжал идти вялыми шагами, не видя перед собой ничего, кроме дороги, которая светилась, словно огненная стрела, разрывающая границы ночи и уходящая в даль бесконечной тишины. Это была дорога к смерти. Смерти, которая косила и продолжает косить всех, только не его.

Круг ночи сужался и сужался, так что стало сложно двигаться внутри него. Потом круг превратился в черную точку, которая ворвалась в Халиля и начала съедать его изнутри.

У него пересохло в горле, и жажда измучила его. «Воды», — пробормотал он, но вскоре вспомнил, что вода не в силах напоить его или хотя бы промочить его горло. «Кровь»! Ему хотелось пить их кровь, чтобы погибнуть, отравляясь ею.

Ему нужно было дойти до них и задержать их или схватить хотя бы одного из них. Он не хотел, чтобы его убили, прежде чем он ввяжется с ними в драку. Он будет рвать их своим ножом, своими руками и своими зубами, не закрывая при этом глаз. Он хотел потонуть в их крови, издавая длинные вздохи, похожие на шипение тьмы, прошивающиеся из глубин.

Пламя гнева и досады раскаленным адом пылало в его глазах, а душа его, не терпевшая вида крови, иссякала, выжимаясь капля за каплей, а потом улетела, как слепо летящая в никуда птица — испуганно щебеча, чуя свою гибель.

Халиль все же шел, качаясь, держа нож в руке, пока cилы не оставили его, и его ноги не превратились в два пустых мешка, которые не в состоянии были больше нести его. Они подкашивались, руки стали рыхлыми, и он уже не мог больше держать нож и уронил его. Его тело рухнуло, и он упал, утопая в крутящемся водовороте, который заглатывал и его, и мир вокруг, бросая в глубокий, бездонный колодец.

Он пытался поднять руку или голову, или двинуть ногами, но бесполезно: он как бы перестал быть хозяином своего тела. Он обрушивался вниз, в бушующий черный туман, оставляя свое тело брошенным на краю дороги в виде останков человека. При этом он чувствовал, что все лица, места и сцены из жизни ускользали из его памяти одно за другим. Они плыли в пространстве, удаляясь от него, пока его память не осталась совсем пустой, и в нейвсе потемнело, и стало невозможно найти в ней что бы то ни было. Осколки немых картин постепенно испарялись, плывя в пределах унылой тишины, где не слышатся голоса и не присутствует свет.

* * *

— Вставай, Халиль! — я испуганно потрясла его.

— Не могу. Я падаю.

— Вставай Халиль, вставай, — настойчиво продолжала я просить, будто это я нуждалась в нем. Будто я тоже упаду, как и он, если он растворится в своем отчаянии и бессилии.

— Я падаю, — повторял он слабым голосом.

— Ты должен встать.

— Я не могу.

— Надо дойти до бабушки.

— Она же погибла?

— Тогда надо похоронить ее.

И, как ни странно, он поднялся. Я увидела, что его осколки медленно соединяются друг с другом, поднимаются в облике человека, который вскоре начнет ходить. Казалось, что он послушался меня, но это было не так, ибо я отчаянно и молча желала, чтобы он встал, а он все говорил в бреду, что падает.

Впрочем, это не важно — важно то, что он встал и пошел.

Перед ним, словно длинная рана, простиралась дорога в лагерь.

* * *

Воздух лагеря был переполнен пылью. Пылью долгих ночей, пылью страха и бед, пылью, которая сгустилась в воздухе так, что он стал тяжелым. Когда Халиль проходил сквозь этот воздух, он трясся, и из него сочились страх и смерть. Халилю казалось, что эта пыль никогда не осядет.

Там не было ни шумных похорон, ни загаридов, провожающих погибших, ни слез, ни плача, ни энтузиазма, ни отчаяния. Там не было ничего, кроме развалин и руин: руин домов, руин людей, руин воздуха, руин ночей и руин дней.

Халиль шел, обращаясь к людям, которые продолжали искать живых среди руин, он шел, спрашивая о своей бабушке:

— Хаджжа Сурайя?

Но никто не мог ответить ему.

Потом он встретил человека, который сказал, что ее дом там.

— Где там? — спросил Халиль.

— Там, — сказал мужчина, показывая пальцем на разрушенный домик.

Халиль попытался бежать туда, но силы не позволили ему сделать это. Он еле брел. Наконец, он добрался до разрушенного домика и начал разбирать обломки. К нему подошел мужчина и спросил:

— Ты что-то ищешь?

— Мне сказали, что это дом хаджжи Сурайи. Боюсь, что она лежит под стеной.

— Нет. Она не лежит под стеной. Мы вытащили ее несколько часов назад.

Халиль сел на камни.

— Ты кем-то ей приходишься? — спросил мужчина.

— Какая сейчас разница? — с тоской ответил Халиль.

— Кто ты, и что с тобой? — настойчиво спросил мужчина. Но Халиль пристально смотрел на него, будто не слыша или не понимая вопроса. Халиль подумал — если бы он мог ответить на этот вопрос несколькими словами: со мной случилось то-то и то-то, я пришел с той стороны и собираюсь пойти в эту. Как бы хотелось ему, чтобы жизнь была в самом деле так легка, что ее возможно было бы выразить в нескольких сжатых фразах, без всяких оттенков. Фразах, которые не имеют никаких других значений, кроме прямых. Он поднял голову и спросил:

— Вы уже похоронили ее?

— Нет, потому что вначале, когда извлекали ее из-под руин, мы думали, что она мертва, но вскоре обнаружили, что она дышит.

— Она еще жива? — взволновано спросил Халиль, быстро вставая. Голова закружилась, и он чуть не упал.

— Она не жива и не мертва. Она умирает.

— Я тебя умоляю. Отведи меня к ней.

— Ты ее внук?

— Да.

— Мы положили ее в одном из домов, так как в больницах свободных мест нет.

В углу комнаты, на матрасе лежало некое человеческое тело, накрытое серым одеялом. Из всего тела были видны только бледная рука и лицо, смотрящее в потолок.

* * *

«Я здесь», — Сурайя услышала звучащий повсюду голос Юсуфа.

«Где?» — прошептал ее голос внутри ее отходящей души.

«Я здесь», — продолжала она слышать.

«Ты и вправду вернулся, Юсуф», — тихо прошептала она, увидев сквозь туман Юсуфа, стоящего рядом с ней. Юсуфа, которого она оставила полвека назад, только сильно похудевшего и поседевшего.

— Это я, бабушка, Халиль! Я наконец-то дошел к тебе, — воскликнул он.

«Я знаю, Юсуф, что ты и есть Халиль», — всматриваясь в него, Сурайя удивлялась тому, насколько они были похожи друг на друга.

— Не плачь, бабушка. Я же пришел и встретил тебя, — сказал Халиль, положив голову на ее грудь и стараясь обнять ее. Постепенно до его слуха донесся слабый пульс, будто исходящий издалека, из прошлого. Он молча прислушивался, чувствуя, что начинает погружаться в эхо этого пульса.

Он вдыхал запах земли, запах, с которым он не был знаком, но это был изумительный запах, будто земля только что напиталась чистым проливным дождем. Он закрыл глаза и тут же увидел себя с Нурой. Они шли по земле, края которой невозможно было охватить взглядом. Еще он увидел колосья, которые смеялись и качались, играя с ветерком.

Потом он увидел себя, бегущего посреди сада, богатого апельсинами, лимонами и миндальными деревьями. Лил дождь, и Нура стояла в дверях недостроенного дома и с любовью смотрела на него. Он добежал до нее, обнял и почувствовал, как его тело слилось с телом Нуры и растворилось в нем. Повсюду шумели качающиеся деревья, и земля была распахнута так же, как тело Нуры. Потом Нура испустила громкий крик, который взнуздал шум деревьев, заставил утихнуть ветер, достиг неба, разорвал тучи, и дождь прекратился.

И вот они поднялись и стали наблюдать, как тучи начали рассеиваться, и в разрывах облаков они увидели, как выглянул светлый лик солнца и рассыпал в воздухе пучки лучей прорывающегося света. И они увидели, что лужицы перестали пузыриться, и в них заструилась вода. Нура взглянула на него и, счастливая, промолвила:

— Ты знаешь, Халиль, кажется, я сегодня забеременела.

— Если у нас будет сын, назовем его Матар.

И Халиль увидел дом, воскрешающийся из руин, комната за комнатой. И увидел себя, идущего по тропинке, ведущей к веранде, увитой виноградом. Сквозь ветви солнечные лучи лились и падали на гладкий пол веранды, создавая круги яркого ослепительного света.

В этом доме он увидел зеленую деревянную открытую дверь. Там сидела Нура — напротив окна, и звала его: «Заходи, тут западный морской ветер оживляет душу». Он вошел в дом и погрузился в теплую постель. По утрам его будили шум природы и пение воробьев, запах свежего кофе и разговоры проходящих по улице за окном людей, и тепло тела Нуры.

Он увидел, как солнце бурно светило и все предметы вокруг проявлялись настолько отчетливо, что, казалось, это именно они излучают свет.

Потом он увидел, как небо стало пасмурным, и дождь лился рядом, напаивая сады, и лился вдалеке, заливая холмы.

И услышал смех. Смеялось небо, смеялся ветерок, игравший в полях, смеялись бабочки, какие-то дети тоже смеялись, и их смех был окрашен голубым светом, почерпнутым из чистоты неба.

И в конце он увидел трагедию. Увидел себя — брошенным в далеком овраге, тонущем в крови, испытывающим ужасную жажду. Потом увидел себя воюющим, одетым в рубашку, на которой кровь уже высохла. И его вновь ранили, и рубашка вновь замочилась кровью. И он вновь воюет, и погибает.

Он шел посреди тумана, длинного густого тумана. Он шел, и чуть было не растворился и не исчез в тумане, но в последний момент смог удержаться, и уцелеть, и вновь пойти. И вновь он чуть было не растворился и не исчез в тумане, и вновь он смог удержаться в последний момент и пошел, но опять упал и на этот раз не мог встать, и чуть было не сдался туману до полного исчезновения в нем. Но в последний момент встал, повернулся и пошел обратно по дороге возвращения. Он возвращался и возвращался, пока не дошел и не обнял её, положив голову на ее грудь.

Хаджжа Сурайя попыталась поднять свою руку, чтобы потрогать его. Он ей помог, взяв ее руку и положив ее на свое лицо. Тогда он услышал слабый голос, будто исходящий из глубин земли:

— Ты вернулся, Юсуф.

— Это я, бабушка! Халиль!

— Я знаю, но разве ты его не чувствуешь здесь, в своих глазах, в своей памяти и в своем сердце?

Ее рука медленно опускалась от лица к сердцу, где и остановилась. Халиль чувствовал, как его сердце наполнялось жизнью, а пульс, исходящий из сердца бабушки, постепенно затихал, пока совсем не пропал. Ее рука застыла у него на груди. Он долго держал эту руку, пристально смотря в лицо бабушки, потом встал.

В его памяти уже светилось множество воспоминаний, очень старых, будто они до этого часа скрывались в каком-то недостижимом темном углу памяти и внезапно оживились. Халиль удивленно думал о них со странным чувством — он чувствовал, что обязан сохранить эти воспоминания, и ради них ему не только придется жить, но и даже бороться за жизнь.

Ему казалось, что если он посмотрит назад, то обязательно увидит себя в облике мужчины, сидящего в глубоком отчаянии на руинах разрушенного дома, обхватившего голову рукам и молча смотрящего вниз. Но Халиль, сам этому удивившись, не нашел в себе ни малейшего желания смотреть ни назад, ни вниз.

* * *

Мне часто приходит в голову мысль, что в реальности Халиль не поднимал голову, не смотрел на меня и ничего не рассказывал. А продолжал и дальше сидеть на руинах дома, таким, каким я его и увидела однажды на экране: обхватившим голову руками и смотрящим вниз. Он молчал, сохраняя свою неподвижность. Он был в глубоком отчаянье и желал смерти.

Но я тут же отношу эту мысль к своей пессимистической природе.

Примечания

1

Матар на арабском языке значит дождь.

2

Имеются в виду события 1948 года, когда большая часть палестинского народа была насильно изгнана из Палестины.

3

Хаджжа — принятое в арабских странах обращение к пожилой почтенной женщине.

4

Здесь он представил себе страх бегущих людей, которых изгнали и насильно заставили покинуть свою землю в 1948 году.

5

В 1948 году еврейские сионистские банды — Арагон, Штерн и Кагана — состоявшие из молодых бойцов, участили свои нападения на палестинские деревни, убивая и изгоняя людей, чтобы освободить от них землю для создания израильского государства.

6

Джек Де Рене — президент миссии Красного креста в Палестине в 1948 г. — так описывал террористов, членов банд Арагона и Штерна, которые совершили резню в Дер Ясине: «Там были молодые и подростки, мальчики и девушки, они были хорошо вооружены. Многие из них были в крови, в руках держали большие кинжалы. Одна девушка, член банды, чьи глаза жаждали преступления, махала своей рукой, с которой все еще капала кровь, будто это медаль войны». Дер Ясин — одна из многих палестинских деревень, в которых была совершена бойня и которые были уничтожены сионистскими бандами. Эта деревня находилась на расстоянии 4 км от Иерусалима. В 1950 году на ее месте была построена еврейская колония под названием Гиват Шаул.

7

3агариды (множ. число, загруда — ед. число) — это звук, издаваемый женщинами с помощью движения языка. Арабские женщины выкрикивают загариды при радостных событиях.

8

В арабских мусульманских домах иногда люди вешают на стенах картины, на которых написаны суры из Корана, как, например, христиане вешают в своих домах иконы.

9

Иногда в квартирах ванная имеет низкий потолок, и между потолком и потолком квартиры есть пространство, которое люди пользуют в качестве кладовки.

Content

Кафа аль-Зооби

Вернись домой, Халиль роман-притча

Примечания