Елена Ермолович

Золото и сталь

© Е. Ермолович, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Setze Du mir einen Spiegel Ins Herze hinein…

(Вставь зеркало

Мне в сердце…)

Немецкая народная песня

Летними ночами на волжской набережной города Ярославля можно видеть чёрную карету, в которой сидит человек в старинной шляпе и спрашивает у одиноких прохожих – как проехать к дому Иоганна Бирона?

Сайт «Городские легенды Ярославля»

1758. Савонарола и уховёртки

Дождевая туча задела лохматым подбрюшьем острый крест лютеранской кирхи, насупилась, брызнула синими каплями. И полынь вдоль дороги, намокнув, запахла терпкой отчаянной горечью.

Возле домика пастора Фрица остановился «полуберлин», некогда превосходный, но теперь повидавший виды. Кучер, путаясь в полах длинной, не по росту шитой одежды, филином слетел с облучка и распахнул скрипучую поцарапанную дверцу.

– Золдат, зонт! – послышался в недрах кареты брюзгливый голос.

Тотчас из раскрытого проема показался и расцвёл зонт, изумрудный, разрисованный плывущими змеями и раскосыми японками. Кучер утвердил напоследок подножку и почтительно отступил.

Из кареты выбрался сердитый стремительный дед, и нарядом, и профилем схожий с кладбищенской птицей, и зашагал к дому – гвардеец, тот самый «золдат», нёс над ним зонт в вытянутой руке. Сам «золдат» под зонт не стремился, предпочёл мокнуть, как настоящий мужчина.

Дед был ярославская знаменитость, ссыльный герцог, господин Биринг (бывший Бирон). Ярославцы, не ведая сложного слова «герцог», именовали сего господина попросту князем, и тем всё ж ему льстили: не был он ни герцог более, ни князь, никто – всё потерял.

Цербер Сумасвод приставлен был к ссыльному высочайшим повелением – «дабы бывший Бирон ничего над собою не сделал». Государыня беспокоилась в безмерной доброте своей, что ссыльный герцог лелеет в душе самоубивство. Сам же Сумасвод цинично полагал: подопечный его попросту намерен «нарезать винта», вот и даётся ему охрана. Угадал ли гвардеец тайный высочайший промысел – бог весть…

В прихожей пасторского дома цербер Сумасвод с треском схлопнул зонтик и привычно уселся в углу на лавку, прикрыв глаза – как будто отключился отлаженный механизм. Князь ли, герцог? – вложил под мышку французскую шляпу и, грохоча ботфортами, прошёл в комнаты.

В гостиной дочка пастора Аничка, семи неполных лет, кружилась на месте, в синем колоколе домашнего платья, и повторяла, зажмурясь, просящей немецкой скороговоркой:

– Чёрт-чёрт, поиграй да и отдай! Чёрт-чёрт, поиграй да и отдай! Тойфель-тойфель…

Ножка стула обвязана была платком, и льняные углы торчали вверх – как чёртовы рога, как заячьи уши.

Аничка Фриц была мулатка, кофейно-шоколадная, черноглазая. Матушка её, пасторша Софья, бывшая герцогинина камеристка, и вовсе была настоящая, чернейшей, густейшей масти природная арапка. Аничке достались от мамы иссиня-смоляные кудри, чуть разведённая белилами масть, смешные розовые ладошки – и способность притягивать взгляды, всегда и везде. Ведь чудо чудное, диковина.

– Тойфель-тойфель… – шоколадно-кофейный, в пёстрых лентах, волчок крутанулся на остром мысочке и замер – сквозь ресницы и завесу кудряшек девочка разглядела гостя. Аничка отбросила от лица волосы и встала, голову запрокинув, словно соизмеряя свою невеликую высоту – и стоящее перед нею и над нею тёмно-бархатное, бесконечно высокое высочество – увы, давно бывшее.

– Анхен, а прилично ли дочери пастора вслух поминать нечистого? – спросил девочку князь, без улыбки, двумя руками опираясь на трость. Аничка очень ждала, что вот так он непременно выронит из-под мышки шляпу – но нет. Удержал.

– Добрый день, ваша светлость. – Девочка сделала книксен и кокетливо спрятала лапки под передник. – Я потеряла гребешок. А тойфель – он умеет находить такие вещи, которые вот только что тут лежали – и нет…

– Милая Анхен, помогает найти утраченное и потерянное святой Антоний Падуанский, но отнюдь не тойфель-тойфель, – наставительно и сурово проговорил гость и, близоруко прищурясь, оглядел гостиную. – Белая костяная расчёска, верно, Анхен?

– О да!

Тёмно-бархатная светлость в три гулких шага оказался у печки и с чугунной приоткрытой вьюшки снял пропажу.

– Вот видишь, Анхен, вовсе и не чёрт…

– И ваш Антоний – он тоже нет! Папи читал мне о нем. Святой Антоний не ищет совсем ничего, он – покровитель влюблённых, животных и всех отчаявшихся… – Девочка насладилась потрясённой физиономией гостя – после собственной блестящей богословской тирады – и торжествующе цапнула добычу из протянутой руки. – Спасибо! Я изнизу не увидала его. А вам хорошо, вы длинный…

– Анхен! – Сам пастор Фриц явился, привлёченный голосами, из дальних комнат.

– Ой, папи! Пардон муа, ваша светлость! – Аничка ещё раз присела, с напускным смирением, но в сливовом взгляде её плясало искрами торжество.

– Ступай, Анхен, – вкрадчиво велел пастор, и девочка шмыгнула на улицу, за спиною у длинного высочества.

– Объясни уже ей, что я не светлость, – сердито и грустно попросил князь, – отец мой.

– Люди привыкли…

– Я здесь шестнадцать лет, а ей – семь, – напомнил князь. – Что ты так смотришь? Думаешь, за каким он припёрся, старый гриб?

Пастор Фриц – лупоглазый, с личиком усталого мопса – миролюбиво пожал плечами:

– Я рад принимать вас всегда, сын мой…

– Помнится, в Пелыме я видел у тебя книгу. Когда вещи тащили из огня… Я ещё подумал: откуда у тебя, и вдруг католическая книга? Принеси мне её.

Пастор сглотнул, почесал зеркальную плешь.

– Ваша светлость ошибается…

– Не светлость. И не ошибается. Книга, тощая, как тетрадь. Речи Савонаролы. – Он уже мерил шагами комнату, и каждый шаг сопровождался ударом трости. – Неси. Отец мой…

Пастор ещё раз пожал плечами, уже сокрушенно, удалился в комнаты и вскоре вернулся с тоненькой книгой в простом переплете. Пока он ходил, гость вышагивал по горнице зловещими кругами, и сердитая его трость с грохотом лупила по половицам.

– Я принёс. – Пастор протянул ему книгу. – Но, ради моего спокойствия, скажите – зачем это вам?

– Есть вещи в душе, которые хочется выжечь, вырезать, как гнойную язву. Отец мой… – Князь свернул книгу в трубку и спрятал в карман. – Я не умею, не знаю как. А этот католик – знает. Как убрать от себя, сжечь внутри лишнее, то, что не даёт жить…

– Я загляну к вам вечером, сын мой, – пообещал пастор почти зловеще.

– А я могу отказаться? – хохотнул саркастично гость, вернул на голову шляпу и, не прощаясь, вышел – пастор услышал в прихожей его командный склочный голос:

– Золдат, зонт!

Пастор смотрел ему вслед, в темноту прихожей – с жалостью и тревогой. Бедный узник, в темнице гордыни и памяти…Душа, терзаемая драконом…

Огнедышащим драконом – пастор Фриц помнил, и превосходно, тот пелымский пожар, шестнадцать лет назад, из которого и тащили они когда-то и свои пожитки, и ту несчастную книгу.

Чёрные перья, пепла и сажи, и сноп огненных искр – столп, попирающий бездонное, последнее, мутно-белое сибирское небо. И человек в соболиной шубе, надменно скрестивший руки, бархатный, стройный, зловещий силуэт на фоне едва не сделавшегося для них бездонным, последним, погребальным – костра. И вот так же, как только что, в глаза его – чёрными птицами, огненным смерчем – гляделся, посмеиваясь, дьявол…

Он ведь поджёг тогда и тюрьму свою, и их всех, деливших с ним изгнание, и себя – что-то ему наскучило? Тогда…Что-то хотел он – выжечь?

Дождь почти что закончился, когда дряхлый «полуберлин» вкатился во двор белоснежного купеческого дома. Домик купца Мякушкина выделен был ссыльному семейству от щедрот городского головы и за полтора десятка лет успешно оброс поистине вавилонскими строениями, флигельками и пристройками. Особенно выделялись позади дома царственная конюшня, и могучий птичник, и великолепная псарня. И, возле самого крыльца – манеж, наподобие римских, но весьма и весьма в миниатюре.

Над этим манежем и натянут был полотняный трепещущий полог, и под пологом помещалось почтеннейшее ссыльное семейство – герцогиня-мать и два принца-наследника. Все трое с надменным видом заседали на стульях, а чуть поодаль переминались два караульных, два лакея и два повара – каждой твари, как говорится…

– Зонт можешь сложить, – разрешил князь своему Сумасводу, не слыша биения по куполу звонких капель. Сумасвод убрал зонт под мышку и следовал за ссыльным в привычном полушаге – так, чтобы можно было сразу же схватить его, если что, протянутой рукой. Князь прошагал по аллейке розовых кустов и потрясённо уставился на семейство под пологом:

– Вас что – ограбили? Выгнали вон?

– В комнатах уховёртки, папи. – Младший наследник, принц Карл, трагически завёл подведённые глаза.

– И вы – боитесь? – не понял князь.

– В доме аптекарь, он их убивает, – скупо и словно нехотя пояснила герцогиня. На коленях её лежали вышивание и молитвенник – скромный походный набор, неизменная отрада сердца. Где бы ни была она, герцогиня Бинна – в покоях Летнего или в Петергофе, в тёмной караулке Шлиссельбурга, в пахнущей дёгтем арестантской лодке, по Каме-реке везущей ссыльных в Пелым, в чёрной арестантской карете, в пелымском срубе, – вышивание и молитвенник всегда лежали у нее на коленях.

В оконных проёмах видны были аптекарь с подручным, из картонных распылителей тщательно кропящие мебель и занавеси. Князь сразу же узнал эти их пшикалки – в прошлой жизни то были флаконы для равномерного обсыпания париков пудрой.

– Папи, я хотел говорить с вами, – старший принц, Петер, повернулся и даже приподнялся на стуле. Он был похож на мать, как только может быть похож юноша – такое же маленькое нежное лицо с мелкими и хищненькими чертами.

– Так говори, – пожал плечами князь и направился к конюшне по дорожке, выложенной бархатными мшистыми плитами. Сумасвод двигался за ним, в вечном полушаге, как сурок за савояром.

Петер бабочкой спорхнул со стула – не зря когда-то давно танцмейстер прутиком гонял его по танцзалу. Он в три прыжка догнал отца, подбежал с того плеча, где не было Сумасвода, и горячо зашептал по-французски (Сумасвод не знал по-французски):

– Папи, папи, я не могу так больше! Сделайте для меня то, что вы делали для Лизхен, сыграйте и со мною в её игру! Возненавидьте меня, хоть на три недели! Пусть воевода и мне даст бежать…

– По-русски говорить или по-немецки, – вклинился в его щебечущую тираду металлический голос Сумасвода.

Князь остановился перед дверью конюшни и выговорил по-французски, с совершенно германским произношением, не обращая на Сумасвода ни малейшего внимания:

– Который раз ты просишь? Шестнадцатый? Нет.

– Почему – нон? – взмолился Петер, он-то Сумасвода послушался и перешёл на немецкий.

– Потому что Лизхен была девица, и преуродливая, куда бы я её здесь пристроил? Вот и сбыл с рук. А ты – сиди. Сбежишь – все потеряешь. Ты мужчина, красавец, наследник, и притом первой очереди. Ты женишься легко, когда будет партия. Герцог Лозен женился в восемьдесят. Утешай себя одним: я так люблю тебя, что не в силах возненавидеть даже понарошку.

– О, папи, как вы жестоки! – Прекрасный принц закрыл лицо руками, хотел заплакать, но не заплакал. Ведь глаза у него, как и у младшего брата, подведены были тонкими стрелочками.

– Ступай к матери, – по-немецки проговорил князь и положил руку на ручку двери.

Петер показательно вздохнул и побрёл по дорожке прочь – и так изящно ставил ноги, что отец его невольно подумал: не зря он всё-таки нанимал для сынишки танцмейстера. Щёгольские принцевы ботфорты сзади были забрызганы грязью, почти до самых колен.

Сумасвод, с зонтом под мышкой, вытянув шею, что-то высматривал за забором. Князь проследил за его взглядом, прежде чем шагнуть в конюшню. За забором, за шипастым калиновым кустом, прогуливалась зловещая фигура с лицом, повязанным тряпками, и в русской шапке с оригинально торчащими вверх ушами. Неудивительно, что Сумасвод залюбовался – летом, и внезапно такая шапка…

– Идём, золдат, – напомнил о себе князь и, не глядя более на гвардейца, вошёл в полутёмное, ароматнейшее чрево конюшни.

После дождя на землю сошла долгожданная прохлада, к вечеру воздух задышал и травами, и цветами, а на волжском берегу запахло ещё и тревожно-пьянящей, сладко-тоскливой речной водой.

Деревянная лестница, долгая-долгая и белая-белая, призрачно-белая в сумерках, спускалась с высокого берега к самой воде. По утрам на самой нижней ступеньке бабы полоскали своё бельё, а сейчас на нижней ступеньке сидел князь с удочкой – и ловил рыбу. Рядом стояло ведёрко, и горел тёплый уютный фонарик на круглой литой подставке, а на две ступеньки выше дежурил неизменный Сумасвод.

Пастор Фриц с высоты вгляделся в тёмные силуэты, в нежный, с ореолом, огонек фонаря. И, цепляясь одной рукой за перила, другой – придерживая длинный подол, принялся осторожно спускаться. Чуткий Сумасвод тотчас повернул к нему голову – мелькнули белки глаз и блик на крупном носу. А князь не шелохнулся – но спина его и плечи неуловимо передёрнулись, и пастор понял, что «сын его» узнал его шаги и не глядя.

– Добрый вечер, сын мой. – Пастор добрался до нижних ступеней и присел, чуть пониже Сумасвода, чуть повыше ссыльного своего прихожанина.

– Пока он добрый, отец мой, – не поворачивая головы, отвечал ему рыболов, – бог весть, как пойдет дальше.

– Вы взяли ту книгу, сын мой…

– Ещё не читал, – буркнул князь, – некогда. Тебя смущает, что она католическая? Бинна моя – католичка – уж как-нибудь и книгу я переживу.

– Другое, – смиренно отозвался пастор, – меня смутили ваши слова, сын мой. То, что терзает вас, не находя выхода, то, что желаете вы в себе убить, посредством этой – не самой уместной в подобном деле – книги.

– И? – оживлённо спросил князь, впрочем, так и не повернувшись. – Займёшься этим? Заменишь собою книгу?

Сумасвод сейчас же с кряхтением поднялся на три ступеньки выше – предположил, что подопечному его вот прямо здесь предстоит исповедь.

– Тот человек, в чьей смерти вы себя вините, – начал вкрадчиво пастор, змеино склоняясь к затылку своего прихожанина, почти уткнувшись носом в его лунно-белую, бантом украшенную косу, – он сам желал погубить вас. Вы дурно поступили, когда отдали его на смерть, но казнить себя бесконечно за то…

– Того я не отдал на смерть, я его попросту убил, – прервал сердито собеседник, – как пристреливают охотники паршивых собак. Ты дурак, Фриц. То отыгранная игра. Эта рана никогда и не болела. Есть другая рана, и болит так, что не выжечь никакой твоей Савонаролой. Бедный мой, пропащий обер-прокурор… Двадцать лет уж прошло, двадцать три года. У меня нет друзей, и не было, Фриц, никогда – только он один…

– Он умер из-за вас? – осторожно, тишайше спросил пастор, догадываясь, что сейчас он, как тот апостол, вкладывает персты в раскрытую рану.

– Я выпустил его из рук, загляделся, заигрался – первые планы, первые большие газарты. Он об одном просил меня – «не покидать и защищать», ведь я взлетел, а он остался на земле. Не покидать и защищать… Я сам хотел бы простить себя, но как простишь? Хорошо католикам – исповедался и пошёл, свободный, до следующего раза…

– Это не совсем верно, сын мой.

– Сын мой… – Словно очнулся князь, вытянул из воды леску, сложил хитроумное голландское удилище. – Знаешь ли, пастор, что по-французски «грешить» и «рыбачить» звучат одинаково? Одно и то же слово – «peche». Золдат, бери ведро! Идём домой.

С топотом сбежал сверху Сумасвод, подхватил ведёрко и фонарь и заспешил по лестнице – снова вверх.

– Прощайте, отец мой. – Князь поднялся, бархатные полы почти мазнули сидящего пастора по носу. – И не трудитесь меня исповедовать. Я обойдусь книгой. Не тратьте себя на меня – я недостойный предмет, отец мой.

И князь, легко для своих лет, взбежал по ступеням, туда, где нежным теплом манил ореол фонаря. Пастор остался сидеть – от реки пахнуло на него водой, и травами, и рыбой, и тоска заныла, как старый шрам…

Сумасвод стоял на верхней ступени, ждал. Над ним склоняла ветви яблоня, раскидистая и почтенная. Князь с удочкой своей поднялся уже наверх, когда между ним и гвардейцем со стуком упало яблоко. Сумасвод тут же склонился, цапнул яблоко и с хрустом откусил.

– Дай мне. – Князь протянул к нему руку, и с такой решимостью, что злюка Сумасвод растерялся.

– Я же уже кусил… – возмутился он, но яблоко отдал. – Оно всё поклёвано было…

И тут же птица крикнула в ветвях – признаваясь в содеянном. И зловещая тень мелькнула в сумерках, за самым деревом – совсем разбойничья тень, в русской шапке, с нелепо поднятыми вверх ушами: отчётливый абрис на фоне меркнущего неба.

Князь не стал доедать яблоко – он кончиками пальцев провел по влажной от сока кожице, нащупал несколько царапин, то ли от птичьего клюва, то ли от ножа. И с похвальной для древнего деда ловкостью бросил огрызок вниз – в тёмную далёкую воду. Булькнуло. И Сумасвод воззрился на подопечного – с укоризной.

Для кого она, эта исповедь, сбивчивая, перепутанная, словно нити в корзине для рукоделия? Рассказ о тех, кого давно нет, вернее, о том одном – наивном простаке, эгоисте, нелепом, незадачливом, невезучем – о нём, о гусенице, переродившейся, сломавшей кокон, и у которой сейчас уже – выросли мрачные тяжёлые крылья.

Память перебирает колоду, по одной вслепую вытягивая карты.

Антоний Падуанский, покровитель животных, влюблённых и всех отчаявшихся – наверное, этот рассказ, он для тебя, – смилуйся, выслушай, погляди с небес, помоги отыскать потерю.

1724. Письмо

Москва встречала въезжающих кропящим невесомым дождичком и высоченными триумфальными арками. Арки состояли из резных деревянных цветов, ветвей и надписей – «мая» и «1724», впрочем, намалёванных столь халтурно, что почти и не разобрать.

Для приветствия курляндской кареты не отыскалось в старой столице и завалящей пальмовой ветви. Москва не снизошла, не обратила на герцогиню ни малейшего внимания – мало ли кто въезжает, бывало и получше, бывало и побогаче. Да и карета, в которой помещались герцогиня и её дамы, выглядела невидно и невзрачно, разве что лошади стоили похвалы.

Но четыре нарядных всадника, сопровождавшие карету, были хороши, и знали они, что хороши. Весёлые хищники…

Отважные московские девки глядели, прищурясь, из-под платков снизу вверх – на четырёх курляндских красавчиков-вермфлаше. Вдова-герцогиня была небогата, но славилась свободой нравов и пригожестью своих камер-юнкеров. Кто-то из злюк большого двора – кажется, барон Остерман – язвительно окрестил спутников её светлости этим ёмким немецким словечком, «вермфлаше», постельными грелками. Может, и приврал – а дамы с удовольствием подхватили, молодой герцогине многие завидовали – денег кот наплакал, красоты тоже, а каков гарем…

Четыре красавца-всадника, юнкеры Корф, Кайзерлинг, Козодавлев и чуть отставший от них Бюрен – этот загляделся на подмигнувшую ему мещаночку, – не были, конечно, все вчетвером одновременно сосудами греха. Козодавлев только женился и витал в счастливых супружеских мечтах. Кайзерлинг давным-давно добровольно отставил себя из амантов, его манили политика и интрига, а при герцогине подобного было до морковкиных заговинок не дождаться. Корф единственный являлся вермфлаше действующим, и Бюрен изредка его подменял, когда у хрупкого красавца Корфа набухал очередной флюс. Но Бюрен значился скорее в должности приказчика, шталмейстера и главного по закупкам – для него и нечастые выходы в роли аманта казались досадной докукой. Бюрен, подобно Козодавлеву, был счастливый молодой муж, едва ступивший на брачную стезю, – его супруга готовилась разрешиться первенцем. Именно Бюрену герцогиня и обязана была достойным, при всей нищете своей, выездом – лошадей для её упряжки молодой и усердный шталмейстер отыскивал в своё время, вдохновенно торгуясь, на силезских и прусских конных заводах.

Четверых нарядных юнкеров Москва и чаровала, и пугала – азиатские змеи криво изогнутых улиц, и столпотворение поистине вавилонское, и мелькающие тут и там в толпе совсем разбойничьи рожи… Кружевные резные арки, украшенные флагами качели и карусели, на которых летели девки во вздуваемых ветром платьях, – то была мишура, сладкая патока, под которой очевидно прятался яд. Набожный Бюрен даже припомнил «гроб повапленный», нечто красивое внешне, но внутри – безнадёжно гнилое. Такова была и Москва, увитая цветами и лентами, пахнущая приторно, пирогами и мёдом, но и немножечко сладковатой смертью.

Бойкий Кайзерлинг, когда-то бывавший здесь прежде, не без труда отыскал в переулках назначенные герцогине палаты – убогие, как и следовало ожидать. Бюрен тут же вцепился в русского квартирмейстера: не было ли для него, Бюрена, писем на этот адрес – он ждал письма от жены, родила ли, нет? Квартирмейстер только завел измученные глаза – конечно же, нет. Ничего не было. Прислуга неспешно разбирала подводы, вознося на этажи всевозможный дорожный хлам. Дамы, свалявшиеся в карете, как кошки под диваном, в сплюснутых юбках и смятых прическах, помогали выбраться из кареты своей хозяйке – у герцогини в пути онемели ноги.

Бюрен и Кайзерлинг поднялись в отведенную для них комнатку, с круглым, словно на корабле, окном и единственной койкой.

– Бросим жребий – кому спать на полу? – предложил Бюрен.

Сосед его рассмеялся:

– Нет, Эрик, эти владения остаются все в твоем распоряжении. Я приткнусь у ребят Остермана, мы с ними уже условились. Сам понимаешь, там совсем другая игра. Здесь фоски, а там – козыри.

– А ты, Герман, вырос из нас, как из старой одежды, – продолжил за него Бюрен, впрочем, вполне добродушно. Он был простоват и знал это за собою – многие спотыкались о несоответствие его жгучей, ложно-значительной хищной красоты и немудрящего настоящего содержания.

Бюрен подошёл к смешному круглому окошку и сверху смотрел, как дамы под руки заводят его герцогиню в дом. Беднягу хозяйку шатало, словно матроса на штормовой палубе.

– Как это поётся в ваших арестантских песенках, а, Эрик? – Кайзерлинг приблизился к нему сзади, и положил подбородок на его плечо. – Это же популярный сюжет у арестантов – мезальянс. Госпожа и слуга, жена тюремщика и сиделец? И ты теперь полноправный герой ваших каторжных песенок, счастливый паж благородной дамы…

– Ты язва, Герман, – беззлобно отозвался Бюрен, – за то и люблю. – И он нежно погладил товарища по длинным волосам и поцеловал в висок. Тот фыркнул и отстранился.

Бюрен когда-то отсидел в тюрьме семь месяцев, и ядовитый Кайзерлинг не уставал напоминать приятелю о том коротком тюремном сроке, раз за разом обливал бывшего арестанта жгучим сарказмом – но стоило ли злить того, кто не злится? Бюрен был слишком уж тюха, чтобы ссориться с приятелем из-за такой безделицы, а отвечать в том же стиле ему недоставало ума.

Верховая прогулка членов царствующей фамилии началась торжественно, продолжилась великолепно и завершилась нечаянной радостью. Царицын юнкер, и самый притом противный, свалился с коня.

– Погляди, как Остерман к нему кинулся, – ревниво прошипел Кайзерлинг, – и явно неравнодушен – и отряхивает его, и ощупывает…

Как желал бы он сам быть на месте вот этого отряхиваемого! Секретарь Остерман был его кумир, одной с Кайзерлингом породы хищник, но куда удачливей, и так высоко уже взлетевший – что не дотянуться.

Бюрен смотрел из-за спин Козодавлева и Корфа, как заботливо обхлопывает гордый барон-секретарь павшего юнкера от пыли. Тот покорно давал себя поворачивать и лишь трагически поднимал подрисованные брови – как девчонка.

– Этот юнкер – любимый Остермановский шпион, вот барон и хлопочет, – пояснил Кайзерлинг, – я слышал, милый мальчик обо всём доносит своему хозяину, обо всём, что делается у её величества в покоях.

– Хозяину – кому? – не понял Бюрен.

– Так Остерману. Он его креатура. Ты же час, наверное, проговорил вчера в приёмной с этой цацей, пока мы ждали хозяйку…

Бюрен пожал плечами.

– И ты даже не понял, с кем говорил? – рассмеялся Кайзерлинг.

– Отчего же, цаца представилась – Рейнгольд Лёвенвольде.

– Тот самый, что подсидел тебя, когда ты пытался пристроиться к малому двору – тебе отказали, а вот этого Рейнгольда как раз и приняли, именно на твоё место.

– Это и неудивительно, – миролюбиво отвечал Бюрен, – его отец был chambellan de la petit cour, а я был человек со стороны, чужак, потому и был отставлен. Я знал вчера, с кем говорю, Герман, – и я давно не держу на него зла.

– Он был с тобою любезен?

– Вполне. Разве что – он разговаривает, как будто смеётся над тобою, но это, наверное, такая специальная придворная манера…

– Жди от него поганки. Злой человек, и ослепительно подлый. И он – брат того самого Гасси, что приезжал к нам в Митаву и дёргал из-под нас стулья. Помнишь Гасси?

Бюрен помнил Гасси, лифляндского ландрата Карла Густава Лёвенвольда, давнюю зазнобу их вдовы-герцогини. Спесивого высокородного злюку. Когда к хозяйке являлся сей драгоценный гость – дворцовые коридоры пустели, будто во время чумы. Карл Густав Лёвенвольд входил к герцогине как к себе домой и придворных её гонял – как собственную прислугу. Ему, и в самом деле, ничего не стоило походя выдернуть из-под юнкера стул или отвесить стремительную обидную плюху.

Бюрен оглянулся – Остерман и коварный Рейнгольд ехали за ними, далеко позади, и нежно перешёптывались, склоняясь друг к другу из сёдел.

– Лапочка-Ренешечка… Его любимая шутка – он целует тебя при встрече, да так, что хочется ответить, – продолжил Кайзерлинг, – но не вздумай отвечать. Не оберёшься позору. Он оттолкнёт тебя, рассмеётся – как будто это ты, непотребный содомит, покушаешься на его невинность.

– Он что… – Бюрен сделал движение бровями. И подумал про себя: как Герман узнал о поцелуях, неужели однажды попался сам?

– Бог весть, что он такое. Зимой, во время машкерадов, его частенько видели в гардеробной, и всякий раз он валялся на шубах с разными фрейлинами. Но, говорят, он и поднял с пола немало перьев, и даже для собственного братца Гасси, и даже для… – Тут Герман многозначительно закатил глаза, подразумевая персон ну очень высоких.

Бюрен задумался: отчего люди столь часто не то, чем кажутся?

Вчера в приемной её величества их встречали два камер-юнкера, на первый неискушенный взгляд абсолютно одинаковые. Золотые, в модных крошечных усиках, в львиных гривках – лохматых, словно жезлы тамбурмажора, змеино-узкие в плечах и в талии и с павлиньими хвостами расшитых жюстокоров. Бюрен позже разглядел, что один из юнкеров все-таки выше и носатей, а у другого глаза подведены диковинным образом, раскосыми стрелками, словно у японки.

Этот, с японкиными глазами, и говорил с ним – но ведь явно от скуки. Он только что не зевал при разговоре, и всё как будто насмехался, и позабыл о собеседнике, как только разговор иссяк. Вряд ли юнкер Рейнгольд планировал какую-то подлость, слишком низок был для него ничтожный курляндский придворный.

Бюрену понравился раскосый и кукольный хранитель дверей, и жаль было слышать сейчас о нём, про эти его перья и поцелуи…

– Не спи, Эрик! – толкнул его Кайзерлинг. Они здорово отстали – Корф и Козодавлев гарцевали далеко впереди. Даже Остерман и его юнкер-шпион успели их обогнать, на своих тихоходных недорогих лошадках.

– Вспомнил этих ребят в приёмной, у них были хвосты, совсем как у павлинов…

– Да и бог с ними, – отмахнулся Кайзерлинг, – есть один человек, русский, и у него к тебе дело.

– Ко мне? – изумился Бюрен.

– Прости, но я разболтал ему немного – о твоем острожном прошлом, – глумливо хохотнул его приятель, – и он заинтересован в тебе необычайно. Он то ли книгу пишет о тюремных порядках, то ли что-то ещё в этом роде. Русский подьячий, из конторы Остермана, из его «чёрного кабинета». Я и подумал: он поможет тебе, а ты – выручишь его.

«Чёрным кабинетом», в подражание Версалю, именовалась комнатка для перлюстрации писем. Бюрен ждал письма от жены, письмо всё не шло, может, и в самом деле застряло в секретной комнатке…

– Я думаю, он без труда вызволит письмо твоей Бинны, – они въехали во двор, и Кайзерлинг заговорил тише, – тебе пойдет на пользу такое знакомство. Увидишь, что русские не только жулики и воры, как ты говоришь о них, а есть и настоящие люди – есть и образованные, и умные, и добрые, и храбрые. Мой Семёнич именно таков – доживи Макиавелли, он непременно взял бы его в свою книгу.

Про жуликов и воров Бюрен выдумал не сам, подслушал у кого-то, что так называет русских красавец прокурор Ягужинский – понравилось, принялся повторять. И теперь Герман, насмехаясь, дразнил его этой цитатой, явно зная, у кого она крадена.

– Довольно интриговать, я давно согласен, – быстро бросил Бюрен. Ему очень хотелось выручить письмо, а какой ценой, что русский попросит – да бог с ним…

Конная процессия шумно и размашисто переходила в пешую ипостась – с коней падали пьяные, прежде удерживаемые в седле лишь гордыней. Лакеи уводили лошадей, всюду сновали столь любимые его величеством карлики – и не потому ли любимые, что они проныры, идеальные шпионы?

Герцогиня с сестрой спешились и проследовали за накрытые столы для высоких персон. Для юнкеров тоже накрыли столик, спасибо, что не вместе с прислугой. Прискакал румяный Козодавлев, в роковых спиралях вороного аллонжа:

– Пойдем, вкусим столичных яств… Там у них такие девочки, с Катериной Ивановной прибыли…

– Быстро же супружество тебе наскучило, – поддел ядовитый Кайзерлинг.

– Так я на службе, – оправдался Козодавлев.

Бюрен видел краем глаза: Остерман и его камер-юнкер все шептались в сторонке, никак не могли расстаться. Карлица подбежала – Остерман подхватил ее на руки, что-то шепнул на ушко и отпустил. Значит, догадка была верной, про карликов-шпионов…

Юнкер Рейнгольд глядел чуть в сторону подведёнными японкиными глазами и что-то нервно подбрасывал в руке. Издали привиделось, что он держит в ладони птицу, но то были снятые перчатки.

Вечером Кайзерлинг привёл гостя – нескладного верзилу в казинетовом подьяческом мундире.

– Знакомься, Эрик, мой хороший друг Семёнич Маслов, – так рекомендовал его Кайзерлинг, и гость со смущением поправил на неплохом немецком:

– Анисим Семёныч, вы, друг мой, полагаете, что отчество у русских – тоже целое имя. Увы, это не совсем так…

Забавно длинноногий Анисим Семёныч сутулился, стесняясь высокого роста, что делало его похожим на фигуру шахматного коня. В чертах гостя преобладала славянская мягкая расплывчатость – нос туфлей, но одновременно с благородной горбинкой, округло очерченные щёки и волосы, взошедшие надо лбом – тоже круглыми, в рифму к щекам, волнами.

– Мы с Семёничем в городе Кёльне славно кружками дрались, в корчме «Коза и корона», – припомнил хвастливо Кайзерлинг.

– Вы учились в Кёльне? – догадался простоватый Бюрен.

– Имел удовольствие, жаль, недолго, – отвечал «Семёнич».

То есть то был не простой подьячий, если успел он выучиться в Кёльне… Да Бюрену и сразу стоило догадаться, что новый его знакомый не из простых – на лице Анисима Семёныча не было того характерного отпечатка, раннестарческой маски, что носят те, кто в детстве не ел досыта. Мягкое лицо его было свежим и гладким, и глаза нагловатые, хитрованские – нет, никогда он не голодал. А вот с Бюреном – было такое дело…

– Я год проучился в Альбертине, – похвастал и Бюрен, и Кайзерлинг тут же рассмеялся жестоко:

– Ты можешь говорить и так. – Он не считал вольных слушателей за студентов. И прибавил торопливо: – Оставляю вас наедине, а сам вынужден бежать – я добился-таки аудиенции у того цесарца, помнишь, Семёнич?

Бюрен ощутил себя третьим лишним – он-то, тюха, ничего и не знал про цесарца.

– И какова же Альбертина – говорят, все профессора там чёрные маги? – спросил Анисим Семёныч, когда дверь за Кайзерлингом закрылась.

Бюрен несколько опешил – он никогда не оценивал альбертинских профессоров с такой точки зрения.

– Не успел узнать их в подобном качестве. Герман не зря надо мною шутит – я не был целым студентом, всего лишь изредка посещал лекции. И курса не кончил – наш язвительный приятель наверняка поведал вам почему.

Анисим Семёныч располагающе улыбнулся. Это и в самом деле был необычный русский – у него сохранились в целости передние зубы.

Бюрен подвинул ему единственный стул:

– Садитесь, как у вас говорят, чем богаты, – последние слова он выговорил коряво по-русски, и гость умилённо расцвел, – а я посижу на кровати. Герман рассказывал, что вас интересуют мои восточно-прусские приключения? А вы в ответ поможете отыскать одно письмецо, в бюрократической вашей геенне…

– Вы не начинаете с ритуальных расшаркиваний, сразу переходите к делу, – похвалил Анисим Семёныч, – просьба моя к вам такова. Я прочёл недавно одно сочинение, Аль-Мукаддима…

– Слышал о нем, но сам не читал.

Гость уставился на Бюрена ошарашено:

– Вы?.. – И тотчас с иронией пояснил: – Простите, но я невольно позавидовал курляндцам: если и фаворит герцогини знает про Аль-Мукаддиму, то с образованием в малышке-Курляндии дела обстоят блестяще.

– Фаворит у нас Корф. – Бюрена обидела его ирония. – Я управляющий имением. Мне приходится подменять иногда фаворита – но это из-за внешности…

Анисим Семенич кивнул – признал, что внешность хороша.

– Но профессия моя – не амант, а приказчик. А управляющий должен много читать, и всё экономическое, по своей работе – так что не смейтесь. Я и о Пачоли знаю… Аль-Мукаддима – арабская книга, нет немецкого перевода, – но обидно слышать, что я недостоин и знать о ней…

– Еще раз простите, – смутился гость.

– Да представляю, как Кайзерлинг меня аттестовал. Безмозглый красавец, вермфлаше, провёл семь месяцев под арестом…

– Вовсе нет. Герман никогда не дает за глаза подобных оценок…

– Да ладно, – Бюрен вскочил с кровати и принялся мерить комнату стремительными сердитыми шагами, – и в глаза говорит, и за глаза. Так что вы желали узнать от меня, герр Маслов?

Герр Маслов сгорбился на стуле еще больше, он вертел головой, стремясь уследить за мечущимся по комнате Бюреном.

– Мы с вами плохо начали, господин Бюрен. Давайте решим, что недавнего разговора попросту не было. Послезавтра выходной, и у меня, и, как я знаю, у вас. Мы встретимся, я покажу вам Москву, прогуляемся по лугу, оценим знаменитые праздничные карусели. А завтрашний день я целиком посвящу поискам пропавшего письма – только назовите мне отправителя…

Бюрен остановился, проговорил сомнамбулически:

– Бинна… Бенигна фон Бюрен. Моя супруга, Бенигна Готлиба фон Бюрен…

– Вот и славно. – Анисим Семёныч поднялся со стула и приготовился прощаться. – Я отыщу для вас её письмо, в «чёрном кабинете» барона Остермана. Завтра я как раз к нему прикомандирован… А теперь позвольте откланяться.

– Погодите. – Стремительный Бюрен удержал его за локоть и произнес почти виновато: – Что вы хотели знать? Мне ведь придется всё это припомнить – чтобы не провалить мой экзамен среди праздничных коронационных каруселей. Я столько лет старался об этом забыть…

Анисим Семёныч поглядел на него, внимательно и с любопытством – нет, не хитрованские были у него глаза, но живые и смешливые, как два светляка.

– Хотел спросить у вас, верно ли, что в тюрьмах почитают ростовщичество грязным делом. И в Аль-Мукаддиме есть такое понятие, как «закят». Одна сороковая, собираемая в пользу нуждающихся. Я пытаюсь понять, как этот мусульманский закят мог бы соотнестись с тюремным арестантским «общим». Только я мало знаю про «общее», вот и надеялся – выспросить у вас.

В это позднее утро в приёмной столпились целых две свиты – Анны Курляндской и ее весёлой сестрицы, тоже «Ивановны», Катерины Мекленбургской. Народ простоватый и слегка очумевший от столичных щедрот гудел, не умолкая, словно жуки в коробке. Бюрен устроился на подоконнике, раскрыл руководство по конной выездке и поверх него следил, как юнкеры у дверей переклеивают друг на друге мушки. Теперь он с легкостью их различал – раскосый Рейнгольд много смеялся, а вот товарищ его был, наверное, самый серьёзный камер-юнкер в мире.

Бюрен делал вид, что читает, а сам гадал, заметит ли его прекрасный хранитель дверей? По всему выходило, что не должен, но – он все-таки подошёл.

Этот Рейнгольд заговорил с ним с задорной невесомой злостью, но на него ли, на себя, на весь свет? То был агрессивный, напористый сорт любопытства, недобрый и опасный – в такой же манере держался с Бюреном и его приятель Кайзерлинг. Но у Рейнгольда, или Рене, как сам он себя представил, это была, кажется, всего лишь придворная манера, привычка подкусывать любого, просто так, играясь, не причиняя боли. Он с сердитой язвительностью рассказывал о нестоящих, бездельных, безобидных вещах – о придворных праздниках, о брате своём, блестящем и неистовом Гасси Лёвенвольде, о конной выездке, о книге Плювинеля, которую брат любезно одолжил ему, Рене, ненадолго.

Рене говорил, экспрессивно мешая французские и немецкие слова, и неотрывно глядел Бюрену в глаза подведёнными дивными очами, и всё время трогал собеседника, словно проверяя, не растворяется ли тот в воздухе – кончиками пальцев проводил по обшлагам, с машинальной нежностью перебирал простенькие кружева его манжет… Рене мгновенно и незаметно перескочил в разговоре на «ты», сославшись на давний обычай придворных пешек. Задорная злость была лишь тоном, подачей себя, слова его были при том вполне дружелюбны. Даже чересчур…Он даже предложил, завидев у Бюрена в папке трактат о выездке, одолжить ему на денёк пресловутого Плювинеля.

Плювинель, «Наставления королю в искусстве верховой езды» – редчайшая французская книга, легенда наездников, чёрная жемчужина для знатоков конной выездки – к чему отдавать её так запросто приезжему болвану? Бюрен насторожился, с чего вдруг такая забота? Вдруг за дружеским вниманием последует обещанная Германом подлость, злая шутка, месть за давнее, восьмилетней древности, соперничество? Или Рене попросту забавлялся, скучая, играя, как кошка с птицей, с бессильной и глуповатой жертвой?

И когда Рене спросил, смеясь и запрокидывая голову, свысока и насмешливо на Бюрена глядя:

– А как здоровье вашей драгоценной супруги? – тот чуть не рухнул, оторопев, со своего подоконника.

Потом понял – Рене дружен с Остерманом, а тот – он же герр «Чёрный кабинет». И мерзко сделалось: значит, его письма к жене читали в кабинете, и этот, Рене, быть может, тоже читал…

«Что бы ты ни делал – я не стану с тобой играть». Как с Кайзерлингом – сколько тот ни навязывал свои игры, Бюрен попросту не отвечал – и оставался неуязвим. И сейчас этот смешливый Рене будто бы приглашал его за собою в какой-то огненный круг, но можно ведь было попросту и не ходить. «Non digno» – такой был девиз, кажется, у тамплиеров: «Не снисхожу». Не снисхожу – и остаюсь неуязвим.

Рене, соскучившись, отошёл от него, и теперь возле дверей шептался с карлицей, молоденькой и хорошенькой – присел перед нею на корточки и нежно терся носом о нос её, всё смеясь.

Бюрен вспомнил, что карлица эта – царицына, шпионка, любимица, и сам Рене, именно Рене, а не тот, второй на этих дверях – тоже царицын, тоже, как Остерман говорит, «вермфлаше». Был у царицы камергер Виллим Иванович, нумер один, Ле Гран, почти явный её фаворит, и был вот этот Рене, нумер два, его так и звали – «миньон», младший. Тоже любимец, что-то и он мог…

И Бюрену сделалось боязно: как ему, недотёпе и тюхе, отныне лавировать, если миньон Рене пожелает и дальше в него играть? Оттолкнуть нельзя, не по зубам ему станет подобный враг при большом дворе, но нельзя и поддаться – ведь съест, он же играет для того лишь, чтобы потом съесть…

Лёвенвольде были «uradel», рыцари столь древнего рода, древнее нынешних русских царей, католики, из той своры, что воевала некогда гроб Господень. А у рыцарей – у них ведь собственные свои кодексы, и мораль как у льва в пустыне – вот конкуренты, и вот добыча, и всё… Они считают людьми лишь подобных себе, лишь равных, таких же львов, все прочие для них – игрушки, чтоб потрепать, погонять когтистой лапой по паркету, прежде, чем полоснуть клыками и потом – даже не сожрать, бросить.

Бюрен в растерянности перебрасывал в руке серебряную цепочку закладки, дурацкой своей книги по конной выездке. Так перебрасывать цепочку его научили сокамерники в Восточно-Прусской тюрьме. И красивый Корф, приметив это его движение, потихоньку рассмеялся из своего угла и в бок толкнул Козодавлева – мол, смотри, острожные манеры…

Но Бюрен не видел. Он думал о Рене. «Если он и вправду одолжит Плювинеля, я просто возьму у него книгу, а в игры свои – пусть играет с собою сам».

– Я не знаю как следует тюремных порядков. В тюрьме я не был, конечно, единственным грамотеем, но второй наш грамотей сидел за содомию, и все шли ко мне. И я без конца, все семь месяцев, писал для других арестантов – письма, прошения, апелляции… Оттого моя жизнь в заключении и оказалась относительно сносной.

Взлетали качели – с нарядными весёлыми катальщиками, и лодки плыли по воде, все в лентах, некоторые даже под полосатыми пологами – от солнца, охрой игравшего в лазури. Бюрен и Маслов прогуливались по берегу Москвы-реки, и Бюрен, смущаясь, рассказывал о давнем своём опыте, кажется, всё-таки негодном для книги Анисима Семёныча.

– За что же вы туда угодили? – осторожно спросил Анисим Семёныч.

– Ввязался в поединок со стражником, да с дури и заколол его шпагой, – признался пунцовый Бюрен, – забавно, что в тюремном зазеркалье подобный подвиг – даже повод для гордости. Убить стражника среди лихих людей – это какая-то особенная доблесть.

– Слыхал о подобном, – прищурился Маслов, – выходит, вы имели авторитет?

– Куда там, – криво улыбнулся Бюрен, – я не стал для них равным, так, душегубец из чистеньких. Скажите, Анисим, удалось ли вам узнать о письме?

По береговому склону скатился почти кубарем торговец карамельными петухами, Бюрен воздержался, а Анисим Семёныч купил-таки пыльного желтого петуха.

Бюрен глядел на него, с этим его петухом – с ожиданием и досадой.

– Вчера Остерман весь день просидел с нами, не дал мне порыться в его закромах, – сознался Анисим Семёныч виновато. – Но завтра – непременно. Завтра наш механический человек у Его величества с докладом, и я постараюсь запустить лапу в его взлелеянную картотеку.

Бюрен невольно рассмеялся – над тем, как зовут Остермановы подчинённые своего руководителя. В кудрявом педанте-бароне и правда было нечто механическое, безжизненное.

Маслов откусил белыми зубами петушиную голову и с хрустом разгрыз.

– Вы ничего мне больше не скажете, Эрик, – пока не получите письма?

– Отчего же, просто, как мне кажется, я для вас бесполезен. Ничего толком не знаю – острожный писарь…

– Давайте так: я стану говорить вам цитаты из моих арабских книг, а вы мне, как бы в рифму – на те же темы ваши тюремные наблюдения. Если это для вас не очень скучно…

– Что ж, попробуем.

– У мусульман ростовщический процент – он зовётся «риба» – почитается грехом. И весьма тяжёлым – равным по тяжести прелюбодеянию с матерью. И сделка, в которой одна из сторон приобретает выгоду, не затратив усилий, также греховна.

– У арестантов такая сделка звалась бы барыжной, она не запрещается прямо внутренним арестантским законом, но и не одобряется. Греховно, но дозволено. То же с ростовщиками: они неизбежное зло, поди запрети, но арестантский закон их совсем не одобряет. И, пожалуй, так же, как Коран, считает греховодниками – конечно, не в той же степени.

– Есть очистительный налог, закят, взимаемый с совершеннолетних дееспособных мусульман в пользу нуждающихся, основной источник пополнения казны… – И Анисим Семёныч сделал для Бюрена приглашающий жест, как дирижер.

– На общее в тюрьме жертвуют те, у кого есть возможность. Ну и совесть – как там говорят.

– А вот сунна о распределении закята: «Милостыни – только для бедных, нищих, работающих над этим, для привлечения сердец, на выкуп рабов, должникам, путникам – на пути Аллаха…»

– Для привлечения сердец… – усмехнулся Бюрен. – Наш тамошний атаман поддерживал из общих денег парнишку, тот хорошо векселя рисовал, да беден был – вот и был на содержании с общего, пока учился. На выкуп рабов – тоже есть подобное, выкупают своих из острога, да и из рабства…

Облака плыли по небу низко-низко, словно вот-вот зацепят за крыши. Одни качели взлетали над самой речкой – и чьё-то пышное платье цветком трепыхалось над водою, синее над синим… У Бинны серые глаза, она любит синие платья – оттого, что синева ткани отражается в радужках глаз, и глаза её кажутся лазоревыми…

– Я вижу, вы сильно по ней скучаете. – Что же такое отразилось – в собственных его глазах, если Анисим Семёныч прочёл? – Моя супруга тоже, как и ваша, на сносях. И я, как и вы, бросил её дома, маюсь, казнюсь – а к ней нельзя… Но нам с нею ещё два месяца до срока…

Маслов присел на камень – длинноногий и нелепый и шляпой отмахнулся от комаров – а кудри его тотчас растрепал ветер. И тростью принялся чертить на земле полумесяцы и углы – то ли арабские, то ли масонские.

– Я и не знал, что есть русский перевод Аль-Мукаддимы, – сказал Бюрен, – или он немецкий?

– Его вовсе нет, никакого, ни русского, ни немецкого. Это я – знаю арабский, – как ни в чём не бывало милейше расцвёл Анисим Семёныч. – Если я предложу вам перейти на «ты», Эрик, это не будет возмутительное амикошонство?

– Не будет. – Бюрену припомнился Рене, с его внезапным «ты» и мучительным, лукавым вниманием. – Только не называй меня Эрик, так зовёт меня Герман из вредности. Моё полное имя Эрнст Иоганн, и хоть первое имя и подчёркнуто в метриках, мать и домашние всегда звали меня вторым. Для меня привычнее именно второе имя, а не мой официальный Rufname. – Бюрен проводил взглядом стайку молоденьких разряженных купчиков. – Как думаешь, Семёнич, гуляют ли вот так же, по берегу, с петушками и тросточками – и юнкеры большого двора?

– Русских не зовут вторым именем без первого. Или первым, или уж обоими сразу, – поправил Бюрена пунктуальный Анисим Семёныч, – а юнкеры, конечно, не гуляют.

– Почему же?

Кто только ни шёл по берегу – и гвардейские офицеры, и купеческие семейства, и явные гризетки, и кавалерчики на тонких ногах – то ли настоящие, то ли тоже из купчишек… Вон даже господин в генеральской форме гладил по морде верблюда из потешной команды – и притом безо всякого зазнайства.

– Они, если из палат своих выходят – их или грабят, или бьют, – ехидно разъяснил Анисим Семёныч, – слишком уж тонкие штучки эти юнкеры – для старой столицы. Петруше Нежину недавно в подворотне дали в лоб… Вот они и стерегутся…

Анисим Семёныч всё же ошибался, уверяя, что юнкеры не гуляют. Бюрен как раз наблюдал, сверху, из круглого чердачного окошка, как один из них почти бежит, перепрыгивая лужи, по двору среди герцогининых подвод. Так торопится, словно и вправду боится, что схватят его московские разбойники. Нет, Бюрен не дожидался его нарочно и с нетерпением, просто выглянул в окно – а там он, Рене и, кажется, с обещанной книгой.

Слышно было, как Рене взлетел вверх по лестнице – каблуки его выбили по ступеням ритмичную веселую дробь. Бюрен с невольной улыбкой послушал этот козий цокот, все ближе и ближе, и – распахнул дверь.

Рене не был сегодня в придворном, но и без придворного оказался весьма наряден – ботфорты до бёдер (этот фасон с лёгкой руки господина Ягужинского обожали все придворные инверты), начёсанная львиная гривка, медового цвета бархатный кафтанчик. Перчаточки, кружевца, игрушечная, словно детская, шпажка. И мушки, на скуле и над бровью, – что-то такое они должны были рассказать, на галантном языке, но не Бюрену, конечно, а неизвестной счастливице-фрейлине.

И Рене тут же, на пороге, привстал на цыпочки и поцеловал его в губы – увы, именно так, что захотелось ответить. Бюрен, конечно, не ответил, он помнил, что это недобрая шутка, и, попадись жертвочка в ловушку – Рене рассмеётся ему в лицо. От Рене пахло пудрой, и сладкой медовой патокой, и всплыл в памяти дурацкий «гроб повапленный» – нечто прекрасное внешне, но внутри безнадёжно гнилое…

– Та самая книга? Плювинель, «Наставления королю»? – Бюрен прикрыл за гостем дверь и взял книгу из его рук. Рене сердито прикусил губу – злился, наверное, что жертвочка ему не далась.

– И в ней – сюрприз… – сказал он с недобрым задором.

Бюрен пролистнул желтоватые, чернилами замазанные страницы – эта книга явно была у кого-то настольной. Но не у самого Рене, конечно…

И вдруг в руки выпал ему – сюрприз.

Письмо, на розовой почтовой бумаге, он сам когда-то выбирал для жены эту бумагу модного цвета фрёз. Потому что она и сама была Erdbeerangel, его Земляничный ангел… И земляничной пудрой ещё пахло её письмо – словно тысяча острых стрелочек пронзила сердце. Или клюнула острыми клювами тысяча птиц. Пошлое сравнение, но это, наверное, из-за близости Рене.

Бюрен сломал печать, разорвал конверт. Подумал невольно о том, что вотще прокопается сегодня Анисим Семёныч в Остермановых закромах. А потом – позабыл и про того, и про другого.

Жена писала ему о сыне, о том, что мальчик родился крупный и здоровый, и сама она здорова, и кормилица у них та же, с которой они прежде условились – из дома Мунков. И молока у кормилицы много, и мальчик ест хорошо, ночью спит и днём спит, но если уж кричит – иерихонской трубою, голосок у него в отца…

Бюрен словно очнулся, он сидел с письмом на постели, а Рене присел рядом с ним, тонким своим платочком стирал его слезы и со страхом заглядывал в лицо:

– Там что-то плохое? Кто-то арестован?

Эти придворные вечно задавали друг другу вопрос – кто-то арестован? – и понятно отчего, ведь при большом дворе регулярно кому-то рубили головы. Вот и Рене спрашивал его о том, к чему сам привык, о страхе из собственного хищного мира. Дурак…

– Нет, Рене. У меня первый ребенок, сын…

– А-а, – разочарованно протянул Рене. Только-то…

Он был очень близко, и постель, прогибаясь, словно сталкивала их ещё ближе – зады съезжали по матрасу. Пола бархатного кафтанчика легла Бюрену на колено, и бархатное мягкое плечо – коснулось его плеча. Колючие кружева, и тёплый медовый запах, и – Бюрен только сейчас заметил – у Рене в ушах были серьги, длинные, даже с камнями, качались в розовых мочках, как маятник в часах, когда он запрокидывал голову. Он был небольшой, но смотрел всё-таки сверху вниз, из-за этой запрокинутой головы. Или в сторону смотрел – тоже придворная манера, так презирал, что глаза не глядели.

– Для чего это нужно было – тебе? Письмо… – Бюрен правда не понимал, ведь это была уже не злая шутка, не игра, не месть за какое-то давнее соперничество. Это было нежданное – добро или же всё-таки – каприз?

– Мой каприз, – смеясь, отвечал Рене, эхом его догадки. Вблизи видно стало, почему Рене подводит глаза – без лихих раскосых стрелок они казались бы трагическими, беспричинно грустными. Вишнёвые, почти чёрные, как запекшаяся бархатная кровь, с опущенными внешними уголками и заплаканной тенью под припухшим нижним веком. – Ты знаешь, что такое право большого входа?

Бюрен не знал. И решил в простоте, что Рене сейчас делает к нему лихой содомитский подкат.

– Наверняка что-то непристойное, – предположил он мрачно. Очень уж ему не хотелось – ломать нос недавнему благодетелю.

– Вовсе нет, – опять рассмеялся Рене, он всё время смеялся… – это право камер-юнкера свободно входить в покои коронованных особ. И завтра, если ты ничем не занят, я могу воспользоваться этим правом и представить тебя нашей будущей императрице, матушке Екатерине.

– Так можно? – только и достало слов у Бюрена, а в ответ был – опять этот смех:

– Мне – можно. Принарядись и не опаздывай, – и Рене ещё раз поцеловал его, уже на прощание. Не отвечай же, нельзя…

Но он целовал, кажется, и не желая ответа, по привычке – птица поёт не потому что чего-то хочет или чего-то ждёт, но такова ее природа… Она всем поёт, а Рене – он всех целует.

Рене отодвинул от него своё лицо, пальчиком стёр с его приоткрытых губ свою помаду и убежал. Вот кто он был – содомит или так, легкомысленный ангел, играющий крылами в движении воздуха? Бюрен не понял.

Среди кенигсбергских студентов встречались содомиты, их игра начиналась всегда одинаково – с возни, с потасовки, перетекавшей потом в обжимания и поцелуи. Бюрену они были неприятны, напоминали неразборчивых молодых кобелей, которым всё равно, на кого прыгать – на других таких же или на хозяйскую ногу. Они и целовались так, по-животному яростно – словно грызлись собаки.

Их возня будоражила, зажигала кровь, как и любая публичная непристойность. Но Бюрен не снисходил до них, он был красив, его любили женщины, молодые, богатые – зачем ему было? С его внешностью он мог иметь любую женщину, незачем было тратить себя на мужчин. А в тюрьме содомитов столь яростно презирали, не касались ни их самих, ни посуды их, ни вещей, они жили как прокажённые…

И вот этот Рене… Его невозможно было даже представить – одним из героев возни, исподволь переходящей в лихорадочные вороватые фрикции. Шпион «механического человека» и сам немножечко кукла, он не унизился до вульгарных посягательств, но он предложил – сделку. Бюрен был простоват, глуповат, но это он понял.

Рене не имел средств, чтобы платить за любовь, и не имел сил – принудить к любви при помощи страха, как часто здесь делали. Но он бестрепетно и последовательно выложил перед Бюреном те козыри, что имел на руках. Остерман, Екатерина. Играй же со мной – и я возьму тебя к себе, в свою стаю, в свой круг. Хочешь?

1758. Добыча и охотник

Пастор Фриц примостился на краешке стула и в который раз обводил любопытным взором эту престранную гостиную. Два окна, в свое время превращённые во французские, от пола до потолка, к вящему отчаянию хозяина Мякушкина. Две картины Босха – в Петербурге никто не сумел их по достоинству оценить (и украсть), и картины проследовали в ссылку, вернулись к прежнему владельцу. На другой стене – широчайший гобелен, изображающий стоящих шеренгой северных охотников, с жуткими варварскими ухмылками и охотничьими орудиями в руках – в точности как атрибуты у святых. Пастор помнил ещё, как эти пелымские охотники позировали – так же мрачно, рядком, и художница-герцогиня торопливо делала с них наброски. А герцог, старый дьявол, следил за этюдами, сидя верхом на стуле, играя стеком – как дрессировщик на арене…

Посреди комнаты возвышался ажурный пюпитр тёмного дерева, и герцог – или, для ярославцев, князь – вслух читал пастору избранные выдержки из католической книги:

– Мы живём для того, чтобы выучиться хорошо умирать, – выговорил князь с бодрой интонацией декламатора.

– Сей урок вашей светлостью давно усвоен, – умильно напомнил пастор, – еще в Шлиссельбурге. И это было не просто хорошо, это было красиво…

– Вольно тебе, – в ответ на лесть огрызнулся ссыльный, – много ты видел… Ты пришел, когда всё было кончено, и светлость твоя была уже вымыта и одета, а не валялась в чем мать родила в собственной луже.

Пастор закашлялся и потупил ангельские очи – в показательном сочувствии.

– Вот что хотел бы я вынуть из себя, как тот фунт мяса, что вырезали в какой-то шекспировской пьесе. Эту дыбу, и эту лужу, и этот допрос, и две шёлковые гладкие ноги, что так легко через меня переступили…

– Ноги? Чьи ноги? – вскинулся пастор, про ноги он слышал впервые. Про дыбу и лужу – уже прежде было.

– Про эти ноги ты читал мне, помнится, длинные лекции, еще в Летнем, Бинна приглашала тебя к нам, для моего перевоспитания. Не помнишь? Ну так не бери в голову…

Пастор почесал в голове – память его сейчас яростно крутила шестёренки, но разве припомнишь все проповеди, да за двадцать лет?

– Божий огонь горит во мне, и, если я не дам ему выхода, он сожжёт меня, – продолжил князь своё чтение с глумливой торжественностью, – память, чёртова память, Фриц. Отец мой…

Что хочешь ты выжечь?

Быть может ту, предпоследнюю, перед арестом, ночь? Ночь – переползающую в сумрачное утро, когда в коридорах уже гремят ведёрками первые уборщики?

Он лежит на полу, в крошечной комнатке гофмаршала, он мог бы спать на козетке, но у козетки подломлена ножка – всё равно окажешься на полу. И он лежит на полу, на бесценном своем соболином пледе, и только ноги, в шёлковых гладких чулках – на бедной козетке. Он говорит, говорит, и картавый серебряный шарик бьётся под его языком, и льётся французская речь, и льются – небесные алмазные слезы, из углов его глаз – к ушам:

– Уедем, Эрик, я умоляю тебя, уедем… Вот-вот всё рухнет, и я наверняка это знаю, ты ведь помнишь ещё, что я у тебя шпион? Рухнут твои алмазные копи, и завалят тебя породой, и заживо похоронят. Или ты, Эрик, хочешь, как Анна Болейн – умереть, но королевой?

– Я немножко другое, я не Анна Болейн. – Ну что ему, такому, отвечать? Умоляет, смеётся, плачет… – Я, подобно Ною, не смею оставить свой не слишком уж прочный ковчег, в котором спасаются разные твари.

– И в котором всё-таки нет мне места… В твоем раю, лютеранском раю – меня не будет.

Что остаётся? Перешагнуть осторожно через него, через эту плачущую куклу на тёмном меху – ведь комната гофмаршала так мала, – и выйти вон. Взойти по лестнице, в свои покои, и лечь спать.

Быть может, другую ночь – вторую после ареста? Тоже почти уже утро – профос устал, и устали канцеляристы. Ждали лёгкой победы – над изнеженной, трусливой жертвой. Они привыкли ломать и стольких уже сломали. Но Восточно-Прусская тюрьма – слишком уж хорошая школа, чтобы уроки её когда-нибудь стёрлись из памяти. Не сознавайся, никогда и ни в чём. Не верь, не бойся, не проси. Non digno…

Трещины в полу черны – от крови ли? Бог весть, но пахнут они отвратно, особенно когда возле самого лица, когда ложишься на них щекой. Они разбегаются – как змеи, как вены, чёрные – по серому камню. Но лучше лежать, в грязи и в луже, чем висеть на их чёртовой дыбе, дилетанты, болваны, все-таки вырвали плечо из сустава… Перед самым носом – сапоги, канцеляриста и профоса. Бьёт дверь – и еще две пары сапог, гвардейских:

– Кончили, ребята? Ещё один к вам, принимай, Аксёль…

– С первым всё, уже уносят. Заводите пока.

И вот на пороге – те две шёлковые гладкие ноги, не арестанта, пока лишь свидетеля, – в туфлях парижского мастера Флозеля. О, Петергоф знавал эти пряжки с золотыми шнурами – то был бум, рождение новой моды. Он входит, совсем не стуча каблуками – он так умеет, и он перешагивает через лежащего – как переступают через лужу. И это тоже хорошо бы забыть. Даже пол с потёками крови можно оставить, а вот эти золочёные туфли, переступающие через – нет, увольте…

Но ты же помнишь его показания – он единственный не оговаривал тебя, не дал судьям твоим – ни-че-го. Ни единой нити… Сам судья, на недавнем долгоруковском смертном процессе, он знал, что стоит лишь начать – и вмиг увязнешь…Он единственный не топил тебя, чтобы выплыть самому. Он вывернулся, как ласка, из всех хитроумных вопросов, отделался незначащей чепухой, пустышками, обманками, призрачной полуправдой, шпион и царедворец, с петровских еще времен, древний, как трехсотлетняя черепаха…

С тех пор – не виделись. В твоём раю меня не будет. В лютеранском твоём раю…

«Чьи же ноги? – всё терзался пастор. – Может, Юсуповой? К ней когда-то изволили его высочайше ревновать, и плюхи били, и той Юсуповой запретили розы в локонах носить… Да нет же, вот же! Ее нынешнее величество, а тогдашнее – высочество, цесаревна тогдашняя. У него с цесаревной и амур был, и записочки, и с женою чуть было не развелся… Точно. И потом-то она ногами через него – переступила…»

Князь оставил в покое Савонаролу, подошёл к раскрытому окну и стоял, опершись ладонями в проём рамы – тёмная фигура на фоне оконного сумеречного квадрата и стальной стены дождя. Пастор смотрел на него и завидовал – тому, что князь за годы в ссылке не растолстел, а он, Фриц, на тринадцать лет моложе – и растолстел, и даже оброс медвежьим загривком.

– Цитрина блюёт, у Фелиции чумка, Милодорка сдохла, – мрачно перечислил князь потери в рядах собственной своры, – всё оттого, что псарь от меня удрал.

– Псарь ваш цыган был и тать, – с удовольствием напомнил пастор, – он в шайке состоял и числился в ней, по слухам – не из последних. Ваш покорный раб лично выкупал его из узилища.

– На мои деньги, – тоже напомнил князь. – Может, он и был тать, но собаки при нём были толсты и здоровы, а сейчас у меня не псарня, а богадельня на Лебяжьей Канавке. С кем мне завтра гнать лис? Ливен засмеёт меня…

– Я бы на месте вашей светлости поостерёгся бы охотиться, после болезни…

– Поостерегся?! Так тебя и не зовут охотиться. – Князь развернулся на каблуках, встал лицом к пастору и сделал красноречивый изгоняющий жест, словно выталкивая гостя. – Ступай, завистник! Я скажу Бинне, что ты проявил усердие в спасении моей заблудшей души. Могу наврать, что ты почти её спас. Ступай же!

Покои герцогини – княгини для ярославцев, – если уместно именовать покоями крошечную комнату с единственным окном, были обиты розовым, земляничного колера шёлком. Шёлком с тёмными розами, которые госпожа хозяйка когда-то вышила сама, на собственных серебряных пяльцах. Ведь розы были у неё всегда и на всём, и даже муж её одно время носил кафтаны, шитые из штоков с розами – даром что остроумцы подсмеивались над такой расцветкой мужской одежды.

В комнате тесно было и душно от фарфоровых ароматниц, толпившихся на всех горизонтальных плоскостях и источавших одинаковый тёплый, сладковатый запах. Среди ароматниц и пышных кукол с фарфоровыми головами, среди подушек и перин лежала в постели миниатюрная хозяйка покоев, герцогиня-княгиня Бенигна, Бинна для домашних (слишком уж зловеще и грозно звучало её официальное Rufname), седая дама с маленьким злым личиком. Удивительны были на этом личике совино-кошачьи широкие глаза, далеко разведённые, с остзейским раскосым разрезом. Бинна вышивала очередную картину, «Охотники на привале», и молочно-белая канва эпического полотна почти скрывала её небольшое тело. В ногах хозяйки валялся, как кот, младший принц Карл и, тоже как кот, играл с клубком серебристых ниток.

Князь вошёл, любопытно нагнулся над картиной, взглядом пробежал по едва намеченным силуэтам.

– Это мы с Ливеном? В таком случае старина полицмейстер вышел у вас чересчур носат.

Он сразу увидел, как жена вороватым жестом убрала под ткань письмо – но то была их давняя игра. Их сбежавшая дочь писала матери, а с отцом напоказ пребывала в ссоре. Но ссора дочери и отца была всего лишь спектаклем, и притом старым, наскучившим.

– Вы завтра охотитесь, папи? – подпрыгнул в перинах Карл. – Я тоже желаю с вами!

– Так езжай. Я велю загонщикам одеться в красное – чтобы ты больше не принимал их за оленей.

– О, папи! – уязвленно застонал Карл, опадая обратно на перины, и клубок затанцевал в его пальцах – как шар жонглёра. – Вы столь жестоки и столь злопамятны…

– После тяжкой болезни вам опасно охотиться. – Бинна подняла от вышивания волшебные свои птичьи глаза. – Каждый выезд может сделаться последним.

– Вам же лучше, вздохнёте с облегчением и наконец-то отбудете в Вартенберг. А болваны мои наконец-то женятся… – Князь взял из угла стул и уселся на него верхом, положив подбородок на сплетённые на спинке пальцы. – Я ведь ядро на вашей ноге, душа моя, – он перешёл на курляндский диалект (Бинна знала, Карл, конечно же, нет), – я отыгранная карта, я провалил вашу высокую миссию, принцесса. Стоит ли жалеть об отыгранной карте?

Он с удовольствием наблюдал, как меняется её холодное злое личико и фарфоровая маска делается страдающей. О да, то была месть. За всё, прежде бывшее…

Erdbeerangel, земляничный ангел, принцесса… та, что продавала тебя, торговала собственным мужем, отдавала в заклад, как браслет ростовщику. Именно она сочинила когда-то пьесу, в которой так странно расписаны роли – и заставила, уговорила играть. И месяца не прошло после свадьбы – она вложила в твою руку свечу в керамической лодочке и сама проводила, под полуночный звон часов, к дверям хозяйских покоев. «Ваш выход…»

Это искушение, великий соблазн, ему нельзя не поддаться. Бесконечно любимая жена – и сама, за руку приводит в покои метрессы. Разрешая, благословляя, изобретая – измену. Ты соблазнился, конечно – любопытство, глупость, желание выгод, наивный огонь, в молодости столь неуместно сжигающий чресла…

И ты так и не простил никогда своего первого, желанного падения – ни ей, ни себе. Особенно – ей.

А потом, столько лет – каково было жить, пристёгнутым к двум юбкам, Бинны и вашей с нею хозяйки? Каково было жить – живой игрушкой? Она говорила, душа твоя, каждую ночь, нежной рукой подталкивая – к тем приоткрытым дверям: «Это – единственное, чего мне никак не сделать за вас. Днём я с нею, а ночью – извольте вы… Ваш выход».

И сейчас, когда игра кончена, и кончена – провалом, под шипение и свист, быть может, и правильно, что она делит твое изгнание, ведь пупенмейстер всегда виновен не менее, чем его пупхен…

– Знаете, принцесса, – продолжил князь все так же по-курляндски, глядя с усмешкой в недоуменные глаза бедняги Карла, – в этой ссылке я чувствую себя куда свободнее, чем когда-то в столице с моей хозяйкой. Я могу отправиться в гости или просто гулять вдоль берега – и никто не закатит мне сцены. Я ведь никогда не выезжал прежде в гости, мне не дозволялось. Помните, как говорила моя хозяйка: нельзя, гости – это неуместная распущенность… А теперь мне можно. У меня есть свой дом – а прежде не было дома, помните, принцесса, как мы всё время жили в задних комнатах, словно прислуга? И у меня наконец-то есть собственная спальня…

– Забавное злорадство, – наконец-то ответила Бинна, по-французски, не прекращая шить, – то был только ваш выбор, сперва общая спальня, потом – раздельные.

Карл демонстративно застонал и вышел вон, разговор о родительских спальнях его фраппировал.

От свадьбы – и до ареста – были общая спальня и общая постель. Деревенский дурак, выскочка, парвеню – ты всё боялся выпустить из рук свою сказочную райскую птицу, краденое солнце из гордого рода Трейден. Мог уснуть – лишь с нею рядом, лишь касаясь её во сне. Не выпускал из рук и не разжимал объятий…

Нежная полубогиня оказалась расчетливой сводницей, продала молодого мужа – как девчонку в бордель. Но собаку бьют – а она все лижет хозяйские сапоги. Так было и у тебя с прекрасной принцессой, общая спальня, общая постель – вопреки продаже и предательству. Но оба вы уже старые, и ты, и она, и ученик наконец-то усвоил урок, выучился (много их, уроков, понадобилось – крепость, смертный приговор, Сибирь) – жить сам и спать – один.

На охоте за ссыльным должен был присматривать поручик Булгаков, надзорный гвардейский офицер. Но Булгаков вдвоем с полицмейстером Ливеном умчались по полю, за очумевшей от такой небывалой чести лисой.

Сумасвод трусил на смирной лошадке, чуть позади бесценного княжеского иноходца. Князь кашлял, задыхался и не имел больше сил продолжать погоню. Наверное, правы были и пастор, и почтенная супруга – не стоило мчаться в поля, едва поднявшись с одра смертельной болезни.

– Едем, золдат, к егерю – мне нужно лечь, – утвердительно проговорил ссыльный и сейчас же повернул коня к лесу. Сумасвод не возражал, поплёлся следом. Он даже немножечко хотел, чтобы ссыльный его попытался сбежать – ведь тогда представится возможность его ловить, и изловить, и получить повышение.

В лесу кроны уже подёрнулись желтизной – так седина мелькает в кудрях престарелой кокетки. Кони переступали через узловатые корни, змеившиеся поперек лесной тропы. Сторожка егеря выделялась острой кровлей на краю опушки, и за домом сын егеря возился у птичьих клеток, кормил тетеревов. Сам егерь носился сейчас с дорогими гостями, господами Булгаковым и Ливеном, гнал лису и травил ярославские угодья.

– Минька, дом отпирай, барину неможется! – издали заорал предусмотрительный Сумасвод.

– Мне всё можется, мне всего лишь дурно, – сквозь зубы по-немецки прошипел князь, слово «можется» выделив по-русски. Он сидел в седле ровно, но был бледен и трясся.

– Так незаперто, идите! – отозвался весёлый Минька. Он был ушастый, с торчащим чубом – в точности папаша-егерь. Минька подхватил под уздцы драгоценного княжеского иноходца, и конь сердито взоржал и запрядал ушами. – Ступайте, светлость, ложитесь, я его привяжу.

Князь легко слетел с коня, словно забыв о недавнем недуге, но на земле опомнился и показательно застонал, держась за виски. Он вошёл в дом, и слышно было с улицы, как застучали его ботфорты по внутренней лесенке. Сумасвод устремился было за питомцем – вдруг тот решится вылезти через заднее окно и дать деру? – но потом передумал: «Не сегодня, дед и вправду еле дышит», уселся на крылечко и раскурил костяную трубку.

Минька восторженно гладил тонконогого вороного жеребца, и тот надменно фыркал и бархатным носом тыкался мальчишке в шею – просил подачек. Минька дал ему морковочку.

– А как коня зовут, дядь Сань? – спросил егерёнок у Сумасвода.

– Люцифер Второй. А папаша его был Люцифер Первый, да сдох лет семь назад. Гнедой был, злющий, всю дворню перекусал. А этот, видишь, добряк.

– А ты, дядь Сань, тоже ведь – Сумасвод Второй? – припомнил ехидный Минька.

– Ты, егерёнок, меня с конем-то не равняй, – оскорбился Сумасвод и сердито пустил дым книзу, – наш род древний, еще со времен стояния на Угре прославленный. И имя Александр всем первенцам дается, оттого я и второй, батюшка мой жив, и дай бог ему здоровья. А ты, умник, ступай, глянь, как там наша цаца – может, попить ему надо, или тряпку на лоб, или грелочку под зад…

Князь недурно себя чувствовал и не нуждался в грелочке под зад. Он лежал на втором этаже егерской сторожки, на низкой и жесткой лежанке, закинув руки за голову и глядя в потолок. И представлял, какова была бы эта бедная комнатка – но увиденная другими, чужими глазами. Обитые деревом стены, тёмная грубая мебель, кривое окошко. «Буколик, рустикаль…» – словно услышал он в своей голове насмешливый мурлыкающий голос.

– Вам подать чего, светлость? – возник на пороге услужливый Минька. – Попить или, наоборот, тазик?

Он говорил по-русски, князь отвечал – по-своему, но ничего, оба понимали.

– Нон, мизерабль, – рассмеялся князь и сел на кровати, – тазик – нон. Знаешь, у твоего папаши слишком уж жёсткое ложе.

– Так он и спит тут – ночь через три, – оправдался Минька, – нам мамка велит завсегда дома ночевать.

– Похвально, – оценил князь, – я пришлю для этого жёсткого ложа две своих перины. Постелите их, не жадничайте. Бог весть, может, мне доведется ещё раз утратить равновесие возле вашей сторожки – а мне нравится приходить в себя на мягком.

Минька округлил глаза и кивнул.

– И ещё… Принеси сюда какой-нибудь цветок, в горшке. Это красиво и создаст какой-никакой уют… – продолжил князь с мечтательной ноткой в голосе.

– Я папоротник выкопаю и в ведре поставлю, он красивый, разлапистый такой.

– Ты прав, он забавный и даже похож на пальму…

Сумасвод слышал с крыльца их разговор и давался диву. Перина и пальма поразили его воображение. «У деда амур, – смекнул смышлёный цербер, – свидание намечается. Неужто Марья Саввишна Дурыкина? Со старшим сыном крутила, потом с младшим, а нынче, значит, и с самым главным, с овина и сарая пламечко и на хату перекинулось…»

1724. Point of no return

Бюрен стоял на ступенях Лефортовского дворца и следил за течением жизни – за тем, как прибывают и отъезжают экипажи. Кайзерлинг пообещал подобрать его, на карете кого-то из новых своих влиятельных приятелей, и добросить до квартиры. Бюрену не терпелось похвастать небывалой сегодняшней удачей, нежданным венцом собственной доселе полудохлой карьеры. Правда, патока триумфа пропитана была изрядным ядом – Рене представил-таки Бюрена царице Екатерине, и Бюрен имел несомненный успех, и теперь с благодетелем предстояло ему как-то расплачиваться. А чего пожелает от него Рене? У Бюрена не хватало скромной его фантазии…

– О, Яган! – Анисим Семёныч сбежал к нему с каретного разворота, нарядный, подвитой и напудренный – так густо, словно падал лицом в тарелку с мукой. – Поздравляю! Наслышан о твоем триумфе! Наш с тобою Герман будет рвать на себе волосы – он непрерывно скачет, от персоны к персоне, но до сих пор лишь мыкается в приёмных – а ты уже преуспел!

Бюрен глянул на приятеля как затравленный зверь. И сознался, неожиданно сам для себя:

– Страшно подумать, чем придётся мне платить за мой триумф…

– Кто же тебя представлял? – быстро спросил Анисим Семёныч.

– Они, – кивнул Бюрен на каретный разворот. На развороте высился внушительный и роскошный экипаж французского посланника, и сам посланник светлым фениксом снисходил на грешную землю – почти в протянутые руки камергера Виллима Ивановича де Монэ. Чуть поодаль, за самым камергерским плечом, летуче улыбался казанский губернатор Артемий Волынский, сиял зубами и кудрями. Когда Рене привёл Бюрена в покои Екатерины, де Монэ провожал их к хозяйке, а Волынский сидел уже в покоях, как видно, на правах старинного знакомого.

– Эти двое? – искренне огорчился Маслов. – Волынский и Монц? Плохи тогда твои дела. Я-то думал, тебя представлял тот юнкер, Миньон…

– Он привёл меня в покои, а эти двое там уже были, – пояснил Бюрен.

– Ну, с Миньоном всё проще, – выдохнул с облегчением Анисим Семёныч, – главное, что ты не должен ничего этой сладкой паре. Кстати, чего ты ждёшь? Герцогиня выслала за тобою карету?

– Наш Герман обещал меня подобрать, да, видно, обманул.

– Не беда, я прихвачу тебя с собой, если захочешь. Остерман выдал мне карету для служебных дел, но он не станет возражать, если я по дороге довезу и тебя.

– Скажи, Анисим, а отчего Волынский и Монэ – и вдруг хуже Лёвенвольда? – спросил Бюрен. Он знал о себе, что наивен, и неуклюж, и не годится для двора с такой своей простотой, но Анисим Семёныч был не тот человек, что станет над ним насмехаться.

Царица Екатерина в общении оказалась намного легче, чем Бюреновская собственная хозяйка-герцогиня, говорила без церемоний, а после поцелуя руки придержала красавца двумя пальцами за подбородок и лукаво заглянула в его глаза. Кажется, она прочла бесхитростную истинную природу под его ложно-значительной демонической внешностью, и такое забавное несовпадение пришлось ей по вкусу. Де Монэ (или Монц, как назвал его Маслов) всё время был рядом и чутко следил, чтобы симпатия не переросла в нечто большее, охранял свою деляночку.

Забавно, что внешне знаменитый камергер выглядел в точности как Рене – такая же тонкая талия, златые кудри, длинные серьги и длинные стрелки, только глаза голубые, а у Рене они были тёмные. Они с Рене с удовольствием обыгрывали своё сходство, принимали одинаковые позы и делали синхронные жесты – казалось даже, что это один человек перед зеркальным своим отражением. Они были как танцовщики в балете, улыбался один – улыбался и второй, они одновременно и кланялись, и отставляли ножку, и отклонялись назад в тончайших, будто бы переломленных талиях, как две змеи… И странно, с какой ревностью, с какой мучительной судорогой на тонком, породистом лице следил за этим их представлением, почти танцем, стоявший за креслом государыни губернатор Волынский…

– Волынский и Монэ хуже Лёвенвольда, – подтвердил Анисим Семёныч. Подкатился немудрящий канцелярский возок. – Садись же!

Вдвоем они забрались в карету.

– Я не понимаю. Как же мне-то быть… – почти проскулил Бюрен.

– Не здесь же, при кучере, про такое рассказывать. Давай-ка, Яган, завтра утром – и махнём на рыбалку. Удочку я для тебя найду, – предложил весёлый Анисим Семёныч.

Не зная, наверное, «рыбалки» немецкой, он употребил в своей речи французское двусмысленное «peche», означавшее одновременно «ловить рыбу» и «грешить». И Бюрен выдохнул с облегчением, когда Маслов продолжил всё-таки про рыбу:

– Посидим, половим на реке щурят – и заодно разберёмся с твоей бедой. А то наш Герман насоветует тебе со всей злобы…

– Спасибо, Анисим. Знаешь же, что я такой дурак…

– Ты не дурак, ты новичок на этом поле, еще разберёшься, – утешил Маслов, – как русские говорят, «одна голова хорошо, а две – лучше». А вот, кстати, неплохая иллюстрация, – и он указал, смеясь, на выпуклый русский герб на фронтоне здания, на орла-растопырку с двумя головами.

Над рекой пластами лежал туман. Первые птички пробовали голос в переплетённых низких ветвях, и от воды отчетливо и резко пахло рыбой. Бюрен и Маслов сидели у самой воды, и разноцветные поплавки дремали, снесённые течением, среди острых сабелек осоки.

– Ты не должен думать, Яган, что они какие-то подонки, – рассказывал Анисим Семёныч. – Виллим Монц был на войне переговорщиком, и абсолютно бесстрашным, побывал в самом пекле. Сейчас, конечно, он оброс жирком и оставляет впечатление такого пустоцвета, но это офицер, герой, умница и хитрец. А Волынский, Артемий Петрович – он легенда среди дипломатов. Этот человек сам выбирает себе покровителей, и патроны, ты не поверишь, готовы встать к нему в очередь.

– Почему же?

– Десять лет назад, в Стамбуле, Артемий Петрович, тогда еще простой дипкурьер, добровольно сошел в зиндан Семибашенного замка – вслед за главой русской дипмиссии, графом Шафировым. Сам понимаешь, каждый патрон мечтает, чтобы кто-то последовал за ним, в последней верности, в зиндан, или в ссылку, или на эшафот. Так поступок и делает человеку имя…

– Жаль, что они еще и… – искренне посетовал Бюрен.

– Уж каковы есть. И слава богу, скажу тебе еще раз, что ты ничего им не должен. Эти два охотника стреляют, не оставляя подранков.

Бюрен вспомнил, как на выходе из царицыных покоев де Моне и Волынский, нагнав его, встали справа и слева, словно ангел и бес, и спросили, с двух сторон одновременно шепча в уши:

– Эрихен, а говоришь ли ты по-гречески?

Он ответил тогда, что и на латыни-то изъясняется с трудом, и они, хохоча, отошли. Но ведь вопрос их был, кажется, совсем не про знание языков, про что-то другое…

– А Лёвенвольд? – спросил Бюрен.

– Он немного иное.

– Герман говорил мне, что он именно то. И он целуется при встрече. – Бюрен вспомнил томительный, жадный поцелуй Рене и нервно сглотнул.

– Это сейчас модно, оттого что царь Пётр при встрече целовался. Миньон делает то, что модно, вот и всё, он раб минутных веяний. И он играет роль – своего начальника, Виллима Ивановича, ловеласа и опасного содомита. Но сам Миньон – не содомит. Он как вода, принимающая форму сосуда, ему неинтересны мужчины, но интересны интриги, и поцелуи, и карты, и векселя, и возможность заставить красивого человека подчиниться, покориться, играть в его игры. Он любит, когда мужчины целуют его ноги, но перепугается, если вдруг поцелуют – выше… Есть такое австрийское слово, «бузеранти» – это любитель пообжиматься с собственным полом. Греховодник, но всё же еще не содомит.

– Я слышал, он алхимик. Делает яды, – вспомнил Бюрен. Даже яды показались ему меньшей гадостью, чем обцелованные ноги.

– Их три брата, и все трое делают яды, – подтвердил Анисим Семёныч. – А что, ты разве смыслишь в этом деле? Если ты в благодарность за протекцию вдруг кинешься ему на шею – боюсь, наш Миньон и сам струсит. Они друзья с моим шефом, Остерманом, и оба такие церемонные, закрытые снобы, не любят, когда их трогают руками. Но если ты порадуешь герра Лёвенвольда свежей алхимической формулой – это может стать началом прекрасной дружбы.

– Я совсем не знаю алхимии, – признался Бюрен, – но знаком с астрологией. Может, составить для него гороскоп?

На коронацию вместе с хозяйкой отправились избранные – Кайзерлинг и Корф. Бюрен и Козодавлев не поместились в церемониальную роспись. Скромное положение герцогини Курляндской, увы, не предусматривало пышной свиты.

Обойдённые судьбою юнкеры грустно играли в карты в комнатке Бюрена, и Козодавлев продул уже талер, когда явился лакей с запиской.

– Юнкеру Бюрену от господина Лёвенвольда, – торжественно, как герольд, объявил сей ливрейный юноша.

Бюрен взял записку, развернул. У господина Лёвенвольда был смешной почерк, острый и мелкий, как царапины от птичьих коготков.

«Я знаю, что ты отставлен. Я осушу твои слезы, я тебя утешу. Приезжай к Китайскому павильону, здесь репетирует оркестр, поют кастраты – и недурно, и генерал фон Мюних готовит к запуску знаменитые свои фейерверки. У меня два кресла на крыше павильона и всего лишь одна задница. Ты можешь подняться ко мне на крышу и разделить со мною всю эту сказочную феерию». Рене явно не давались сложные обороты в переписке.

– Где Китайский павильон? – спросил Бюрен. – Нужно ехать или можно дойти пешком?

Козодавлев, прежде угнетённый проигранным талером, воспрянул духом – игра отменилась, и наметился праздник:

– Так здесь же, в трёх кварталах, неподалёку от Успенского…

– Тебя не зовут, – огорчил его Бюрен, – у барона Лёвенвольда на крыше только два кресла.

Про задницу он уж не стал цитировать.

– Deux étions et n’avions qu’un coeur… – пропел насмешливо дважды отвергнутый Козодавлев («У нас на двоих было одно сердце», из Вийона). Он не унывал – игра-то всё равно отменилась.

– Мне велено вас проводить, – напомнил о себе лакей.

Бюрен снял с вешалки шляпу и устремился за ним, по гулкой лесенке, бог знает чему навстречу.

У самой воды весёлые солдатики возводили тонкие остовы предстоящих огненных фигур – корону, и Палладу, и двуглавого орла. Китайский павильон стоял к фейерверкам так близко, что огненные искры непременно должны были просыпаться на легкомысленные головы его обитателей. Но грядущее никого не смущало – среди резных драконов и арочек заливался арией лохматый кастрат, и четыре скрипача играли на ажурной галерее мелодию одновременно бравурную и тревожную.

– Вот, – кивнул лакей на лестницу позади павильона, – там они.

И сбежал, не дожидаясь подачки – знал, что у юнкеров не бывает наличных денег.

Бюрен задрал голову – Рене смотрел на него с крыши, свесившись с ограждения, как кукушка из часов:

– Забирайся, трусишка – я подам тебе руку!

Бюрен вознёсся по лесенке, Рене протянул ему сверху сразу две руки, втащил на крышу (их бросило друг к другу) и, невольно прижавшись, осторожно и нежно поцеловал. Так, что захотелось ответить – но Бюрен терпеливо переждал поцелуй и спросил:

– Что это за место?

– Павильон для оркестра. – Рене кончиком пальца стёр с его губ свою помаду. – Концертмейстер влюблен в меня. Без взаимности, но он предоставил мне эту крышу и эти стулья за возможность хотя бы смотреть на меня снизу вверх.

Бюрен взглянул на Рене, словно оценивая – да, этого концертмейстера можно было понять, Рене походил одновременно на оперную травести, девочку, переодетую в мужское, и на фарфоровую куклу с каминных часов. Стоило пожертвовать крышей и парой стульев за возможность смотреть и смотреть на такого, снизу вверх…

– А почему ты не в Успенском, на коронации? – спросил Бюрен.

– Представь, мне больше нравится здесь. С оперой, с фейерверками. И с тобой…

Если он играл сейчас в своего шефа, Виллима Ивановича, то играл решительно, насмерть и всерьёз. Бюрен вспомнил об Анисиме Семёныче, об их вчерашнем разговоре…

Рене бродил по крыше, огибая стулья, и странно взглядывал искоса, из-под длинных золоченых ресниц.

– Скажи мне дату своего рождения, – попросил Бюрен.

– Зачем? – Рене остановился и уставился на него широко раскрытыми, недоуменными глазищами.

– Я составлю для тебя гороскоп, – пояснил Бюрен, – я знаю, что ты алхимик. А я – астролог. Больше мне нечем тебе заплатить за твоё доброе и любезное обхождение.

Рене усмехнулся краешком рта, подошел к Бюрену близко-близко, обнял его за плечи бархатной, браслетами звякнувшей рукой и на ухо прошептал щекочущим шёпотом какие-то даты. От его тёплого, медово-сладкого дыхания по шее побежали мурашки, и слава богу, что Рене сейчас же отступил и встал у края крыши, вглядываясь в ажурные фигуры фейерверков.

– Вот скажи, что ты думаешь обо мне, Эрик? Что я идиот, наверное?

– Ты, наверное, очень добрый человек, Рене, – смутился и растерялся Бюрен, – если оказываешь протекцию такому болвану, как я. Ты поистине ангел милосердия. Даже не знаю, что ты во мне разглядел, раз взялся помогать – быть может, себя в прошлом?

– Дурак! – сердито воскликнул Рене. – Я мог бы держать на коронации хвост своей муттер, и обо мне написали бы в хронике. А я здесь, с тобою… Мы на крыше парадного павильона, для нас играют четыре императорские скрипки и поет кастрат – два русских рубля в час, между прочим, и концертмейстер дирижирует, вот этим всем.

– Я думал, они репетируют…

Рене резко повернулся к нему – красиво разлетелись широкие полы его бархатного придворного наряда – и смотрел на Бюрена тёмными, ложно-раскосыми, бесстрашными глазами. Он выговорил это негромко и решительно, с весёлым отчаянием:

– Я люблю тебя, Эрик, а ты и не видишь. Уже все это видят, все, все, кроме тебя…

Как же ты мог так ошибиться, многоумный Анисим Семёныч!

– Я не знаю, что тебе отвечать, – совсем потерялся бедняга Бюрен, – но, как честный лютеранин, я, наверное, должен сейчас тебя пристыдить…

– Неожиданно! – звеняще рассмеялся Рене. – Только я не лютеранин. Я агностик. Мы, Лёвенвольде, шотландцы, католики, но при русском дворе, как ни забавно, безопаснее слыть агностиком, нежели католиком. Что ж, прощай, мой невероятный, прекрасный, демонический Эрик. Здесь делается опасно – герр Мюних вот-вот зажжёт свои фигуры, посыплются искры, а я не желаю заживо сгореть. Не желаю – сгореть…

Бюрен протянул было руку, чтобы поймать, удержать его, но поздно – Рене с козьим цокотом слетел по лестнице, и Бюрен видел сверху – как он почти бежит, так торопится, словно боится, что кто-то его схватит. Припомнилась невольно сказка про ангела, неудержимо и безвозвратно взмывающего над земляничной полянкой, прочь, прочь от злого мальчишки, дурака и грубияна.

«Нужно было вернуть его, – подумал Бюрен, но тут же задумался: – И что же потом? Спать с ним? Нет, довольно с нас и герцогини, хотя Рене, конечно, красивее герцогини. Да что там – он красивее всех, кого я когда-либо видел. Такая талия и такие глаза… Но он мужчина, и притом с усами – тут умри, но не представишь, что ты с бабой… Интересно, Бинна и с ним велела бы мне переспать – если это так выгодно?»

И Бюрен впервые за всё время, что был в Москве, порадовался, что Бинна не приехала с ним.

Начался фейерверк, и огненные стрелы посыпались с темного неба, рискуя и в самом деле подпалить на Бюрене парик. Незадачливый юнкер сошёл на землю и смотрел с земли, из толпы, с безопасного расстояния, как красиво горят корона, орёл и Паллада, и Паллада всё передает и передает орлу какой-то жезл, да всё никак не передаст.

– Как будешь в Петербурге, не нанимай квартиру, живи у меня.

Анисим Семёныч зашёл попрощаться. Герцогиня со свитой отправлялись восвояси, в Курляндию, но напоследок безденежной гостье даровано было право на одну охоту в Измайлове, в царском ягд-гартене.

Бюрен быстро собрал свой нищенский дорожный кофр – три рубашки без кружев, одна с кружевами, бритва и парадный кафтан. Анисим Семёныч следил за сборами, кажется, несколько смущённо.

– Я перевел на немецкий первые несколько глав из «Аль-Мукаддимы», – сказал он наконец. – Я пришлю их тебе. Хотел перевести и на русский, но для кого, кто тут станет читать? А так хоть два читателя будет у меня, ты да барон Остерман.

– Ты льстишь мне, полагая, что я стою сил, потраченных на такой перевод, – ответил Бюрен почти сердито.

– Мне не хотелось бы потерять твою дружбу, Яган, – признался Анисим Семёныч, – не из-за твоих тюремных познаний, просто, кажется мне, ты человек дельный и не подлый, из тебя выйдет толк.

– Корф у нас признанная дива, – горько рассмеялся Бюрен, – вот с ним выгодно дружить. Он фаворит, и его прочат в финансисты, вместо старины Бестужева, который, кажется, спёкся. А я – только свита дивы и управляю одним бедным Вюрцау. Не ищи во мне, Анисим Семёныч, не стоит…

– Корф? – лукаво улыбнулся Маслов. – Тот еще выйдет финансист. Про Корфа наш Остерман говорит только: «Корфу не хватает…», и далее – загадочные глаза…

– Чего не хватает? – не понял Бюрен.

– И ума, и цепкости, и того, о чем ты сейчас подумал. Я не знаток в таких делах, но по мне – ты легко его подвинешь, если захочешь.

– Ты не знаток, Анисим. И я, увы, не знаток, – вздохнул Бюрен, – как выяснилось.

– Миньон? – тотчас догадался Маслов. – Он всё-таки…

– Он разве что не позвал меня замуж. А я, со всей деревенской прямотой, послал его подальше. Вежливо, но отчётливо. Подвёл ты меня, Анисим, со своими советами. Я едва не нажил в Москве могущественного врага.

– Миньон не могущественный, – возразил Анисим Семёныч, – ты ему польстил.

– Но знаешь, я придумал, как всё это дело исправить, – продолжил Бюрен, не слушая его. – У меня его книга, и я верну её, и вложу в неё записку…

– Вот эта? – Анисим Семёныч снял с полки Плювинеля. – Удивительно, что ему подобное интересно.

– Это книга его брата. Так вот, я вложу в книгу записку с извинениями и приглашением на нашу охоту.

– Но Лёвенвольд не охотится! – рассмеялся Анисим Семёныч.

– Я знаю, мне говорили. В том-то и дело. Я извинюсь за свою грубость, позову его на охоту, а то, что он не поедет, – так сам виноват. – У Бюрена был довольный вид человека, сочинившего удачную комбинацию.

– А если он опять поймёт тебя не так? И примет приглашение за нечто большее? И прилетит к тебе на твою охоту?

Бюрен задумался, и новый друг его с любопытством следил, как меняется хищное красивое лицо. Бюрен не знал, чего он точно хочет. Он и верил, что Рене не поедет к нему в Измайлово – ведь молодой Лёвенвольд не охотился, все это знали, – но он всё-таки немножко хотел еще раз увидеть Рене. Объяснить ему, что он, Бюрен, не содомит и не это, не бузеранти, и потом предложить – просто свою дружбу. Рене ему нравился, с первого их взгляда, с первого их слова, и Бюрену не хотелось бы терять навсегда это раскосое порывистое существо, и не в могуществе его было дело, просто – не хотелось терять…

– Ты пошлёшь ему книгу со слугой? – спросил Анисим Семёныч, нарочно, чтобы Бюрен очнулся.

– Да, пожалуй. Знаешь, если он всё-таки приедет – я просто предложу ему свою дружбу. Как думаешь, это будет очень глупо?

– Да так же, как я сейчас предлагаю тебе свою.

– Твоя дружба мне куда дороже, – отвечал Бюрен, пожимая Маслову протянутую руку, – только она для меня – навырост, я тебе пока что бесполезен.

– Не всё меряется выгодой, – с тёплой учительской интонацией отозвался Анисим Семёныч, – и дружба – не сделка. А если будешь в Петербурге – все-таки живи у меня, не ищи квартиры. Я напишу тебе адрес.

Маслов отпустил его руку и смотрел в глаза – уже без лукавства, открыто и честно, словно, как и Рене когда-то, приглашал его в свой круг, в свою стаю. Но – не играть, и без проклятого двойного дна. И Бюрен невольно сравнил и подумал: здесь – надёжнее и проще, но там зато – интересней.

Всю охоту Бюрен поглядывал на Корфа, вспоминая веселую фразу Анисима Семёныча – «Корфу не хватает». И сглазил-таки парня – Корф, наверняка от ведьмина его взгляда, свалился с коня, отбил бока, испачкался, разозлился и отправился злиться и дальше – в свою палатку. Так и выпала Бюрену на вечер работа, неверный жребий фаворита.

Бюрен выпил у костра с егерями какой-то жуткой шотландской сивухи, краденной еще с московских празднеств, отправился к хозяйке в её охотничий домик и выполнил работу свою, отдал честь, ответил урок – на отлично.

– Ты хорош, – похвалила его хозяйка, – а вот Корфу, бедняге – ему не хватает.

Бюрен усмехнулся забавному совпадению их мыслей и придвинул хозяйское кресло поближе к огню. Днём было жарко, а ночи стояли прохладные, приходилось топить. Бюрен подумал, что вот нормальные люди с женою – представляют в воображении метресс, а он, дурак такой, наоборот…

– Я слыхала, мальчонка у тебя родился, – припомнила хозяйка, – как он, здоров? Пишет тебе жена?

Она говорила по-русски, Бюрен отвечал ей по-немецки – но ничего, оба понимали.

– Сынок, Петер Густав, – похвастался Бюрен, – супруга пишет – крепкий мальчишка, обжора и крикун. Жду не дождусь, чтоб его увидеть.

– И я бы взглянула, – отчего-то грустно проговорила хозяйка, – привез бы ты к нам его, показал.

Бюрен вспомнил, что хозяйка-то вдова, детей у неё нет и, скорее всего, не будет. Сёстры-фрейлины насплетничали ему, давно ещё, о том, что у герцогини женская болезнь, застудилась в холодных митавских покоях. Значит, если привезти к ней ребёнка – она может привязаться к ребёнку, а потом и к нему, Бюрену, а так нетрудно станет и переиграть красавчика Корфа…

– Я привезу к вам сына, для меня большая радость и честь – видеть его у вас на руках, – нежно и почтительно прошептал Бюрен, склоняясь над креслом. Да, если женщина возьмёт ребёнка на руки… Забавно, а ведь можно удерживать чужое сердце в ладонях – не только постелью, но и чем-то иным…

В домик заглянул егерь:

– Там барон Лёвенвольд, к вашей светлости.

Герцогиня аж подскочила с кресла – ей очень захотелось барона Лёвенвольда. Бюрен ещё прежде сказал ей, что пригласил барона на их охоту, да только вот не пояснил – какого. Впрочем, нельзя было судить его строго – баронов Лёвенвольде все и всегда путали. Хозяйка влюблена была в старшего, неистово как кошка, и сейчас её ожидал не самый приятный сюрприз.

– Проси барона! – нетерпеливо крикнула герцогиня. – А ты, Бюрен, денься куда-нибудь с глаз моих.

Деваться из комнаты было особенно некуда, и Бюрен просто отступил – в неосвещённый угол.

Распахнулась дверь, явился обещанный барон – и, конечно же, не тот. Впрочем, Бюрен-то думал, что не будет совсем никакого, он не ждал, что Рене приедет. То есть как – пока шла охота, немножко ждал, и потом чуть-чуть, а сейчас – уже нет.

– А я надеялась увидеть вашего старшего, – разочарованно протянула герцогиня.

Рене склонился к её руке – длинные его серьги красиво качнулись:

– Лёвенвольд-первый связан обязанностями ландрата. Увы, родина не в силах разжать свои когти и отдать его нам, даже ненадолго.

Он отпустил герцогинину руку, мазнул равнодушным взглядом по Бюрену, словно не видя. Это был Рене – и это не был Рене. Его прежняя львиная лохматая гривка – то был, оказалось, парик, а собственные волосы у Рене были чёрные – гладко зачесанные за уши, будто у рижских сутенёров. Он приехал на охоту – потому и львиный парик, и мушки, и краску оставил дома. На бледном, без грима лице выделялись лишь синие раскосые стрелки, и губы его без помады совсем сливались с кожей. И жеманная смешливость, и кокетливые изломанные жесты – все это тоже осталось в Москве, в том сундучке, с мушками и краской.

– Жаль, что Гасси занят, – герцогиня смотрела на Рене как смотрят на маленьких собачек – с явным желанием взять на руки и хорошенечко потискать, – палатку тебе поставили, но лучше в доме ночуй, барон, земля нынче холодная. Я выпить прикажу, ужин…

Наверное, она решила – ну, не один, так другой, этот тоже ничего…

– Благодарен за приглашение, – Рене поклонился и продолжил с трагической серьёзностью, – но доктор Бидлоу запретил мне пить. Могут повторно раскрыться сифилитические язвы.

Бюрен рассмеялся про себя: «Мистификатор! Ты же это выдумал!»

А Рене отступил, печальный и серьёзный, под привычным ему женским вожделеющим взглядом, невозможно красивый и – увы! – фатально недоступный. Наклонил голову – мол, простите, что разочаровал, – и серьги качнулись, заиграли, и в глазах заиграло – пламя.

– Ступай, барон, в палатку – мой Бюрен тебя проводит. – Хозяйка отыскала глазами Бюрена в его темном углу, прошипела: – Ну и приятели у тебя, Яган. Иди, отведи его…

– Не может быть, чтобы у тебя – и были язвы, – не поверил Бюрен. Он смотрел на Рене, на его непривычно-чёрные волосы – гладкие сверху, за ушами они вились уже крутыми колечками, словно цветы гиацинта. И серьги – даже в темноте ловили какой-то свет, то ли лунный, то ли далёкого костра, и всё качались, мерцая.

– Были бы язвы, я бы давно уже сидел с этими язвами у себя на мызе, ты же знаешь, чем я живу, – ядовито усмехнулся Рене. – Я просто не хотел с нею пить. Для тебя она – служба, а мне довольно и моих московских чучел.

– А со мною ты будешь пить? – спросил Бюрен, он весь день представлял себе их предстоящий разговор, переворачивал его и так и эдак, и все-таки не знал, что получится у них – дружба или ссора.

– С тобой? Ты же знаешь, хоть яд, – рассмеялся Рене, – с тобой – хоть яд… Пойдем, бесстыдно напьёмся с твоими егерями и наделаем глупостей…

Они подошли к костру – огонь осветил Рене, в темном охотничьем он был совсем чёртик, изящный, злодейски красивый, или же – чёрный херувим, с очень бледными, нежно-бескровными губами. И плащ вздрагивал на ветру за его плечами – слабые, бессильные тёмные крылья…

У костра остался всего один егерь, прочие разошлись, спать или свежевать туши. Егерь откупорил бутылку с той шотландской смертельной сивухой, Бюрен сделал глоток и предложил Рене. Тот расстелил свой плащ поверх ветвей и егерских лежанок и красиво уселся, подогнув под себя одну ногу, как это делают дети или королевские олени. Ботфорты были на нем те самые, бархатные, до бедер – по моде столичных инвертов.

– Почему твоя хозяйка звала тебя – Яган? – спросил Рене, делая из бутылки несколько осторожных, неумелых глотков. Кажется, он совсем не умел пить – не только из горлышка, просто – не умел пить.

– Оттого, что полное мое имя Эрнст Иоганн, и сам бы я предпочел, чтобы меня звали вторым именем, первое мне – не очень…

– Фигушки, для меня ты так и будешь всегда – Эрик, – фыркнул Рене, – мой прекрасный месье Эрик…

– Иногда ты жестоко шутишь.

Этот «месье» был издёвкой, злой шуткой, в ядовитых традициях большого двора. Семейство Бюренов с давних времен приписывало себе родство с древним и гордым французским родом Биронов де Гонто, и папенька Бюрена подписывался – «Карл Бирон», и сёстры его писались во фрейлинском реестре – «Бироновы», и, собственно, сам Эрик… Он понимал, умом, что это наивно и глупость, вот как Монц в нелепой гордыне именует себя – «де Ла Кроа», а настоящий адмирал де Ла Кроа у себя в Ревеле злобно фырчит, отплевываясь от небывалого родственничка.

– Я не шучу, по крайней мере сегодня, – ответил Рене с нежданной серьёзностью, – я знаю, кто ты. Вы и в самом деле родственники с маршалом Арманом. Вот Виллим Иванович, он выдумал свое родство с де Ла Кроа. А ты и твоя семья – вы вправду цепляетесь веточками за большое бироновское дерево, хоть и у самого края. Вы зовётесь от замка Бирон, а не от саксонского городишки Бюрен. Я это знаю, Эрик… Я прихожу по вечерам от метресс, отмываюсь в ванне и ночь напролёт рисую генеалогические деревья моих знакомых дворян, таково уж моё пристрастие. У меня уже целая папка таких деревьев – и собственное, и Унгернов, и Врангелей, и Корфов, и твоё.

– Покажешь?

– Вот еще! Изволь разбираться в собственных веточках сам. – Рене снова фыркнул, словно капризный кот. – Ну, может, когда-нибудь… когда мы станем достаточно близки… Ты обещал мне гороскоп – конечно, позабыл?

– Отчего же. – Бюрен вытянул из-за обшлага свернутый гороскоп. Он весь день таскал его с собой и чуть было не выбросил в печку, когда отчаялся ждать. – Вот, читай. Только какая-то гиль получилась, если честно…

Рене сделал из бутылки очередной глоток и развернул лист:

– Асцендент во Льве, Плутон в восьмом доме… Стеллиум в седьмом доме… Расточительность, игра, склонность к авантюрам. Грациозность и изящество – ты мне льстишь, Эрик… Год двадцать пятый – открывает кредит, что ж, спасибо. Так, год тридцатый – год благовещения… Ты прав, гиль редкостная – куда мне, агностику, и вдруг благовещение. Любовь, взаимная любовь, игра, долги, неограниченный кредит – спасибо, спасибо, маэстро. Сорок второй – эшафот, смерть. Вот порадовал… В расцвете лет…

– Читай дальше.

– Еще не конец? Ага, вот дальше – позор, скитания, утрата себя и – сюрприз, сюрприз! – ещё одна смерть, в году пятьдесят восьмом. Не так обидно – это уже глубокая старость…

– И дальше.

– Ты перестарался, Эрик… Куда ещё – но оно там есть. Скитания, утрата себя, взаимная любовь – о боже, к кому, в такие-то годы! И – ура, вот она, наконец-то! – третья смерть, без даты, но всё равно, это уже мафусаиловы годы. Ты не астролог, Эрик, бросай это дело. Но одно недурно – после каждой смерти я смогу являться к тебе весь в белом…

– Тебе пойдет белое.

Рене убрал гороскоп, куда-то под рубашку, как видно, к самому сердцу, и теперь смотрел на Бюрена, без прежней насмешки, внимательно и печально. Даже губы его, непривычно бледные на узком красивом лице, дрожали, как у готового расплакаться ребенка. Бедный чёрный херувим, отмывающий себя в ванне – после тысячи любовных побед…

– Говорят, твоя жена продала тебя твоей хозяйке, и сразу после свадьбы, – сказал вдруг Рене, не смущаясь присутствием у костра внимательного егеря. – Не злись, Эрик. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Мой брат – он тоже меня продаёт, как девку в борделе, и я не смею ему отказывать… Не злись, не злись – пусть хоть что-то будет у нас с тобою общее.

Бюрен пригляделся к Рене – его раскосые глаза стали пустые, словно круглое бархатное донышко шахматной фигурки. Он был пьян, постыдно и возмутительно. Сделал в точности, что пообещал – напился и принялся делать глупости…

Как ребёнок, как мальчишка… Он совсем не умел пить, придурок Рене. Бюрен ещё терпел, когда этот фигляр принялся танцевать у костра народные шотландские танцы – чтобы доказать, что он-то настоящий шотландец, а не врун и не подделка, как, например, де Монэ. Егерь смотрел на него словно на идиота, но бог с ним, с егерем – Рене свалился, подвернул ногу, и Бюрену пришлось нести это недоразумение до палатки на плечах, словно подстреленного оленя. Рене при том брыкался, звякал браслетами и ругался на непонятном языке – наверное, доказывал миру, что умеет не только танцевать, но и разговаривать по-шотландски.

Бюрен поставил в палатку фонарь – и та озарилась изнутри, тепло и таинственно. Рене ему пришлось вносить, как новобрачную – тот не мог ступить на ногу, то ли придуривался, то ли и вправду охромел. Бюрен устроил Рене на матрасе и по одному стащил с него щёгольские инвертские ботфорты:

– Душу бы дьяволу продал за такие сапоги…

– Я и продал, ты ведь знаешь, как я живу.

– Не кокетничай, все так хотят. – Бюрен положил к себе на колени две его ноги, шёлковые, в отливающих влажной сталью чулках, и принялся их ощупывать в поисках перелома. Рене зашипел как кот, но вырываться не стал. У него были щиколотки как у других людей – запястья, такие же тонкие. – У тебя ничего не сломано, но всё-таки покажись в Москве Быдле, если не помрёшь к утру от похмелья. – Бюрен бережно убрал его ноги со своих колен. – Знаешь, Рене, ты совсем не умеешь пить.

– Увы, – согласился Рене, – что есть, то есть. После наших праздников я всегда по три дня болею…

Он протрезвел, или прежде ломал комедию – а сейчас смотрел на Бюрена разумными ясными глазами. Рене – и всё-таки не совсем Рене, другой человек, то ли сложнее, то ли куда проще, чем прежний ломака-марионетка. Этот не целовался и не кокетничал, и с горечью говорил о колючей изнанке – собственной обманчиво развесёлой жизни…

– Рене, я должен тебе сказать. – Бюрен невольно скосил глаза на его точёные щиколотки – Рене сидел, подобрав ноги, как девушка или – королевский олень. – Я немного могу тебе предложить за твою протекцию. Только дружбу. Потому что я ведь не содомит, Рене. Я не содомит, я обычный дядька, как все – с женой, и сыном, и с небольшим кредитом у своей герцогини…

– И я не содомит, – улыбнулся Рене, уголочком рта. И мотнул головой – нет, нет, – и серьги качнулись, мерцая, в крошечных розовых ушках. И всё-таки он был чуть-чуть набелен, и граница белил и ненакрашенной, нежной кожи проходила как раз возле этих беззащитно алеющих ушей.

– Ты говорил, что любишь меня, – напомнил Бюрен.

– А ещё – говорил, что я дурак. Я кого только не люблю… Одна девочка, англоманка, зовёт меня – «misguided angel», неразборчивый ангел. Моё дело пропащее, я всё время кем-то очарован, но это так быстро проходит… Я увлекаюсь, бросаю, и я люблю тебя – но я всех люблю, не бери в голову, Эрик. Кстати, может, ты знаешь ту песню:

Misguided angel hangin’ over me,

Heart like a Gabriel, pure and white as ivory,

Soul like a Lucifer, black and cold like a piece of lead…

Это по-английски, Эрик, – английский тоже мой язык… «Потерянный ангел парит надо мною, молочно-белое сердце Габриэля, свинцово-чёрная душа Люцифера…» Прости, Эрик, что напугал тебя тогда, своей любовью – нет ничего, что ты, конечно же, никакой любви, ничего нет…

Слезы задрожали в углах его глаз, но не скатились, стояли каплями, драгоценные алмазные брызги. Бюрен всегда был глуп, и слишком уж прост, и легко поддавался обаянию момента, и поэтому, наверное, он сделал то, что сделал – потом угрызался, конечно…

Он сказал:

– Жаль, – о том, дурачок, что Рене его не любит. И протянул руку, и кончиками пальцев качнул в ухе Рене длинную, таинственно мерцающую сережку. И погладил – горячее красное ушко, и волосы, упругие и нежные, словно птичьи перья или же – перья гиацинта. И продолжил глупость дальше, не в глаза ему глядя – на бледные ненакрашенные губы: – Ты больше меня не целуешь, а я только-только набрался храбрости – чтобы тебе ответить…

– Нас видно, как в театре теней, – прошептал Рене, вывернулся из-под его руки, змеино выгнулся и одним выдохом задул свечу в фонаре.

Темнота, глубокая, бархатная, внезапная – решительно взяла Бюрена в свои руки, но тотчас же две другие бархатные руки, в нежно звенящих браслетах, обвили его шею, и тёплое, медовое, шёлковое, бестолковое, порывистое раскосое создание шальной птицей влетело в его объятия, и мягкий кончик носа, и нежные губы – уткнулись в шею, с каким-то сбивчивым жарким шёлковым шёпотом.

– Что ты там шепчешь? – Бюрен держал его в руках, его очень тонкую талию и почти такие же узкие рёбра, и чувствовал, как сердце бьётся, под его пальцами и в этой узкой клетке, пойманная птица в его ладонях…

– Мой рыцарский девиз, «nihil time, nihil dole». Ничего не бойся, ни о чем не жалей. Мне тоже страшно, правда, Эрик, – капризно, почти жалуясь, вышептал Рене.

Он тогда поцеловал Рене – первый, сам, нашёл в темноте его губы. Поцеловал – жёстко, жадно, причиняя боль, и заставил отвечать. Вот что это было – любопытство, любознательность, распущенность, минутное опьянение или страх утратить выгодное столичное знакомство? Бюрен не знал, он не понял. Но ему легче было думать о себе как о ловком игроке, искателе выгод, карьеристе, манипуляторе.

Или попросту – забыть, как Рене сказал ему наутро, уходя:

– Забудь, не терзайся. Не было – ни-че-го.

Когда они вернулись в Курляндию, деревья уже отцвели, зато вокруг герцогининого домика повсюду алели раскрытые пионы и пахли – почти тем же мучительным московским мёдом. Но Москва уже отпустила его, как болезнь, стёрлась, забылась, едва ли не вся, кроме крошечного одного предательства.

Бюрен хотел было ехать в Вюрцау верхом, но потом прихватил у хозяйки легчайшую двуколку. Он всё-таки собирался по возвращении привезти к хозяйке ребёнка, как та просила – а значит, и жену с кормилицей, как же без них.

Бюрен правил повозкой сам, и лошадка, тонконогая, красивая, одна из недавних его заграничных покупок, бежала легко и резво. Аисты торчали в гнездах, белые над красной черепицей, и темные ветви куполами переплетались кое-где над дорогой, привычно и уютно – он был у себя, дома, на своем единственном месте, и душа разжималась потихоньку, как распрямляется скомканный лист, и лишь глубоко где-то – мучил острый, увязнувший коготок.

На постоялом дворе Бюрен остановился – напоить лошадь. С крыльца сошел католический падре, молодой, бритый, тонкий, чем-то похожий на Рене. Он похвалил лошадь, и с таким знанием дела, что Бюрен, поначалу не желавший ему отвечать, всё же ответил, и даже рассказал – откуда лошадь, и кто заводчик, и сколько пришлось за нее отдать.

– Вы, наверное, тот самый шталмейстер, что подбирал герцогине Анне её знаменитый выезд? – догадался священник. – Как я сразу не понял – вы очень красивы и всё знаете о лошадях.

«Ещё один, – сердито подумал Бюрен, – братец-содомит. Может, все католики – того?»

– У герцогини Анны все юнкеры – красавцы, и все понимают в лошадях, – отвечал он мрачно, – вот и угадывайте, который перед вами.

Падре смутился, отвёл глаза, словно понял, в чём его заподозрили. Он был очень уж молод, может, и не настоящий святой отец, а так, ряженый мошенник – подобных изрядно приезжало с гастролями, из Варшавы или из Кёнигсберга. К нашим дурам-вдовушкам…

– Я понадеялся, что вы – тот самый, потому что мне нужно в Вюрцау, для обряда последнего причастия. Там умирающий… – сознался католик, по-прежнему потупясь. Он, наверное, всё утро вот так метался по постоялому двору, и коней не было, и никто его с собою не брал…

– Садитесь. – Бюрен взлетел на облучок и кивнул священнику на сиденье – позади себя. – Я не стану ломаться и прихвачу вас в повозку. Пусть будет для вас загадка – кто вас довёз из дюжины герцогининых юнкеров.

– Я щедро заплачу! – пообещал повеселевший католик. Он подхватил со скамьи свой дорожный мешок, видать, со святыми дарами, и легко забрался в двуколку.

– Не нужно платить, – ответил Бюрен, не оборачиваясь. Повозка тронулась, лошадь потрусила рысцой по дорожке, под готическими сводами вязов. – Я хотел бы вам исповедаться.

Он не мог исповедаться собственному лютеранскому пастору, с детства знавшему его как облупленного. В таком… А этот, молодой, случайный попутчик, и той же религии, что и Рене, и столь на него похожий…

– А как же решётка, анонимность? – напомнил падре.

– Вы меня не знаете, и я всю дорогу просижу к вам спиной, – разумно отвечал Бюрен. – А ваша анонимность – иллюзия, в таких вот деревеньках. Просто не забывайте про тайну исповеди.

– Клянусь блюсти ее, – пообещал падре из-за его спины с самой торжественной интонацией. – Мы выехали в поле, сын мой. Можете начинать.

Не поле, цветущий луг лежал по обеим сторонам дороги, и жаворонок в небе нырял – вверх. Как мама когда-то пела:

У нас боярышник в цвету,

И жаворонок в высоту

Ныряет, как волан…

Он даже просвистел эту песенку, машинально, не зная, с чего начать свою исповедь. Как рассказать, другому – и такое… В чем и себе-то самому боишься признаться… Но тот, другой, за спиною, сопел и ждал.

– Я недавно женился, – начал Бюрен, – и совсем недавно сделался отцом. Это, наверное, и есть настоящее счастье – женитьба по любви, и желанный ребёнок, и служба, которая нравится и приносит радость. Но почти неделю назад я готов был бросить всё – жену, ребёнка, свои конюшни и свою герцогиню, и хотел бы – бежать.

Бюрен замолчал, и пастор принялся угадывать:

– Быть может, вы растратили казённое?

– Вот и нет. Вы будете смеяться. Я повстречал одного… молодого господина. И бежать предлагал – ему. Знаете, а ведь было – как не со мною…

– Я не стану смеяться, – послышался из-за спины неожиданно грустный голос, – поверьте, так бывает. Не вы первый, поверьте. А что тот молодой господин? Что он ответил?

– Он ответил, что у каждой игрушки есть свой хозяин. Что никто не примет подобных беглецов. И нам стоит оставить всё как есть, разложить обратно, на свои предначертанные места.

– Какой он разумный, ваш друг…

– Не друг.

– Поверьте, сын мой, он говорил как друг и желал вам добра. Не дал вам погубить себя. Я всё-таки должен спросить – вы были с ним близки?

– Не так близки, чтобы вот – и прямо в ад, нет, мы всё-таки не содомиты.

– Buzeranti, – неслышно прошелестело за спиной.

– Что вы сказали сейчас, отец мой?

– Вам послышалось, сын мой. Я не стану спрашивать, были вы влюблены или же нет, поверьте, нет нужды. Знайте, любовь – это всегда хорошо, что бы ни говорили, это единственный наш шанс – заглянуть в глаза господу, разглядеть его, пусть и в чужих неверных глазах. Но одержимость – она греховна. А тот юноша – о, как он был прав! Он отпустил вас, и вы – отпустите его, в своём сердце. Так много легче живется – с любимой женой, и с желанным ребёнком, и с герцогиней, да ещё на хорошей службе.

Падре замолчал, как будто ожидая ответа, а потом продолжил, спокойно, размеренно, но с затаённым отчаянием:

– Вы ещё скажете ему спасибо за то, что не позволил вам обоим ступить на этот путь. Кто примет таких беглецов? Да никто… И вы бежали бы и бежали, как загнанные животные, с поддельными абшидами, и уже без денег, опускаясь все ниже и ниже… Скольких подобных я видел…

Бюрен не отвечал, он давно догадался, что падре его из тех, чьи портреты висят в прихожей у полицмейстера, подписанные – «тати, ухари и лихие люди». И когда на очередном повороте возок подпрыгнул и сделался значительно легче – Бюрен не стал оборачиваться, только проверил на поясе кошелек – не срезан ли? Но нет, не был он срезан…

Бинна ждала его на крыльце, наверное, услыхала с дороги бубенчик. Сын сидел на руках у кормилицы и внимательно глядел на отца – точно такими, как у матери, широкими кошачьими глазами. А у Бинны в руках был – бумажный свёрток.

– Вот, почтальон принес, сегодня. – Она отдала свёрток мужу и теперь ожидала ответа: – Что это, от кого? Я не вскрывала, он для вас. Из Москвы…

Можно было и не рвать конверта, на улице, на крыльце… Конверт был подписан по-русски, вот она и не разобрала.

«Аль-Мукаддима, или Введение, первая часть книги Китаб аль-Ибар, Книги наставлений и воспитания, сочинение Абу Зейд Абдуррахмана ибн Мухаммада аль-Хадрами. Перевод – Анисима Семёновича Маслова».

1758. Перм

Хайнрих Ливен прислан был в Ярославль Елизаветой, для ловли разбойников. Плохо знала царица своих полицмейстеров… Ливен ловить никого не стал, обложил разбойников данью, сдружился с атаманшей и дождливые дни проводил в её борделе, ясные дни – в поле с собаками, а ночи, все без остатка – за карточным столом.

Сам немец, Ливен оберегал и лелеял соотечественника-ссыльного, тем более что прежде, в Петербурге, герцог-князь приходился Ливену премилостивым патроном, премилостивым – без обмана, на многие безобразия любезно закрывал глаза. А лучшего товарища для ярославских охот не стоило и желать – князь был меткий стрелок, превосходный наездник и знаток многозарядных ружей, только жаль, что болел последний год. Вот и сегодня – лежал, наверное, дома с компрессом, старое чучело, а бедняга Ливен – отдувайся один, за катраном, с приезжими господами. Обычно-то они играли в паре, ссыльный князь умел читать колоду сквозь рубашку (старый острожный навык), а у старины Ливена ещё с Петербурга прилипла кличка – «Пять тузов», чётким контуром обрисовавшая его таланты.

Сегодня холостяцкое гнёздышко Ливена, облагороженное Венерою без рук и чучелом камышового кота, посетили два новых для Ярославля господина, обер-офицер Инжеватов и писарь Гапон, проездом из Соликамска в Петербург. Навстречу Инжеватову стрелой прилетел в дом Ливена и юный поручик Булгаков, главный цербер старого князя.

Булгаков ещё с прошлого раза остался должен Ливену червонец – юноша меры в игре не знал и берегов не видел. И сейчас Ливен смотрел на троих перед собою, за исчерченным мелом катраном – как свинарь на своих питомцев перед Рождеством. Ливеновская прислуга, кокетливая старуха в немецком платье с низким вырезом и с грудью столь морщинистой, что издали та казалась волосатой, сновала вокруг стола с подносом, заставленным чашами дымящегося пунша.

– Жаль, подопечный мой сегодня болен, лежит дома с грелкой. – Юный Булгаков принял с подноса огненную чашу и продолжил речь – он хвастался своим ссыльным, словно аристократ фамильным сокровищем: – Антик, гипербореец – нужно это видеть! Презирает – всех. Унижает – всех, не глядя на чин, язык раздвоен, словно у змея, и сочится ядом. Воеводу нашего от его светлости аж колотьём колотит. Когда старый гриб выезжает с моционом – улицы пустеют, будто едут чумные дроги. Право, жаль, что он болен, обычно он через ночь играет здесь с нами.

– И каждый раз в плюсах, – в сторону, как актер в пьесе, тихонько прибавил Ливен.

– Если ваш подопечный – тот самый бывший Бирон, что был регентом, то он ничуть не переменился со времен своего краткого царствования, – проговорил Инжеватов. – Позволите ли обменять карты, у меня мусор? Я слыхал, и в Петербурге все дрожали, пока он был у власти, и страшный был грубиян и крикун.

– Я и не знал, что он здесь в ссылке, – удивился писарь Гапон. – Ярославлю не позавидуешь. Каков был тиран…

– С чего вы взяли, что герцог был тиран? – спокойно и язвительно поинтересовался Ливен, во время предполагаемой тирании неплохо знавший герцога лично. – Единственный на моей памяти, кто гадости делал без удовольствия.

– А как же история бедняги Волынского? – тотчас же взвился писарь. – Разве не герцог погубил бестрепетно сего вельможу?

– Если вы желаете убить меня, не обессудьте, что я убью вас, – с философской интонацией процитировал Ливен иезуитскую присказку.

Гапон надулся, но вступил Инжеватов:

– Каким бы ни было их соперничество, именно герцог потребовал казни министра. Он инициировал процесс, он стоял на коленях перед государыней и говорил: «Или он – или я». И потом он ввёл в процесс своего ангажированного судью…

– Остерман, – быстро вставил Ливен.

– Что – Остерман?

– Остерман ввёл в процесс своего судью, не герцог. Много вы знаете…

– Может, и так, но именно герцог довел процесс до эшафота. Он мог прекратить его в любой миг, но не стал. Он желал, чтобы все увидели – отныне он может не только брать всё, что пожелает, но ещё и убивать. Я слышал даже, что сей тиран потребовал после казни подать ему голову Волынского на блюде…

– Еще скажи – съел. – Князь, непривычно весёлый, стоял на пороге комнаты и отряхивал от дождя пушистую шляпу. В прихожей усаживался и брякал прикладом Сумасвод. – А во всём прочем, кроме блюда – да, вы правы, друг мой. Ливен, велите подать моему стражу горячий напиток – он вымок под дождем, как бы не поймал инфлюэнцы…

Ливен кивнул прислуге – мол, неси – и представил князю своих гостей. Хотел представить гостям и его, но ссыльный Ливена опередил:

– Боюсь, я не нуждаюсь в рекомендациях. В Ярославле всего две достопримечательности, первая – лужа, в которой по праздникам тонут подвыпившие обыватели. И вторая – ваш покорный слуга. – И он отвесил весьма грациозный полупоклон, словно в память о собственном придворном прошлом.

Инжеватов и Гапон глядели на вторую ярославскую знаменитость с осторожным любопытством, а юный цербер Булгаков, как ни странно – с надеждой.

– А вы, Булгаков, как всегда, уже в хороших плюсах? – Князь поймал загадочный взор поручика и приблизился к катрану, вложив шляпу под мышку – но приблизился ровно так, чтобы не глядеть никому в карты.

– Ах, кабы так… – томно вздохнул Булгаков.

Он уже скользил по тонкому льду незадавшейся партии, навстречу неизбежной финансовой полынье. Но князь, любивший карты до страсти, до болезни, ведь карты были для него шансом хоть как-то, хоть что-то в жизни выиграть, – князь мог бы стать для Булгакова спасительной соломинкой. Главное было – правильно ему отвечать.

– Фортуна вас не любит, Булгаков, – брюзгливо резюмировал князь, – всё оттого, что любят женщины. Эти две вещи не рифмуются.

Ливен усмехнулся, про себя, почти не поднимая углы губ – сей спектакль он наблюдал у цербера со ссыльным едва не каждую неделю. Булгаков проигрывал, принимался показательно ныть, и князь, опоздавший к началу партии – не нарочно ли? – садился за стол за него, и через четыре-пять кругов минус чудесным образом превращался в плюс.

Князя в городе считали шулером, но Ливен, знавший о шулерской науке всё, от альфы до омеги, знал, в чём тут фокус. Когда-то в молодости, сидя в тюрьме, князь выучился читать стос, понимать, как стос заточен, как ложатся карты в колоде, в каком порядке – а на третьем-четвертом круге это делалось уже видно. А дальше – отличная память, математический склад ума – и вуаля! – вы в плюсах. Князь как-то пытался объяснить свой метод и самому Ливену, но полицмейстер с юности выучен был другим трюкам и не стал забивать себе голову.

– Булгаков, позвольте, пусть его светлость наконец-то сядет вместо вас, – предложил Ливен, не в силах вынести их ритуальных расшаркиваний, ему давно и нестерпимо наскучивших, – и давайте продолжим.

Булгаков встал из-за стола и переместился на козетку. Князь сел на его место и взял его карты. Поручик закинул ногу на ногу, с прищуром оглядел Инжеватова, как самому ему казалось, незаметно. Шевельнул бровями – как же смешно пошиты гетры и какой презабавный стеклянный парик…

– Хороша ли погода нынче в Соликамске? – спросил поручик у гостя тоном светского льва.

– Жарынь, – кратко отвечал Инжеватов, он увлеченно понтировал.

Тему развил общительный писарь Гапон:

– Это у вас хорошо, дождичек, свежесть, ароматы. А у нас, верно его благородие говорит – третий месяц жарынь, полынь, песок в глаза – хоть ложись и помирай. Вот ссыльный Лёвенвольд и не выдержал, и помер. – Гапон скосил глаза на князя – тоже ссыльный, тоже дед, вдруг обидится – но князь увлечён был игрой и, кажется, вовсе не слушал.

– Я знал Лёвенвольда, – задумчиво проговорил Ливен, и тоже мгновенно глянул на князя. – А отчего он помер?

– Жарко, – пояснил добродушно Гапон, – старухи от жары мёрли, козы дохли, и вот он… С запрошлого года сердчишком всё страдал – вот и отмучился…

– Жаль, – кажется, искренне пожалел Ливен, – он обладал достоинством и юмором, а это редкость, особенно когда они в паре. Я помню, как Лёвенвольд рассмеялся на эшафоте, и ведь рассмеялся – до оглашения помилования, а не после. Право, жаль бедолагу, надеюсь, брат его догадался забрать тело…

– Жарко, – покачал головой Гапон, – какой брат, когда жара такая. Мы с Григорьичем, – кивнул он на понтирующего Инжеватова, – в Усолье застряли, как приехали – уж неделя прошла. Там и лица-то уж не было, всё сильфиды объели, а запах… Святых выноси. Акт мы составили, да и закопали к бесам, на кладбище лютеранском. Жарко… А у вас в Ярославле – хорошо, дождина.

– Лёвенвольд – католик, – бросил князь, внимательно глядя в карты, – или агностик, я не помню. Но – не лютеранин.

– А что такое сильфиды? – полюбопытствовал Булгаков.

– Феи в балете, – вспомнил Ливен.

– Мухи трупные, – поправил Гапон, – на жаре – так аж кишели.

Он отсыпал бы и больше омерзительных подробностей – и о червях, и о мухах, но тут подошёл к финалу четвёртый круг, и случилось именно то, чего ждал, о чём знал полицмейстер Ливен – булгаковские былые минусы чудесно превратились у князя в плюсы.

– О, маэстро… – одними губами шепнул Ливен, почти про себя.

Ночь подползала уже к рассвету, когда на дворе брякнуло, звякнуло, загрохотало – и замок на воротах, и упряжь, и шпоры. Конь всхрапнул под самым окном – и все игроки вздрогнули, даже флегматик Ливен. Кто-то пробежал через прихожую, зацепившись за дремлющего Сумасвода, и явился, мокрый от дождя, в свете утренних коптящих свечек. То был гвардеец, не караульный, а с заставы, он почтительно приветствовал старших по званию офицеров и потом отчитался, не понять, то ли Булгакову, то ли даже Ливену – как самому старшему:

– Ваше благородие, малый из бывших Биронов ночью дёру дал. Тот малый, что старший. На заставе споймали, и со всем почтением – к матушке, на прежнее место… Он коня загнал, упал у самой заставы. Прикажете акт составлять? – последний вопрос адресовался уж точно Булгакову.

– Не трудись, – томно зевнул Булгаков, прикрывая ладонью розовый ротик, – как там тебя, Гуняев? Куняев?

– Боровиковский, – мрачно отозвался гвардеец.

– Не пиши ничего, Боровиковский. Оба по шапке получим, за попустительство, ежели всплывёт. – Булгаков сделал бровями красноречивый знак ссыльному князю, и тот прибавил, словно нехотя отведя глаза от карт:

– Дождись меня, Боровиковский, в прихожей. Нашей партии скоро конец. – Князь говорил по-русски с трескучим немецким выговором. – Ты будешь утешен – и за украденный ночной сон, и за невольные услуги конвоира. Дождись, нам осталось уже недолго.

Инжеватов с Гапоном переглянулись, но смолчали – им не было дела до здешних порядков. Ливен иронически следил, как Боровиковский, щёлкнув каблуками, удалился в прихожую, в компанию Сумасвода – ждать. Старший из принцев пытался бегать и прежде, уже дважды, и ловля сего трофея сулила денежные выгоды – старый князь щедро платил ловцам за сыновнюю глупость.

– Этот круг для меня последний, – выговорил князь, опять по-немецки, и с явным сожалением. – Я должен вернуться в своё, как русские говорят, «узилище», – сказано было по-русски. – И всыпать наследничку, тоже как у вас говорят, «леща». – И «лещ» опять был русский.

Ливен усмехнулся тонко, почти невидимо. Он скучал и томился, вечный зритель бездарной постановки. Эти ссыльные Бироны играли одни и те же спектакли, повторяя их раз за разом – так повторяются слова в оперной арии: уже, казалось, всё пропели, но нет, всё опять сначала, с первых слов, «да капо», «с головы»…

Герцогиня не спала, что-то писала, в постели, на почтовом листе, положенном на столик для утреннего кофе. Фарфоровые пупсы с тупыми лицами таращились на хозяйку со стен, в утреннем дрожащем полусвете, и ароматницы пахли – сладкой горечью, горькой сладостью… Принц Петер, незадачливый беглец, в дорожном и пыльном, лежал на постели у матери в ногах и трагически заламывал пальцы.

– Кого ты убил сегодня? – спросил князь с порога, и Петер проблеял недоуменно:

– Никого…

– Цербер сказал, что ты опять загнал коня.

– Ах, то был бедняга Ниро… Простите, папи. – У Петера дёрнулась щека.

– Петер, если ты и уедешь отсюда – только вместе со всеми, – медленно и отчётливо проговорил князь. – В ту игру, что ты затеял, не играют в одиночку. А я – не составлю тебе партии. Мне не нужен в семье изгнанник, блуждающий по Европе, как пилигрим, без денег, с поддельным абшидом, теряющий себя, падающий все ниже и ниже. Довольно мне и одной такой блуждающей звезды.

– Лизхен при дворе! – почти выкрикнул Петер.

– Тебя этот двор не примет, – отрезал князь. – Бездарный наездник. Убийца…

Петер вскочил с постели – от злости почти вознесся над нею – и выбежал вон.

– Вы жестоки, – тихо и вкрадчиво напомнила Бинна. – Помнится, ваш ненаглядный Лёвенвольд загнал трех лошадей, когда спешил с мызы Раппин в Митаву. И как же вы при встрече целовали этого убийцу…

– Зато его тогда не поймали, – усмехнулся князь, – его вояж того стоил. Три жизни – малая цена за ночь благовещения. А наш дурак опозорен и пойман. Окажись его эскапада успешной – я бы тоже его целовал, потом, в Силезии… К слову, принцесса, о Лёвенвольде – он ведь помер. У Ливена сейчас сидят в гостях двое, проездом из Соликамска, один рассказал, как хоронили беднягу графа. Вам будет радостно слышать, принцесса, – яма в глине, на лютеранском кладбище, жара, вонь, покойник, объеденный сильфидами…

– Сильфида, объеденная сильфидами. – Бинна судорожно вдохнула парфюм своих ароматниц, словно пытаясь перебить ею вонь. – Так ему и надо, Яган.

– Пожалуй. – Князь сел у жены в ногах, на место сбежавшего Петера. – Знаете, что я думаю – пора мне написать Лизхен.

– Которой Лизхен? – ехидно улыбнулась Бинна.

Была Лизхен – дочь, бежавшая из ссылки от жестокого отца, дочь, ныне принятая при дворе, прощённая, замужем за графом, в чинах и в славе. И была Лизхен – Лизхен. Та, на которой князь когда-то очень хотел жениться, да так и не женился. Оттого, что так и не развелся. И та, вторая Лизхен – навсегда осталась в девках. Её императорское величество, ныне правящая царица Елизавета.

– Нашей Лизхен, – дополнил князь, рассмеялся, – да-да, понимаю, они обе – наши… Я хочу написать – дочери. Вы же уже начали, верно? Так дайте взглянуть – я, быть может, пару слов допишу и от себя.

Бинна передала ему поднос вместе с бумагой, пером и чернилами. Князь взял письмо, пробежал глазами, близоруко щурясь – свечи горели еле-еле. Жалкий бабий лепет… Слабо, невыразительно. Нет, принцесса, это делается не так.

«Надеюсь, почтительная дочь сразу признает руку любимого папи. И надеюсь, что почтительная дочь не питает иллюзий – по поводу собственного чудесного спасения из огненной геенны. Я знаю, что скромное представление, когда-то разыгранное нами – вами и мною, нашим с вами дуэтом, – сорвало овации. Не пора ли вам пригласить на сцену и режиссёра сего спектакля? Я ведь не благотворитель, о моя почтительная дочь. Нет, девочка, так люди, запертые в зиндане, подсаживают на плечах своих кого-то одного, чтобы он выбрался из ямы и потом уже – помог выбраться и им. Ваша семья всё еще в яме, моя милая Лизхен. Не бегите же прочь от дыры в земле, в которой – все мы, ваше злосчастное семейство. Протяните же руку, и помогите спастись – и нам…»

И машинально подписался. Прежде его подпись была – сама гордыня, позже – привычка, сейчас – уже просто забавная фронда. «Иоганн фон Бирон, герцог Курляндии».

На верхней ступени лестницы лежало одинокое яблоко. У Сумасвода были заняты руки, удочками, ружьем, лучистым дорожным фонариком – он не исхитрился поднять, а князь наклонился, поднял, спрятал в карман – и неразлучная пара начала свой спуск, по ступеням, к самой воде. Эти двое почти не разговаривали – им не о чем было говорить. Сумасвод расставил удочки, натянул тонкую, как струны (из таких же козьих кишок), рыболовную леску, наладил поплавки и грузила. Князь добродушно следил за ним со ступеней. В такие рыболовные вечера напряжённая, натянутая вражда между тюремщиком и ссыльным ослабевала, провисала в воздухе прежде туго натянутая нить, опадал поводок, воцарялся мир, ведь оба они любили – одно.

Птица прокричала в камышах, скрипуче и жалобно. Над фонариком золотой пылью завилась мошкара. Князь спустился, забросил удочки и стал, прищурившись, – ждать. Он достал яблоко из кармана, но есть не стал, играл им в пальцах, словно жонглёр.

На ступенях послышались шаги, лёгкие, как шёпот. Сумасвод встрепенулся было, но поглядел наверх и успокоился. А князь и ухом не повел. Тёмная тень, долговязая и сутулая, спустилась почти к рыболовам – фонарь осветил орлиный нос и оптимистически закрученные усы.

– А я к вам, ваша светлость. Позволите?

Князь полуобернулся, ещё играя яблоком:

– Конечно, Ливен. Располагайтесь.

Ливен уселся ступенью выше рыболовов, оценил поплавки:

– Рыба спит. Нужно булочку крошить – чтоб принялась клевать.

Под усами своими он улыбался всё той же джиокондовской незаметной улыбкой, почти не поднимая углы губ. Князь поглядел на него прищурясь – как глядел недавно на поплавки:

– Вот сколько вам лет, Ливен?

– Пятьдесят шесть, – вспомнил Ливен не без усилия.

– И что вы здесь сидите? Чего высиживаете? В городе, где из замечательного – я, провалившийся диктатор и ещё огромная лужа? Вы же умница, Ливен, вы деятель, вы интриган…

– А что делать? Здесь деньги, власть какая-никакая, движение воздуха. А у меня в Лифляндии – сестра горбатая, старая дева, да свечной заводишко. Соседи-сволочи… В столице – парад уродов, с тех пор как шутов отменили и все дворяне в Петербурге сделались – шуты… Я когда уезжал – у царицы фрейлины в клетках сидели, а одна – и на цепи…

Сумасвод на своем месте значительно кашлянул. Ливен поморщился, а князь спросил:

– А вы уезжали – кто был обер-гофмаршал?

– Шепелев, злой пупенмейстер. Сейчас, бог дал, он уж помер – очень уж был дряхлый. Своих гофмаршалов по мордасам лупил, старый мерзавец.

Все трое замолчали – в тёмной осоке плеснула рыба, и потом ещё раз. От фонаря на воду лёг отсвет – словно лунная дорожка.

– Жалко Лёвенвольда, – проговорил вполголоса Ливен, – он ведь другом был у вашей светлости?

– Ни дня, – почему-то грустно ответил князь, – не был другом.

– А я помню, как меня впервые призвали в Летний, и я смотрел, на вас с Лёвенвольдом, как вы с ним в антикаморе разговариваете. Вы с ним так забавно шептались, и мне, тогда ещё ничтожному прапорщику, казались архангелами, высшими существами. Вы и он – были два красивейших кавалера при дворе, просто греческие боги – я любовался вами двоими, издали, словно шедевром Ватто…

Князь ехидно рассмеялся:

– Вы хоть знаете, Ливен, что значат на придворном жаргоне – эти ваши «греческие боги»?

– Нет, – джиокондовская улыбка превратилась в кривую усмешку.

– Содомиты, Ливен. Не говорите так больше, хотя бы о знакомых. Интересно, о чём я мог тогда шептаться с Лёвенвольдом? Он ведь глуп, как пробка – ни в ружьях не смыслил, ни в выездке и в карты играл как гувернантка – бросался понтировать, очертя голову…

– Зато был красив и не был сволочью. Жаль его, – повторил Ливен.

Князь всё играл яблоком, Ливен поднял голову, вгляделся в нависшую над лестницей черную крону.

– А ведь на этой яблоне уж лет десять как нет яблок. Выходит, вашей светлости досталось единственное? На нём, кажется, даже что-то написано – неужели «Прекраснейшей»?

На яблоке вырезано было слово, давно, и кожица успела подсохнуть вокруг разрезов. Слово то было – «Перм». Князь, дрогнув углом рта, тотчас бросил яблоко в осоку.

– Вам примерещилось.

– Наверное, – не стал спорить Ливен.

– Скажите, Ливен, а вы с Лёвенвольдом – разве не родственники? Я слышал от кого-то, что Ливен – это краткая форма от Лёвенвольде, и вы в двоюродном, кажется, родстве?

– Увы, но нет, – отвечал Ливен, – наш род тоже не из последних, но, к сожалению, не столь древний. И нет, мы не родственники. Ко мне с юности пристают с этим вопросом… Когда я был никем, а Лёвенвольд блистал, все спрашивали – не родня ли вы ему, такой ничтожный – и такому прекрасному, а я отвечал, уязвленный, словами из старой тюремной песенки: «Не говорите мне о нём…»

1725. Дома-дома

Не говорите мне о нём, еще былое не забыто.

Он виноват один во всём, что сердце бедное разбито.

Он виноват, что я грустна…

Тюремный смотрящий по прозвищу Август старательно дирижировал хором из трёх своих шнырей, но всё равно пение выходило так себе. Август отдыхал и развлекался – вечера в тюрьме до́лги, а летом и особенно тягостны – когда слышны за окном сладкоголосые звуки недосягаемой вольной жизни.

Едва закончила она –  ужасный крик в груди раздался

И приговор их на суде –  так недочитанным остался…

На трагической ноте песня оборвалась, и Бюрен выдохнул с облегчением. Пение мешало ему, он ошибался, ставил кляксы – а на очереди у него оставалось ещё два прошения.

– Как подписать за тебя? – спросил он Августа, ведь прозвище у того вовсе не было именем, а настоящего имени никто и не знал. Август был персоной без лица, с чертами как бы стёртыми, весь – уходящий меж пальцев песок, готовый принять внешнюю форму любого сосуда. Бесцветный хамелеон.

– Так и пиши – Август, – отозвался смотрящий, – там поймут, от кого. У меня и в деле Август этот, и даже – вот. – Он сдвинул ворот и предъявил над ключицей пороховую корону и под нею кособокую «А».

– Август – изначально не имя, а должность, у римлян августом назывался жрец, наблюдающий за птицами, авгуро ауспициум, – глубокомысленно проговорил Бюрен и подул на прошение, чтобы то скорее сохло. Он был в расстёгнутой рубашке – жарко, и длинные его волосы собраны были на макушке в высокую гулю, от вшей, хоть это и мало чему помогало.

– Август, за птицами смотрящий…Чудно… Учён ты, Юнгермайстер, а без толку, – отвечал с добродушной издёвкой Август, благоволивший к тюремному писарю, – влип с разбегу, со всей дури, хоть и кот учёный.

Юнгермайстер, «молодой барин» – было этим сроком прозвище Бюрена, и за дело. Обитатели Восточно-Прусской тюрьмы отозвались насмешливой кличкой на его недавнюю историю – историю взлёта, искромётной глупости, и затем – падения.

Началось с того, что он всё-таки привёз к хозяйке ребёнка. А на другой день Бинна решила, что ей с сыном уж незачем ехать обратно в Вюрцау, хорошо и так. Герцогиня Анна ходила по дому с мальчишкой на руках, заказала для него у мастера игрушки, и даже длинную погремушку в люльку, из медных весёлых бубенцов. Бюрены переехали в комнату, соседнюю с хозяйской – не в гостинице же ютиться, да с малым дитём.

Официальный амант герцогини, старик Бестужев, русский наместник, крякнул, но стерпел. Корф повел изящным носом, пожал плечами и отбыл в длительную поездку – проводить аудит имений. Тогда ни тот, ни другой не приняли Бюрена всерьёз, с его младенчески-колыбельной эскападой.

Днём три женщины, хозяйка-герцогиня, Бинна и кормилица, возились с младенцем, катали свою игрушку в саночках по аллеям, подбирали умилительные прозвища и пели в три голоса сентиментальные песенки, немецкие и русские. А ночью… «Это единственное, чего не могу я сделать за вас, днем я с нею, а ночью – уж извольте вы…» А кто же ещё? Бинна по-прежнему раз в неделю провожала его до двери хозяйской спальни. Быть может, боялась – что он сбежит с полдороги? Это была его работа, его унылая повинность.

До тех пор, пока – не пришло то письмо.

Анисим Семёныч писал Бюрену каждый месяц, о делах в столице, о событиях, о чудесах и о катастрофах. Зимою двадцать четвёртого выпали одновременно и чудо, и катастрофа в столичном пасьянсе. Месье Ле Гран, знаменитый Виллим Иванович Монц, или же Монэ де Ла Кроа, как звал он себя сам, в мгновение ока очутился в крепости, а чуть позже – и на эшафоте. Маслов не написал, с чьей ловкой подачи отправился на плаху прекрасный камергер, и Бюрен историю додумывал сам. Ле Гран – а рядом Миньон, два одинаковых золотых херувима. Тайный поединок под ковром, невидимая дуэль? Незаметнейшая подножка на небесной лестнице?

Собственные успехи после столичной истории показались Бюрену унизительными. Где-то там, выше звёзд, холодный игрок Рене щелчком пальцев сбрасывал с пьедестала своего соперника – и начальника. А в Курляндии неуклюжий дурак делил хозяйку аж с двумя другими амурами и пытался привлечь её внимание столь жалкими уловками – дитя, погремушки, люльки…

Тебя продали, как девчонку в бордель, а ты всё-таки – у всех у них выиграл, значит, и я смогу.

Он тогда, очередной продажной ночью, сыграл для герцогини Рене – как сам его себе вообразил. Такого, каким его запомнил…

Бинне не нужно стало провожать его к дверям спальни – каждую полночь он уходил туда сам, и бог знает, что представлял себе, когда отвечал хозяйке свой урок, отдавал честь, ну и так далее. Бог знает, кого – представлял… Выдумывал вещи, которые сделал бы Рене, хотя с ним Рене ничего подобного и не делал.

Прохладная просчитанная изощрённость, ложно чувственная любовная игра, галантная охота, стоящая жертве – рассудка. Так скрипач играет, позабыв ноты, наугад, наощупь, par coeur, и мелодия выходит даже лучше, чем та, что забыта. Кто же это писал – о владении собственным телом, будто оружием, и об отстранённой холодноватой нежности как о самой ядовитой отраве? Хозяйка, глотнув однажды такой отравы, уже не смогла оторваться – от сосуда греха. Поплыла в объятиях, сгорела, влюбилась, пропала…

Корф явился со своих аудитов и с ироническим недоумением узнал, что отставлен. А потом, по приезде из русских имений, услыхал об отставке и Бестужев. Этот бесновался, проклинал бесстыдного парвеню, некогда пришедшего наниматься на службу «даже без кафтана» – и так отплатившего благодетелю. Бюрен выложил перед посланником бухгалтерские книги, в которых чёрными цветами раскрывались все давние махинации и растраты. Бюрен не зря изучал Пачоли – он всё знал о бухгалтерском деле и видел все забавные финансовые ужимки вороватого русского легата.

Оттого, что хозяйка теперь его любит – а она его полюбила, и шептала ему непонятные русские нежности, и всё отныне позволяла, – Бюрен потерял берега. Забылся. Он на мгновение почувствовал себя вторым человеком в герцогстве – а это было ничуть не так.

Он разругался с Бестужевым, и он осмелился отвечать тем, на кого прежде не решался поднять глаза. Ордену. Юнгермайстер… У герцогини с Орденом были давние дрязги, и Бюрен, дурак-управляющий, на свою голову – поссорился и с Орденом. Он сцепился с рыцарями, с настоящими хозяевами, принялся спорить с ними – и тотчас всплыло то его стародавнее, почти забытое дело, с убийством стражника. Как быстро закрутились вдруг шестерни правосудия! Штраф в семьсот талеров, или три года в крепости.

Семисот талеров не было ни у Бюрена, ни у его герцогини – ни у кого. Визит приставов, быстрый арест… И глупый Юнгермайстер – обидное, но верное прозвище! – отныне прозябал в Восточно-Прусской тюрьме, единственный грамотный арестант, сочинял прошения, снизу вверх заглядывал в глаза карманнику Августу, сам уже никто, ничто, душегубец из чистеньких…

– Письмишко тебе, кот учёный. – Август бросил Бюрену конверт, изрядно потрёпанный цензором. – Что, писарь, теперь-то выкупят тебя?

Августу было скучно – здесь, в тюрьме, он достиг высот и, как бог с небес, любопытно глядел на Бюрена сверху вниз. Интересовался его занимательной историей. Бюрен писал друзьям, просил денег на выкуп, получал отказы – и Август сверху смотрел на это, читал его жизнь, как чувствительный роман. Он скучал на своей продутой ветрами вершине, а наивный и честный Юнгермайстер ему нравился – такой настоящий, такой благородный, такой лошок…

«Прости, брат, что выручить не могу. Сынишка родился – тут и приданое, и кормилица, сам кручусь, как белка, за квартиру за три месяца должен, как бы самим не оказаться всем табором на улице. Прости ещё раз, что подвёл, что оставляю тебя в таком положении».

Сам дурак – нашёл у кого просить, у такого же безденежного. Анисим Семёныч хоть и поднялся чуть-чуть по служебной лесенке, но всё-таки семисот талеров и на новом месте не заработал бы за год.

– Что, отказ? – Август прочёл его лицо, как книгу. Ну да, настоящую книгу-то он прочесть и не умел, был неграмотен.

Шныри готовили для Августа ужин, просители до ужина не лезли, боялись – и тюремный смотрящий игрался пока что в своего Юнгермайстера.

– Я и не ждал особенно, – пожал плечами Бюрен, поправил свечку и принялся за следующее прошение.

– А кто остался? – продолжил своё развлечение Август. – Или все благодетели закончились?

– Один остался, – нехотя сознался Бюрен, – но и там без шансов. Глупо было просить у человека, у которого все цацки в закладе и никогда нет наличных денег…

– Вроде тебя, что ли, барин? – усмехнулся Август.

– Нет, он получше. – Бюрен водил по листу пером, и Август заворожённо следил, какие получаются буквы – вытянутые, длинные, красивые. Бюрен писал на доске, положенной на колени – и Август подошёл, и присел рядом на корточки, и глядел – а на корточках он мог сидеть до невозможности долго.

– Скажи, Август, – произнес вдруг Бюрен, – вы же все, лихие люди, друг друга знаете?

– Более или менее, – загадочно улыбнулся смотрящий.

– Мне встречался монах-католик, в Вюрцау, и, кажется, он из ваших. Молодой, невысокого роста…

– Бритый, тонкий, и нос сломан? – тут же прибавил Август. – Небось, коней твоих хвалил и выспрашивал, что да почём?

Бюрен кивнул – да, у того монаха был неровный профиль.

– Лейба Липман, – резюмировал Август, – он вроде тебя, кот учёный – был барышник и книжки бухгалтерские вёл, да проворовался в Варшаве своей. Он жид варшавский. Баба у него в твоём Вюрцау, да, думаю, и не одна.

Шныри накрыли на стол – пирог, варёные яйца, даже куриная нога…

– Садись со мною, Юнгермайстер, – любезно пригласил Август, – потом цидулки допишешь.

Это была невиданная честь – другие шеи ломали, лишь бы Август вот так пригласил их за свой стол. Видать, смотрящего не на шутку забавляла благородная игрушка…

Бюрен отставил чернильницу, отложил перо. Невольно припомнилась ему внезапная симпатия Рене, тогда, в царицыной антикаморе – как бы и здесь не пришлось дорого платить за благосклонность…

– Бюрен, Эрнест, на выход! – заорал караульный от двери, в самую камеру он не шёл, боялся. А потом прибавил волшебное, многообещающее: – С вещами!

– Я хотел придержать тебя до завтра, но завтра тебе велено явиться с утра в магистрат.

Он сидел не за столом, на краешке стола, грациозно и небрежно. Начальник Восточно-Прусской тюрьмы, герр цу Пудлиц, красивый человек, педант, эстет, изощрённый истязатель. Цу Пудлиц всегда присутствовал лично на первых допросах, на тех, что сопровождались обязательной, предписанной регламентом пыткой. Тюрьма знаменита была высочайшей в Европе дыбой и учёным профосом Геррье-Дерод, автором ставшей классикой книги «Квалифицированная казнь».

Бюрен следил, как цирик раскладывает на столе его вещи, отнятые при аресте – шпагу, перевязь, опустошенный кошель. Цу Пудлиц раскрыл папку с делом, что-то прочёл в ней, усмехнулся, поднял на Бюрена нежные прозрачные глаза:

– Постарайся вывести вшей до утра, Эрнест Бюрен. Поверь, в кёнигсбергском магистрате не любят вшей. Дело твоё кончено, король прощает тебя. Завтра оформишь помилование, и ты снова чист. Как эти наши католики – после исповеди, и до следующего раза. Хотел бы и я иметь таких друзей, Эрнест Бюрен, как у тебя…

– Кто? – только и выдохнул Бюрен.

– Русская царица Екатерина Алексеевна. Штраф твой внесён из русской казны, и сия высочайшая особа лично просила за тебя – нашу высочайшую особу. И, как ты видишь, вполне успешно. Как и следовало ожидать. Ты счастливчик, Эрнест Бюрен.

Бюрен молчал – он не понимал и совсем растерялся. Он был представлен Екатерине, но вряд ли оказался настолько неотразим, чтобы она… Нет, не то…

– Кто передал деньги? – спросил он быстро. – Там было письмо? Ваше благородие…

– Деньги передал барон Кайзерлинг, – медленно и размеренно прочёл из папки цу Пудлиц, – с распиской от частного лица, графа Лёвенвольде. А я еще полагал, что рыцари тебя не любят. Любят, и ещё как. Этот Лёвенвольде – он же следующий после Монца у неё, да… Графский титул заработал безупречной службой – и себе, и братишкам. А братишка-то – ландрат в Лифляндии, сосед вашей Анны, – цу Пудлиц смерил Бюрена небесным взглядом, что-то припомнил, прикинул в уме, – неисповедимы пути… Нет, письма от него никакого нет, не гляди на меня – только расписка, к деньгам, к выкупу. Иди уже, счастливчик Эрнест Бюрен, или, как пишет твое имя твой благодетель, Бирон. Ступай, выводи вшей, бог даст – более не свидимся. – Цу Пудлиц захлопнул папку и вдруг улыбнулся лукаво – но улыбка отчего-то сразу сделала его правильное лицо жалким и неприятным, – и прибавил по-французски: – Bonne chasse!

Это была присказка русского большого двора, «счастливой охоты». Счастливой охоты желали и юнкеру, бегущему на свидание, и шпиону, встающему на дежурство за шпалеру, и сомнительному счастливцу, вписанному в знаменитый «галантный реестр» их величеств. Странно, что эту присказку знал и цу Пудлиц.

Бюрен застегнул перевязь и вложил в ножны шпагу. Шляпа его при аресте пропала, и он поклонился цу Пудлицу так, без шляпы – красивому человеку, знавшему русские придворные присказки. Человеку, украсившему его спину пятью рубцами от ударов кнута, вдобавок к тем пяти, что остались с прошлого визита, с предыдущего ареста.

И вышел вон.

Рене, его последний… Невероятный его благодетель. «Глупо просить человека, у которого все цацки в закладе и никогда нет наличных денег…» Бюрен написал ему – но он всем писал, у всех просил. Впрочем, Рене теперь богат, наверное богат, он «следующий после Монца», что ему стоило… Он наследовал казнённому кавалеру, он теперь на его месте, и может всё, и даже немножечко больше – ведь русский царь умер, Екатерина на троне, а с нею и Рене… Что ему стоило бросить подачку ничтожному узнику? Безделка, нечаянная милость, небрежный жест. «Я люблю тебя – но я всех люблю, не бери в голову, Эрик…»

Забавно, что на языке арестантов выражение «дома-дома» означает вовсе обратное – оказаться в тюрьме. «Тюрьма – мой дом», как с веселой патетикой говорил хамелеон Август.

Когда Бюрен вернулся домой, ребёнок спал и кормилица спала. Бинна сидела в кресле и на пяльцах вышивала какие-то очередные гривуазные розы.

– Не подходите! – Она выставила ладонь, словно отталкивая его.

– Не бойтесь, я уже чистый. – Бюрен приблизился, и сел на пол у ног её, и обнял её колени. – Я никогда не пришел бы к вам – сразу оттуда.

Он зарылся носом, как ребёнок, в ее синее-синее платье, синее – к серым глазам… Аромат земляничной пудры и слабых медовых духов… Бинна отложила пяльцы, провела ладонью по его волосам, то ли с лаской, то ли проверяла, нет ли в них вшей. И потом – другой рукой глубоко и злобно уколола его в плечо длинной вышивальной иголкой.

– За что?!

– За Рейнгольда Лёвенвольде, – тихо и старательно выговорила Бинна это красивое имя.

– Я сделал всё, как вы меня учили. – Бюрен поднял голову и посмотрел в кошачьи злые глаза, в бликах синего платья – цвета аквамарин. – Готов поклясться, будь вы со мною – вы бы сами просили меня не упускать такого шанса. Я хороший ученик, правда?

– Лучший. – Бинна улыбнулась. Она улыбалась, оказывается, как цу Пудлиц – улыбка делала её холодное стройное личико вдруг неправильным и жалким. – Не думайте, что я вас не ревную. Но вы один можете извлечь нас из ничтожества – так поймите и меня, и простите меня, мой бедный Яган. И знаете что – вы выиграли в свою игру, ту, что с хозяйкой. Она металась, как львица, когда стражники вас увели. Всем написала, у всех просила для вас денег. Видит бог, она так вас любит теперь… В Митаве новый жид, банкир, он обещал ей помочь, правда, под зверские проценты – слава богу, что этот ваш Рейнгольд дал вам денег. Иначе она влипла бы в жидовские проценты, как муха в мёд, а она и так нищая.

– Что за жид? – спросил Бюрен, почти зная ответ.

– Некто Липман. То ли еврей, то ли католик, тёмный человек. Но он единственный ссужает ей. – Бинна склонилась, взяла его за плечи и посмотрела внимательно в красивое хищное лицо, словно оценивая – сколько же он нынче стоит? – Идите к хозяйке, Яган. На ваше новое место. О, мой победитель…

Хозяйка ударила его наотмашь, один раз, другой – лапища у нее была медвежья, тяжёлая. А потом обняла и прижалась – совсем как Рене, на той далёкой, невозможной, давно позабытой крыше.

– Больше уж не отдам тебя, – прошептала глухо, почти беззвучно, и Бюрен увидел, что она плачет, – всегда со мною будешь.

Она говорила по-русски, но Бюрен по-русски понимал почти всё.

Никогда прежде ему не было хозяйку жаль, она ему даже не особенно нравилась – или нравилась не больше, чем вся его остальная служба. И то, что она его любит – это было не более чем награда за работу, проделанную с огоньком и неплохо. Сам он никогда и не говорил, что любит её – он никому такого не говорил, кроме собственной жены.

А сейчас герцогиня плакала, и она готова была разориться, пойти в кабалу к жиду, но всё-таки заплатить его выкуп…

– Я скучал без вас, – сказал Бюрен ласково, по-немецки, и прибавил потом на её языке, по-русски: – Я люблю вас. – Он давно выучил эти слова, от русских девочек в кёнигсбергских борделях.

– Катерина за тебя платила – у вас что, с нею было? – ревниво спросила хозяйка. Она не поняла, что платил-то – Рене, да она и не знала ничего про Рене.

– Кто бы мне дал, – усмехнулся Бюрен, – там двое дежурили, два её любимца, смотрели за нами во все глаза. Нет, мы с Екатериной Алексеевной беседовали о выездке, и о собаках, она любит охоту, как и я – вот, наверное, оттого она сейчас и пожалела меня.

Вот у хозяйки глаза были – голубые, тёмные, почти синие. Бюрен целовал ее, вспоминая другие глаза, цвета аквамарин. Хитрая торговка Бинна, как рада она сейчас – его победе. Тебя продали, а ты – всё-таки у всех у них выиграл.

– Никому не отдам тебя. – Хозяйка гладила его волосы и уже начала расстёгивать на рубашке первые пуговицы. Пальцы её рвали пуговицы из петель – с мясом, раздирая ткань…

Бюрен задул свечи – он всё-таки не мог с нею при свете. Его пламя горело лишь в темноте, ведь оно питалось – фантазиями. Чтобы хорошо сыграть, он вынужден был думать о ком-то другом. А хозяйка-то, дура, может, и поверила, что этот её вермфлаше тоже её любит – чего не бывает, ведь и Виллим Монц, говорят, любил-таки свою Катерину. До смерти любил…

– Хорошо, что ты снова со мною, дома…

«Дома-дома» на языке арестантов не значит дома, значит – снова в тюрьме, на своём месте. Она так крепко его обнимала, и странно было касаться щекой этих бархатных рукавов, этих насмерть оплетающих рук… И жаркий шёпот, и чужой, не всегда понятный язык – непонятный, когда на нем – детские нежности, глупые прозвища. Тёмные волосы, длинные серьги, прохладными змеями ползущие по обнажённой горячей коже – всё это было уже с ним когда-то, в точно такой темноте… Легко перепутать, если толком и не помнишь, если не хочешь – помнить. Его добыча, влюблённая в него наконец-то всерьёз и насмерть, да вот только – не та, не та…

Он прижимал к себе женщину, понимая, что теперь уж точно отдан ей и продан, и назад пути нет, он уже не сможет, как милочка Корф, пожать плечами и откланяться – его, Бюрена, попросту не отпустят. С мясом вырвут у мира, как пуговицы те из петель, но не отпустят… Он отныне в руках у неё, в огненном круге, дома-дома.

«Мой дом – тюрьма», как говаривал патетически хамелеон Август.

Анисим Семёныч Маслов прислал Бюрену очередную главу немецкого перевода Аль-Мукаддимы. Наивный человек, он надеялся, что немецкий шталмейстер, писавший на родном языке с обиднейшими орфографическими ошибками, сумеет оценить тонкости и блистающие грани сочинений арабского мудреца. Увы, русский Маслов писал по-немецки куда как лучше, чем немец Бюрен… Но Бюрену льстило такое доверие, и он разбирал потихонечку, строку за строкой, премудрую книгу.

Две идеи, две мысли были главными в Аль-Мукаддиме. Первая – всё предопределено, и ничего ни с чем не поделаешь, всё в руке всевышнего. Кысмет – судьба, или же, наоборот, не-судьба, ан-фортуна. Ты можешь биться в сетях или не биться в сетях – все будет так, как наверху решено, и никак иначе. Выбор – иллюзия. Или же Бюрен неправильно понял – он не был философ, и подобные вещи давались ему с трудом.

Зато вторую идею он понял, кажется. О государстве как хищнике, пожирающем и обирающем своих подданных, но и встающем на их защиту – когда это необходимо. Государство как судия и усмиритель, «таковой усмиритель оказывается одним из них, неодолимой дланью владычествуя и властвуя над ними, дабы ни один из них не смог донять своей агрессивностью другого». «Нравы людей таковы, что меж ними царит несправедливость и вражда: кому приглянулось имущество брата, тот уж тянет к нему руки, если только не сдержит его какой-нибудь усмиритель».

Бюрен прежде, во времена кёнигсбергского ученичества, прочел одну утопию. «Город Солнца» сочинения Кампанеллы. Читал он её ради астрологии – в «Городе Солнца» содержались весьма забавные астрологические выкладки, говорилось о подборе идеальных гороскопических элекций для случки домашнего скота и зачатия младенцев. Подбор элективных генитур к яйценоскости куриц… Всё это казалось даже начинающему астрологу Бюрену смешным, а уж экономические изыскания синьора Кампанеллы – и подавно. Отсутствие собственности, общие женщины… Бред, глупость, нелепая поэзия, особенно для выросшего в деревне человека.

Аль-Мукаддима, с ее возвышенным слогом и поэтическими оборотами (или то Маслов столь красиво перевёл?), не показалась смешной приказчику имения Вюрцау. Бюрен понял, что же привлекло его друга в сей мусульманской книге – признание греховным банковского процента, наживы ради наживы. В тюрьме вот так же презирали ростовщиков, барыг – как презирал их араб, сочинитель Аль-Мукаддимы. Да, ростовщичество, обогащение на чужом несчастье – грех несомненный, правы тут и воры, и арабский писатель. Но как без этого? Ведь и у османлисов есть ростовщики, Бюрен знал. Несбыточное, поэзия – жизнь без банковского процента, «безбарыжная» экономика, красиво, благородно, но – нет. Маслов – поэт и мечтатель, если всерьёз поверил.

А кое-что из этой книги можно было и взять, и попробовать применить. Например, распределение ресурсов. Вот эта защита, исходящая от усмирителя-хищника – какова она будет, в исполнении приказчика имения Вюрцау? Не бросать крестьян умирать в голодный год, а раздать им зерно из хозяйских запасов, и на следующий год они не перемрут и не разбегутся, а будут на месте. И неплохо, конечно, освободить холопов от барщины, заменив ее оброком – но это уже не Аль-Мукаддима, это греки, и римляне. «Раб не работает и портит сложные орудия, ибо не заинтересован в плодах своего труда».

И всё же Бюрен был обычный человек, простак и жадина, и невероятная арабская книга читалась им – ну, как стихи. Разве только он понял, что за человек его друг, Анисим Маслов, ведь книга была словно списком с его души. Справедливая экономика, обустройство земледельцев… Бюрен, вороватый и жадный курляндский приказчик, завидовал другу своему, честному, умному и, наверное, смелому, но сам он так жить не хотел, не умел, да и не мог.

1758. Сен-Дени

Возле самого княжеского (герцогского) дома стояла русская церковка, окнами глядя во французские надменные окна ссыльного семейства. Русский пастырь, отец Епафродит, сидел на лавочке перед церковными вратами и длинной веткой обмахивал себя от комарья. По соседству пристроился и лютеранский пастор Фриц, с такой же длинной веткой. Эти представители разных конфессий не ругались, жили мирно – ну, почти что всегда. Фриц был сама доброта, само смирение – с ним так же невозможно было поссориться, как уколоться о шар. И Епафродитка был малый почти не вредный, он с любознательным вниманием наблюдал за созданиями иной породы и религии, волей случая доставшимися ему в соседи.

Когда немецкие ссыльные только приехали в Ярославль, отец Епафродит не на шутку вдохновился и бросился было сломя голову обращать лютеран в истинную веру. Но дело не задалось, господа глядели сквозь пастыря, не видя, или по-над, на что-то за его спиною, и отмахивались от божьего слова, словно от назойливых мух. А дворня у них была – нехристи, и пьяницы, и дебоширы, такого добра, неувещеваемого и бестолкового, хватало и в самом Ярославле, и в подворотнях, и на больших дорогах.

Пастор Фриц смиренно и печально разъяснил незадавшемуся проповеднику: господа в бога не больно-то веруют, кроме старой хозяйки, но та, прости господи, католичка. А католики – это такое добро, что лучше не связываться. Старый хозяин исповедуется, когда его припирает поныть и повспоминать былые приключения, раскаиваться он при этом не желает и грехов за собой не признаёт. А молодежь – они, по новой моде, агностики.

Епафродит спросил тогда, что за звери такие – агностики, и добрый Фриц всё с тем же смиренным терпением и рассказал, и книжку принес – Рене Картезиуса. И перевёл на русский особенно замечательные сентенции сего труда – отец Епафродит принялся сгоряча опровергать и доказывать примат веры над разумом, и Фриц в доброте своей подсказал собеседнику несколько отличных, веских аргументов. Так они и подружились…

Сейчас, на лавочке, два приятеля-попа под сенью зелёных опахал говорили об Иоанне д’Арк, и о святых, вдохновлявших в своё время на подвиги Орлеанскую деву, о Михаиле, Екатерине и Маргарите. Вернее, говорил больше Фриц, отец Епафродит его внимательно слушал. Епафродит всегда охотнее слушал, чем говорил, реплики его отличались простотой и краткостью, но, как у дознавателя на допросе, били без промаха в цель. И да, многое из услышанного пересказывал потом Епафродит, ёмко и экстрактно, воеводе Бобрищеву – такова была часть его службы.

Фриц же токовал, как тетерев. Он был еще и учитель, этот пастор, в собственной гимназии, и сейчас говорил – как читал лекцию, певуче, полузакрыв глаза, уносимый течением повествования:

– И тогда девица д’Арк направилась к капитану города Вокулёр – по-нашему, к воеводе, – Роберу де Бодрикуру, и рассказала ему о своей миссии, о спасении Франции, о том, что говорили с нею архангел Михаил и святые Екатерина и Маргарета. Капитан посмеялся над нею и отослал домой.

– Добряк, – вставил Епафродит, – наш бы Бобрищев в Коровники отправил или в бедлам в Заречье.

Коровники – то был каторжный острог.

– Иоанна была дворянка, – пояснил Фриц, – а с дворянами, сам знаешь…

– Уж знаю, – кивнул Епафродит на соседний княжеский дом, насупленный, хмуро-белый, и сейчас, в солнечный день, всё равно как будто в тени. – Знаю, как дворяне сидят. Кому самое место в Коровниках – а помещаются в доме, как принцы…

– Иоанна вернулась домой, но и весь последующий год и архангел Михаил, и святые Екатерина и Маргарета являлись ей и возвещали, что избрана она спасти Францию, и промедление губительно, и следует действовать, – продолжил монотонно Фриц, – и на следующий год Иоанна явилась опять, пред очи Робера де Бодрикура…

– Михаил есть у нас, у православных, и Екатерина есть, а Маргареты нет, – перебил вдруг Епафродитка, – немецкая, что ли, ваша святая?

– Маргарета есть ваша Марина, – подсказал Фриц, – помнишь, наверное – Марина Антиохийская и дракон? Дева перекрестила дракону лоб, и тот изволил сдохнуть.

– Нашему бы так, – Епафродит опять мечтательно кивнул в сторону дома, овевая себя ветвью. – Рискни, а, Фриц? Перекрести ему лоб, дракону немецкому – авось околеет.

– Господь велел любить и прощать, – напомнил, потупясь, пастор. – К слову, я прочел недавно, что житие непорочной девы Екатерины почти дословно повторяет житие несчастной Гипатии Александрийской. И, возможно, святая сия есть некое отражение знаменитой Гипатии, бледный отблеск жизни её, упавший нечаянно на церковные книги…

– Молчи, поэт! – веткой хлестнул собеседника Епафродит, по губам не попав, но по носу – да. – Ведаешь же про меня, что я доложить обязан. Не говори со мною о таких вещах, если сам в Коровники не хочешь. Как друга прошу…

Пастор будто очнулся. Выпрямился на лавке, поджал губы, вздохнул. Словно огонёк погас в нём – но сразу же вновь затеплился.

– Я позже расскажу тебе про Иоанну, – пообещал он, складывая в траву свое зелёное опахало.

– Не серчай, я ж как друга предупредил тебя, – взмолился Епафродит, – ты ж знал, каков я.

– Знал, – согласился пастор, – и я люблю тебя и таким. Но мне следует направить сейчас стопы к собственному, как ты назвал его, дракону. Иначе князь отбудет на охоту и снова не исповедуется.

– А он исповедуется? – удивился Епафродит. – Дорого бы я дал, чтоб хоть раз послушать – но он не ходит ко мне, нехристь, немец.

– Он, скорее, хвастается, – вздохнул Фриц, – но я и тем доволен. За откровением когда-нибудь последует и раскаяние.

Епафродит скептически усмехнулся, он-то знал, что нет. Так же исповедался ему и Бобрищев – хвастал интригами, но ни о чем не жалел.

Фриц поднялся со скамьи, отряхнул зад и лёгкой походкой направился к белеющему княжескому дому.

Да, дом этот был всегда как будто насуплен, всегда как будто в тени – даже в самую солнечную погоду. Как будто настроение обитателей дымкой окутывало и само жилище…

На крыльце сидел с ружьём Сумасвод – в дом ему ходу не было, заходить туда смел только главный цербер, поручик Булгаков. Сумасвод раскуривал вонючую глиняную трубочку и вид имел нетипично добродушный.

– Дома ли хозяин? – спросил его Фриц.

– Заходи да гляди. Должон быть дома – коли не сбежал, – отозвался Сумасвод.

Пастор ему нравился – оттого, что говорил по-русски хорошо и внятно, а не как некоторые, только – «золдат» да «золдат»…

Князь разговаривал с кем-то, далеко высунувшись, почти свесившись из окна – Фриц увидел, войдя, только зад его, в бархатных кафтанных фалдах. Ветер играл и фалдами, и шторой и вздувал на стене гобелен – северные охотники как будто меняли позы, шевелились, как живые. Пастор кашлянул, и князь тут же выпрямился и со звоном захлопнул окно.

– Кошки… – посетовал он, поворачиваясь. – Весна прошла, а у них всё любовь. Пришлось бросить в них… – Князь пошевелил в воздухе пальцами, припоминая, чем он там бросил. – Калямом, но, конечно же, я в них не попал, я же не Амур…

Пастор не сразу сообразил, что такое калям, потом понял – перо всего лишь.

– Ваша светлость пообещали сегодня исповедаться, прежде чем отбудете «в поле с собаки», – напомнил он скромно, – сын мой.

– Да, садись, – князь указал Фрицу на козетку, а сам уселся на стул, по привычке, верхом. – Вот, кстати, отец мой – как всё-таки твое имя? А то я тебе всё – Фриц, Фриц, уже двадцать лет, а имени-то не знаю. Могу помереть, да так и не узнать.

– Мое имя Дэнис, ваша светлость. – Пастор чуть склонил голову. – И я уже представлялся вам этим именем, в тридцать девятом году, во втором Летнем дворце.

– Значит, запамятовал, старый осёл, – вздохнул князь. – Знаешь такую песенку – про осла?

Âne, roi et moi –  nous mourrons tous un jour…

L’âne mourra de faim, le roi de l’ennui, et moi

– de l’amour… pour vous.[1]

Князь не пропел свою песенку, проговорил речитативом, как стихи.

– Один мой приятель так забавно ее напевал, – произнёс он печально, – у меня-то ни голоса, ни слуха. А он… у него был голос – хоть для оперы, только ведь графы не поют в опере, даже если вконец разорятся.

Догадливый Фриц тут же продолжил:

– Я слыхал от господина Ливена, что вы, сын мой, только что потеряли давнего друга…

– Вам с Ливеном добрый совет – почаще мойте уши, – перебил князь, – и тогда научитесь слышать, что покойник Лёвенвольд ни дня не был мне другом. Хоть и жаль его, старую перечницу… Послушай, отец мой, ты же знаешь, что у тебя за тезка был, Сен-Дени?

– Дионисий Парижский, – тут же со скромным удовольствием ответствовал образованный Фриц, – сей святой поплатился головой за то, что не стал разглашать тайну исповеди. Изображается с собственной головою в руках…

– А ты, ярославский Сен-Дени, тоже окажешься с головою в руках, но только если примешься болтать, – мрачно предсказал князь, внимательно глядя в небесные, выцветшие глазки пастора своими аспидными глазами. Глазищи у князя были пронзительные, драконьи, с чёрными, будто разлитыми на всю радужку зрачками. От взгляда старого дьявола у караульных гвардейцев из рук порой упадали ружья. – Кто растрепал своей черномазой жёнушке весь мой галантный мартиролог? У меня теперь в этом городе репутация, как у лорда Вильерса. Это мне льстит, и бабы делают авансы, и я должен сказать тебе спасибо – за славу галанта двух императриц, – но как исповедник ты, отец мой, говно.

Пастор потупился и зарделся.

– Клянусь, я был нем, как могила. Должно быть, супруга услышала, как я шептал во сне…

– Много же ты шепчешь во сне, – усмехнулся князь, – будешь продолжать в том же духе – и я пойду на исповедь к Епафродитке.

– И напрасно, – ревниво отвечал Фриц, – у ортодоксов отменена тайна исповеди, ещё царь Пётр её отменил в двадцать втором году. Епафродит тем же днём передаст слова вашей светлости воеводе Бобрищеву.

– Так и ты не особо блюдёшь тайны, – проворчал князь, – с такими исповедниками остаётся разве что лопнуть от невысказанных грехопадений.

Пастор слушал, чуть склонив голову к плечу – он уже понял, что исповедь всё-таки будет. Нет, не исповедь – ведь князь не каялся, он просто рассказывал. То, чем хотелось ему поделиться, то, что жгло его изнутри.

– Прошу, Фриц, не болтай об этом, – попросил князь с нежданной человеческой интонацией, – мне нужно хоть кому-то сказать, но неохота, чтобы потом твоя Софья с бабами обо мне судачила…

– Я не стану, – тихо пообещал пастор.

Князь смотрел на него, положив подбородок на сплетённые на спинке стула пальцы, лицо его, хищное и всё еще красивое, приобрело отсутствующее, сновидческое выражение.

– Было два года назад… Приехал мальчишка, с письмом, и на письме – его прежний графский герб, я сперва глазам не поверил. «Tibi et igni» латинское на конверте, «прочти и сожги». А в самом письме… такие жалобы, такие слёзы… Он даже просил у меня прощения – бог мой, за что? За то, что после ареста за компанию с другими тащил из моих покоев, как у мёртвого? Так тогда все тащили, и больше всех – Лисавет, такова традиция, цесаревна, говорят, даже попёрла из моей спальни кровать, видать, на память. И после крепости, плахи, Сибири – припоминать былые обиды? Да к чёрту! Я всех простил, а уж его-то, дурака… Он в жизни вот так, такими словами со мной не говорил, он никогда не ныл и не жаловался. А тут – целый лист нытья. Пойми, Фриц, этот человек никогда, ни за что не жаловался, помнится, в тридцать четвёртом, в польскую кампанию, была ночь – послы, фейерверки, теноры пели, так он всю ночь простоял, церемониймейстер, с дурацким своим жезлом, и объявлял – номера, танцы, послов… А под утро я застал его, в его комнатке, завёрнутого в шубу и мокрого, как мышь – оказалось, этот болван ещё утром принял противоядие, и всю ночь проторчал посреди залы, цепляясь только за собственные упрямство и вредность. Противоядие, Фриц, – это когда тебя отравили, а тебе ещё не хочется к праотцам… Противоядия порою оказываются тяжелее ядов…

– Я знаю…

– Он никогда не ныл и не плакал, я слышал, что он и на эшафоте – улыбался, и хотел бы я это видеть. А тут целый лист нытья, и ещё забрызганный чем-то, не дай бог, слезами. Я, конечно, ответил ему – написал, что плакать не о чем, раз наши головы ещё на плечах.

Князь замолчал, в чёрных глазах его словно сменялись чередою картины, и пастору казалось, что он тоже эти картины – видит. Ветер приоткрыл оконную створку и волной гнал по стене гобелен, оживляя на нём охотников и охотниц.

– Один парнишка был мне должен, и в счёт долга он передал мой ответ этому старому плаксе…

– Ваш псарь? – догадался пастор. – Вы, помнится, как раз выкупили его из острога. Он был принц воров…

– Ты смышлён, – сердито похвалил князь, – и догадлив. Учти, если примется твоя Сонька об этом болтать, ты тоже понесёшь голову в руках, три мили, и до самого волжского обрыва.

– Не станет.

– Смотри. Впрочем, ему-то хуже не будет, тому моему адресату. Да и мне – что терять?

– Надеюсь, вы разорвали те письма…

– Более того – я их сжёг. «Tibi et igni», как он и велел. Но помню, конечно же, каждую строчку – такая уж у меня память. Имена забываю, а всю чушь держу в голове и сохраню, наверное, до могилы. Это его нытье… «Нам никогда уже не увидеться, и это прекрасно, ведь ты не узнаешь, во что я здесь превратился». А я всё бы отдал, только бы увидеть его с бородой и в этом его малахае. – Князь вздохнул и продолжил, явно цитируя: – «Ты отвечаешь мне, ты пишешь мне – так странно… Я гляжу на твоё письмо, и веря, и не веря, так смотрит семинарист на первый свой табель с первой оценкой «отлично»… Прежде я бесконечно, до неба, до смерти хотел умереть или считал, что уже умер. Теперь не хочу». Ему никогда не давались сложные обороты…

Пастор нахмурился – внезапная догадка забрезжила, озаряя ленивую память: эта мечтательная интонация, и спящий наяву взор, и пальцы, переплетённые на спинке стула, – всё это было, но очень давно, в той ещё жизни, где дворцы, и балы, и вся жизнь…

– «Пудрэ д’орэ», золотая пудра, – пастор, осенённый догадкой, пропустил, прослушал, о чем еще говорил князь, и очнулся уже на его словах – о золотой пудре, – я злился, когда эта его пыльца летела на меня, её невозможно было стряхнуть – с кружев, с губ, с пальцев. А сейчас – всё бы отдал… Я отвечал ему тогда – помню дословно: «Неуместно тебе сейчас каяться в прошлых грехах и обвинять себя, мы оба знали всегда, что один из нас откажется от другого прежде, чем трижды прокричит петух.

Всё закончилось так, как закончилось, и в любом случае наш удел завидней, чем судьба прежнего твоего сердечного приятеля де Ла Кроа. Мы живы, и нашлись люди, столь преданные нам, что разделили нашу участь и добровольно последовали за нами – значит, мы еще не худшие злодеи в этом мире, хотя моим именем и пугают в наших краях непослушных детей. Твой подарок уцелел и разделил мою судьбу, он и сейчас со мной, и бывают минуты, когда твой покорный слуга хватается за эти отравленные чётки, как утопающий за соломинку.

Ты говоришь со мной о прощении – и напрасно. Тебе не нужно моё прощение, ведь если б возможно было отыграть прошлое, как партию в карты, я попросил бы у русского чёрного бога одну лишь золотую пыльцу с крыльев моего ядовитого мотылька, золотую пудру, столь недолго пачкавшую мои пальцы».

И пастор – вспомнил.

– Ваша светлость, – перебил он внятно и твёрдо, – вы не исповедуетесь сейчас, вы – грешите. Заново – грешите. Этот урок мы уже проходили, но вы отчего-то не изволили его выучить. Одержимость – это дурно и грех, а одержимость подобная, подобным… предметом – грех вдвойне. Вы клялись мне когда-то, что прекратите. Много дорог ведет в преисподнюю, но эта – самая верная и прямая. Остановитесь… Он умер – и вам пора одуматься и забыть.

– Дурак, – рассмеялся князь, – это же постмортем, поминальная речь. Захотелось поговорить о нём хоть с кем, проститься, что ли. Успокойся – нет уже ни-че-го, было и прошло. Рьен, рьен… Иди, Фриц, отец мой – ты свободен, надеюсь, ты не станешь болтать и не загубишь мою здешнюю репутацию совершенного галанта. Помни – Сен-Дени…

– Вы не исповедуетесь, – укоризненно констатировал пастор, – вы хвастаетесь. И упиваетесь собственными рассказами.

Князь ему не ответил – только усмехнулся и пожал плечами.

Пастор выкатился из комнаты, и князь встал со стула, подошёл к высокому ажурному пюпитру, укрепил лист бумаги и принялся что-то на нём писать. Он хмурил брови, грыз перо и даже забрызгал себя чернилами – такое летело к нему вдохновение.

– Вы можете исследовать мое сердце и увидите, сколь искренни мои чувства, – нежный женский голос прочёл написанное из-за его плеча. Княгиня-герцогиня Бинна, привстав на цыпочки, с любопытством вчитывалась в письмо, и с самым лукавым лицом – кошачьи глаза её насмешливо жмурились. – Вам не кажется, что это плагиат, с одной немецкой баллады? «Вставь зеркало мне в сердце – чтобы увидеть, как сильна… или как чиста? моя любовь». Setze Du mir einen Spiegel Ins Herze hinein… – промурлыкала она с ехиднейшей нежностью.

– Возможно… – задумчиво согласился её муж. – Но Лизхен не знает немецких баллад. Для неё пойдёт и так – тем более, что я не питаю особой надежды. На месте Лизхен я бы оставил нас в Сибири, да еще и запихнул бы куда подальше. Она и так с нами хороша.

Эта Лизхен была – Лизхен, её величество, несбывшаяся его невеста…

– Хороша, – согласилась княгиня. Сейчас, когда они стояли друг напротив друга – она едва доставала мужу до плеча, такая была маленькая. И хрупкая – словно песочные часики, с тончайшей утянутой талией.

Князь взял со стола графин с водой и кончиками пальцев окропил своё письмо – оно сделалось как будто заплаканным.

– Я хороший ученик, принцесса? – спросил он с иронией.

– Лучший, – серьёзно отвечала Бинна.

– Простите, что провалил нашу миссию. – Князь склонился к её руке и с улыбкой прижался губами к тончайшим сухим пальчикам.

– Простите и вы бездарную либреттистку, сочинившую для вашей оперы столь жестокое либретто…

Они взглянули друг другу в глаза и одновременно рассмеялись – союзники и подельщики, в давнем заговоре, вдвоём против целого света. Два провалившихся интригана, соединённые общим провалом, совместным падением – крепче, нежели любовью и браком.

Лизхен, Лизхен, небывалая его невеста… Князь вспомнил, как заряжала она ружье – с небрежным изяществом, словно настраивала музыкальный инструмент. Как стреляла, кажется, и не целясь, из всех четырёх стволов. И всегда кто-то падал замертво после её выстрелов, не олень, так доезжачий.

А как она танцевала… Oh, mon dieu…

Они часто оказывались, спина к спине, в соседних рядах танцующих, в первых парах. Он с Бинной, этикет и муттер не дозволяли ему иной партнёрши. И Лизхен – в паре с кем придётся. Он всегда знал, когда за его спиной – она, его белое, бледное пламя. Иногда ведь можно обжечься, и не касаясь. Можно убить и не глядя, почти не целясь, ведь пара взглядов вскользь, на балах, пара слов в ягд-гартене (над телом оленя ли? доезжачего?) – не считается, правда?

Лизхен стреляла и не всегда попадала в оленя, но всегда – убивала наповал. То был у неё поначалу азарт охотника, желание поразить сложную цель, прихоть – отнять у царственной тётки дорогую игрушку, красивого галантного наёмника. Игра, заманившая их двоих, охотницу и её цель, в тайную помолвку, в мечты о паритетном браке, где оба супруга – станут одинаково свободны.

А Бинна, смеясь, подталкивала его и к этой, следующей двери. У лютеран брак не считается таинством, и развод не столь уж сложен. Она просчитала прежде их двоих – все предстоящие им ходы. Брак регента с цесаревной, супруги-соправители, царская кровь и заветная легитимность. Красивая комбинация… И муж станет заново пристроен, после смерти прежней хозяйки.

Только их, незадавшихся жениха и невесту, быстро растащили в стороны, каждого – своя свора. Как русские говорят – не-судьба. Ан-фортуна. И на него, и на Лизхен были и у судьбы, и у тех, кто звал себя их друзьями, – собственные планы.

Бинна, наивная либреттистка, даже жаль, что опера твоя провалилась…

Почти уж осенние, влажные, дымкой подёрнутые поля и клубком катящаяся лиса… Князь подумал, что и его вот так же гонит по траурно-желтому полю фортуна, вернее, ан-фортуна, не-везение…

У него опять зашумело в ушах от стремительной скачки, и он отстал от охотников, чтобы немного перевести дух. Ливен тоже придержал коня, ехал рядом, почти касаясь князя стременем.

– Какое у вас ружьё! – восхитился Ливен. – Хитро устроено – линзы, укрепленные в прицеле.

– Я близорук, – мрачно сознался князь, – и, выходит, в некотором роде шулер – от охоты.

– Готов поспорить, вы никогда и не глядели в эти линзы, – рассмеялся Ливен и склонился в седле, едва ли не прильнув плечом к собеседнику, – у меня есть новость для вас, о вашей беглянке.

Ливен быстро оглянулся назад – на Сумасвода, трусившего вдалеке по кочкам на слабосильной медлительной лошадке.

– Вот ведь что значит – кровь, – проговорил он с оттенком зависти, – мне нашептали мои столичные агенты, что фройляйн, о нет, уже фрау Гедвига Елизавета… она получила в игре первый приз. Самый первый… Молодой наследник, принц Пётр Фёдорович – у ног её… Я узнаю божественный почерк – вашей славной фамилии…

– Всегда знал, что у Петички дурной вкус, – поморщился князь, – и это всё глупость, пустышка, безделка. Дочь давно вычеркнула нас – и сами мы не столь наивны, чтобы ждать от неё помощи. Рьен, как говорил один мертвый граф, рьен, Ливен – то есть ни-че-го.

– Хотите, я устрою для вас побег, – горячо и внезапно выпалил Ливен, совсем в князево ухо, – мои люди довезут вас до самого вашего Вартенберга. Я сумею, поверьте!

– Вартенберг секвестирован, – холодно и тихо ответил князь, – германским королём.

– Мне ли не знать, что в этих землях остался ваш управляющий, – беззвучно рассмеялся в усы Ливен, – не ломайтесь же, ваша светлость. Я вытащу вас, а через годик и сам к вам приеду, и мы вдвоём зададим Европе жару… А, бывшее высочество?

– И бросить детей заложниками, в такой-то доброй, милосердной стране? Простите, Ливен, но – нет, и спасибо за вашу заботу. – Рука в перчатке потрепала Ливена по плечу, одновременно его отстраняя. – Спасибо, мой друг…

Ливен тряхнул волосами, стёр с лица невесомую свою улыбку и полетел – вдогонку за охотниками. Князь дождался, когда доползёт до него Сумасвод, и скомандовал:

– Золдат, в сторожку! Я опять, кажется, болен.

Сумасвод курил на крыльце свою трубку, и вонючий дым забирался в окно, даже второго этажа. Егерь не пожадничал – постелил на кровати дарёные перины. И князь в них не то чтобы утопал теперь, но уже меньше чувствовал спиною жёсткий каркас егерского ложа. У окна, в деревянном ведре, красовался добытый из лесу папоротник – совсем как маленькая пальма.

Собаки брехали вдали, далеко, как будто с того света. Князь узнавал их по голосам – Цитринка, Флорка, Флорка-вторая… Он лежал на постели, закинув руки за голову, и глядел в потолок, вспоминая – другой, давным-давно бывший потолок, с наклеенными на нем зеркальными осколками, и – словно розданная колода – разделённое, расколотое в этих зеркальцах очень красивое, растерянное лицо – его-тогдашнего, отчего-то увиденное им – как чужое.

1727. Осколки

Нескоро же сыграла у Бюрена эта карта – тот его московский визит, к вот-вот-императрице Екатерине. Тот визит, что так дорого был им потом оплачен…

В феврале года двадцать седьмого из Петербурга прибыл приказ, для камер-юнкера Бирона (именно так, по-французски поименованного) – отправиться в Бреслау и проследить, что за коней выбрал для императорских конюшен господин Бестужев. Начальник Бюрена утратил доверие большого двора, к нему приставляли аудитора – притом из его же подчинённых. Это было унизительно – опять унизительно – для Бестужева, и великолепно для Бюрена. И стоило ли угадывать, кто из-за плеча, на ушко, нашептал матушке Екатерине такую записку? Французское написание имени (от замка Бирон, не от городишки Бюрен) говорило само за себя.

Бюрен знал, каковы конюшенные вкусы у большого двора, и неплохо знал бреславльских барышников, их наивно-хитрованские приёмы. Он мгновенно выловил среди партии отобранных Бестужевым лошадок – двух с травлеными луковым соком фальшивыми «яблоками». Русский двор обожал эти несчастные «яблоки», вот барышник и расстарался – сделал. Но через полгода луковая пролысина заново зарастёт шерстью, и станет обычная лошадь, серой масти. Бюрен знаком был с хитрецом-барышником с прошлых своих визитов, и тот его тоже помнил, въедливого зануду – и лошадей заменил, и цену сбросил. Уязвленный Бестужев со злости запил, и Бюрен повёз купленных лошадей в Петербург сам, вместе с бестужевскими конюхами – рокировка свершилась.

Впрочем, так оно и задумывалось, наверное – там, наверху, выше звёзд…

Исполнилось давнее желание Анисима Семёныча – Бюрен приехал в Петербург и наконец-то остановился в его доме на те несколько дней, что займут неизбежно расчёт и проверка лошадей шталмейстером.

Бюрен прежде видел, как живут русские чиновники, помнил и покойного председателя Вотчинной канцелярии, Виллима Ивановича Монца, все тащившего в свое гнёздышко, как сорока, и особенно предпочитавшего блестящее. Похожего стиля придерживались и чиновнички помельче, тоже стремились урвать и блеснуть…

А в доме Масловых как-то по всему было видно, что живут на одно жалованье – ни Венер тебе, ни чучел. Простая мебель, из украшений в комнате – единственный хозяйский парик, на высокой журавлиной ноге-подставке. Одна прислуга, горбатая, в русском платье, и ещё девчонка-нянька, из вольных, и видно, что с норовцом. Бюрен няньке то ли не понравился, то ли слишком уж понравился – проходя мимо, она каждый раз его толкала, то локтем, то круглым бедром.

Госпожа чиновница Маслова, молоденькая, востренькая и хорошенькая, держалась и с мужем, и с гостем со спокойной сдержанной весёлостью, и видно было, что ничуть госпожа чиновница мужа своего не страшится. И никто в этом доме не трепетал, никто никого не боялся, слуг не унижали, муж жену не бил, и ребёнок, по всему судя, вырастет непорот – небывалый либерализм, что для русского дома, что для немецкого. Бюрен даже позавидовал – он-то всегда опасался разочаровать жену, не соответствовать её положению, и одна давняя постыдная продажа изрядно отравляла его семейный колодец.

А здесь, в деревянном наёмном доме, где свечи дёшевы, и мебель до белого пуха продрана кошкой, и у всех тарелок и чашек треснуты или отколоты края – здесь жили так весело, и честно, и дышалось куда как легче, чем в пронизанных страстями и интригами митавских покоях. Бюрену было жаль – что у него не так, не получается, он так не умеет, у него выходят одни надрывы и змеиные извороты…

– Ты хорошо живешь, – сказал он приятелю с завистью, – легко и просто, так же как дышишь.

– Не так-то легко и дышится, на моё-то жалованье, – посетовал Маслов, – а скромный стиль заимствован у начальника моего, барона Остермана. «Скромный образ жизни, высокий образ мыслей». Мой шеф со своей семьёй тоже живет на жалованье, оно у барона много ниже, чем у русских его коллег – и в его в доме такие же весёлые бедность и бардак. Говорят же: каков хозяин, таков и слуга. – Анисим Семёныч развёл руками в комическом сожалении и тут же нахмурился: – Прости, Яган, что я не смог тебя выручить в той твоей истории. Теперь ты видишь, почему. – И он пальцем затолкнул под обивку стула вылезший в трещину клок конского волоса. – Опять эта кошка, чёрт бы её драл…

– То дело прошлое, и тот, кто всё-таки выкупил меня – не думаю, что особенно утруждался. Ему это было – примерно вот так, – и Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами.

– Миньон? – догадался Маслов. – Я знаю, что сейчас он много играет и очень много пьёт – ему приходится пить со своей хозяйкой, и оттого он всё время болен.

– Он не умеет пить, – вспомнил Бюрен.

– И после всех праздников он всегда лежит дома, с тряпкой на лбу. Впрочем, может, и притворяется, говорят, хозяйка замучила его ревностью. И Миньон совсем не богат, все подарки он тут же спускает в карты, а как он играет – это анекдот в игорных домах, понтирует до кровавых слёз. Так что и ему непросто было найти для тебя деньги, наверняка унижался и клянчил, – прибавил Анисим Семёныч с каким-то злым удовольствием. Он, судя по всему, недолюбливал царского фаворита. Впрочем, и прежде Маслов отзывался об юнкерах безо всякой симпатии – чем-то его раздражали эти пустоцветы.

– Я прочёл твою книгу, – вспомнил Бюрен об Аль-Мукаддиме, – о государстве-хищнике, защищающем бедных, и о справедливом экономическом устройстве без банковского процента. Ты перевёл ее дальше?

– Пришлось сжечь перевод, – вздохнул Анисим Семёныч, – и ты свой сожги, от греха. Тут у нас опять взялись за жидовствующих, как бы под этот кнут и нам не попасть – никто не станет разбирать, жиды у нас или персы… А то, что дальше – оно здесь, в голове, – Маслов приложил указательный палец ко лбу, – далее там было о крестьянах, о том, как должны они жить и как обустроиться им, чтоб не голодать и не нуждаться. Я дал прочесть пару глав Остерману, и он посоветовал больше ни с кем об этом не говорить, если не хочу под кнут – никто не возьмётся в России обустраивать крестьян, они никому не сдались, они товар и рабочая сила, как коровы или козы. Нашим помещикам нет дела до того, как живут их подданные, даже если те мрут от голода – вот отчего, скажи? Ведь это убытки…

– Погляди на меня, – комично поклонился Бюрен, – перед тобой приказчик, безграмотный и вороватый. Мне нет нужды менять систему, я свою долю имею и так. А если говорить о хозяевах – тут тебе полное торжество тупоумия и безграмотности. Им нет дела, как делаются деньги, есть, и ладно. Вот моя Анна: Бестужев грабил доходы с её амтов и в хвост и в гриву – она и ухом не вела. Она и считать-то не умеет и читает – по слогам, как ребенок. И когда я показывал ей бухгалтерские книги – она читала лишь потому, что влюблена была в меня, и тут же гладила под столом мои колени. – Бюрен хохотнул. – Твой начальник прав, это дело пропащее, с обустройством крестьян, только если сверху заставят, но сам представь – зачем это Екатерине?

Маслов засмеялся – представил себе развесёлую Екатерину, занимающуюся экономическим обустройством.

– Ты прав, это небывальщина – наша царица и счётное дело…

– Моя хозяйка недалеко ушла от твоей, – рассмеялся и Бюрен.

Заплакал ребенок, и слышно стало, как нянька его убаюкивает – такой грустной песней, что щемит сердце. О дороге, зимней, заснеженной, завьюженной, бесконечной, всё на Север и на Север…

В царицыной антикаморе дежурил другой секретарь.

– Ты курляндский конюх, тот, что лошадей пригнал? – ленивый юноша поднял на Бюрена сощуренные маслинные глаза. Он был в вороном парике, и в золотом обрамлении придворной сбруи казался злодейски хорош. – У тебя всё замечательно, Бюрен, шталмейстер твою партию принял. Я отыщу его расписку – и беги в контору за деньгами. – Секретарь нацепил на нос золотые тонкие очочки и принялся рыться в ящиках своего бюро.

– Мне обещали аудиенцию, – тихо напомнил Бюрен. Секретарь был чужой, никогда им прежде не виденный, и дружелюбие его было, наверное, всего лишь нынешним придворным стилем, он подражал Рене, как прежде секретари подражали Виллиму Ивановичу в его величавой надменности.

– Кто тебе обещал? – Секретарь поднял голову от бюро, разом попростев лицом.

– Господин Лёвенвольд.

– Господин Лёвенвольд болеет. – На физиономию секретаря вернулась былая маска хищной любезности.

– И когда он изволит выздороветь?

«Никогда» – одними губами в сторону прошептал секретарь, и Бюрен это увидел.

– Попробуй зайти завтра, – секретарь повернулся, и эти слова промолвил уже отчётливо вслух, – тем более что расписка твоя так и не нашлась, быть может, она у его благородия дома, – секретарь выговаривал это «благородие» с заметной симпатией, – да, зайди завтра, он более трёх дней не болеет, а сейчас как раз третий…

Бюрен поблагодарил его, поклонился и вышел. По сравнению с московским дворцом, в этом больше было и роскоши, и порядка, но словно в воздухе висело во всех коридорах – какое-то звенящее, отчаянное предчувствие, сладковатый медовый запах ли, привкус ли скорого конца, близкого краха. Бюрен, недурной игрок, ощущал это приближение проигрыша, и не зная толком, кто же обречен проиграть – просто внимал дребезжанию натянутых в воздухе невидимых нитей.

Он вышел на улицу – солнце било в глаза, с сосулек летели капли. Снег, подтаявший, дрожал на ветвях, как бриллиантовые слёзы. Бюрену следовало сойти с крыльца и вернуться к Масловым, и ждать заветного завтра, с деньгами и обещанной аудиенцией. Но он стоял, и смотрел, как дурак, на кувыркающихся в воздухе птиц, и думал почему-то о лестнице Иакова, и об ангелах, восходящих по ней на небо – потому, наверное, что был он набожный болван.

Бюрен вспомнил, что Маслов называл ему петербургский адрес Рене, его домик был где-то на Мойке. Он и сам не заметил, как сбежал с крыльца, в перемешанный с опилками снег, взрытый санными полозьями. Он еще думал, стоит ли? нужно ли это? – но уже шагал, переступая через конские яблоки на снегу, туда, вниз, к реке, блистающей за домами ледяным серпом.

Он подошёл к дому с задворок, с чёрного крыльца – каретный сарай был раскрыт, и виднелись санки, облитые золотом, словно пряник сахаром, в темноте сарая – как драгоценная диадема на чёрном бархате футляра. Значит, тот дом…

Бюрен обошёл его кругом – деревянный домик, чуть получше масловского – и попытался угадать окно хозяйской спальни. В одном окне были спущены шторы – Бюрен бросил в окно снежок, и выглянуло сердитое женское личико, в чепце и в локонах – не угадал, не то.

Он постоял ещё, глядя на окна, ни на что не решаясь. Можно было и не ходить, дождаться завтра, что бы случилось? Дом ещё спал, поздним утром, ранним днем, кремовый в ледяной глазури, с блестящими окнами, уютная шкатулка на раскрытой ладони февральского снега. Спал дом, спали, наверное, и слуги – на дворе не было никого.

Словно кто-то подтолкнул его в спину – Бюрен взлетел по ступеням, ударил кольцом по двери, и сонный лакей проводил его в подобие приёмной. Здесь сидели двое – высокий дородный дворецкий и малютка-карлица, та, прежняя, хорошенькая, царицына, из московских антикамор. Двое играли в карты и не сразу его увидали.

– Я к графу Лёвенвольду, – они даже вздрогнули, когда Бюрен это объявил.

– Барин болен, не принимают, – заученно ответил дворецкий, не отрывая взгляда от карт.

Карлица, наоборот, подняла мордочку от красно-черно-белого веера и внимательно глядела на Бюрена, словно оценивала, кто он, что он, сколько стоит?

– Скажи барину, что пришел Эрик Бирон, – представился Бюрен, кажется, недостаточно уверенно, дрогнув голосом.

– Я скажу, сиди, Кейтель. – Карлица сбросила карты в карман передника, змейкой сползла с кресел и пропала за дверью. Слышно стало, как туфельки её простучали по лестнице, словно барабанная дробь перед расстрелом.

Бюрен оглядел приемную – нет, Рене не был богат. И мебель такая же протёртая, как у Масловых, только без следов когтей, и пол не паркетный, просто крашеные доски, и зеркало мутное, в трещинах, в патине. Только картина на стене дорогая.

– Настоящий Ватто? – спросил Бюрен дворецкого, и дворецкий уставился на гостя с подозрением, словно тот собирался картину снять и унести.

– Картина оригинальная, подарок их императорского величества, – проговорил дворецкий отчётливо и внушительно, – изображает Благовещение, автор – Антуан Ватто, ныне покойный.

– Идём! – горячая ручка цапнула Бюрена за палец и потянула. Карлица вернулась, совсем бесшумно, и теперь манила Бюрена за собой, к приоткрытой двери. – Он сказал, что примет тебя. – Она смотрела на гостя с любопытством – кто же таков? – и тянула, тянула к дверям. А за дверью – отпустила палец и двумя ручонками толкнула Бюрена к лестнице, под попу:

– Ступай, не бойся! Bonne chasse!

Это «доброй охоты!» ничего, по сути, не значило, или же – всё…

Бюрен поднялся по лесенке и замер на пороге дивной фаворитской спальни, белой, золотой, в облаках муаровых пологов. Рене сидел в этих лазоревых облаках, среди подушек и перин – сонный, с упоительно припухшими глазами, растрёпанный и бледный. Он лишился прежних своих модных тонких усиков, не был как следует выбрит – болел, – и утренняя щетина добавляла к его матовой бледности сиреневый нежный отсвет.

– Привет, Эрик, – холодно проговорил Рене, откладывая в сторону шкатулку с торчащими нитками и спицами.

– Ты что, вязал? – не поверил Бюрен, потому что и у Бинны его была точно такая шкатулка. С точно такими нитками и спицами.

Рене не ответил, лишь пожал плечами, и улыбнулся растерянно и совершенно беспомощно, и двумя пальцами отвёл от глаз тёмную прядь, блестящую и на ощупь упруго-нежную, как птичье перо – Бюрен помнил… Эрик присел на край кровати, и сжал Рене в объятиях, и поцеловал, и заставил отвечать, прикусывая губы его и, быть может, делая ему больно. И Рене отвечал, и порывисто обнял его за шею – смертельный, огненный круг, из которого нет пути… Сердце, бьющееся в руках под тонкой тканью, алмазные брызги в уголках глаз…

– Перестань, нельзя. – Рене вдруг вывернулся из его объятий и отодвинулся, теперь всего лишь держа его руку в своей. – Та малышка, внизу – она моя дуэнья. Мон пети. Она докладывает матушке, как я себя веду. Стережёт… Но ты же должен как-то рассчитаться со мной за те наши с тобой семьсот талеров? – Рене склонил голову и коварно улыбнулся. – Как честный человек и дворянин?

– Конечно, как честный человек, я обязан отплатить вашему высокоблагородию за всю высокую доброту и любовь, кои вы мне оказали, – процитировал Бюрен то своё попрошайное письмо к Рене, и тот узнал и рассмеялся:

– Я выучил твоё письмо наизусть, я спал, положив его под подушку. Ты не женщина, и я не уроню себя, если признаюсь в подобном – ведь у мужчин нет любви, только дружба. И такие признания разве что сделают мне честь – какой я хороший друг…

Бюрен поднес к губам его руку и поцеловал, палец за пальцем, перстень за перстнем, перебирая их один за одним. Рене смотрел на него почти испуганно – как тот шепчет на непонятном курляндском диалекте, мгновенно выдумывая прозвища для каждого перстня, для каждого камня, для каждого пальца…

На безымянном пальце левой руки у Рене был перстень с розовым, мутным, массивным камнем – словно Рене обручен был или женат.

– Ты что, обручился? С кем? – спросил Бюрен ревниво.

– С госпожой Тофана, – тихо рассмеялся Рене. – Ты безумец, Эрик… Так тоже нельзя, так целовать руки – мон пети увидит и всё поймет, доложит муттер, и мне конец. Завтра, в два пополуночи, в доме Хрюкиной, в зеркальной комнате – запомнил? Скажешь, что пришел к господину Рьен…

Бюрен кивнул растерянно, Рене убрал свою руку из его руки, мгновенно обнял его, зарывшись в шею, царапая длинной прохладной сережкой – и отпустил, и оттолкнул:

– Теперь иди, не компрометируй меня. До завтра.

Бюрен поднялся с постели, направился к выходу, обернулся на пороге – Рене уже возился в своей шкатулке, расплетал запутанные нитки, как будто позабыв о нём, мгновенно и невозвратно. «Сколько нас у него таких? – подумал вдруг Бюрен. – Таких же должников, как я?»

Бюрен сошёл по лесенке, миновал тех двоих в приемной – карлица как раз била дворецкого картами по носу, – взял у лакея в прихожей плащ и шляпу и вышел вон.

На крыльце курил костяную трубочку белокурый пожилой господин, с ног до головы в чёрном, но не в светло-чёрном, потёртом, как у шпионов, а в тёмном, дорогом, желчно-чёрном. Он даже не глянул на гостя, отрешённый, надменный, то ли ещё один соглядатай, то ли – ещё один такой же должник…

Бюрен оглянулся на окна, уходя со двора, та служаночка все глядела на него из-за спущенной шторы, а в окнах Рене – теперь-то он знал, в каких, – было пусто, лишь солнце играло бликами в стёклах.

– Скажи, Анисим, где он такой – дом Хрюкиной? – спросил Бюрен у своего квартирного хозяина, и тот ответил, с недоумением и тревогой:

– Почти на выезде из города, это игорный дом. Но лучше туда не соваться – гиблое место, шулер на шулере, вор на воре. Что за дело у тебя там?

– Одна девчонка назначила свидание…

– Бедовая, видать, девчонка, – почти восхитился Анисим Семёныч, – везёт тебе. Я сколько ни хожу во дворец – никто мне свиданий не назначает, только шеф мой, барон Остерман. Приходи, мол, ко мне, Анисим, пошепчемся об экономических проектах… А ты – дело другое, вот что значит внешность… – Он взял со стола перо и черкнул на листке какой-то адрес. – Это аптекарь, месье Бодэ. Зайди к нему, прежде чем бежать в дом к Хрюкиной – в этой аптеке лучшие в городе «английские чехлы», ты же не хочешь привезти домой подарок?

Бюрен смутился, сделался красен и смял листок:

– Нам такое не нужно, мы встречаемся не за этим…

Анисим Семёныч поднял брови и посмотрел на него как на идиота. Но ничего не сказал – всё-таки он был очень тактичный и очень воспитанный.

Наутро Бюрен опять отправился во дворец, в приёмную. Народу набралось как на пароме, просители толпились, задевая друг друга локтями. Рене не было, был только тот, вчерашний, аспидно-золотой, в тонких очочках.

Секретарь сам высмотрел Бюрена, почти стиснутого среди надушенных обшлагов дворцовых попрошаек, поманил:

– Бюрен, подойди! Или ты Бирон – такое ведь имя в расписке? Их благородие, – и снова это нежное придыхание после «благородия», – отыскал твою расписку, можешь бежать в контору, за деньгами. Пятьсот сверху – да ты счастливчик, Бюрен-Бирон! – завистливо пропел секретарь, пробежав глазами расписку, и глянул на Бюрена совсем как вчерашняя карлица, словно угадывая – кто он, что он, сколько стоит?

– Мне обещали аудиенцию, – напомнил Бюрен.

Секретарь нахмурился, вспоминая:

– Тогда подожди, – и убежал за двери. Все головы в приёмной повернулись, провожая его взглядами.

Секретарь бегал долго, и всё это время на Бюрена смотрели, как на диковину, все остальные посетители – кто он, что он, сколько стоит?

Наконец секретарь вернулся, вместе с Рене. Все в приёмной замерли и вытянули шеи. Рене был весь – золото, и кафтан, и парик, и брови, ресницы и губы, и даже румяна перемешаны были с золотистой пудрой. И пахло от него – вином и мёдом, и обведенные синим глаза были уже сейчас, поздним утром – пустые, сонные, слепое круглое донышко шахматной фигурки. Он был уже решительно и категорически пьян в это позднее утро.

– Кто обещал тебе аудиенцию? – Рене не смотрел на Бюрена, глядел в сторону и вверх – не снисходил, non digno. – Я? Ты в этом уверен?

– Это были вы, ваше высокоблагородие. – Бюрен склонился и поцеловал руку Рене, прохладную и вялую, и на пальцах его осталась золотая пудра, «пудрэ д’орэ», и, наверное, на губах – тоже осталась. – Вы писали ко мне на Митаву…

Рене повернул к нему голову и смотрел, пусто, слепо, не видя, не узнавая, он отнял руку и сказал холодно и брезгливо:

– Быть может, и так, я не помню. Я скажу, чтобы тебя пропустили к санкам – поговоришь минуту, и довольно с тебя. Через два часа мы едем кататься, будь на крыльце – я сам тебя кликну. А теперь ступай и вытри губы – они все в золоте. – Рене сделал перед лицом неопределенный жест и тотчас отвернулся. – Степан, проводи меня.

Секретарь подхватил его под локоть и повлек к дверям, Рене ступал осторожно, словно через болотную топь, и Бюрен не мог отвести глаз – так забавно перекрещивались его щиколотки. Просители устремились было следом, самые отважные, но Рене полуобернулся и золотой ладошкой отстранил их:

– Матушка ещё почивают, ждите… – И дверь за ним закрылась.

Бюрен достал платок и вытер золото с губ, на платке остались жёлтые полосы. С пальцев пудра никак не стиралась, в подушечки въелось золото – словно только что он держал за крылышки золотого мотылька.

И Бюрен так и отправился в контору за деньгами с золотыми пальцами.

Бюрен простоял на крыльце два часа, увидел, как подкатились царские санки, как вносили в них дымящие маленькие печки и волчьи полости. Гвардейцы его не гнали, должно быть, от Рене передали для них приказ. Он замерз до последнего, звеняще-сосулечного состояния, когда лакеи наконец-то распахнули у дверей обе расписные створки, и торжественная процессия сошла к саням. Бюрен думал, грешным делом, что их понесут на руках – так пьян был Рене два часа назад, но господа спустились сами.

Императрица Екатерина за прошедшие три года стала совсем уж колобок, тем более – в шубе. Рене держался за её плечом, задирая подбородок и одновременно опуская ресницы. Шуба на нем была не хуже царицыной, из чёрных сибирских соболей.

– Бирон, подойди! – позвал он поверх гвардейских голов. Караульные сейчас же вытолкнули Бюрена вперед, и Рене прошептал, склоняясь к царственному уху: – Тот самый конюх, что заместо Бестужева выбирал коней в Бреслау. Знаток изрядный, и коней, и собак. Просился к ручке припасть…

– Так припадай! – добродушно позволила Екатерина, выпростав из шубы могучую красную «ручку». – Что это ты весь в золоте Ренешкином?

Бюрен взял её руку, тоже – вот забавно! – тронутую золотой пыльцой, быстро поцеловал и ответил с волчьей, злой усмешкой:

– Чтобы поцеловать вашу ручку, матушка, пришлось сперва припасть к золочёной ручке его благородия Рейнгольда Густава…

Екатерина двумя пальцами придержала его подбородок, вглядываясь, совсем как те, в приёмной – кто он, что он, сколько стоит? И рассмеялась потом:

– Я запомню тебя, ты славный. Злючка… – И на губах её, полных, смеющихся, вспыхнули золотые искры.

А Рене поглядел на него злыми подведёнными глазами и вдруг зашипел как кот.

Екатерина отпустила Бюрена, потрепала его на прощание по щеке и сошла вниз, к санкам. Лакеи усадили её, Рене взлетел на запятки – поразительно легко для такого пьяного человека. Перегар реял над санями, как живое осязаемое облако. Лицо у Екатерины на морозе сделалось красное и будто бы лакированное. Форейтор свистнул, сани тронулись, Рене на запятках откинулся назад, словно переломившись в талии, из тёмных своих мехов мазнул по Бюрену злым сощуренным взглядом и зашипел ещё раз, наверное, на прощание.

И – всё, две раны в снегу от санных полозьев, пустая лестница, взрытый снег, весёлые воробьи, за что-то дерущиеся в сугробах, солнечные брызги сосулек, мороз, заходящий в сердце, как в приоткрытую дверь – всё…

Бюрен подозревал, что зря он едет к Хрюкиной – вернется ни с чем и, быть может, без денег и без коня. Сегодняшний Рене и вчерашний были разные люди и, скорее всего, этот, золотой и пьяный, никуда в ночи не поедет, завалится спать на козетке в антикаморе. Как он смотрел, как он шипел…

– Не ходи, Яган, – попросил и Анисим Семёныч, очень осторожно и бережно, – случись что с тобой – что мне писать твоей супруге?

Что он знал про супругу? Про позорную сделку, про ту предательскую продажу, про свечу в керамической лодочке, что супруга вложила когда-то в руку послушного мужа? Что он знал, в своём гнёздышке, где никто никого не боится, и даже кошка бесстрашно дерет обои?

– Прости, Анисим, но я поеду. Это у нас другое, не любовь, не блуд…

Бюрен замялся, не зная, и в самом деле – что же? И если бы Маслов спросил его – что? – он бы, наверное, всё ему выложил, но Анисим Семёныч был очень тактичен, и вежлив, и воспитан. И он, питомец Остермана, отца всех шпионов, быть может, решил, что Бюрен тоже шпион, и едет – по секретным делам, и не стал приставать с вопросами.

Игорный притон Хрюкиных помещался на самой окраине, в деревянном доме с претензией на романский стиль – даже круглая башня-донжончик была в этом доме. Узкие окна-бойнички тепло светились, на крыльце прогуливался привратник-матрос, с серьгой и в моряцкой шляпе. Бюрен отдал ему коня:

– Я к господину Рьен.

– Так проходи, – отвечал привратник, глядя на Бюрена со сдержанным любопытством.

Бюрен вошёл в дом и тут же понял причину матросского интереса: все посетители внутри были в масках, и едва ли не он один – без. Славное местечко…

Из кресел навстречу гостю поднялась дама, тоже без маски, очень красивая, в венце из палевых роз, как Диана. Видать, сама Хрюкина.

– Что желаешь, красавчик? Играть или девочку? – спросила она, подступая так пленительно близко, что виден стал пузырёк с духами, вложенный за её корсаж. – Или ждут тебя?

– Я к господину Рьен, – повторил Бюрен свой пароль и уточнил: – В зеркальную комнату.

– Ха! – только и ответила дама, отступила на шаг и велела кому-то через плечо: – Маняш, проводи!

Маняша попроще была, чем её хозяйка, но в том же стиле – кудри, розы, вырез едва не до пупа. Она решительно взяла Бюрена за руку и повлекла за собой, мимо игроков за столами, мимо бильярда, за шторы, и за другие шторы, и за третьи…

– Вот! – девушка толкнула низкую дверь, тут же привстала на цыпочки, почти сравнявшись ростом с высоким Бюреном, и в самые губы ему шепнула: – Пойти с тобою?

Эта Маняша стояла так близко, что в низком ее вырезе видны были полукружия тёмных сосков… И Бюрен вдруг задал ей с утра угрызавший его вопрос:

– А этот Рьен – он часто вот так? Принимает кого-то?

Глупая, бездарная, неуместная ревность – сколько же их ещё, таких же его должников?

Девчонку, кажется, обидел вопрос:

– Он тут играет, мы все ему и не сдались. Ты что, не знаешь, кто он такой – Рьен?

И Маняша сердитым тычком втолкнула гостя в комнату и вдобавок хлопнула дверью за его спиною – явно со злости.

В зеркальной комнате не было зеркал – только голые стены, тёмные от копоти. Здесь и окна-то не было… Горели три свечи, озаряя низкую лежанку, умывальник на ржавых ногах и уродливую вешалку-треногу. И никакого, конечно же, господина Рьен. Бюрен так и знал, что тот не поедет – зачем ему? Тот утренний сонный Рене, в перинах и в муаровых облаках, просто ему приснился, настоящий Рене глядел мимо, и шипел как кот, и был решительно, ослепительно пьян. Так пьян, что на паркете подворачивались ноги…

Бюрен упал с размаху на низкую лежанку – взметнулась пыль, – и вдруг увидел на потолке множество наклеенных кое-как зеркальных осколков, и в них собственное лицо, потерянно-прекрасное, такое прекрасное, что словно бы чужое, расколотое на части, разделённое, как розданный стос…

Вот и разгадка «зеркальной комнаты»…

– Привет, месье Эрик.

Бюрен сел на кровати.

Рене прикрыл за собой дверь и теперь стоял, прислонясь к ней спиной, откинув голову, затылком касаясь сизых дубовых досок. Он был в бархатной маске и в тёмной простой одежде, и зеркально-чёрные его волосы змеями вились по плечам, только губы и кожа всё еще перемазаны были въевшимся золотом.

– Маняша просилась к нам третьей, – зло усмехнулся Рене и снял маску – всю золотую с изнанки от приставшего к ней грима, – хочешь? Позвать её? Не скучно будет тебе со мной? С миньоном, с жалким пьяницей…

Он не был пьян, но весь дрожал, и пальцы его тряслись, когда он принялся расстёгивать пряжки на своем линялом конспираторском плаще.

– Дурак! – рассмеялся Бюрен. – Иди сюда, я расстегну их тебе. Как-никак это отныне моя работа, я камергер у своей хозяйки.

– И я – у своей. – Рене присел на кровать рядом с ним, по-оленьи подобрав ноги, взял руку Бюрена и прижал к груди, к прохладным капризным пряжкам ещё мокрого от снега плаща. – Ты можешь раздеть меня по всем своим курляндским придворным правилам, мой ужасный месье Эрик. Если захочешь, конечно. – Он запрокинул голову, вглядываясь в зеркальный расколотый потолок, и зеркала отразили его лицо, золочёную маску с полумесяцами сощуренных глаз. – Эти зеркала – они для того, чтобы нам с тобою было потом вдвойне стыдно…

Когда Бюрен уезжал, обратно в Митаву, всё почтенное семейство Масловых вышло на крылечко, проводить его карету – и хозяин, и хозяйка, и горбатая прислуга, и нянька с наследником на руках. И даже злодейка-кошка…

Поездка в Петербург стала его триумфом – рокировка с Бестужевым, аудиенция у императрицы, да и деньги, в конце концов. После аудиенции открывался небольшой, но кредит – возможность просить чего-то в письмах, ведь его заметили, его запомнили. И следующие лошади будут уже через него, Бюрена, и через голову Бестужева.

И Маслов, и Рене… Бюрен чувствовал, что эти двое – белый Фосфор его и чёрный Веспер, его купидо и рацио, страсть и разум, отныне и навсегда розданные, как стос – им на двоих. Маслов был тем и жил так, как мечтал жить сам Бюрен, но не умел и не мог. Их дружба была свободна от зависти, от искания выгод, от пустого тщеславия. Лучший друг, единственный друг. Видящий в Бюрене не интригана-вермфлаше, а человека, способного прочесть и понять заумный экономический труд арабского философа. Для Маслова он хотел бы сделаться лучше и умнее, он читал арабскую книгу, с трудом разбирая сложные обороты грамотного, старательного перевода, – и поднимался, ступень за ступенью, как те ангелы, по лестнице Иакова.

А Рене – что Рене? Зеркальные осколки, бриллиантовые брызги, тайные комнаты, опасная, всерьёз и насмерть, игра. То, что стоит выжечь из памяти, и то, чего никак не забыть. Латинское cupido – одновременно и страсть, и любовь, и похоть, и стремление, и желание, и тоска, и даже – кружевная, с прозрачными крыльями бабочка-голубянка…

1758. Сумасвод и Саломея

Белые, ветром вывернутые паруса, будто изломанные птичьи крылья… Корабли проходили за окнами, один за другим, по зеленоватой волжской глади, и даже в комнатах было слышно, как поют матросы.

– Вот так же, один за другим, корабли идут и по Босфору, и паруса проплывают за окнами стамбульских домов… – мечтательно проговорил князь. Он стоял у раскрытого окна, опершись руками в оконный проём, тёмный силуэт на фоне трепещущих и движущихся белых полотнищ.

Булгаков и Ливен сидели в креслах за его спиною, за столиком, накрытым для лёгкого полдника – графинчик водки, французский сыр, плачущая слезами буженина.

– Так и жизнь мимо нас проходит, – вздохнул разомлевший Булгаков, – всё мимо да мимо.

Он раскраснелся, легкие кудри прилипли ко лбу, запотевшая рюмочка в тонких пальцах отливала перламутром.

– Вы бывали на Босфоре, ваша светлость? – уточнил любопытный Ливен. Этот практик уже прикинул, сколько сдерёт с корабельщиков контролёр на понтонном мосту.

– Я не был, но покойник Волынский бывал, – не оборачиваясь, ответил князь, – он при первом же нашем разговоре поведал, как сидел у турок в зиндане. В Стамбуле, в Семибашенном замке.

– Хвастал? – переспросил, запинаясь, Булгаков.

– Рекомендовал себя. Волынский сошёл в зиндан за своим тогдашним начальником, послом Шафировым. Сошёл добровольно. И мне он подобным образом намекал: перед тобою человек, способный ради патрона пожертвовать жизнью.

– Сглазил! – рассмеялся Ливен.

– Сглазил, – согласился князь, – он часто и писал мне потом, что жизнь готов за меня отдать.

– И вы взяли… – Ливен произнес это тишайше, но князь услышал.

– Поверьте, Ливен, мне в этой истории совестно и за него, и за себя. Он злодей, а я дурак. Но я ещё и охотник, Ливен, – если в своре запаршивела собака, её пристреливают, без жалости, но и без особого удовольствия. Я уничтожил того, кто два года тянулся уничтожить – меня. Я убийца, Ливен. Саломея…

– Отчего Саломея? – Булгаков поперхнулся прозрачным ломтиком сыра. – Она же танцевала?

Князь отвернулся от окна – корабли в окне закончились, и только вода зеленела, играя. Он поглядел на Ливена, и оба они одновременно рассмеялись.

– В Петербурге многие думали, – поведал князь почти весело, – что и я проделывал некоторые… телодвижения, чтобы получить потом на блюде голову своего врага.

Булгаков припомнил столь недавний разговор с Инжеватовым, за картами, в доме Ливена. Он уставился на князя совершенно круглыми, испуганными глазами, и тот счёл необходимым пояснить:

– Конечно, Булгаков, я не получал никакой головы. Голова покоится вместе со всем остальным, в семейном склепе Боброк-Волынских. Я же не царь Петр Алексеевич, я подобные вещи не коллекционирую…

Князь уселся в кресло, забросив ногу на ногу. Третьей рюмки на столе для него не было – хозяин не пил ни вина, ни водки. Стоял стакан, с водой и льдом, весь туманно-влажный, и князь отпил из него несколько глотков. Он заговорил по-немецки, зная, что Булгаков понимает его с трудом, для поручика необходимо было проговаривать немецкие слова медленно, чуть ли не по слогам. Князь говорил тихо и быстро, глотая окончания:

– Я убийца. Я убил одного человека на дуэли, кёнигсбергского стражника, Эммануэля Брандта, и мне не стыдно за это ни капли. Я убил человека, страстно желавшего так же убить меня – Тёму Волынского, своего любимца и креатуру. Тоже не жаль. Однажды пришлось застрелить преступника в крепости, одного шантажиста, я даже не узнал его имени…

– Тс-с, – перебил Ливен, – я полицмейстер, а он, – Ливен кивнул на осовевшего Булгакова, – и вовсе ваш цербер. Не исповедуйтесь нам, ваша светлость, мы не пасторы. Тем более, что вам ни капли не жаль собственных жертв.

– Одного – жаль. – Князь опять отпил воды, и зубы клацнули о стакан. – Даже если не сам убил, а позволил умереть.

Ливен оглянулся – Булгаков дремал, свесив к плечу кудрявую голову, детский рот его капризно приоткрылся. Князь вертел в руках стакан, запотевший, словно облитый слезами.

– Я понял, о ком это вы, ваша светлость, – тихо промолвил Ливен, – мне самому его было жаль. Все мы куклы, марионетки, игрушки, даже вы или я, а он один был – человек, свободный, отважный, добрый и храбрый. Я только начинал карьеру, когда его отравили.

– Я обещал ему защиту, Ливен. – Князь ещё покрутил стакан в пальцах и вдруг с размаху пустил в окно. Послышались звон и кошачий мяв. – Засранец фреттхен!

– Вот вы не пьёте с нами, но вы ещё хуже нас, – укоризненно произнес Ливен и тут же спросил: – А кто был этот фреттхен? Я полагал, что убийца обер-прокурора – дама…

– Не притворяйтесь глупее, чем вы есть, Ливен, – огрызнулся князь, – вы всё прекрасно поняли.

Он встал из кресла, подошел к гобелену и прислонился к нему спиной – посредине шеренги северных охотников и охотниц, самый высокий охотник в ряду и самый нарядный:

– Вы знаете, как моя жена назвала эту картину? «Доброй охоты», или же «Bonne chasse».

Для молодого Люцифера-второго, княжеского вороного жеребца, настал значительный момент его лошадиной жизни – переход, в обучении конной выездке, от пезады к мезэру. Эти манежные княжеские тренировки превращались в настоящее представление, поглазеть на которое собирались и принцы, и солдаты, и псари, и дворня. Публика стояла вокруг манежа в безмолвии, чтобы не испугать лошадь, никто не разговаривал и не шевелился, нарушение правил грозило изгнанием от манежа или даже – кнутом.

Конюхи выводили жеребца на середину манежа, и князь каждый раз что-то беззвучно шептал ему на ухо – и лишь затем возносился в седло, зловещий, грациозный и внушительный, словно кладбищенская хищная птица.

Мезэр, или полукурбет, начинался с высокой рыси, почти на месте, затем Люцифер вставал на дыбы, поджимая к груди передние ноги, и делал несколько двухтактных прыжков на задних ногах, грациозно, как балерина на сцене. В эти мгновения принцы всегда переглядывались – оба надеялись, что конь наберется ума и однажды сбросит папашу.

Но если коню игра и не нравилась, он не показывал вида, всаднику он подчинялся безупречно. Передние копыта по команде касались земли, вновь переступая в отточенном пиаффе, такт за тактом, и унылые принцы тотчас уходили в дом – опять не сбылось…

– Завтра, если дождь не польёт, перейдем и к курбету, – пообещал конюхам князь. Он сделал еще пару кругов по манежу, и сошел из седла, и нежно погладил Люциферу его благородный, с изящной горбинкой нос.

– Ты хорошо поработал, мальчик. Ты самый умный у меня… – Князь взял из кармана зелёное, видавшее виды яблоко с то ли потресканной, то ли ножом изрезанной кожицей, разломил надвое и по очереди скормил половинки коню. – Ты самый умный, ты лучшая в мире лошадь…

Сумасвод со своим ружьём сидел на лавочке, перед Епафродиткиной церковкой, и всю эту сцену прекрасно видел, как в театре. Вышел из храма и сам отец Епафродит, с полной жменей тыквенных семечек.

– Держи, служивый. – Поп щедро высыпал половину семечек в подставленные Сумасводовы ладони. – Да, весело в Ярославле узники сидят, ни в чём себе не отказывают.

– В тюрьме, что в Коровниках, они обычно сидят, – пожал плечами Сумасвод, – только этот один – особенный. И все мы знаем почему.

– Молчи, – пригрозил Епафродит, – то первый пункт, оскорбление величества.

– Вообще-то второй, – поправил Сумасвод.

Епафродитка уселся на лавочку возле Сумасвода.

– Знаешь, отчего купец Оловяшников парика не носит? – спросил он, делая загадочные глаза.

– Свои волосы есть, вот и не носит, – вяло предположил Сумасвод.

– А вот и нет! – аж подпрыгнул Епафродитка. – Сей наивный нечестивец верует, что в час Страшного суда с небес свесится божья рука и всех, кто благочестив, за волосы выдернет на небо. А парик, выходит, оторвётся, – поп мелко захихикал.

– Это что, исповедался он тебе? – подозрительно уточнил Сумасвод.

– Я тайну не разглашаю, – сморщился Епафродит, – если, конечно, не первый пункт и не второй – но то закон. Про Оловяшникова Сонька пасторша болтает, она с его племянницей вот так, – и поп показал два прижатых друг к другу пальца.

Сумасвод бесшумно вздохнул – одна мысль терзала его уже несколько дней, но поп Епафродит ясно сказал: если первый или второй пункты (покушение на власть и оскорбление величества), он непременно донесёт. А Сумасвод не готов был пока что говорить о своём деле с воеводой Бобрищевым, желал управиться сам.

– А почему ты Сумасвод – но второй? – спросил любознательный Епафродит.

– Потому что папенька мой – тоже Сумасвод, и тоже Александр, и он жив еще, – пояснил с удовольствием гвардеец, – между прочим, знаменитый в Петербурге человек.

– И чем знаменит? – Епафродит придвинулся поближе.

Сумасвод, прищурясь, следил, как ссыльный князь посреди манежа кормит яблочком коня, и всё шепчет ему на ухо, что-то ласковое и нежное.

– Видишь того гуся немецкого, носатого? – кивком указал на князя Сумасвод. – В сороковом году, в морозном месяце ноябре, в ночь с восьмого числа на девятое, папенька мой, гвардеец Александр Сумасвод, брал под арест вот этого гуся немецкого, тогдашнего регента Бирона.

– Ого! – восхитился Епафродитка.

– И гусь немецкий так аресту сопротивлялся, что папаше моему сопатку заломил, – зло прибавил Сумасвод, – но и папаша ему не спустил – глаз подбил, до лилового фингала. Как львы они бились, всю спальню в покоях кровью забрызгали… Регента еле-еле потом повязали, в шубу завернули – и под замок.

– А что в шубу-то? – не понял поп.

– Так дело-то было в морозном месяце, повторюсь, в ноябре. Немец из спальни был взят, ночнушка его в драке лопнула – не тащить же его с голым задом по снегу? Папеньке велено было его для допроса, для дыбы целым сохранить… И папенька довёз, сохранил. Рассказывал он, как в карете они ехали, по ночной столице, везли арестованного – так пять пополуночи, и вдруг, откуда ни возьмись, горожане с помоями да с ночными горшками – и давай в карету метать… И как прознали, ночь ведь была? Кучер пострадал, а папенька с товарищами в карете укрылись. А немец-то сидел, ни жив ни мертв, в шубе своей, трясся, от злобы ли, от страха? Не зря дрожал, говорят, потом в крепости три шкуры с него снимали. – Сумасвод смерил взглядом красивого, стройного князя, статуарно замершего посреди манежа. – Дело прошлое… Мне двенадцать годков было тогда… Папенька явился, нос набок, пьяный, и орет: «Виктория!» – Сумасвод прихлопнул комара, почесал укушенное и прибавил с удовольствием: – Награду папеньке дали, за регента этого, и мы домик под Псковом приобрели…

Сумасвод поглядел, сощурясь, на сумрачный белый дом и разглядел характерный – словно песочные часики – женский силуэт в одном из бликующих окон.

– Вот ты не поверишь, Епафродитка, а ведь княгиня-то наша, вот эта самая, – он кивнул в сторону дома, – что вечно нос задирает, и по-русски ни-ни, и вовсе слова в простоте не скажет… Поглядеть со стороны, так она всех презирает, и особенно муженька своего. Всё шипит на него как змея. А ведь когда его под арест брали – эта самая Бинна босиком бежала за ним по снегу, и до кареты, и за каретой… От самой спальни, в рубашке, по снегу, в мороз – так любила, – в голосе Сумасвода послышалась зависть.

– Выходит, ты сам к нему сюда, из Петербурга, напросился? – спросил сообразительный Епафродит. Поп много повидал людишек на своем веку и видел их порою – словно те были стеклянные, то есть насквозь. Хоть и производил впечатление задиристого недалекого простеца.

– Папенькин подвиг мне не повторить, – начал было Сумасвод, но вовремя прикусил язык. Собеседник его был натаскан, как гончая, на нечаянные откровения, на продолжение задушевных бесед. Он умел подцепить за нужную ниточку и потом мотать и мотать её на клубочек. А Сумасвод пока не был готов…

Да, он напросился в Ярославль – по папашиным стопам, повторять знаменитый подвиг. Когда от князя сбежала его княжна, непутёвая дочь, ссыльный сделался мрачен, и царица специальным распоряжением приставила к нему соглядатая, чтобы дед в меланхолии не покончил с собой. Но на самом деле царица, конечно, ждала, что ссыльный, вслед за дочерью, сбежит. По накатанной, как говорится, дорожке.

Сумасвод напросился в эти самые соглядатаи, сам, добровольно. Он мечтал уловить беглеца, сравняться доблестью с папашей, ну и выиграть денежный приз.

Сперва показалось, что зазря связался – князь охотился, ловил рыбу, обучал жеребца фигурам «высшей конной школы». Лаялся со старой княгиней, грешил с ключницей в захламлённой кладовочной пристройке, ну и Сонька-пасторша иногда к нему по ночам прибегала… Князь играл в карты, как правило, с Ливеном, делал визиты, к купцам Затрапезновым и Оловяшниковым, прежним, до-падения, своим клиентам. Он жил спокойно, не производя ни единого подозрительного жеста. Как назло, право слово!

А вот в этом месяце, кажется, случилось. Послал господь… Князь сделался ещё злее, всё высматривал что-то или кого-то, искал глазами. У него дёргался угол рта, он за месяц переломил две трости. И эти яблоки… На подоконниках, на ступенях, с вырезанными на кожице словами, Сумасвод не успевал разглядеть, что там были за слова, но ведь наверняка – какие-то пароли. И те, с кем шептался ссыльный немец, перегнувшись в окно, эти невидимые тайные собеседники… Послал господь… Тебе не соскочить с крючка, бывшая светлость. Сумасвод уже месяц реял над подопечным, словно орел над добычей, боясь спугнуть, но и яростно желая – поймать, закогтить. Как тогда – папаша…

Но это было его дело, только его, не попа Епафродита и не воеводы Бобрищева. Сумасвод не хотел, чтобы его добычу присвоили эти ловкие господа-интриганы. Интриганты, как говорили невежи у них в полку. Это было его дело. Он желал сам подсечь свою большую рыбу, сам – с воздуха закогтить свою мышь.

Конюх завёл коня в конюшню, и князь, всё еще играя хлыстом, поднялся в дом, в комнаты. В окнах гостиной опять проплывали вереницей белые стаи…

Князь смотрел неотрывно на идущие за окном корабли, под белоснежными вывернутыми крыльями. И потом считал ползущие за ними каторжные баржи. Каторжане пели задорнее и злее, чем матросы, и вовсе другие песни.

Сон-сон-пересон, сели в лодку пять персон… Князь помнил собственную каторжную лодку, на Каме, так пахнувшую дёгтем, словно сами черти везли их вверх по огненной реке. После дыбы не гнулась рука, и сосульки слезами лежали на вороте соболиной шубы. А Бинна вязала и вязала, не отрывая глаз от работы, и на коленях её весело катались клубки…

Ты же знал, принимая игру, начиная вслушиваться в сказку о кораблях на Босфоре, что те корабли – когда-нибудь непременно превратятся вот в эти, дёгтем пахнущие, на огненном пути вверх по Стиксу, в преисподнюю. Что это лишь первая ступенечка в ад… Но ты слушал, как он говорит, а он талантлив был, он умел рассказывать. Белые крылья в высоких окнах – как живые вставали перед глазами. Даже снились потом по ночам. Бедный, проклятый, гениальный Тёма Волынский, он умел рассказывать так, что слова оживали, обретая плоть.

Сон-сон… Белая ночь, караван расписных гондол, ползущих по Неве – придворное лодочное катание. В сполохах далёкого, с берега, фейерверка. Ты, галантный наёмник, любимец, у ног своей муттер, и тот самый Тёма, с тобою рядом, но чуть ниже, но на тех же подушках. Рядом, но ниже, ниже – но рядом.

Тёма, злодей и стяжатель, бывший умнее и лучше, чем все его жертвы, красавец в модном парике «à l’oiseau royal», креатура, превзошедшая создателя, хищник, так и не удержанный в руках, не доставшийся охотнику, не покорный дрессировщику, и потому убитый. Льстивая сирена, ядовитая змея. Бедный, бедный…

«Сиятельный граф, превосходительный господин, господин обер-камергер и кавалер, премилостивый государь мой патрон…»

Мой превосходный патрон… патрон?.. шальная золотая пуля, насквозь пробивающая птичью голову, навылет, из глаза в глаз…

1730. Габриэль

Бюрен ощущал любовь как неволю, как сомкнувшийся на нем свинцовый ошейник, футляр, прирастающий к телу всё крепче и крепче. Они с Бинной жили теперь при герцогине, в соседних с нею покоях. Иногда, зимой, даже спали в единственной тёплой комнате, развешивая пологи по углам, словно кочевой цыганский табор. Летом – все вместе отправлялись в Вюрцау.

Хозяйка не отводила от него глаз, не отпускала из рук. Бюрену даже пришлось обучить её езде в мужском седле – отныне герцогиня выезжала с ним на все его охоты. Она почти не умела стрелять, но ей и не надо было, ей хотелось скакать с ним рядом, касаясь его стремени своим, и шептать, перегнувшись к нему из седла…

Его ночные импровизации скоро оформились в отработанную обязательную программу, в ежевечернее табельное грехопадение. Хозяйка так и не догадалась, для чего он так старательно гасит все свечи прежде, чем начать. Она полагала, что её любимый вермфлаше – ханжа, стеснительный скромник. Свет его смущает… Не поняла, к счастью, что, обнимая её, он представляет себе других – или злодейку с аквамариновыми птичьими глазами, или же… нет, он и в мыслях не называл его имени, и даже гнал из памяти – облитую золотом химеру в отражении сотни зеркальных осколков. Но, вот забавно, та химера в руках, с дрожащими пальцами, с колотящимся сердцем, словно рвущимся наружу из шёлка нарядов, те бледные губы и длинные серьги – лучше всего вдохновляли Бюрена в его нелегкой и грязной работе вермфлаше. Как ни стыдно было это признать…

Клетка захлопнулась, и Бюрен ощутил себя мужем болезненно ревнивой жены. Притом мужем-слугой… Отныне он не мог отправиться в гости или в игорный дом – хозяйка не позволяла. Он всюду ходил с нею рядом, пристёгнутый, пришитый к юбке её, как сиамский близнец.

Обиднее всего, что клетка даже не была золотая, просто обычная клетка. Денег-то у хозяйки не было. Вернее же, было так мало…

Поздняя осень и позднее утро. Робкое низкое солнце, размазанное по краю узкой стрельчатой рамы. Поздний завтрак в холодных, бедных покоях, четверо за столом – хозяйка, чета фон Бюрен и Бюренский сын, пятилетний Петер. В углу, в кресле, сидела кормилица с младенцем – к тридцатому году детей у Бюренов стало уже трое.

Он запомнил тот день разделённым, растащенным на сцены, словно театральную пьесу.

Первая сцена, идиллически-приторная – четверо сидят за столом, мальчик крошит на пол булку и украдкой пеленает приборы в край скатерти. И Бинна шипит на него:

– Фуй, Петер!

А хозяйка смеётся, позволяя мальчишке озорничать и дальше. Анне нравятся и детские проказы, и семейные завтраки, и нечаянно обретённая семья. Она отодвигается от стола и просит кормилицу подать ей и младшего. Этого младшего, Карла, Шарло, герцогиня почти не спускает с рук, он у хозяйки – возлюбленное дитя. В Митаве даже злословят, что Шарло – её тайный сын, и Бинна бережно подкармливает подобные слухи.

– Вот-вот, и молоко у меня начнет прибывать, – с нежностью говорит хозяйка, прижимая к груди свёрток с ребенком. Голубые глаза её вскипают нечаянными слезами – оттого, что дитя из пелён откликается беззубой улыбкой. Герцогиня с мальчиком на руках – как чёрная мадонна в полуязыческом древнем кёнигсбергском храме, том, что на прегольской стрелке, тёмная топорная статуя в тёмной же нише, чёрными руками с животной нежностью прислоняющая к себе сияющее смеющееся дитя.

Бюрен давно уж проклял себя за свою затею, с младенцем, отданным в аренду безмужней одинокой бабе, ведь эта хитрая затея теперь пристёгивает его к хозяйке крепче, чем все его постельные фокусы.

Далее – вторая сцена – трещина на фарфоре семейной идиллии.

В дальнем крыле слышится детский крик, долгий, жалобный.

– Пусть приведут и её, – просит герцогиня, качая на руках Шарло. Вернее – милостиво позволяет.

– Нет, не надо, Яган не хочет, – смиренно и твёрдо говорит Бинна. И сам Яган, злобный дурак, красиво отвернулся, глядит в сторону, словно орёл на скале.

У Бюренов трое детей. Вторая, девочка Гедвига Елизавета, Лизхен, родилась в двадцать седьмом. По срокам выходит сомнительно – как ябедничают безжалостные календари, в момент, деликатно выражаясь, посева – счастливый папаша как раз выбирал лошадей для русского двора. Бинна рыдала и божилась, уверяла, что дочь родилась недоношенной, на месяц раньше. Как знать, возможно, было и так, девчонка едва выжила после родов, хиленькая, слабая, с кривой спиной – да что там, с горбом, как у Филиппа Орлеанского. Но мужчине разве объяснишь… Бюрен, подозрительный ревнивый дурак, не выносил Лизхен, и Бинна прятала дочь от отца, потому нянька с ребёнком и живёт в дальнем крыле – с глаз долой.

– Тогда не надо, – соглашается и хозяйка. С глаз долой – и из сердца вон. Она не видит девочку – и не любит. Ей не нужна дочь. Ей довольно и мальчиков, несбывшихся её сыновей.

И третья сцена – уже не трещина, осколки, брызги…

Гулкие шаги в коридоре, гортанный окрик, шелест длинного плаща. С таким звуком, наверное, приближается и дракон – шурша по паркету длинным своим хвостом.

Он входит, небрежно отбрасывая с дороги дворецкого. Входит, как в собственный дом – но, впрочем, он в любое место приходит, как хозяин. Гасси Лёвенвольд…

Хозяйка стремительно передаёт младенца – кормилице, и бросается к гостю, и виснет у него на шее. Давняя её, неистовая, невозможная страсть… Этот ландрат иногда удостаивает вниманием бедную соседку по имению, одну из многих. Одалживает любовью, как подачкой. Он приобнимает герцогиню, покровительственно и небрежно, и улыбается тоже небрежно, змеино, лишь приподняв угол рта – non digno, не снисходя.

Бюрен следит из своего камергерского угла за прекрасным злюкой ландратом – и думает про себя, как же они удивительно схожи с тем, вторым, младшим, разве что старшему выпала львиная доля, а младшему – доля ангелов, и притом потерянных, бестолковых. В первом и старшем Лёвенвольде, как и в имени его, присутствует несомненная, явная доля льва – тёмная грива, рычащий голос, римский монетный профиль, высокомерные складки у губ. И хищничья привычка – на всех глядеть сверху вниз, как на слуг…

– Бюрен, ступай, свободен, – лепечет Бюрену хозяйка из-за крылатого ландратского плеча, одновременно злясь и смущаясь, – денься отсюда куда-нибудь…

И – четвёртая сцена – последний позор.

Бюрен идёт играть – но и в игорном доме его дожидается мерзкий сюрприз. Дружище Кайзерлинг – вот кто он после этого? – то ли от зависти, то ли просто от природной злобы на всю Митаву прославил его шулером, за ту самую тюремную ловкость, с которой Бюрен читает через рубашку стос. То ли сам Герман искренне счёл такое умение – шулерской уловкой, то ли просто пожелал расплатиться с приятелем за его московскую удачу и за своё тогдашнее – ничего.

Как бы то ни было, туповатые митавские игроки впечатлились, напугались, и никто из них не решается, не садится с ним играть. Расползлись по углам, тараканы, глядят мимо, придурки – как монахини мимо голого зада. И только мадам Кристина, хозяйка борделя, на ушко шепчет ему, смеясь – почему же, что за подарочек преподнёс ему старый друг…

И нечаянный выходной завершается в кабинете бардака, с толстой девкой, которую иметь можно, разве что зажмурившись… Митава – маленький город, слухи расходятся быстро – хозяйка наутро нахлестала его по щекам, пусть она-то сама и провела целую ночь с драгоценным своим ландратом.

Тёмный дождливый день, оставивший в памяти след – не менее гнусный, чем след от кнута господина цу Пудлиц. Но такова жизнь вермфлаше, такова уж служба постельной грелки, мужа-слуги. Ты можешь биться в сетях или не биться в сетях… Кысмет, ан-фортуна. Можно злиться, но ведь рваться из клетки бессмысленно – ну куда? Кому ты нужен, с твоим прошлым, с твоей историей?

Рене не написал ему ни разу, ни одного письма. Он, правда, отвечал герцогине на льстивые попрошайные письма к царскому фавориту. Отвечал сухо, сдержанно и тактично, точно в таком же тоне, как писал герцогине и его приятель барон Остерман, как будто они с Рене сидели и вместе дружно сочиняли эти незначащие, равнодушные отписки.

Зато каждый месяц Бюрену писал Маслов, обо всём, что делалось в столице. Анисим Семёныч был превосходный рассказчик, талантливый летописец, и Бюрен читал его письма – как смотрят сны.

В том же двадцать седьмом, в мае – царица Екатерина умерла, и на её место заступил малолетний царь Петруша. Двор перебрался в Москву. У Петруши появились свои любимцы, и прежним пришлось подвинуться – грустные времена настали и для барона Остермана, и для его секретаря Маслова. И для Рене… Анисим Семёныч не любил Рене и почти ничего о нём не рассказывал, а то, что писал, казалось Бюрену странным – как будто писано было о другом, неизвестном, человеке. В масловских рассказах Рене выходил – алхимик, составитель ядов и верный любовник, вымоливший, выцарапавший для давней своей метрессы, княгини Лопухиной, освобождение из охотской ссылки.

Маслов писал и о новых царских любимцах, Долгоруковых, совсем забравших власть, о падении Меншикова (писано было с явным удовольствием – они с Остерманом приложили руку), о сменявших друг друга невестах малолетнего государя, чуть ли не вдвое этого государя старше – сперва цесаревна Лисавет, затем Машечка Меншикова, и наконец, после Машечкиной ссылки, Катерина Долгорукая, фаворитская сестрица. В Москве шла задорная грызня, между аристократией прежней, родовой, и новой, петровской, выращенной из разночинцев и пасторских сынов. И не хотелось бы Бюрену самому оказаться в этой каше, в этой сваре…

Хозяйка писала свои попрошайные письма – уже к другим фаворитам, но Маслов намекал Бюрену с мрачной иронией, что Иван Долгорукой герцогине никогда не ответит – ведь юноша сей не умеет ни читать, ни писать.

В последнем письме от Анисима Семёныча было – о том, что Петрушин любимец женился, и притом на денежном мешке, шереметьевской дочке. Он поначалу в непомерной своей гордыне просил руки цесаревны Лисавет, но Лисавет, жестоко смеясь, отказала – и юный Долгорукой с досады посватался к богатой шереметьевской дурнушке. И по случаю свадьбы разграбил царскую сокровищницу, украсив невесту крадеными бриллиантами – экий шалунишка.

Остерман притаился, тише воды, ниже травы, прикидываясь больным (а с ним и сам Маслов). В скобках, походя, писано было и том, что Остерманов дружочек Рене Лёвенвольд, ненавидимый всеми, всеми, и царём, и двором, едва избежал ареста. Удрал от ареста в Лифляндию, на свою родовую мызу.

Была и главная новость, весьма обидная – для хозяйки. В Москве вызревала пульсирующим нарывом важнейшая, торжественнейшая свадьба – государева. Петруша наконец-то определился с невестой… Невеста, Катерина Алексеевна, помещалась отныне в отдельном дворце, специальным указом приравненная к особам царской крови. Она разъезжала по городу в санях, с крошечной бриллиантовой короной в причёске, и юный царь в тех санях стоял у неё на запятках, как и положено по этикету жениху или супругу. Но интонация масловского письма была странной – Бюрен чувствовал, как опытный картёжник, меж строк эту нежнейшую ноту, предчувствие – падения, провала, катастрофы.

Хозяйка, не получив приглашения на царскую свадьбу, ходила мрачнее смерти – все её позабыли, позабросили. Это было унижение ещё пуще, чем прежние бесконечные финансовые отказы. Её, государеву тетку – и обошли, и забыли, и не позвали…

Только младенец и утешал её в бездонной, бесконечной обиде – она прижимала к груди теплый орущий комок, и комок замолкал, принимался гулить и агукать, и унимались у хозяйки ее горючие злые слёзы… Вермфлаше Бюрен стоял позади неё, за плечом, словно ангел или бес, закованный в черный свинцовый ошейник своей роли, марионетка, игрушка двух женщин – и ненавидел самого себя, за бессилие и трусость.

Габриэль, Габриэль, невесомый херувим с траурными крыльями, жестокий ангел благовещения…

Бесснежная зима тридцатого года, поздний вечер, небо в разорванных ведьминых облаках… Они снова жили все вместе, в единственной тёплой комнатке герцогининого бедного дома, в единственной спальне, где грел камин. Хозяйка и Бюренское семейство, кормилицы, дети…

Час до полуночи, пейзане на фарфоровых каминных часах картинно замерли в изломанных позах, им оставался ещё час до положенного полуночного танца… Герцогиня играла в карты с Бинной, старшие дети спали в прикрытом пологом углу, в кресле кормилица баюкала младшего…

Идиллия его личного маленького ада…

Бюрен разглядел в окно, как болтают во дворе конюх и паж, курят трубки, делают энергичные жесты… Он спустился к ним, на улицу, тоже поболтать, вдохнуть глоток морозного воздуха, до того, как пробьют часы – его время, отведенное хозяйкой на возню с вермфлаше. Ещё час оставался и ему, как тем пейзанам на часах – до положенного полуночного танца…

Конюх хвастал, как год назад он положил решётки на столбы, и вот результат – за лето аисты построили на них свои гнёзда. А ведь аист – это добрая примета, всегда к чему-то хорошему, и если аист совьет гнездо возле вашего дома, это непременно к добру.

Бюрен задрал голову и глядел на лохматые гнёзда на фоне рваного неба.

И тогда он влетел во двор, тот всадник. Маленький всадник на чёрной огромной лошади. Лошадь, взмыленная, окутанная паром, пронеслась по двору и вдруг повалилась замертво, и всадник упал бы – но Бюрен успел подхватить его в полёте, на руки, как мальчишку, сорвавшегося с крыши.

– Рене… Рене, сукин ты сын, что ты здесь делаешь?

Рене почти лежал у него на руках, очень пыльный, весь в разводах дорожной грязи. Как-никак, триста верст, от его мызы Раппин – и до Митавы…

– Триста верст, Эрик, и три лошади, – Рене словно прочёл его мысли, – и ни с одной из лошадей я не упал, – прибавил он с судорожной гордостью. Он был в дорожном, в чёрном, в сером, в дешёвой шляпе, и волосы его висели сосульками, но глаза были всё-таки кокетливо подведены синим, под пепельной пылью всех преодолённых трёхсот вёрст.

– Зачем ты здесь? – ещё раз спросил его Бюрен. И тогда Рене высвободился из его рук и почти церемонно представился:

– Эрик, сегодня я – Габриэль, ангел благовещения, для тебя и для твоей муттер.

Рене оглянулся через плечо, на растерянно торчащих неподалеку пажа и конюха, обнял Бюрена за шею и на ухо ему зашептал по-французски:

– Царь умер. Наш маленький негодяй Петруша… Твою Анну русские выбрали на царство – сам понимаешь, за ничтожество, за бедность, оттого, что ею будет легко управлять. – Он зло рассмеялся. – За ней уже выехали из Москвы, целый специальный поезд, доверху набитый Долгорукими и их прихвостнями. Они везут подарок для новой царицы, так называемые кондиции, ограничения, которыми аристократы надеются её связать, кастрировать её самодержавие. Они хотят разделить с нею власть, вернее, отобрать, максимально откусить. Ты понимаешь?

Бюрен кивнул растерянно – из французской скороговорки он понял дай бог если треть.

– Идём, я провожу тебя, ангел-посланник, – предложил он и взял Рене под руку – тот нетвёрдо ещё стоял на ногах. – Тебя прислал твой брат?

– И брат, и Остерман – они заодно, а я лишь безмозглый почтовый голубь, – звонко рассмеялся Рене, – веди меня, и пообещай мне карт-бланш.

– Что? – не понял Бюрен.

– Карт-бланш, право действовать без ограничений. Ты увидишь… Анна твоя – упрямая дура, и мне придётся играть с нею в маске, как в комедии дель арте.

– Ты же без маски…

– Я в маске, Эрик. – Рене криво усмехнулся. – Увидишь… Просто пообещай, что не станешь ломать мне нос, что бы я ни делал.

– Не стану, – усмехнулся и Бюрен, он, дурак, вовсе не понимал игры, – идём же.

Они поднялись по ступеням, и на вершине лестницы Рене вдруг резко вырвал локоть у Бюрена из руки, выпрямился, почти переломившись в талии, откинул плечи – плащ затрепетал позади, как растерзанные крылья, – задрал подбородок и прижал палец к губам:

– А теперь – молчи, Эрик! – и Рене зашипел на него как кот.

Рассмеялся истерически, сорвал шляпу, тряхнул волосами – и шагнул в покои.

– Гасси! – хозяйка сорвалась с кресла, растеряв карты, и с разбегу повисла у Рене на шее, – Гасси, Гасси, Гасси…

И Рене из-за её плеча подмигнул Бюрену – теперь видишь, что у меня за маска?

– Все вышли, все, все – прочь!

Хозяйка чуть отстранилась от Рене, всё ещё не выпуская его из рук, и почти кричала:

– Выйдите все! Бюрен, да выведи ты их…

С улицы прибежал смышлёный паж, разбудил и увёл за собой сонных, ничего не понимающих детей. Бинна и кормилица с ребёнком вышли из спальни в ледяной коридор, Бюрен покинул комнату последним, прикрыл створки и замер, прижавшись к двери ухом.

Паж завернул детей в общее мохнатое одеяло, усадил на козетку и тоже подошёл к двери. Этот паж был самым толковым парнем из всех герцогининых придворных, и самым бедовым – Волли Плаццен. Его брат-близнец, Цандер Плаццен, как раз сидел в Восточно-Прусской тюрьме, и не за что-то – за убийство стражника. Бюрен оказывал покровительство братьям Плаццен, как мог, конечно, ведь и сам он был не бог весть что.

– Гасси, Гасси… – говорила хозяйка. И слышно было, как Рене отвечает, нежно и вкрадчиво, на очень быстром своём французском – не разобрать слов. Он так ворковал, потом хозяйка крикнула, по-немецки, обругав его грубо и грязно, и об пол ударила ваза. Бюрен услышал, как смеётся Рене, не так, как смеялся он на пороге покоев Екатерины, то были не серебристые камер-юнкерские переливы, то был смех, похожий на отрывистый собачий лай. И Бюрен понял наконец-то, что же была за маска – не только хозяйка обозналась, но и Рене сыграл своего старшего брата. Нарочно…

И вдруг запели часы. Ту легкомысленную куртуазную кантилену, под которую каждую полночь исполнял свою партию и герцогский вермфлаше. И Бюрен услышал из-за двери низкий женский смех, шуршание шёлка, такой знакомый скрип кровати…

– Может, постучимся? – предложил сочувственно Волли Плаццен.

– Не нужно, Волли.

Не нужно.

Рене уговорит герцогиню, она примет предложение русских и уедет с ними в Москву – навсегда. К чертям собачьим… Ему останутся только Вюрцау, лошади, охота, вечная ненависть Ордена. Слёзы Бинны… Свинцовый ошейник разомкнётся, разомкнётся и булавка, пристёгивающая его к герцогининому подолу.

Пускай продолжают, будь они прокляты…

Он слушал, прижавшись ухом к двери – шелест шёлка, приглушённые стоны, низкий и хриплый смех… И ненавидел обоих, и ревновал – одного…

За дверью послышались легчайшие шаги, и Габриэль, ангел благовещения, явился на пороге комнаты, трепеща крылами как ни в чем не бывало – разве что чуть более румяный и растрёпанный, чем был он по прибытии.

– Не входите пока, – сказал он весело и прикрыл за собою дверь. – Эрик, спасибо тебе за карт-бланш. Будем верить, что всё получится, и её светлость отыграет безупречно. Мне нужна от тебя новая лошадь, Эрик, – по моим расчётам, послы будут у вас уже к утру.

Плаццен поглядел на Бюрена с явной надеждой – вот, вот сейчас тот и наваляет наглецу по щам. Но Бюрен всего лишь велел ему привести для Рене лошадь, и притом лучшую из всей конюшни.

– Я делаю это для тебя, Эрик, – сказал Рене, сжимая его руку в своей и нервно перебирая пальцы.

Они стояли на крыльце, ждали Волли с обещанной лучшей лошадью. Рене с тревогой вглядывался в тёмные тени на дороге, он боялся смертельно, что вот-вот, и прибудут послы, он попадётся, и тогда – арест, падение, быть может, гибель… Он опережал русское посольство менее чем на сутки.

Бюрен поднёс к губам его руку и поцеловал, как тогда – каждый перстень, каждый палец:

– Спасибо, Рене.

– Что спасибо? Поклянись, что мы увидимся в Москве. Что ты приедешь с этой своей… царицей. Мне плевать, оттяпают ей самодержавные права или же нет, но она прибудет в Москву и привезёт с собою – тебя. Я только для этого всё и делал, эти триста вёрст в седле, этот проклятый спектакль в её алькове… Поклянись же…

Бюрен знал про себя, что он ни за что не поедет. В русский гадюшник, недавно столь красочно описанный Масловым. Не поедет, он желает остаться свободным – и от хозяйки, и от Рене… Эта чудная, звенящая, ледяная свобода, и от Рене тоже…

– Я клянусь, что приеду к тебе в Москву, – Бюрен обнял его и прижал к себе, на мгновение спрятав под полами шубы, как ребёнка – в домик, – мой Габриэль…

Волли подвёл коня, и Рене вздохнул с наигранным отчаянием:

– Бедная моя задница! К Лифляндии от неё совсем ничего не останется. Прощай, Эрик, – он привстал на цыпочки и шепнул Бюрену в самое ухо, задев его щёку алмазной ледяной серёжкой: – Nihil time, nihil dole. Ничего не бойся. Ни о чем не жалей.

– Постарайся хотя бы этого коня не загнать, – попросил Бюрен, – его зовут Митридат, и я люблю его. Не убивай его, пожалуйста, Рене.

И Бюрен поцеловал Рене на прощание – неожиданно, жадно, отчаянно, делая больно, до крови прикусывая губы. В последний раз. На глазах изумлённого Плаццена, тот аж рот раскрыл.

Никогда им уже не свидеться, во веки вечные, ведь Бюрен – никуда он не поедет. Сгинет, пропадет на Митаве… И всё, что останется ему от Рене, – этот последний поцелуй, на фоне лошадиного зада и растерянного Плаццена, под разорванным бесснежным, бессмысленным небом и под сенью пустых аистиных гнёзд…

Наутро приехал ещё один Габриэль, русский офицер от господина Ягужинского. И герцогиня без малейшего зазрения совести выдала его на расправу вкатившимся через час русским послам – как символ собственной будущей лояльности. Она говорила тихо и опускала очи долу, будто бы играла какую-то заранее расписанную роль. Уж не ту ли, что разучивали они с Рене под пологом спальни?

Послы оценили лояльность и очень скоро увезли герцогиню с собой – прочь, в Москву, к чертям собачьим. С момента их приезда хозяйка была как будто под арестом, ей не дозволялось общаться ни с домашними, ни даже с прислугой. И в её карету вместе с камер-фрау сел и московский цербер, Василий Долгоруков.

С одной из русских камеристок Бинне удалось перекинуться словом, они пошептались, и фрау Бюрен тотчас отошла, уже улыбаясь. Но герру Бюрену больше не было до них ни малейшего дела – этот поезд уезжал, прочь, насовсем, невозвратно, к бесам, возвращая ему прежнее его ничтожество.

И свободу.

1758. Собака и слон

Софья Фриц потянулась как кошка, взбила волосы, оценила свое отражение – чёрная Венера в туманном тёмном зеркале. Талии давно нет, но глаза, руки и кудри всё ещё дивно хороши. Лодыжки и запястья у пасторши были африканские, стройные, экзотически длинные, кожа – цвета тёмного шоколада, а глаза – колдовские, бледно-зелёные, самоцветы в бархатной раме. Софья, и уйдя от хозяйки, сделавшись пасторшей, продолжала носить платья со знаменитыми бироновскими розами, справедливо полагая, что всё ещё имеет к Биронам – ещё какое отношение.

За окном прокатилась и встала карета, известный всему городу «полуберлин». Софья проследила в окно за приближающейся к дому неразлучной парой – князь и его Сумасвод, – прошла на середину комнаты и встала, спиной к двери, красиво выпрямившись. Потом сняла с передника булавку и дважды уколола палец, так, чтобы от боли полились слезы. Прижала к глазам пенно-белый платок, трагически склонила голову, живая аллегория скорби. Мизансцена выстроена…

– Здравствуй, Сонька, а где твой Фриц? – Трость стукнула у порога, и князь вошел, со шляпой под мышкой, как всегда, весь эманация мрачного сарказма. Сумасвод, конечно, остался сидеть в прихожей.

– Муж в школе, у него урок. Доброго дня, ваша светлость, – дрожащим голоском проговорила Софья, не поворачиваясь, но красноречиво вздрагивая плечами.

– Соня, да ты, никак, плачешь? – спросил князь растерянно, и Софья даже побоялась, что сейчас он развернётся и сбежит. Это было слабое место старого негодяя – женские слёзы, он боялся слёз, особенно если плакали красивые. Терялся, принимался жалеть и мямлить. Или – удирал прочь.

Нет, он не сбежал, сложил на стуле шляпу и трость, подошёл к рыдающей пасторше и осторожно, за плечико, повернул её к себе.

– Что у тебя, Соня?

И Соня сейчас же театрально пала ему на грудь, не прекращая рыдать и вздрагивать, и залепетала на дурном французском:

– Ах, мон дюк, мон амэ…

– Mon amour, – поправил князь машинально. Пусть и не любовь, но Сонька была ему дорога, так же, как его французский повар или цесарец-постижёр, только, конечно, в своей роли, по своей части. С тридцать девятого года у них тянулось, с тех пор, как де Барант её презентовал… Почти сразу князь выписал Соньке вольную, уже зная наверняка, что никуда она от него не денется. Ведь женщины никогда не оставляли его – сами… И поразительно угадал – Сонька делила с ним потом и ссылки, и крепости, и изгнание, всё по собственной воле – «мон дюк, мон амэ…» Чёрная его Венера, Никта, богиня ночи – по крайней мере, многих его ночей…

– Что такое, Соня? – Князь провёл рукой вдоль её полной мягкой спины, ощутив привычное приятное волнение. – Ну же?

– Мой муж убил мою собаку. – Софья подняла к нему залитое слезами лицо, и зелёные светлые глаза её сверкнули яростно.

– У тебя и собака была?

– Вы щенка мне дарили, от Медорки хозяйкиной, – напомнила Софья с невесомым укором, – щеночка, болоночку… У-у-у, – вдруг завыла пасторша жалобно, совсем по-простому, по-бабьи.

Князь задумался, припоминая и болонок, и собственный подарок – он начисто позабыл.

– Что, твой Фриц наступил на неё? – попробовал он угадать.

– Нет, отравил, – не без обиды ответила Софья, – я пришла, а она в сенях лежит… дохлая…

Князь совсем не умел проявлять сочувствие. Эмпатии в нём было не более, чем в деревянном дрыне. Он продолжал утешительно оглаживать красивую пасторшу, ощущая растерянность, желание поскорее сбежать от неё прочь, и просто желание…

– Видишь, зря ты ушла к нему, – проговорил он наконец, – жила бы у нас, как прежде, никто бы тебя не обижал. Нет, ведь приспичило тебе – в пасторши…

– Не век же в прислугах, в полюбовницах, – проворчала Софья.

– Ну, полюбовницы никуда и не делись, – усмехнулся князь, – наверное, потому он и собаку твою притравил… Из-за того, что подарок от меня. Я пришлю тебе другую болонку.

– Не надо. Он опять… – всхлипнула Софья.

– Тогда – денег. На булавки, а, Сонька? – Князь взял её уколотый палец и поцелуем стёр с него кровь. – Приходи ко мне под утро. Как первый петух пропоёт, мне уж не уснуть, так и лежу, в потолок таращусь. Приходи…

– Приду, чтоб вам не скучно было лежать-то. – Софья платочком стёрла свои, ненужные более, слезы. – Мон дюк, мон амэ…

Князь уже не стал её поправлять.

Софья нравилась ему ночью, а днем – как-то утомляла, вгоняла в уныние. Эти её поползновения на интриги, игра в нарочитую страстность… И опять, вот сейчас, пасторша, кажется, пыталась занять в его жизни место, для неё не предназначенное, впрочем, и не занятое уже никем, давно – ни-чьё. Да только и не для Сони было это место, её роль была как у французского повара, разве что по другой части. Галантная наёмница, ночная богиня. А сердце – оно ни-чьё, пусто-пусто, как та игральная кость…

– Может ты, Сонька, тоже у Фрица кого-нибудь отравишь? – вдруг предложил князь, озарённый внезапной идеей. – Станете квиты. Отрави ему тоже, кого он там любит больше всего?

– Это невозможно, – ответила пасторша грустно и зло.

– Почему это? Кого-то он любит же, кошку там, птицу?

– Нет, – Софья качнула головой, – нет у него ни кошки, ни птицы. А больше всего он любит – вас.

Князь окликнул Сумасвода и вышел на улицу из пасторского дома. Только что пролился обильный дождь, и ярославские лужи наполнились до краёв, словно чаши изобилия. Кучер остановил «полуберлин» далековато от дома, чтобы не причаливать в одну из таких глубочайших «чаш». Князю и его церберу пришлось проследовать до кареты по липовой аллейке, на виду у всей улицы – и князь, кажется, даже услышал шорох десятка отодвигаемых занавесок. Горожанки, вдохновлённые пасторшиными рассказами, со жгучим любопытством следили, как, чертыхаясь, огибает лужи Сонин трофей, совершенный галант, бывший амур аж целых двух цариц.

Князь ненавидел пешие прогулки. В этом варварском городе все непременно на него таращились, он ощущал себя древним морским гадом, выброшенным волной на берег – и обозреваемым толпою любознательных рыбаков. Или слоном на прогулке…

При столичном манеже жил слон, и каждый день его водил по улицам специальный слоновод (почти Сумасвод…). Слону докторами предписано было гулять, вот он и гулял. Слонялся… Слоновод торжественно вышагивал по снегу, гремя колокольчиком, слон, укутанный в попонку, обречённо переступал следом и ставил ноги очень осторожно – мало ли что… И каждый день – не надоедало же им? – толпа мальчишек, подмастерьев, семинаристов и ещё бог знает кого (даже барышни попадались) перебегала за беднягой слоном с улицы на улицу, улюлюкая и свистя, от начала его прогулки и до самого конца. Хорошо ещё, ничем не кидались…

Слон был старый, и в столицу приехал уже в летах. Слоны живут по семьдесят лет, выходит, тот слон был ровесник князя, нынешнего, то есть очень хорошо за шестьдесят. Стоило спросить у Ливена, жив ли был ещё этот слон, когда Ливен уезжал. Или же нет, вовсе не стоило спрашивать…

Князь вспомнил, как заходил он на слоновый двор, брал у слоновода яблочко и осторожно протягивал на ладони чудесному зверю. И зверь поднимал хобот, от старости проросший полосами зеленоватого мха, брал подачку с ладони и осторожно отправлял в рот. Он всё делал осторожно – мало ли что… В таком-то варварском месте…

Князь стремительно вознёсся в свой «полуберлин» и услышал теперь – как занавески на окнах схлопнулись. Спектаклю конец, занавес… Подождал, когда устроится рядом, звеня ружьем, Сумасвод (почти слоновод…), и крикнул кучеру, противным брюзгливым голосом:

– К Затрапезновым!

Давным-давно, в незапамятные времена, семейству Затрапезновых оказывал высокое покровительство ужасный и могущественный царский фаворит, герцог Бирон. Не совсем за так, конечно, оказывал… Затрапезновы поставляли бумагу для царского двора, цены назначали какие хотели, с качеством тоже мухлевали изрядно, и на этом приобретали благосостояние и сами купцы, и герцог.

Когда премилостивый патрон изволил рухнуть, семейство Затрапезновых тоже очень скоро лишилось выгодного столичного контракта. Но состояние было нажито, и начало семейному процветанию положено – а Затрапезновы всегда почитали себя людьми добропамятными и способными к благодарности. И когда однажды волею судеб и господним попущением павший патрон прибыл в изгнание в Ярославль…

В те первые недели никто из ярославских дворян не пришёл к ссыльной звезде с визитом. Город во главе с воеводой Бобрищевым встречал изгнанника ледяным пренебрежением.

Затрапезновы, отец и сын, явились в гости первые, пали в ноги бессильно лежащему в креслах изгнаннику и даже дружно облобызали край его халата. Экс-патрон слабо улыбнулся и протянул Затрапезновым обе руки – мол, целуйте их. Он был едва после болезни, не говорил и не ходил, и затрапезновское почтение его умилило – как всем им казалось тогда, на пороге смерти. Даже одинокая слеза сползла по дурно выбритой щеке… Затрапезновы поцеловали ему и руки, откланялись, пробасили хором: «Чем сможем – поможем», и отбыли восвояси. На выходе из дома столкнувшись с другими такими же бывшими клиентами ссыльного немца, братьями-медниками Оловяшниковыми.

Потом примчался из столицы доктор Лесток, личный хирург царицы Елизаветы. Этот особенный гость стремительно излечил изгнаннику его недуги, хоть и был он, по основной профессии, всего лишь навсего зубодёр и абортмахер. То ли ссыльный придуривался, то ли недуги его были скорее душевного свойства… Доктор Лесток имел в те годы неограниченный кредит у её величества и звался даже «немецким богом» (и бог знает, что это значило). Его недолгий визит знаменовал особое отношение, небывалое внимание высочайшей особы. Мол, помню о тебе, в сердце держу и не оставлю…

Ярославское дворянство оживилось и потянулось с визитами в бывший дом купца Мякушкина, в нынешний дом бывшего Бирона. И получили – от ворот поворот. Князь, повеселевший и злой, не принимал никого. Всех заворачивал он с порога… Кроме двух почтенных семейств Затрапезновых и Оловяшниковых, первых и верных своих гостей. Добропамятность и способность к благодарности оказались свойствами натуры не только купцов Затрапезновых, но и господина Биринга (бывшего Бирона).

Позже прикатило из столицы на семидесяти подводах благородное немецкое добро – картины, мебель, посуда и тряпки. То, что осталось неразграбленным, недограбленным после ареста. Прибыли лошади, собаки и птицы – для господских охот, милостиво разрешённых особым указом её величества. А чуть позже, не иначе как ради создания коалиции против воеводы Бобрищева, прислан был в Ярославль и полицмейстер Ливен. Якобы для охоты на разбойников – но нужно было совсем не знать Ливена, надеясь, что он примется преследовать тех, с кого можно неплохо кормиться.

Многое изменилось в жизни ссыльного – вернулись и прежняя роскошь (ну, почти), и охоты, и высочайшая любовь, пусть и на расстоянии, издалека. Наверное, страшно стало царице опять подпускать к себе такого-то хищника, да и помоложе хищники были уже у неё…

Но одно незыблемо оставалось все годы, что длилась ссылка, – дружба князя с первыми, верными гостями, бывшими клиентами, купцами Затрапезновыми и Оловяшниковыми. А дворянство ярославское так и выкусило, обрыбилось, осталось в глубоком пардоне.

Это было их ежесубботнее совместное катание, очередной знак взаимной любви, уважения и расположения. В открытой коляске их ехало трое, старший Затрапезнов, в суровых буклях гнедого, из конского волоса, «катогэна», Затрапезнов-сынишка, в кружевах и в мушках, весь в серебре, манерный и тонкий, словно кронпринц. И князь. Этот был как всегда, по-вороньи элегантен, глядел в сторону и вверх и ненавидел весь мир.

Затрапезновская карета была столь прочна и основательна, что даже знаменитые ярославские лужи не объезжала, а преодолевала, словно Ноев ковчег. Лошадиные ноги грациозно переступали в воде, обода утопали кое-где наполовину, юный Затрапезнов нервничал, оберегая от брызг серебристо-палевый наряд. А старики, Затрапезнов-папаша и немец-князь, восседали с невозмутимым видом и довольно переглядывались, явно наслаждаясь непотопимостью коляски, и обсуждали степенно, какова нынче клюет щука. И на запятках страдал, облитый по уши, неизменный цербер Сумасвод…

Коляска проехала главную улицу и свернула на боковую, мощёную досками, к немецкой школе.

– Вон пастор едет! – воскликнул востроглазый молодой Затрапезнов.

И в самом деле, из-за угла вывернула пасторская лёгкая двуколка. Фриц правил сам, позади него сидела дочка Аничка, в белом передничке и в белых лентах, контрастно-шоколадная, словно изнанка гобелена – в перевёрнутых цветах.

– Доча у него – ну, кукла! – умилился пожилой Затрапезнов, и оба купца почему-то одновременно уставились на князя и так же одновременно отвели глаза.

– Господа, я вынужден вас оставить, – князь церемонно склонил голову в прощальном поклоне, – у меня срочное дело к пастору. Золдат, за мной! Фриц, стой! – Князь замахал подъезжающей двуколке и с удивительным проворством перелетел из одной коляски в другую, почти не замаравшись в дорожной грязи. Даже Сумасвод за ним не поспел, замешкался на запятках, выискивая место, чтобы не в лужу.

Как только князь вылез из коляски, купцы переглянулись, что-то почти беззвучно прошептали друг другу, одновременно, и одновременно же радостно рассмеялись. Припоздавший Сумасвод, невольный свидетель их беседы, аж поперхнулся. Но тут же состроил лицо, как говорится, кирпичом и перелез в пасторскую повозку. В двуколке не было запяток, и позади место предусмотрено было лишь для двоих, но князь пересадил легчайшую Аничку к себе на колени и позвал Сумасвода:

– Садись, золдат. Но не запачкай нас… Фриц, трогай!

– Фуй, – тут же фыркнула Аничка, – кавалерам нельзя сажать фройляйн к себе на колени. Это моветон.

– Бонтон, – расхохотался князь, – много ты знаешь! Фриц, я хочу отдать тебе книгу. Я даже поначалу принес её к тебе домой, но ты был в школе, была одна Сонька, ну я и не стал. Всё-таки книга католическая, а Сонька твоя болтушка, заменяет в Ярославле газетный листок.

Аничка от обиды за матушку незаметно и больно стукнула князя каблучком, тот крякнул, но смолчал. Решил, наверное, что двуколку тряхнуло на кочке. Он потер ушибленное место, потом извлёк из кармана свернутого рулончиком Савонаролу и вложил в карман к пастору, сидевшему к пассажирам спиной.

– Благодарю, – ответил Фриц, вежливо обернулся, и двуколка опять взлетела на ухабе.

– Папи, я хочу пи-пи, – басом провозгласила Аничка.

– Папи, пи-пи – забавная рифма, – глубокомысленно оценил князь.

– Терпи до дома, – велел Фриц, не оборачиваясь, но Аничка тут же заныла:

– Я не довезу, я лопну…

Князь всё так же задумчиво глянул на неё, на свой бархатный кафтан, оценил густоту кустов вдоль дороги:

– Фриц, стой! Не хватало, чтоб девчонка намочила мой жюстокор от Моли-Дидье. Пусть вылезает – и за куст!

– Мерси, ваша светлость! – Как только двуколка встала, Аничка стремительно слетела с князевых колен, колобком скатилась с обочины, банты мелькнули в листве и замерли, смутно белея над кустом шиповника.

– Отчего купцы смеялись? – тут же повернулся князь к Сумасводу. От любопытства он даже расщедрился, спросил по-русски.

– Сказали, что дочки всегда похожи на отца, – равнодушно процитировал Сумасвод, – или что-то вроде «нос папашин». Я толком не расслышал.

– Идиоты, – фыркнул князь уже по-немецки.

– Напрасно вы позволили Анхен ходить за куст, – укоризненно проговорил пастор, – это неправильно… Она девица…

– У меня во дворцах и девицы, и дамы порой присаживались и на лестницах, над своими «бурдалу», – отмахнулся князь. – Лучше сознайся, Фриц, за что ты болонку уморил?

Пастор повернулся и уставился на обвинителя круглыми искренними глазами:

– Сонину собачку? Так она умерла от чумки… От Серка дворового заразилась…

Непосредственный Сумасвод услышал кличку Серко и не стерпел, хихикнул. Пастор поджал губы и отвернулся, оскорблённый.

Князь, с лицом задумчивым и мрачным, смотрел, как повеселевшая Аничка пробирается сквозь кусты и бегом бежит к карете.

– Всё! – Девочка взлетела на бархатные княжеские колени и даже подпрыгнула на них, устраиваясь поудобнее. – Папи, поехали!

Фриц свистнул лошади, и двуколка поползла по улице. Князь отклонялся назад и вертелся, стремясь зачем-то разглядеть профиль своей маленькой пассажирки. Сумасвод наблюдал за ним с ироническим безразличием. Фриц правил лошадью, и даже спина его выражала оскорбленное достоинство.

– Да не поверил я, Фриц, – окликнул князь пастора почти весело, – я же знаю, что Сонька – болтушка. Ни слову не поверил… У нас у самих от чумки гончар околел…

Фриц, кажется, больше не сердился – плечи его поднялись, спина распрямилась…

– Отчего вы всё глядите на мой нос, ваша светлость? Как будто собираетесь его съесть? – вдруг спросила Аничка князя своим звонким детским голоском. Дед неожиданно смутился и принялся демонстративно смотреть в сторону.

– Анхен! – укоризненно воззвал пастор.

– Муттер говорит, что у меня безупречно римский нос, – с гордостью провозгласила Аничка, – это такой, который образует со лбом одну линию… Вот, смотрите… – И она пальцем провела по носу и лбу. Посмотрели все – и Сумасвод, и повернувшийся пастор, и князь, отчего-то ставший свекольного цвета.

– Спасибо, что довёз нас, Фриц. – Князь ссадил девчонку с колен и почти на ходу выскочил из двуколки. – Мы почти что дома. Всего-то полквартала осталось. Прощай, спасибо за книгу. Золдат, идём!

Пастор опять повернулся на своем кучерском месте, глядел им вслед, и всё было в его взгляде – и любовь, и ненависть, и страдание, и тоска…

– Они смешные. – Аничка тоже смотрела, как два их недавних попутчика прыгают по настеленным доскам, избегая луж. – Старый господин похож на ворону. То есть не на ворону, на ворона, ворона серая, а ворон чёрный… И у него – тоже…

– Что – тоже? – сомнамбулически переспросил пастор.

– Безупречный римский нос, который образует со лбом одну линию…

1730. Всесвятское

– Ничтожество, приживал, трусишка… – шептала Бинна, впившись, как коршун, в своё вязание, и злые её блестящие спицы мелькали всё быстрее.

– Наконец-то вы решились выговорить это вслух, – ядовито усмехнулся Бюрен, – прежде я лишь читал это в ваших дивных глазах.

– Орден сожрёт нас, если мы останемся здесь одни, без хозяйки, без защиты, – бессильно и моляще проговорила Бинна.

Она очень хотела ехать вслед за хозяйкиным поездом, на безопасном расстоянии, и даже раздобыла карету. Счастье убегало, утекало, ускользало из рук, а этот трус, её муж, ничтожество, пустое место, то ли боялся, то ли притворялся напуганным, из лени, бог знает для чего…

– Та русская фрейлина, Юшкова, велела нам выехать следом и встать во Всесвятском. А ей так велела – наша муттер, непременно ехать следом. Мне, вам и Шарло…

– Кому? – не понял Бюрен.

– Карлу, нашему сыну. Так хочет муттер, и она обещает, что отыщутся люди…

Бюрен поморщился – она опять желала тащить на продажу ребёнка, и не наскучит же…

– Нас развернут и вышлют, и это при хорошем раскладе, – отвечал он холодно и зло, – а при плохом мы окажемся в казематах «Бедности», есть такая тюрьма под Москвой. Вы, я и Шарло. Это русские, моя госпожа, они вешают младенцев на воротах, им ничего не стоит и заточить младенца в каземат, напрасно вы думаете, что кто-то станет щадить нас. Долгоруков ясно сказал нам всем, когда уезжал, – и не вздумайте соваться, не поздоровится.

– Муттер велела нам следовать за ней, – жена его подняла от рукоделия острое, сердито-сияющее лицо, – раз есть та женщина, госпожа Юшкова, значит, есть и другие союзники. Есть Остерман, Лёвенвольды, Ягужинский. Нас не оставят…

– Конечно, вас не оставят.

Он стоял в дверях, весь в хлопьях первого за зиму снега. В тёмной, бедной, едва освещённой комнате он показался белой статуей. Но снег потихоньку таял, и статуя темнела…

– Наконец-то, герр Липман! – воскликнула Бинна.

Липман, варшавский выкрест, здесь, в Митаве, вернулся к прежней своей вере и давно выглядел так, как и должны жидовские ростовщики – бородка, скромное линялое платье, всегда чуть грязное. Он располнел, начал носить очочки, и Бюрен, если б не знал, ни за что бы и не понял, что он – это он. Тот тонкий католик-философ, что исповедовал его шесть лет тому назад, по дороге в Вюрцау. Сам же Липман ни разу не дал понять, что помнит ту их историю, ту нелепую исповедь посреди цветущего луга. То ли позабыл, то ли не пожелал помнить. Быть может, и зря Бюрен его боялся…

– Господа, это подарок судьбы – кто теперь играет за нас! – торжествующе провозгласил Липман, сняв перчатки и потирая руки. – С такими партнёрами нам отныне по плечу любая партия… Не стану томить вас, просто приглашу их на сцену, наших нежданных союзников, – Липман обернулся в коридор и позвал: – Заходите же, господа, не стесняйтесь! – И представил вошедших: – Это два кучера, для нашей с вами московской кареты.

Вошли двое, незнакомые, бедно одетые, с длинными грязными волосами. Один был ещё и бородат, и напоминал «диких людей», какими рисуют их на баронских гербах остзейского дворянства. Второй держал под мышкой измятую шляпу, был мал, сутул, с лицом, словно сложенным в кукиш.

– Здравствуйте, фрау Бюрен, – поклонился Бинне этот второй. Потом, уже не кланяясь, повернулся и к Бюрену: – Здравствуй и ты, Юнгермайстер.

Тонкие усики, сальные волосы, торчащие кроличьи зубы… В камере Август был не такой, он был лыс, строен, лёгок в движениях, без зубов вовсе, даже с ямами под скулами, как у Августа – того, римского. Но он был вода, песок, стихия, принимающая форму каждого нового сосуда, хамелеон, принц воров…

– Здравствуй, Август. – Бюрен машинально склонил голову, и Август одёрнул:

– Не кланяйся, палево. Пойдем, пошепчемся с тобой.

Он подошёл, приобнял Бюрена за плечи и вывел в коридор. Бинна глядела им вслед, со страхом и с одновременным жгучим, злым торжеством.

– Мы на тебе как блохи на собаке, до Москвы доскачем, – сипло, почти без голоса, проговорил в коридоре Август, глядя на Бюрена в упор колючими булавочными глазами. – Выручай, Юнгермайстер. В Москве сходняк, каравай делят, а кордоны закрыты. Можно и самим попробовать пролезть, но на тебе куда как проще. И тебе попроще станет, с нами-то…

Август подмигнул, и промелькнуло прежнее его выражение, то, тюремное, симпатия пополам с насмешкой. Вот и всё…

Можно было остаться и жить кое-как, в нищете, враждуя с Орденом; но отказав такому, как Август, – следовало сразу заказывать ангельскую группу на общий семейный склеп. Он не простил бы такой оплеухи. Август сам пришёл к нему, он снизошёл до просьбы, он улыбался со всей своей сиплой острожной вежливостью, что-то такое ждало его в Москве, что-то важнее гордости, если готов он был ехать – хоть кучером, хоть слугой. Видать, очень его приперло…

– Нас завернут на въезде, Август, – предупредил Бюрен с последней надеждой, – о нас есть приказ, разосланный по всем кордонам. Нас не пропустят в Москву, наш вояж – авантюра…

– Авантюра… – с удовольствием повторил Август красивое слово. – Ах ты, кот учёный… Ничего, не боись, проскочим, с птицами перелетим, недаром же я у тебя за птицами смотрящий… С тобою – перелетим, твоих-то крыльев и на нас, маленьких, хватит, – загадочно усмехнулся он. – Спасибо, Юнгермайстер. Спасибо… Должок за мной. – Август потрепал его по плечу и крикнул в комнаты: – Яшка, идем! Погляди в сарае, что за карета у них – и утром помчимся! – И ещё раз ребром ладони ударил Бюрена по плечу: – Благодарен!

Они протопали по коридору, Август и его Яшка, оба в тёмном и мятом, пахнущие кислыми щами и сапожным дёгтем. Липман вышел из комнат, придержал Бюрена на пороге:

– Погодите…

– Вы тоже желаете ехать? – догадался Бюрен. – Вас тоже манит Москва, неподелённый каравай?

– Не в том дело. – Липман приобнял его, как только что Август, и увлёк обратно, под гулкие своды коридора. – Вы понимаете, кто за нас играет?

– Все кёнигсбергские жулики и воры, – криво усмехнулся Бюрен, – теперь за нас. Только неясно, на чьих крыльях они собрались переноситься через московские кордоны?

– Да вы скромник! – беззвучно расхохотался Липман, сверкнув в полумраке жемчужными зубками. – Третьего дня на постоялом дворе, что в Бауске, я увидал вашего коня, Митридата. Вы же знаете, я лошадник, я могу не узнать всадника, но никогда не спутаю лошадь. Я зашёл в гостиницу, надеясь застать там вас, а встретил – другого господина, с чудесными глазами… Конечно, мы не говорили, он и не стал бы со мной говорить, он очень гордый, этот господин Тофана.

– Кто? – переспросил простак-Бюрен.

– Кто? – опять смеясь, передразнил его Липман. – Кто примчался к вам ночью, третьего дня? Кто был у вас с секретной миссией, кому отдали вы потом своего любимого Митридата?

– Но почему вы зовете его – Тофана?

– Их три брата, отравители, составители ядов, их так зовут, в Петербурге, в Риге, в Дерпте – господа Тофана. Не знали? Если за вас играет один, считайте, что играют все трое, а это – уже партия. Партия! Вот они, ваши крылья, на которых взлетите и вы, и Август. И я…

Бюрен молчал, он так сжал кулак, что, кажется, до крови процарапал ногтями кожу. Всё-таки Рене поймал его, всё-таки заставил к нему поехать…

– Я был неправ тогда, на том лугу, что в Вюрцау, – вдруг тихо и вкрадчиво сказал Липман. – Не отпускайте его из рук, того своего господина. И он не настроен – выпустить вас. Я ошибся тогда, простите.

– Когда? – глухо спросил Бюрен, увы, понимая – когда же.

У нас боярышник в цвету,

И жаворонок в высоту

Ныряет, как волан…

– просвистал Липман французскую песенку. – Когда? В прошлой жизни, когда я был католиком, а вы были так отчаянно влюблены. Я-то теперь заново жид, а вот вы…

Бюрен глядел на него в темноте, не зная – задушить ли его или просто ударить, или убить шпагой…

– Что вы, что вы, – прочитал его Липман как книгу, – мне не разыграть этой карты, тут моё слово против вашего. И я не враг вам, я и не стану ничего никому говорить…

– А я – наивный дурак, – печально констатировал Бюрен.

– Но-но-но! – страстно возразил повеселевший ростовщик. – Вы счастливчик, у вас такая фортуна! Такая фортуна! Её величество и сам господин Тофана… Партия, партия! Что ж, велите собирать вещи, и ребёнка, но только одного, младшего – остальные пока побудут дома, мы выпишем их потом. Волшебная фортуна…

Село Всесвятское. В бледном небе – мертвенный глаз луны, домики, утопающие в снегу по самые окошки, на краю села церковь Всех святых, торчащая одиноко и страшно, словно последний зуб в ведьмином рту. И Москва в трёх верстах, руку протяни – и вот… И вой волков, тоже так близко, что, кажется, у самого изголовья.

Липман и паж-мальчишка Плаццен играли в карты, и Плаццен проявлял все задатки несомненного шулерского таланта. Бюрен обратил внимание, что десятка пик то появляется у него в колоде, то пропадает… Сам Бюрен не мог играть, он переживал, страдал, метался, то ложился на кровать, то вскакивал, и принимался мерить встревоженными шагами комнатку их мрачного деревенского дома.

– Вы, папа, как семинарист перед экзаменом, предвкушаете, – добродушно говорил Липман, безразличный и к его метаниям, и к собственному проигрышу. Липман ещё в дороге принялся именовать Бюрена этим папой, словно тот был римский понтифик, «в знак вашего предстоящего над нами покровительства» – как он говорил.

Рано утром, едва они прибыли во Всесвятское, Август со своим диковатым приятелем тотчас же припустили прочь, пешком по сугробам. Куда – бог знает, но выходило, врал Август, что страшат его кордоны… А через пару часов Август вернулся, и не просто так, а в зелёной ливрее, и на запятках у саней самой госпожи Юшковой. Бюрен только сейчас как следует разглядел эту русскую госпожу, моложавую, красную, полную, словно налитую до краев нездоровым оптимизмом. Юшкова расцеловала Бинну, приняла на руки пищащий сверток с малюткой Карлом:

– Поедем-ка, сладкие мои, со мною оба-два, – пропела она весело, – за нами, бабами, да за младенчиком никто шпионить не станет, погнушаются, побрезгуют. Они же – политические мужи, а тут – ляля. Такой вот конвертик…

И тогда-то Бюрен вложил в пеленки письмо, для хозяйки, писаное им ещё в карете – русские слова вперемешку с немецкими, жалкий любовный лепет, беспомощные надуманные признания. Юшкова, завидев письмо, хохотнула:

– А это дело! Хорошо вы придумали, ваша милость… И верно – конвертик…

И, по-ведьмински хохоча, увезла с собою и Бинну, и сына. И Августа на запятках. Бюрен не знал, вернутся ли они ещё, хоть когда-нибудь, жена и сын. Дурные предчувствия подступали к нему, как подползали под окна и тягостные подмосковные сумерки. Выли волки за околицей, плакал, завывая, ветер, зуб колокольни хищно торчал в туманном подмёрзшем окошке…

Бюрен метался, представлял себе, какова может быть тюрьма «Бедность», вспоминал холёную мерзкую рожу посланца Долгорукова, бросившего ему через плечо:

– И не суйся, шваль, пожалеешь…

Бинна, отважная его злючка, не побоялась, уехала, а он, ничтожество и трус, остался сидеть…

Липман и Плаццен закончили партию, зашуршал собираемый стос. И так же вполголоса прошуршали за окном – полозья… Без колокольчика, только храп коня и скрип саней в жёстких, как дерево, снежных колеях.

– Я посмотрю. – Плаццен поднялся, с равнодушным лицом, и вышел в сени. Мальчик был так спокоен, словно у них проходил увеселительный вояж. Бюрен вспомнил, что брат-близнец этого Волли – убийца. А кто был сам Волли? Плаццены – обнищавший рыцарский род, всплыло у него в памяти. Волли Плаццен, низвергнутый небожитель, всегда отстранённо-прохладный, ступающий по земле так же, как предки его, крестоносцы, ступали по облакам. По головам. Измельчавшее божество…

– Ба! – послышался в сенях его голос. – Я думал, вас давно москвичи сожрали…

– Хрен им в грызло! – Август, говоря, чуть шепелявил, путаясь в новых вставных зубах. – Глянь, какого гостя я к вам привез!

Глянули все, и ледышка Плаццен, и вскочивший из-за стола Липман, и трясущийся, как лист, перепуганный Бюрен.

Гость вошёл, кажется, упираясь головой в низкий потолок крестьянского темного дома, и словно солнце вкатилось в чумазую горницу. Он был очень высок, в русской тёплой шапке и в тёмной бобровой шубе, по всему вороту поседевшей от инея, как борода святого Николауса.

– Здравствуй, Яган. – Анисим Семёныч Маслов шагнул к дрожащему Бюрену и обнял его, прижимая к холодной колючей шубе. – Последний раз я с тобою так запросто. Ещё день или два – и я стану почтительно лобызать ручку обер-камергеру императорского двора. Пообещай, что не отдёрнешь эту ручку, Яган.

Дельный Плаццен тут же спросил:

– Неужели всё уже так хорошо?

Маслов выпустил недоумённого Бюрена и уселся за стол, забросив ногу на ногу. Раскрылась, сверкая зеркальным мехом, шуба, и показались сапоги, тоже сияющие, немалой цены, из прихотливо выделанной кожи, и поверх сапог – дорогие пуховые гетры.

– Не гляди так, Яган, это всего лишь прокурорские сапоги, – Анисим Семёныч поймал взгляд Бюрена и, кажется, смутился, – я же писал тебе о моём новом месте. – Он бросил шапку на стол, тряхнул волосами. Крупный нос его от мороза сделался красен, усы и брови намокли от стаявшего инея. – Ты гениально придумал, Яган, – вложить письмо в пелёнки. Они весь день игрались с пелёночной перепиской, таскали к царице и обратно эти обмоченные цидулки. Никто ведь не глядит за бабской возней, это так несерьёзно – младенец, пелёнки. Государственные мужи не следят за описанными младенцами, но мы-то помним, что и гуси спасли Рим…

– Погоди, Анисим, кто такие – они? – Бюрен присел за стол возле Маслова. – Мы же до сих пор ничего не знаем, мы и приехали наугад, по наитию. Мы не знаем толком, ни кто за нас, ни кто против. В Митаву примчался заполошный Лёвенвольд, предупредил, что едут русские, везут для герцогини какие-то свои «кондиции». Потом приехали русские, забрали от нас герцогиню чуть ли не под арест. Мы просто от безысходности поплелись следом, ведь мы с Бинной – её семья, но мы ничего не знаем, просто бежим наугад по снежному полю…

Август от двери мечтательно вздохнул, заслышав про снежное поле, – он обожал поэзию. Маслов стряхнул с ворота растаявший снег и заговорил размеренно, как учитель:

– Эти «кондиции» – так мы с бароном, с Остерманом моим, сами их и сочиняли… Когда умер маленький царь и выбирали царицу, Долгорукие заставили барона написать для новой государыни некий ограничительный документ, урезающий её права и прибавляющий привилегий двум золотым семействам, Долгоруким и еще Голицыным. Им хотелось сочинить русскую Хартию вольностей, но, знатные до небес господа, они, увы, не умеют грамотно писать на собственном родном языке, – Маслов ехидно усмехнулся. – Им понадобился немец Остерман для составления русской Хартии… А барон всегда был сторонником монархии единоличной, самодержавной, так как считает, что лучше уж один властелин, чем несколько, да ещё таких, как эти золотые семейства – надутых и безграмотных. Остерман сочинил для них «кондиции», но он не стал хранить содержимое в тайне. И вот тут в игру и вступили «они», о которых ты спрашивал – все мы, все, кто не хочет приобрести на свою голову взбесившийся олигархат.

Август у двери вздохнул ещё раз – богатое слово «олигархат» ему тоже понравилось.

– Я сегодня составил челобитную к царице, – продолжил Маслов, – о том, что дворянство и гвардия умоляют её править самодержавно. И к вечеру на прошении уже было изрядно подписей – тех дворян, кто не хочет олигархата. А государыня, она тоже отлично знает о челобитной – тут-то и пригодились записки в пелёнках. Это было гениально, Яган.

– Прочла ли она моё письмо? – задумчиво проговорил Бюрен, припоминая собственное умоляющее послание.

– Должно быть, – пожал плечами Маслов, – мне велено забрать с собой какой-нибудь твой кафтанчик, такой, чтоб был тебе впору.

– Зачем?

– Наверное, затем, чтобы выкроить по нему красный бархатный кафтан обер-камергера, – хитрые глаза Анисима Семёныча лукаво сощурились, – так говорит Остерман, а он не ошибается в своих прогнозах. Никогда. Как только наша челобитная окажется у Анны в руках – Салтыков пришлёт за тобой карету.

– Градоначальник Салтыков? – переспросил ошеломленный Бюрен.

– Благородный градоначальник Салтыков, – подтвердил от двери Август, – наш добрейший и милостивый покровитель. Господин Салтыков чутко внимает советам Вора московского, Ивана Каина, – Август слово «вор» произнес по-русски, гордо, как титул, – а герр Каин всегда прислушивается к нижайшим просьбам младшего брата своего, – и Август картинно поклонился, словно презентуя себя.

– Признаться, не подозревал, что и они за нас, – подивился Маслов, – поздравляю, Яган. Твоя супруга как раз в гостях у Салтыковых, и теперь я знаю, отчего такая милость. Это небывалая фортуна, Яган…

Бойкий Плаццен извлек из дорожного кофра узкий кафтанчик митавского камергера и протянул Маслову:

– Держите.

– Спасибо, друг мой, – тепло улыбнулся Анисим Семёныч.

Он свернул кафтан у себя на коленях и смотрел на Бюрена – нет, не пытаясь определить его новую цену, просто с грустной какой-то нежностью.

– Теперь вы уже не скажете, Яган, что дружба моя для вас навырост. Вот вы и переросли нас всех – как этот ваш прежний курляндский кафтанчик. Не забывайте о нас, там, высоко на небесах, поглядывайте вниз хоть изредка…

Он кажется, и сам не заметил, что давнее их «ты» раз и навсегда потерялось.

Как летели по снегу стремительные салтыковские сани… Мимо церкви Всесвятской, более не страшной, мимо раскрывшегося московского кордона… Градоначальник приехал за ним сам, обнял, как сына, и завернул в драгоценную шубу. Он знал об исходе игры, этот любезный седовласый красавец, нарумяненный, с подведёнными глазами, пахнущий яванскими пачулями, наперсник московского Вора…

И Москва раскрылась, как бумажный цветок на ладони фокусника, разноцветная, в золоте куполов, в запахе пирогов и мёда, увитая, как Горгона змеями, прихотливыми варварскими улочками. Погибель его, гроб повапленный…

– Только постарайтесь всё сделать быстро, – на ухо прошептал Бюрену душистый его спутник, – мизансцена столь мастерски выстроена, вы должны войти в нее, как нож в масло…

Сани вознеслись по каретному развороту Лефортовского дворца – прежнего, столь знакомого, с двуглавым орлом на высоком лбу фронтона.

Гвардейский офицер подал Бюрену руку, помогая сойти из саней, и повёл его за собой, но не по главным залам и лестницам, а по чёрным, тайным, секретным переходам, тем, что для слуг, тем, что позади шпалер.

Это был сновиденный, сказочный переход, словно из мира в мир, по тайным лесенкам, в низкие дверки, позади гобеленов. Отодвигались полотнища, раскрывались низкие ходы в сумрачные потайные анфилады. В тёмном полотне гобеленов светились, как звезды в небе, проколотые дыры – для шпионских глаз.

– Одеваетесь – входите – целуете ручку – всё, – инструктировал Бюрена провожатый, на кратком отчётливом русском, – не говорите. Ничего не говорите. Только – спасибо за милость. Титулование напомнить?

– Я знаю титулование, – огрызнулся Бюрен.

Они вошли в антикамору позади парадного зала. Здесь ждали двое – Бинна, без младенца, и обер-камергерский кафтан, на безголовой распялке – яркий, словно пролившаяся в золото артериальная кровь.

– Одевайтесь скорее, – велела Бинна, отчётливо и спокойно, – и мы идём.

– Где ребёнок? – спросил он только.

– Он ждёт вас в нашем новом доме. Одевайтесь же…

Офицер помог Бюрену выпутаться из широкой салтыковской шубы, снял с него прежний простой кафтанчик и бережно подал – новый. Как же жалобно смотрелись курляндские простые кружева старой рубашки – и в этих огненно-красных, золотом простреленных рукавах… Бинна цепко оглядела его, нового, словно облитого живою кровью, стряхнула с плеч пудру, распушила кружево галстука:

– Вы готовы, ступайте же…

– Пойдете со мной?

– А что вы без меня? Конечно. Ну же, ваш выход! – и нежной рукой – подтолкнула…

Офицер приотворил для них дверку позади шпалер – тайный проход в парадный зал. Так и актёры выходят из кулис на сцену, к самой развязке пьесы.

Они чуть-чуть опоздали к развязке. Господа фон Бюрен явились на сцену, когда финал был уж сыгран.

Разбегались круги по воде, и дуновение ветра несло по наборному паркету обрывки пресловутых «кондиций», прямо под ноги отступающему, с перевернутым лицом, благородному дракону Василию Лукичу Долгорукову. Не сберёг дракон своё золото… Но как он глядел – на явившихся из ниоткуда двух парвеню, двух ничтожеств, кажется, оставленных, отставленных навсегда в Митаве. Как глядел – то на них, то на муттер…

Их хозяйка, их госпожа, её величество, в полуобороте поймала взглядом двух новичков на сцене. Но Бюрены были всего лишь статисты, она же – прима, и прима продолжила партию, разве что чуть с бо́льшим воодушевлением.

Бюрен не понимал и половины русских слов, что с треском сталкивались в грозовом воздухе парадной залы, но он видел собственную хозяйку, торжествующую, почти прекрасную, победительницу, Палладу, Диану, Минерву. Видел скромного Маслова, опустившего очи долу, с тем самым листком в руке, с той челобитной, вызвавшей к жизни всю эту бурю, с бумагой, тёмной и пёстрой от подписей – там было их, кажется, сотни три… Видел залу, уже разделенную надвое невидимой границей – на поблекший и проигравший «олигархат», растерявших золото драконов-аристократов – и на «них», тех самых невольных своих союзников, офицеров и незнатных дворян, ныне торжествующих победителей. Бюрен не знал среди них никого, разве что красивого прокурора Ягужинского (его все знали), и барона Остермана, змеино усмехавшегося из копны каштановых кудрей. И ещё одного господина, за спиной у Остермана – хрупкого господина в парике с щегольским, в Москве и невиданным хвостом «а-ля лорд Катогэн», господина с раскосо подведёнными глазами…

Бюрен и в самом деле едва не позабыл титулование, когда хозяйка вручала ему обещанный камергерский ключ. В русском языке слишком уж много согласных, расположенных в неожиданных сочетаниях… Но он опустился на колено, припал к её руке и всё-таки проговорил всё правильно. И поднял на милостивую госпожу благодарные глаза – муж-слуга… Отныне и навеки ваш.

Хозяйка смотрела на него сверху вниз – на вещь, наконец-то возвращённую из заклада, на своё, всё-таки пришедшее в руки. С зазывным звоном раскрылась клетка, совсем настоящая, золотая-золотая, не та, что прежде у них была, понарошку. Из этой, новой, уже не было обратного пути – разве что на плаху.

Впрочем, обаяние власти так сильно… Бюрен тогда, в парадной зале, на коленях перед хозяйкой, в страстном порыве сладкого, окаянного отчаяния почти любил её, свою судьбу, свою неволю – могущественную, сильную, прекрасную, ревнивую госпожу. Она почти ему нравилась…

И ночью, в её покоях, галантный наёмник впервые не погасил свечей и отыграл свою партию, ответил урок, отдал честь – именно ей, Анне, а не кому-то из греховных своих фантазий. И плавились свечи, и высокие стрельчатые зеркала отражали – их сплетённые тела, и новую его клетку, новый его футляр, кафтан цвета свежей крови, брошенный на спинку венецианского кресла.

Бледная химера, золотая, с синими раскосыми стрелками, навеки, наверное, оттиснутая на обратной стороне его век – трепетала крылами перед ним, мерещилась, стоило на миг прикрыть глаза. Но сегодня она ему даже мешала, прежняя его муза.

Видит бог, он старался, он был хорош. Вермфлаше, почти влюблённый в хозяйку, опутанный, как цепями, магическими тенетами власти…

1758. Вся в отца

– Ушёл за курой и не вернулся, – сочувственно проговорил цербер Булгаков. Он был петербуржец, и слово «кура» произносил по-петербуржски, на зависть аборигенам.

Повар Жан Молье, последний из бироновских французов (еще один повар-француз удрал три года тому назад), лежал, раскинув руки, на сырой ярославльской земле, словно обнимая её в последнем порыве. До заветного птичника он не дошёл шага четыре… На спине бедняги цвела раскрытая роза выходного отверстия – роковой гвардейской пули, и мухи вились, и в распахнутом птичнике квохтали и метались заполошные куры.

Убийца, караульный гвардеец из тех, что с крыльца, уже лишённый ружья, глядел на дело рук своих в полном сокрушении. А вот предмет раздора, юная прелестница-ключница, кажется, даже гордилась, что послужила причиной – такому…

– Как же вышло-то так, Маланья? – в растерянности вопрошал её Булгаков, предчувствуя многие беды на свою лёгкую кудрявую голову.

– Да как… – приосанилась хорошенькая Маланья, из-под ресниц бросая стрелами взоры – на румяного пригожего Булгакова, и на князя с Ливеном, глядящих с крыльца, – Жанчик меня объял, а тут этот, прыщ ревнивый…

– Будет вам, Булгаков, теперь из Петербурга пистон, – предрек с крыльца добродушный флегматический Ливен, – готовьте зад для ведёрной клизмы.

Хрупкий романтичный Булгаков аж передёрнулся от этих слов, крикнул оставшимся гвардейцам:

– Тело на лёд несите, а этого Отеллу – заприте в сарай. – Он повернулся к роковой Маланье и сказал укоризненно: – Совестно тебе должно быть. Считай, Маланья, из-за тебя двое сегодня погибли.

Маланья взбила передничек, чиркнула лукавым взглядом в сторону хозяина-князя – мол, оцени! – и произнесла жеманно:

– Наверное, я того стою, а, поручик?

И Булгаков впервые уставился на неё с интересом – а если да? А вдруг и правда? За такую – и убить не жаль? Задумался…

Князь же после её слов сердито переломил перо, которое только что вертел в руках – он последний подписывал протокол осмотра тела.

– Как же вы будете дальше, моя мрачная светлость? – сочувственно спросил князя Ливен. – Это ведь был ваш последний француз.

– Голодная смерть, – отвечал князь убито. – Никто не поедет ко мне, ни из Парижа, ни из Вены – дурная слава. Что толку ехать, если будешь застрелен?

– Возьмите русского.

– Русские не идут, – поморщился князь. – Красоткин мой удрал, а новые не ищутся.

– А вы не пробовали и русским – платить? – подсказал добрый Ливен. – Как вы платили месье Молье? Тогда и не разбегутся.

Князь сморщился ещё больше, бросил коротко:

– Рьен! – отшвырнул на землю сломанное перо и вернулся в дом.

– Разве я того не стою?

О, эта память, подступающая, как тошнота…

– Милый Эрик, вельможи выстраиваются в очередь, чтобы целовать твою руку – каждое утро, пока тебя чешет куафёр. Германский и цесарский послы пьют на коленях за твоё здоровье, наперегонки, на каждом пиру. Да только теряешь меру – теряешь стиль, Эрик.

– Не завидуй, граф.

– Ах, бедный мой крошка Тартюф! Это не зависть, просто я сам уже падал, вот и жалею тебя. Чем легче птичка, тем выше несет её ветер – и совсем невесомая, бездарная, никчёмная птичка вот так взлетает очень высоко, а потом унизительно и больно бьётся о жестокую землю.

– Никчёмная птичка? Неужели я совсем, вот ни капли, ничуточку не стою своей цены? Послов на коленях передо мною, вельмож, целующих мою руку?

Он смотрит с бессильной жалостью, с нежной горечью, так, наверное, и смотрела Кассандра на своих троянцев. И длинные серьги его взлетают вслед за поворотом головы:

– Не-а…

Князь зябко передёрнул плечами и, ударяя тростью по гулким половицам, прошёл по коридору – в комнату жены. После уличной пыли и полыни дом пах густой, почти осязаемой смесью сладких духов, старыми тканями, давно обжитым хищничьим логовом.

Княгиня разбирала прибывшие из столицы покупки – на кровати и на креслах были брошены испанские кружева, мотки мулине и тёмные ткани, конечно же, с розами. В ногах материнской кровати полулежали целых два принца, схожие, как близнецы, из-за выражения тоскливой скуки на нежных злых личиках.

– Тело убрали? – спросила княгиня без выражения.

– На лёд, к вашим рыбам и хамонам, – ответил князь и кивнул на принцев: – Они что у вас, боятся покойников?

– Петер и Карл помогали мне разложить кружева.

– Самое то занятие для юнгер-дюков, – ядовито усмехнулся князь. Принцы переглянулись, одновременно поднялись с кровати, синхронно поклонились и быстро вышли вон.

– Вы злой человек, – без осуждения, равнодушно проговорила княгиня.

– Вовсе нет. Но да, я хотел, чтобы они убрались. – Князь присел на край кровати, развернул моток испанских кружев, нежных, глубоко-лиловых. – Вместе с тряпками ведь было и письмо?

– Было, но вряд ли оно вас обрадует. Наша дочь – холодная, неблагодарная дрянь.

– Давайте письмо, – князь улыбнулся, нежданно весело, – позвольте мне самому оценить.

Тонкий листок, сложенный так часто, что как будто смятый, запах чужих, но знакомых духов – тончайшие яванские пачули, аромат двуличия и коварства…

«Милый мой, бесконечно почитаемый папи! Вам ли не знать, сколь зыбко и непрочно нынешнее моё положение и как легко утрачиваются кредиты, подобные моему. Порой одного небрежного жеста достаточно… И вам ли не знать, что даже морская шхуна теряет в лёгкости передвижения, когда дно её чересчур обрастает раковинами. Когда-то вы сами имели неосторожность окружить себя плеядой родственников, алчущих газартов от вашего высокого случая. Не вы ли сравнивали потом себя с Ноем, в ковчеге которого спасаются разные твари? И не они ли, эти приросшие раковины, и утянули на дно вашу великолепную шхуну? Не вы ли учили нас, своих детей, что главная польза опыта в том и состоит, чтобы не повторять ошибок? И ваша почтительная дочь не повторит ошибок – пусть не повторит и десятой доли вашего успеха. Моя лодочка слишком легка и непрочна, простите, что мне не по силам ваше спасение – тут не пойти бы ко дну мне самой.

И не забавно ли, мой бесконечно почитаемый папи, что вас повторяет именно то ваше дитя, которое вы и не считали никогда своим? Это грешное злорадство, но я никак не могу устоять… Именно та, кого всегда вы звали байстрючкой, дворняжкой – только она и повторяет вас, словно зеркало. Игра природы, не правда ли?

И вот ещё один, на прощание, забавный каламбур. Меня зачем-то разыскал в столице прежний ваш дворецкий, господин Эш. Этот старик, несомненно, безумен и окончит свой жизненный путь в каком-нибудь доме с мягкими стенами. Он разносит, как муха, сумасшедшие сплетни, не имеющие, наверняка, ничего общего с истинным прошлым. Он поведал, что вы, мой уважаемый папи, были в своей семье признанным бастардом, сыном прислуги, изгоем среди прочих детей. Почти как и я… Он всё лжет, конечно, он безумен, этот месье Эш, и никто не верит в его сумасшедшие бредни. Но окажись его глупости правдой – какова была бы игра природы? Ведь тогда я повторила бы вас – дословно».

– Чему вы смеётесь? – в гневе воскликнула Бинна и даже толкнула мужа в плечо.

– У вас же есть её портрет? – Князь полуобернулся к жене, не переставая счастливо улыбаться. – Только не лгите, я знаю, что у вас хранится…

– Да вот! – Княгиня запустила руку в ящичек комода, наощупь под тряпками отыскала медальон и бросила мужу. – Ловите, любуйтесь.

Князь пальцами нащупал замок, раскрыл медальон. Дурно писаная миниатюра, портрет некрасивой девицы – в профиль.

– А ведь верно говорят, что сыновья получаются похожими на мать, а дочки – всегда в папашу, – сказал он философски, – сто лет живу, и только сейчас до этого дошёл.

– Я и прежде говорила вам, что Лизхен ваша, – мрачно ответила Бинна, – а вы не изволили верить. Она родилась прежде срока, но она ваша, у меня и не было никогда других мужчин.

– Безупречный римский нос, образующий со лбом единую линию. – Князь полюбовался напоследок и щелчком захлопнул медальон. – Мне давно следовало разуть глаза. Простите меня, принцесса. – Он притянул изумленную супругу к себе и лбом зарылся в прохладный шёлк её платья. – Простите меня…

– Никого, никогда, кроме вас, а вы и не верили. – Тонкие, с розовыми коготками, пальцы бережно погладили его волосы – и сейчас же щёлкнули в воздухе, стряхивая пудру.

– А мне вы не дали возможности вот так похвастаться. – Князь поднял голову и с горькой насмешкой поглядел на жену снизу вверх. – А я так желал бы хранить вам верность. – И прибавил тут же, обрывая неловкую паузу: – А паршивка-то наша – вся в отца. И даже лучше отца, умнее. Вошла в случай – и перешагнула через нас всех, как ни в чём не бывало.

– А что она такое пишет, про господина Эш? Какие-то домыслы, о вашей якобы незаконнорождённости?

– Отчего же домыслы, правда. От вас-то я скрыл, иначе вы тогда ни за что за меня бы не вышли. Но в Митаве многие знали… Я признанный бастард, от прислуги, хоть в метриках и записано всё как следует. Моя, по документам, мать – пару месяцев носила под платьем подушку, но слухи всё равно поползли. Митава – маленький город… Оттого-то я и служил у нашей с вами герцогини, а не в польской армии, как два моих брата. И, если вы наблюдательны, принцесса, я не очень-то похож, даже внешне, на братьев моих и сестер.

– Вы намного красивее. А кто была ваша мать?

– Я почти её не помню, она умерла, когда мне было четыре. Брат говорил, что она была курляндская крестьянка, но брат мой, как вы помните, злой завистливый дурак. Был. Он ведь помер недавно, прости господи… Не знаю, принцесса, – кто же она была, моя мать, я запомнил только песенку, которую она когда-то пела, это французская колыбельная:

У нас боярышник в цвету,

И жаворонок в высоту

Ныряет, как волан…

В гостиной было раскрыто окно, и ветер вздувал гобелен на стене, невольно оживляя вышитых на нем обитателей Севера. В креслах сидели Ливен и оба прекрасных принца – пили за упокой души невинноубиенного французского повара. Младший принц Карл был уже в сапогах и играл тонким стеком – поминки отвлекли его с полпути на конную прогулку.

Князь встал в дверях, слушая их разговор.

– У Марьи Саввишны Дурыкиной амазонка цвета вина бордо, и я к ней в рифму выписал из Парижа винного цвета кружева, – говорил томный Карл, и стек танцевал в его руке как змея. – Я желаю носить её цвета, так рыцари былых времен носили цвета обожаемой ими дамы.

– А кнутик у вас, ваша светлость, – тот самый? – вдруг невпопад спросил Ливен.

– Какой – тот самый? – растерялся Карл.

– Он этого не помнит, Ливен. – Князь вошёл и присел на диван, но не на сам диван, почему-то на подлокотник. – Не дразните мальчишку, он даже не знает, о чем ведется речь.

– Я знаю! – просиял в своём кресле Петер. – Я даже это помню, Ливен. В Летнем, и в Петергофе, наш Шарло выбегал с кнутом в парадную залу и с необычайным удовольствием стегал придворных по ногам. А кое-кого – и по заду. Шарло было тогда лет семь.

– Оттого я ничего и не помню, семь – это возраст младенчества. – Карл широко раскрыл волшебные, птичьи, подведённые глаза. – А многих я так побил, а, Петер? Я, клянусь, правда не помню.

– Почти всех, кто там был, Шарло, – рассмеялся Петер, – разве что Лёвенвольд от тебя увернулся, но по нему сложно было попасть, он был как хорёк… Остальным же – всем досталось. И никто не смел гневаться – ведь Шарло был у нашей муттер возлюбленное дитя. Потом какой-то князь, то ли Шаховской, то ли Баратынский, отобрал этот кнутик и переломил. Помнится, его за это даже стыдили. И вы, папи, так на него орали…

– Я тогда на всех орал, меня снедала меланхолия, – признался князь. – Выходит, Ливен, кнут у него всё-таки не тот, тот пропал.

– А для чего это было? – спросил простодушный Ливен. – Почему ваша светлость пожелала их бить?

– Я же сказал, я не помню, – надулся Карл. А князь, понимая, что светлость в вопросе – всё-таки он, ответил:

– Я очень их всех боялся, Ливен, и я хотел, чтобы сын мой научился их – не бояться. Я сам всегда входил в парадную залу – дрессировщик так входит в клетку к хищникам и каждый раз не знает, сожрут его в этот раз или он выйдет вон целым. Надеюсь, вас не фраппировала моя откровенность?

– Я сам всегда их побаивался, может, оттого и уехал, – невозмутимо сознался Ливен. – Здесь как-то дым пожиже.

Принцы переглянулись и, наверное, ощутили себя лишними в такой беседе.

– Я оставлю вас, господа, – Карл поднялся с кресла и поклонился, прижав стек к груди, – извините меня.

– И я вынужден удалиться, – вскочил тут же и Петер. Ему жаль было уходить от водки, но терпеть бесконечную болтовню двух полубезумных стариканов – увольте, невыносимый аттракцион…

– Вот мы и остались одни, Ливен, – промолвил князь, когда принцы ушли. – Для чего вам вдруг вспомнился этот несчастный кнут? Мне назло?

– Конечно же нет, ваша светлость, пустая ностальгия, – бесстрастно отвечал Ливен, – но если я вдруг задел вас – простите.

– Что теперь можно задеть? У мертвых нет болезненных мест, – криво усмехнулся князь, – и прежняя глупость уже не ранит. Ничего уже не ранит. Дочь моя в последнем письме отказала мне в помощи и между делом сравнила папашу своего со шхуной с обросшим ракушками дном. Мол, я всегда тащил на себе все наше огромное бездарное семейство – и оттого утратил манёвренность. А Лизхен так не хочет, ей хочется лёгкости, она не желает потонуть, утянутая на дно проклятыми родственниками.

– Все тонут рано или поздно, и с родственниками, и без, – ответил на это Ливен, – а лёгкость тоже не всегда хороша. У вашей светлости остались те, кто поднялся на ваших плечах, – Затрапезновы, Оловяшниковы, ну и я… И ещё одна дама, которой без вашего покровительства грозил монастырь – её императорское величество.

– Второй пункт, Ливен, – напомнил князь, впрочем, повеселевший.

– Да я знаю… Тут же нет никого, кроме нас, Булгаков занят на следствии. Ваша дочь упадёт – и никто её не поддержит, она никому не помогает. А ваша светлость – вы патриарх, Ной, не оставивший ковчега, когда, может, и разумнее было бежать.

– Нет, Ливен, я не патриарх, – рассмеялся князь. – Оглянитесь, за вашей спиной картина. Вот – я.

Ливен повернулся в кресле – на стене висела гравюра, в неуместной рамочке из неизменных бироновских роз. Но для подобной картины не такая нужна была рама…

Гравюра изображала дерево, с двумя сплетенными стволами, с пузатым телом-дуплом и с человеческой головою, причём в смешной шляпе. Ноги-стволы отчего-то росли из двух лодок, скользящих с задранными носами по глади озера или залива. В этих туфлях-лодках сидели людишки, и в теле-дупле их тоже собралось изрядно, и те людишки, что в дупле, имели дерзость даже что-то такое праздновать за круглым столом. Человек-дерево наблюдал за праздником в недрах собственного муравьино-долгого тулова, с добродушным любопытством полуобернувшись назад. А с берега смотрели на всю феерию косули, заюшки и совушки, с ироническими разумными личиками…

– Это – вы? – Ливен поглядел на князя сочувственно.

– Да, вот это – я, – князь склонил голову, как будто представляясь ему, – даже не Ной с его лодкой, а вот такой артефакт. Видите, где они все у меня – не в лодке, а, не побоюсь этого слова…

– Во чреве? – опередил его Ливен.

Увы, дупло у диковинного человека на гравюре располагалось по анатомическим законам не совсем там, где чрево, но там, где… ну, собственно, дупло… Такое было у него длинное, яйцевидное туловище. И Ливен, признаться, нарочно перебил собеседника – чтобы совсем уж не конкретизировать.

– Хорошо, во чреве, Ливен, – согласился князь, – и всё равно – ну как тут сбежишь?

1730. Обманутый Пульчинелла

Для новой царицы и для нового двора возводили в Кремле хорошенький деревянный Анненхофф. Взялся строить сам знаменитый Растрелли, нещадно переломив себя – обычно маэстро не связывался с деревом, брал только мрамор, только гранит. Но с такой заказчицей – можно было и уступить.

До поры жили в старом, Лефортовском. Камер-юнкеры ночных смен рассказывали таинственным шёпотом, что каждую, каждую ночь по анфиладам, смеясь и пританцовывая, проходит прекрасный призрак любимейшего петровского фаворита. Кудрявый, стройный, в серебристом колоколе старинного кафтана. От северного крыла к южному, от покоев обер-камергера и через тронный зал, в покои ещё одной матушкиной игрушки, обер-гофмаршала. И возле двери обер-гофмаршала, кружась, смеясь, исчезает…

Да, так уж здесь было устроено – по обе стороны от царских покоев, как два птичьих раскинутых крыла, покои двух её любимцев, старого и нового, Ягана фон Бюрен и Рейнгольда фон Лёвенвольде. Одного матушка привезла с собою, другой сыскался тут, в Москве, достался в наследство от прежних – Шарлотты, Екатерины, Лисавет. Вместе с короной, сокровищницей, тронным залом, конюшнями, гардеробными – и младший Лёвенвольд. Переходящий приз, драгоценный трофей. Как ей было не взять такого?

Берлинская зелень стен, фарфор, полотна Каравака, пылью и солнцем вытравленные гобеленовые шпалеры. Одиннадцать комнат, с анфиладой, протянутой – словно вынутый змеиный позвоночник. Коридоры – с оленьими рожками шандалов, с острейшими копытцами драгоценных кресел, попирающих бездонно-зеркальную гладь паркета. Окна – от пола и до неба. Персидский бархат ковров, незаметно крадущий любые шаги.

Новые покои господ фон Бюрен были смежными с хозяйскими, дверь в дверь. Удобно и практично для семейной жизни, для камерных совместных вечеров. Хозяйке нравилось обедать в компании семейства фон Бюрен и нравилось навещать Шарло, возлюбленное дитя. Или же навещать – комнатку, отведённую для игры с её вермфлаше…

Бинна отдавала распоряжения мебельщикам и замерщикам, расставляя в своем воображении комоды и детские кровати. Переезд в Анненхоф – бог знает, когда он, а дети – они прибудут уже вот-вот.

Дети, кормилицы, няньки – были уже в пути, как и вся их безденежная родня, Бюренов и Трейденов. Все воспылавшие родственной привязанностью братья и сестрицы, сестра Бинны и два Бюренских брата, устремились в столицу, словно там им было намазано. Пять курляндских росомах, те самые сёстры, что писались «Бироновы» в герцогинином фрейлинском реестре, уже сидели во фрейлинах и на новом месте, в Москве. Как-то забылись семейные распри и ссоры, упрёки в ничтожестве, обидные прозвища, шипение за спиною о возомнивших парвеню или выскочках-бастардах. Забылось, прошло и прощено навсегда.

Отныне – все друзья, все любят обер-камергера.

Деловой Плаццен по одному выбрасывал из-за шпалер найденных шпионов и сетовал:

– Следует выписать сюда своих. За этими гобеленами пол-Курляндии можно на работу пристроить…

Его собственный брат, убийца Александер Плаццен, недавно покинул Восточно-Прусскую тюрьму (Бюрен выкупил сего славного юношу) и тоже готовился, наверное, встать новобранцем на дежурство за шпалеры.

Бюрен позировал перед зеркалом, в орденах и в лентах, красивое животное, приобретённое хозяйкой за дорогую цену. В зеркальном коридоре, бесконечно уменьшаясь, отражалась его стройная гордая фигура – в кроваво-бархатном, в золоте и багрянце.

Царица обрушила на вновь полученного любимца столько милостей, что ордена не помещались на груди у красного камергерского кафтана. Один из орденов даже пришлось переуступить принцу Гессен-Гомбургскому, якобы из скромности. Но он не искал особо гессен-гомбургской дружбы. Бюрену всего лишь не хотелось смотреться обвешанным погремушками шутом, заласканной перехваленной болонкой в блестящих цацках.

«Теряешь меру – теряешь стиль». Кто говорил так? Один красивый камер-лакей, и давным-давно…

Этот гость вошёл бесшумно, совсем не стуча каблуками, хотя были они у него, и недурной высоты.

– Господа, я решился выразить вам свое почтение – раз уж мы отныне соседи, – проговорил осторожно этот хрупкий господин, с глазами ложно-раскосыми, с белокурым хвостом «а-ля лорд Катогэн», – мои покои смежные с покоями государыни, только с другого бока. С солнечной стороны…

– О граф! – с фальшивой радостью воскликнула Бинна. – Мы рады видеть вас, всё наше скромное семейство…

Рене Лёвенвольд поцеловал её руку. Бинна со злостью смотрела в этот миг на его затылок – словно желала плюнуть на нежданного соседа, их с мужем внезапного и обидного соперника.

Бюрен повернулся от зеркала.

– Рад видеть тебя в добром здравии. – Он подошёл к Рене и шёпотом спросил его: – Надеюсь, её величество позабыла про те твои измайловские «язвы»?

– Ее величество поняла, что то была шутка, – светло улыбнулся Рене, – поняла и простила. Мне не по силам тратить себя на всех…

– А я слыхала, чем больше мужчина тратит себя, тем большего ему хочется, – лукаво прощебетала Бинна, – разве не так?

Рене качнул отрицательно головой, и серьги его взлетели следом – нет, нет…

– Что до меня, то меня осталось так мало – я предпочитаю тратить себя лишь на исключительные случаи, – признался он весело, – вот сейчас непременно нужно облобызать ручку свежеиспечённому обер-камергеру, и притом самым первым, пока её не обслюнявили все прочие, – серебристо рассмеялся Рене, – а желающих будет изрядно, поверьте.

Рене бережно взял бюренскую руку в свои, и поцеловал её, низко склонясь, в косточки над перстнями.

– Яган, что с вами? – воскликнула Бинна. – Вы так уставились на графа, как будто он укусил вас, как будто он делает что-то непристойное…

Рене быстро глянул на Бюрена, снизу вверх, невинно подняв брови. Все ещё с его ладонью – в своей… Что-то непристойное? Да нет, совсем ничего, Рене всего лишь кончиком языка провёл по его руке, целуя – инвертская шутка…

Поистине, «гроб повапленный» – эта старая, страшная, изнутри гнилая столица, с тёмными извивами улиц, с сахарными льстецами, подступающими так близко…

Бюрен ощущал себя в Москве как дитя в лесу, когда деревья по малолетству представляются ну такими большими, до самого неба… Всё было больше его в этом новом месте – кичливая роскошь царских покоев, слишком уж щедрые подхалимские «дачи», почтительно-приторные манеры русских вельмож, полюбивших дурацкий, у французского Людовика краденый, «lit de parade». Забавно, что бедной Бинне приходилось теперь вставать из постели на час раньше, чтобы успеть убраться из спальни прежде, чем начнётся спектакль.

Русские приходили поутру к его парадной постели, целовали руку, обещали, просили, льстили, лгали – и одновременно цепко следили за тем, как поднимается из подушек новая звезда, как умывает драгоценного галанта лакей, чешет куафёр – и оценивали, наверное, хороша ли игрушка, стоит ли собственной цены. Бюрен знал эти взгляды – так смотрят на коней у барышника или на девок, выстроившихся шеренгой в салоне кёнигсбергской «мадам». Сколько ты стоишь на самом-то деле, глупый напыщенный красавец? Эти столь раболепные русские господа, все – много выше его по рождению, все – с дурными зубами, с утренним перегаром, перебивающим арабские дорогие духи – все они приценивались к нему, подбирали ключи, разгадывали нетрудную загадку, взвешивали его на своих воображаемых весах – и, наверное, всё-таки находили очень лёгким. Мене, текел…

Липман являлся в приёмную – когда красавец его был уже одет и даже слегка накрашен. Ростовщик скромно вставал среди просителей, с пухлым гроссбухом под мышкой, зная, что секретарь проведёт его к «папе» – первым. Как только разойдутся утренние подхалимы.

– Десять тысяч за герцога де Лириа, ваша высокая милость. – В этот раз Липман извлёк из гроссбуха расписку, смятую и словно залитую слезами.

– Всё верно, я отдам за него. – Бюрен взял расписку и начертал на ней – перевод долга. – Я ему уже пообещал.

Посол испанских католических величеств, дюк де Лириа, недавно проигрался в прах и просил о помощи – новую звезду, обер-камергера. Дюк знаменит был своими отзывами о русском дворе, гулявшими по Европе в списках и заменявшими газетные статьи. Конечно, обер-камергер захотел доброй славы.

– Напрасно ваша милость берёт на себя долги сей католической змеи, – вкрадчиво проговорил Липман, пухлой ручкой забирая расписку обратно, – дюк уже отписал своему монарху, что – «обер-камергер Бирон доверчив и незатейлив, как грабли. Он слушается всех советов, что дают ему, особенно не вникая, и оттого оказывается частенько в глупейших положениях. Но характер у обер-камергера добрый, и притом мужчина этот очень красив».

– Последнее – как-то особенно унизительно, – фыркнул Бюрен, – я отныне прославлен в Европе как красивый дурак. А ты, Липман, откуда это знаешь?

– Все знают, – потупился Липман.

– В любом случае я дал ему слово дворянина, и подарки – не отдарки, – вздохнул обречённо Бюрен. – Красивый дурак заплатит за дюка его десятку, несмотря на этот написанный желчью портрет…

– Вы бы видели, папа, что пишет дюк о младшем Лёвенвольде… Словно сей молодой человек – само исчадие ада, он назван и безбожником, и греховодником, и бездарным игроком… Всё оттого, что молодой Лёвенвольд послал де Лирию подальше с его настырной католической верой, да еще и посмеялся над его говорящим именем.

– А что ты пишешь – о Лёвенвольде? – спросил ростовщика Бюрен. – В своей чудесной бухгалтерской книге?

– О, для графа уже копают в оранжерее специальную долговую яму… Двадцать тысяч за неделю, и это ещё без процентов. Карты, презенты фрейлинам, и эта его опера – понятно, отчего его сиятельство изволили поиздержаться. Но я не слишком грущу – за сию золотую куклу ещё со времён Екатерины Алексеевны рано или поздно платят из бюджета Соляной конторы. Пусть сиятельство играется – её величество когда-то да отдаст его долги, ведь такова традиция.

Рене для царицы был чем-то вроде бриллианта из кремлёвских сокровищниц, артефактом, доставшимся по наследству от кронпринцессы Шарлотты, от царицы Екатерины, от цесаревны Елисавет. Те бабы носили – и я хочу… Он был – переходящий приз, алмаз в короне, и Анна, как и прежние его владелицы, исправно оплачивала и его долги – из казны.

– А приятель его Остерман – тоже должен тебе? – спросил у Липмана Бюрен.

– Что вы, папа, этот граф живет исключительно на жалование, – с долей уважения отвечал ростовщик, – бессребреник, аскет.

– Да, я знаю – «скромный образ жизни, высокий образ мыслей». Он держит в доме открытый стол, он вежлив, добр и умен, и я желал бы любить его – если бы так сильно ему не завидовал.

Липману он мог в таком признаться… Остерман был его соперник, ведь хозяйка любила обер-камергера, а советы принимала – от вице-канцлера. Анна не была умна, но не была и слепа, она давно разглядела, что Остерман политик, умница, расчётливый, в долгую, игрок, а Бюрен – порывистый нервный вермфлаше, возомнившая о себе постельная грелка. Остерман был первый советник, Бюрен – ночная кукушка, капризный истерик, способный сорваться в любой момент на скандал и слезы. Бюрен это знал, и все это знали.

– Я понимаю, что столь открытые зависть и ненависть – отнюдь не признак ума, – почти сам себе признался Бюрен, – но ничего не могу с собою поделать.

– Вы, папа, очень искренний и честный человек, – тепло вымолвил Липман, – и многие ценят в вас именно это.

– Кто? Здесь, при дворе, искренность – порок, неизлечимая болезнь, как сап у лошади – проще пристрелить, – с горечью возразил ему Бюрен.

– Кто ценит вас? Её императорское величество. Ей нравится иметь возле себя человека, который – вольно или невольно – всегда говорит ей правду, и притом столь красив.

– Глупый красавец из записки де Лириа…

– И еще один коронованный господин любит вас и ценит, – очень тихо продолжил Липман, – герр Август любит в вас именно вашу честность. В его среде обитания порядочность – одна из ценнейших валют, и одна из самых редких.

Бюрен молчал, потрясённо глядя на Липмана. А тот, потупив глаза и сложив на животе пухлые руки, всё рассказывал, скромный проводник из мира живых – в преступное зазеркалье:

– Я знаю, что русский Каин в этом году коронован, а наш с вами Август – в их иерархии он что-то вроде принца. Или же герцога. Он тоже взлетел, и он многим обязан вашей милости. Это ценный союзник, равный вам, если не выше, и он протянет вам руку – как только появится в том нужда.

– Ты видишь его? – спросил Бюрен.

– И вы видите его, папа, – отчётливо проговорил его ростовщик, – видите почти каждый день. Да только – не узнаёте.

Эту должность обер-гофмаршала в обход табели о рангах выдумали нарочно для Рене – ведь никаких обер-гофмаршалов не было в заводе ни у Петров, ни у Екатерины. И Рене игрался… Он с головой погрузился в устройство прихотливых дворцовых празднеств – катальные горки, балы в зимнем саду, оперные концерты и комедия дель арте. У Рене легко выходило повелевать и распоряжаться – все слушались его, повиновались приказам, раздаваемым с задорной иронией, – так собака с лёгкостью сгоняет в стадо коров, чуть покусывая их за ноги.

Та его пьеса называлась – «Обманутый Пульчинелла». Играли спектакль карлики и уроды, в масках комедии дель арте – и Рене собирал для спектакля монстров, кажется, что со всего света. Карликов и карлиц доставляли ему из Молдавии, из Польши и даже от османлисов – специальными дипломатическими поездами, столь много отыскалось у Рене друзей-дипломатов, готовых оказать любезность. То ли русскому двору, то ли лично Рене – ведь среди поставщиков преобладали отчего-то дамы.

Хозяйка пожелала взглянуть на новую черную карлицу, выписанную, вернее выменянную, Лёвенвольдом у французского маршала нарочно для этого спектакля. И Бюрен, пристёгнутый невидимой булавкой к юбке своей владелицы, тоже поплёлся с нею за кулисы придворного театра. Впрочем, не он один. За хозяйкой всегда таскалась свита – несколько русских старух, кобрами глядевших и шипевших из монашеских капюшонов, и та знаменитая Юшкова, что передавала «конвертик», и пять дур-сестер «Бироновых», и обер-гофмейстерина Лопухина.

Нати Лопухина – когда-то именно о ней писал Маслов. Нати была та самая давняя и прочная любовь Рене, которую столь старательно выцарапывал он из охотской ссылки. Хозяйка, ревновавшая Бюрена, совсем не мешала Нати и Рене обожать друг друга. Её даже забавлял любовный многоугольник – ведь Нати была замужем, и законный муж её, камергер Лопухин, кукольный дерзкий красавец, мгновенно очаровал одну из дур-сестриц Бироновых, Дотхен, и уже почти жил в её доме. Как в детской считалочке – «Руди любит Нати, Нати любит Пети, Пети любит Дотти, Дотти любит Гасси» – и так по кругу без конца.

Рене вынес карлицу к царице – на руках, нежно придерживая под попу:

– Смотрите, ваше величество – она еще и горбата! Правда, крошка почти не ходит – слишком маленькие ноги, – Рене щебетал по-немецки, ведь он не знал по-русски. Но хозяйка его понимала.

Принесли кресло, хозяйка уселась и взяла карлицу на руки – как ребёнка. Малышка была, похоже, еще и дура – пускала слюни и крутила кулачками младенческие «шарики-фонарики». Бабы окружили в восторге такое сокровище, а Бюрен брезгливо отступил – и карлики, и умалишённые были ему противны.

Придворный театр помещался в длинном бальном зале, и здесь, за сценой, на стенах пестрели давние росписи, оставшиеся от прежних хозяев – бледные, в стёртых цветах, Актеон, Диана… Шесть охотников, в белом, с одинаковыми злыми лицами – с кого были они писаны, ведь то был явно портрет?

– Вам тоже приглянулись императорские адъютанты? – К шести фигурам на стене приблизился седьмой, словно вписывая и себя в группу. Бюрен узнал его – высокого белокурого господина, уже виденного им однажды на крыльце дома Рене. Ведь невозможно забыть – столь сложный, богато-чёрный цвет наряда, словно взятый с картины Ватто.

– Не думаю, что это адъютанты, – возразил Бюрен. – Ганнибал чёрный, Монц был блондин – а эти шестеро все одинаковые. Тёмные волосы, бледные глаза… Нет, это не они.

Собеседник его лишь пожал плечами. Он был явно какой-то слуга Рене или его секретарь – но держал себя не как слуга. Пожилой белокурый красавец, с породистым злым лицом и стеклянным, гипнотическим, страшным взглядом – почти как у помешанного.

– Не желаете угоститься? – Чёрный господин раскрыл перед Бюреном драгоценную, тончайшей работы табакерку. – Китайский сорт, довольно редкий.

Табак был седой, словно пропитанный морской солью, и даже мерцал, как кристаллы.

– Не смей ему предлагать! – Рене выступил на мгновение из восторженной бабьей своры, и сделал короткий, отрицающий, ненавидящий жест, и беззвучно повторил по-французски: – Не смей!

Табакерка тотчас захлопнулась и пропала в чёрном рукаве – будто и не была.

– Ревность, – пояснил для Бюрена чёрный господин с глумливым смирением и тут же гибко раскланялся. – Простите, ваше сиятельство, я вынужден вас оставить.

– Я ещё не сиятельство, – поправил Бюрен, ведь графский титул только брезжил на его горизонте. Но тот уже не слушал, не слышал – растворился, за кулисами, за шпалерами.

Бюрен увидел краем глаза, что Рене всё ещё следит за ним поверх склонённых женских голов, раскосыми злыми глазами – то ли и вправду ревнует, то ли боится чего-то.

Вечером должен был состояться праздник, в честь именин царицыной малышки-племянницы. Как и положено – фейерверки, ледяные слоны, представление на вращающейся платформе. Бюрен глядел сквозь замёрзшее окно, как укрепляют внизу эту тёмную платформу, похожую на приспособление для колесования. Вряд ли маленькая племянница стоила столь титанических усилий. Что же ты так празднуешь, Рене – экстатически, изо всех сил? Тратя такие деньги – казённые, жидовские, быть может, даже свои? Разбрасывая искры бенгальских огней, возводя высочайшие топиарные фигуры, отыскивая карликов по целому свету? Неужели воссоединение со своей обожаемой Нати?

Бюрен подышал на стекло, и в протаявшей лунке увидел их внизу, на трибуне для гостей – золотого Рене в соболиной шубе и рядом с ним – изящную Нати в тёмных мехах, в польской шапочке из чёрного горностая. Позади них растерянно переминался с ноги на ногу младший церемониймейстер, с длинным футляром под мышкой. Нати привставала на мысочки, обращаясь к Рене, и пышное платье её трепетало над ступенями, как перевернутая роза. Отсюда, сверху, в раме морозных цветов, эти двое казались так волшебно хороши, да и вблизи они, наверное, были ещё лучше – совершенная пара, идеальные любовники. Грешные ангелы, столь явно устремлённые друг к другу…

– Человек, шубу! – Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами, подзывая лакея, и через минуту уже бежал вниз – в кое-как накинутой шубе, по снегу – в парадных туфлях. Плохо делать – прежде, чем думаешь…

Стук каблуков по лестнице, и морозный воздух, обжигающий как огонь. Удивлённые глаза красавицы Нати…

– Омерзительно, правда? – Рене тоже повернулся к нему и широким жестом обвёл – пресловутую платформу, арки, гирлянды, силуэты будущих фейерверков. – Бедные у нас торжества… Но через час, к началу праздника, станет получше. Ну и солнце зайдёт – а в темноте что угодно лучше смотрится, правда, граф?

– Я пока ещё не граф, – поправил Бюрен.

Нати беззвучно хихикнула – тонкая фея, с орлиным профилем и яркими глазами. Первая красавица двора…

Рабочие на пробу раскрутили платформу, и теперь она медленно поворачивалась, скрипя.

– Звука не должно быть! – крикнул Рене по-французски, злым командным голосом – Бюрен и не знал, что Рене так умеет.

– Так мы смажем, ваше сиятельство! – пообещал от платформы их главный, молоденький инженер по фамилии, кажется, Гросс. Этот Гросс, по всему было видно, изо всех сил трепетал перед своим золочёным начальством.

– Да ты диктатор, Рене! – восхитился Бюрен.

Нати смотрела на обер-камергера вопросительно, невозможно хорошенькая и гордая в этой своей дивной польской шапочке. Ничего не говорила, конечно – статус не позволял. Но он явно её фраппировал… Нелепый большой мужчина, без шляпы, на снегу – и притом в парадных туфлях. Вот зачем он бежал к ним? Помешать? Но чему?

– Я оставлю вас, – Нати зябко передёрнула плечами и шепнула, привстав на цыпочки, на мгновение вся потянувшись – к Рене: – Прощайте, фреттхен.

Стук женских каблучков по замерзшему дереву – барабанная дробь перед расстрелом. Кажется, похожее было уже с ним…

– Тебе не холодно в туфлях? – спросил Рене.

Бюрен только пожал плечами.

Лакеи уже принялись раскатывать по трибуне ковровые дорожки – до праздника оставалось меньше часа. Значит, вот-вот прибегут и за ним, Бюреном – он ведь должен сопровождать хозяйку, стоять за креслом на празднике, глядеть, как демон, из-за её плеча.

– Почему она назвала тебя – фреттхен? – спросил Бюрен. – От тебя же ничем не пахнет.

Рене рассмеялся – в призрачных сумерках, в чёрном облаке соболей, невозвратный, потерянный ангел:

– Это не тот фреттхен, это женская блохоловка, меховой хорёчек, подвеска, которую женщины носят на груди. Так зовут меня – некоторые. И ты тоже можешь так меня звать – если тебе понравилось. А что ты хотел?

Бюрен не знал, чего он хотел. Быть может, просто поговорить с Рене – в последние недели Бюрен почти не виделся с ним, да и самому Рене не осталось до Бюрена, кажется, уже совсем никакого дела.

– Ты напрасно сказал, что всё это омерзительно, – ответил Бюрен, просто для того, чтобы что-то ответить, – ты определённо на своем месте, фреттхен. Праздники ты устраиваешь просто замечательно.

– Жаль только, что сам не помню ни одного, – вздохнул Рене, – и этот – не буду помнить.

– Почему же?

– Потому! – Рене сделал в воздухе жест, то ли подзывающий, то ли отталкивающий. И тут же позади него возник тот господин в густо-чёрном, словно он и прежде был, и всего лишь проявился в морозном воздухе, как кровь на рубашке. Чёрный человек раскрыл свою табакерку, Рене взял, будто и не глядя, щепоть табака.

– Вот поэтому, Эрик. Я даже не буду помнить этот вечер. Смотри – тебя зовут.

Бюрен оглянулся – с крыльца ему делала знаки почтенная фрейлина Юшкова. Значит, пора к хозяйке…

– Возвращайся в клетку, Эрик, – с каким-то сочувствием вымолвил Рене и тотчас же судорожно вдохнул свой белый яд.

Церемониймейстер за его спиной присел на корточки, раскрыл на коленях длинный бархатный футляр и замшей принялся протирать золочёный гофмаршальский жезл, увенчанный двуглавым орлом.

– Дурак, запотеет на морозе! – прикрикнул на него Рене. Голос у него после белого яда сделался хриплый, почти пропал.

Очередное вечернее празднество, под сонным ленивым снегом, в мертвенном свете бенгальских огней. Набелённые лица царедворцев, фосфоресцирующие в полутьме, словно упыриные лики. Чёрные мушки на белых лицах – как следы от ударов птичьих клювов – галантные объяснения, выставленные напоказ. «Еженощно слезы проливаю по вас» или же «робкая надежда на взаимность». Имеющий глаза да увидит, разгадает нехитрые шифры – на белой напудренной коже.

Хозяйка – с этой мерзкой новой карлицей на коленях, и обер-камергер, как всегда, как демон, за левым монаршим плечом.

Бумажные гирлянды то и дело вспыхивали настоящим живым огнем – от сполохов фейерверка. Лакеи едва успевали тушить… Музыка – скрипки и флейты – звучала тревожно и болезненно остро – на русском морозе. Дворец, подсвеченный иллюминацией изнизу, словно зловещий лик театрального трагика, и запах множества духов, горьких, сладких, щемяще-мускусных, вперемешку с гарью, с озоном потешных огней и со жгучим морозным ветром.

Знаменитая платформа вращалась без звука – не иначе старательный Гросс не пожалел маслёнки на её механизм.

Платформа задорно крутилась – маленькая сцена на увитом хвоей пьедестале, и вся она заставлена была танцующими и пищащими карликами. Обер-гофмаршал возвышался среди них, словно король этого маленького шумного народца, и торжественно возносил к небесам свой двуглавый сияющий жезл, похожий на палочку феи. На виске его, как след от последнего выстрела, чернела каверзная таинственная «злодейка» – «я люблю вас, а вы меня даже не видите». Гофмаршал звонко зачитывал титулование именинницы, напевным церемонным речитативом, картавым шариком перекатывая на языке выученные на слух русские слова (он не знал по-русски) – так же когда-то митавский аукционист горохом рассыпал именования уходящего с молотка добра.

Бюрен мог и не вглядываться, он знал, что подведённые вишневые глаза Рене сейчас бархатно пусты – мёртвое круглое донышко шахматной фигурки.

Взвизгнули скрипки, ударили литавры, и монтировщики, воодушевлённые такой бравурной музыкой, чересчур уж сильно раскрутили сцену, щедро намасленную исполнительным Гроссом. Чёрный круг понёсся вскачь, и карлики повалились с него, словно кегли. Остался только гофмаршал – в нежном соболином меху, с двуглавым торжественным жезлом, удерживаемый на ногах одними гордыней и вредностью, он не упал, лишь согнул колени и забавно вывернулся в талии – словно сломанный цветок.

Её величество изволили смеяться. Захохотала и свита, все, фрейлины, статс-дамы, министры, сенаторы и даже сам провалившийся Рене. Хохотали и карлики, смешно катаясь и подпрыгивая на снегу в задорных искрах трескучего фейерверка.

Разве что обер-камергер остался по-прежнему мрачен, но у этого господина давно сложилась репутация нелюдима и злюки.

Кажется, эта сцена была уже однажды ими отыграна…

Семейный обед в покоях господ фон Бюрен, осенённый присутствием высочайшей персоны. Хозяйка любила проводить время в компании собственной нанятой семьи, слушать сплетни Бинны, детский вздор – как бы своего – сына и ленивую лесть – как бы своего – наёмника-мужа. Возле обеденного стола в покоях господ фон Бюрен всегда стояло пять стульев – для хозяйки, для её супругов-компаньонов, для малыша Петера и в стороне – стул для кормилицы маленького Шарло. Анне нравилось, что возлюбленное дитя всегда с ними. При дворе ползли слухи, что младенец Шарло – тайный монарший бастард, и Бюрен подкармливал и лелеял эти слухи, словно самое дорогое сокровище.

Семейный идиллический обед – звон приборов, запах изысканных яств, согбенные бархатные спины лакеев. Ореолы свечей в бесконечных зеркальных коридорах, наигранный смех, несмешные шутки, фальшивый отблеск купленного рая…

И шаги вдалеке, но всё ближе и ближе, и шелест ткани по паркету – так же должен шуршать хвост приближающегося дракона…

Карл Густав Лёвенвольд, славный и первый, граф и лифляндский ландрат – он вошёл в покои, словно в собственный дом, небрежно отбросив с дороги дворецкого.

Роли были уже другие, и Анна, бывшая его замарашка-соседка, уже не побежала к нему и не бросилась на шею. Ныне она была хозяйкой – всему, и самому ему, и прекрасный ландрат сам упал к ее ногам, припал губами к шелкам домашнего платья и произнес почтительно и любезно:

– Ваш покорный слуга, мадам, – мадам, ведь по-русски он не знал ни слова, он говорил по-французски, этот почтительный граф, – прибыл подтвердить милости и вольности для лифляндского дворянства, прежде дарованные вашим великим дядей…

Чета фон Бюрен, уронив на стол приборы, следила со своих мест, как взлетает в зенит блуждающая, одинокая, сумасшедшая, окаянная звезда. Застя собою все прочие…

И сама хозяйка – и его хозяйка теперь, и его! – смотрела сверху вниз на неистовую, невозможную, вечно пропащую свою любовь – наконец-то достался…

– Вставай, Гасси, – произнесла она милостиво, с довольством и гордостью, и протянула руку ему – для поцелуя. И как же она всё-таки дрожала, эта надменно протянутая рука…

Бюрен смотрел на счастливую пару – слава богу, ему хотя бы не крикнули в этот раз: «Денься куда-нибудь!» Они с женой почтительно встали со стульев, и только Петер остался сидеть, легкомысленно болтая ногами.

Бюрен смотрел и думал: а ведь и эта пьеса уже однажды была, разве что теперь она сыграна в другой тональности. Так повторяются слова в оперной арии – уже, казалось, всё пропели, но нет, всё опять сначала, с первых слов, «да капо», «с головы», разве что в новом тоне…

1758. Где имение – и где вода

– Попробуйте, Булгаков, это же очень просто. – Князь перелил колоду из ладони в ладонь, как воду – только мелькнули красно-чёрные масти. – Это же так легко – читать стос, каждый стос заточен по-своему, нужно всего лишь понять, как карты в нём ложатся…

Увы, Булгаков был бездарный ученик, он очень хотел, но никак не мог перенять тюремную князеву премудрость. Бедняга поручик тасовал колоду и так, и эдак – и всё никак не чувствовал заветной закономерности.

Лил дождь, и окна гостиной были прикрыты, от ветра и от комарья. Поникшие листья яблонь трепетали за стёклами, побиваемые дождевыми струями. С улицы послышался бубенчик, и уже через минуту внизу, в прихожей, затопотали лакейские сапоги.

– Матушкина ароматница до нас добралась, – равнодушно констатировал князь. – Ступайте, Булгаков, посмотрите – вы же обязаны проверять все наши поступления.

Булгаков, расстроенный, сердито рассыпал колоду по столу.

– Ну отчего, отчего я так бездарен?

– Оттого, что вас любят женщины, а вы желаете – ещё и выигрывать в карты. Или – или.

По коридору в княгинин покой пронесли внушительную коробку. Два слуги-лифляндца аж приседали от тяжести…

– Привет от дерптских фарфоровых фабрик, – усмехнулся князь, – ну же, поручик, пойдёмте посмотрим!

Оба поднялись с кресел и вышли из гостиной вон.

В покоях герцогиня-княгиня вполголоса кричала на двух понурых промокших лифляндцев, на красноречивом земгальском наречии. Раскрытая коробка стояла на полу, содержимое её – монументальная фарфоровая группа, составленная из кавалера, дамы и двух собачек, – водружено была на кофейный столик.

– Что мадам говорит? – шёпотом спросил у князя Булгаков. По регламенту он должен был призвать княгиню ругаться непременно по-русски, но поручик был слишком нежен, чтобы противостоять суровой пожилой даме.

– Носы отбились, – тоже шёпотом перевёл князь, – и юбки лопнули.

Юбки на фарфоровой красавице были – из настоящих кружев и кое-где, и правда, зияли прорехами.

– На замену уйдёт два месяца, – Бинна разглядела гостей на пороге и тактично перешла на немецкий, – передайте хозяину, что за замену он сбросит мне цену вдвое. Или же – не получит ничего.

Лакеи, белокурые топорные детины, синхронно кивнули.

– Поручик, вы желаете осмотреть это жалкое недоразумение? – Княгиня двумя пальчиками приподняла на фарфоровой даме её разорванную юбку. – Правда, завтра я уже отошлю его назад. Сегодня не выйдет – у моих невезучих поставщиков слетела рессора.

Лакеи синхронно кивнули ещё раз, обратив на Булгакова фаянсовые невинные глаза. По коридору простучали каблучки, вбежал принц Карл, из-за спины нежно обнял поручика за талию:

– Булгаков, ты же не занят? Хочу к Дурыкиным, но сам знаешь – без тебя твои орлы меня не выпустят.

Булгаков подозрительно скосил на принца глаза – даже ему, наивному, сцена показалась чересчур уж тщательно разыгранной. Поручик приблизился к кофейному столику, оглядел побитую ароматницу справа и слева, присел на корточки – посмотрел и снизу и вынес вердикт:

– Осмотр завершен. Акт я, конечно, составлять не буду – ради одного-то дня. И я вынужден вас оставить, ваши высокие светлости. – Булгаков церемонно поклонился Бинне, а потом и князю и под руку подхватил весёлого принца. – Едем же, Карлуша!

Каблуки простучали – по коридору, по лесенке, в прихожей ударила дверь. Бинна небрежным жестом отпустила и лакеев:

– Ступайте, придёте завтра. Тогда и рассчитаемся.

И снова – топот по коридору, по лестнице, стук дверей…

– Ну же! – Бинна в нетерпении сложила перед грудью ладони.

Князь пальцами переломил надвое фарфоровую даму – по крайней мере, так это выглядело – и из чрева её извлек рулон тончайшей бумаги, исписанной мелкими, как муравьиные яйца, буковками. Развернул и принялся читать, коленом опершись о кофейный столик – наверное, для удобства.

Бинна подала ему свои очки.

– Что он пишет? Не заставляйте меня страдать…

– Плаццен виделся в Дрездене с небезызвестным Морицем Линаром. Вы же помните Линара, душа моя? Впрочем, кажется, оба они остались друг от друга не в восторге…

– К черту Плаццена, к черту Линара! Что в имении?

– Да как всегда. – Князь сдвинул очки на кончик носа и пролистнул очередную страницу. – Торжество тупоумия и беспомощности. Потом прочитаете сами. Русский легат, польский легат – обоим нужно выделить что-то вроде пенсий, на постоянной основе, чтобы они не лезли в дела, а мой болван выписывает им только разовые дачи. Всех нас утопит с такою скаредностью… И по фабрикам, по посессорам – опять ему нужно расписать, как ноты в партитуре, все денежные потоки – иначе дурака потоками снесёт. Впрочем, я велю расписать всю эту бухгалтерию – Петеру. Пусть мальчик учится, как-никак, это станет когда-нибудь его имение… – Князь вернул на место верхнюю часть фарфоровой фигурки и продолжил лукаво: – Хорошо, что Лизхен – моя Лизхен – так и не выучилась правильно отнимать авуары. Она так и не поняла, как же это делается, наивная красавица… Я сам напишу Плаццену, чтоб перегнал доходы на наши счета – Петеру всё же рано об этом знать.

– А Плаццен не пишет, зачем ему понадобился Линар? – вдруг спросила княгиня.

– Да Волли просто походя надул его в карты, в отместку за всё хорошее, – небрежно отмахнулся князь.

Принц Петер писал на листе, укреплённом на высоком пюпитре, он красиво щурился, отставлял ножку и змеино отклонялся назад – и почерк его был столь же изящен и прихотлив, как и он сам, тонкие готические буквы. Отец следил из-за плеча, что пишет его сынишка, и беззвучно шевелил губами, в голове просчитывая стройные столбики цифр, что выходили у принца из-под пера.

– Вот эта цифра – то, что мы берем от арендаторов, – откуда ты ее извлёк?

– Папи, она сама сложилась в моей голове – из сумм по курляндским и земгальским посессорам, – чуть смущенно сознался Петер, – ну, минус потери и взятки русскому…

Князь взял перо и бумагу, уселся за стол и начертал на листе несколько знаков, похожих одновременно на виселицы и на пароли иллюминатов.

– Что это, папи? – теперь Петер смотрел ему через плечо.

– Бухгалтерские счета. Я же должен тебя проверить. – Князь вписал под планки виселиц столбиками цифры, что-то отчеркнул, прикрыл глаза, складывая в уме. – Да, всё верно. Ты правда держал всё это в голове?

– Я с детства легко запоминаю цифры, – со скромной гордостью напомнил Петер, – и могу умножить трёхзначное число на трёхзначное. Таков мой маленький талант.

Князь внимательно посмотрел на него, явно вспоминая – он напрочь позабыл о таланте сына. Эгоист, сосредоточенный на себе одном…

– Как только верну корону – сразу передам её тебе, – пообещал он Петеру, – и сиди, считай. Своди балансы… Для меня всегда была му́ка – все эти приходы, расходы, сальдо в чью-то пользу…

– Но вы ловко рисуете эти бухгалтерские эшафоты, – возразил сын.

– У меня был лучший в столице учитель. Обер-прокурор Маслов, наш аудитор и экономист – ты должен был слышать про его монетную реформу. Он и выучил меня когда-то рисовать эти палки, когда я, свежевыпеченный обер-камергер, ломал голову над поставками, закупками и жидовскими процентами. Маслов показал мне, как быстро сводить счета – и так сэкономил мне половину жизни. На карты, на баб и на манеж… – Князь ядовито усмехнулся.

– Вы же научите меня, папи? – попросил принц, моляще поднимая подведённые брови, – и как никогда сделался мил и похож на мать. – Я вижу, что так считать лучше, чем в столбик.

– Не сомневайся, наследник. Я передам тебе всё, что знаю сам. Ты уже прекрасно считаешь деньги, чуть позже я научу тебя их прятать.

– Почему не сейчас?

Отец поднял на него глаза, насмешливые и злые, чёрные демонские глаза, от взгляда которых у гвардейцев из рук упадали ружья. И Петер отвернулся – как кошка.

– Я не очень-то цепляюсь за жизнь, – проговорил князь тихо и нежно, – но и не желаю окончить её в этом варварском месте. Прости, сынок – тебе все-таки придется подождать.

Принц ушёл – как обычно, с видом оскорблённой добродетели. Князь снял с пюпитра тонкий трепещущий лист, уже от себя черкнул на столе несколько строк – в самом низу, крупными буквами с заваленным обратным наклоном: буквы его смотрелись как великаны возле принцевых изящных закорючек. Плеснул из песочницы на письмо, потом сдул песок – и с листом в руке вышел.

– Вот, душа моя, наш с сынишкой бухгалтерский привет бездарному курляндскому управляющему. – Князь склонился над бракованной ароматницей и вложил письмо – в талию безносой фарфоровой дамы. – А тот его отчёт – вы сожгли?

– Нет еще. – Бинна вытянула тонкие листки из корсажа. – Прочла, но сжечь не успела. Я, увы, не разобрала ничего в этой вашей экономике. Только и поняла, что плацценские сплетни. Он странно пишет – о Линаре, о каком-то экзамене, которого не было, но Линар его помнит…

– Пустое, душа моя. – Князь взял из рук жены бумаги, пролистнул напоследок. – Это наш с ним секретный язык. Простите нам эту вольность – мальчишки всегда мальчишки, даже если им давно перевалило за полтинник.

Он поднёс полупрозрачную, трепещущую бумагу к пламени свечи – и листы скорчились, завернулись локонами, осыпались на пол белым пеплом, разлетелись белым дымом. Князь затоптал пепел – чтоб ненароком не поджечь и эту свою тюрьму.

«Забавно, что покойник Шетарди оказался прав. Линар – старый болтун, он выпил лишнего в салоне у Пепы и на ухо нашептал мне и про ваш экзамен, и про то, как он ненавидит с тех пор вашу светлость. А вы-то щадили мою невинность… Но я не в обиде, почтенный патрон, я выиграл у старого болтуна достаточно, чтобы продолжать мой путь без препятствий и более ничего не просить у вас на дорогу. Разве что напрасно ваша светлость когда-то сжалились над моим целомудрием – что бы там ни было, я всегда сохраню вам верность, что бы ваша светлость ни делала – я всегда останусь у ваших ног».

Письма скорчились, умерли, растоптаны – но кое-что задержится в памяти, не уйдёт, не захочет…

Бледное лето сорокового, в горьком смоге лесных пожаров, в горьком угаре последней охоты…

– Мои ребятишки сняли копию с записочки посла Шетарди, – хвалится Волли Плаццен, – и, как всегда, там гадость. «Герцог, предчувствуя приближающуюся немощь, надеялся передать альковную часть своей службы саксонцу Линару. Его светлость тогда просчитался – граф Линар предпочёл сей галантной повинности амур с юной принцессой и тотчас был изгнан. Сейчас же министр Волынский сам добросердечно предлагает герцогу свою персону для подобной замены, и даже предпринимает некоторые шаги, казалось бы, благодарите и радуйтесь, ваша светлость! Но услугам министра не рады, с апреля он в крепости, и, по слухам, приговор ему уже написан – смертный приговор».

– Шетарди всегда был, мягко говоря, неумён. Сравнить болонку Линара – и конквистадора Волынского…

– И, наверное, он всё врет про Линара, – предполагает Плаццен ложно-невинно.

– А знаешь, нет, не врёт. Я хотел было, чтобы Линар подменял меня иногда. Именно так, как пишет посол – на галантном поле. Граф держал передо мною экзамен, в задних комнатах манежа – и постыдно его провалил. Он был отставлен, я бросил мечтать о преемнике, а Линар принялся понтировать с маленькой принцессой – далее ты знаешь, и все знают. Конфуз, скандал, позор. А Шетарди – дурак.

Плаццен делается красен при упоминании о несчастном экзамене. Кусает губу, рвёт манжет… Для него, ледышки, именно это – отчего-то больно.

– Я пошутил, Волли. Никакого экзамена не было и быть не могло – я слишком дорожу своим выгодным местом. Что ты принёс мне из крепости? От бывшего моего клиента…

– Князь Волынский просит передать, – Волли делает паузу и потом продолжает, явно цитируя: – «Как русские говорят – «чёрт-чёрт, поиграй да и отдай». Пора прекратить этот балаган, мой превосходный патрон. Вы знаете, что, окажись я на эшафоте – мне хватит пороху выкрикнуть вашу грязную тайну и с эшафота. Мене, текел, фарес. Балтазар – так ведь звали ту вашу лошадь?» – И Волли спрашивает, склоняясь: – Папа, эта тарабарщина что-нибудь значит или он свихнулся от пыток? Папа, что с вами?

Что с вами? Да всё…

– Балтазар… Поистине – мене, текел, фарес. Всё кончено, отсчитано и измерено – и нет мне спасения…

– Папа, вы иногда совсем как ребёнок. То дразнитесь, то рыдаете… Это лёгкая загадка, поверьте – и отгадка у вас в руках. Приговор написан, так что ж – впишите в него ещё один пункт. – Плаццен бережно, батистовым нежным платком стирает с глаз его трусливо бегущие слезы, и мир проступает как бы заново, но всё ещё – как в тумане.

– Какой же пункт, Волли?

Плаццен снимает с каминной полки одну из Бинниных ароматниц. Фарфоровую собачку, в истерическом лае припавшую на передние лапы. У собачки старательно вылеплены острые фарфоровые клычки и из пасти свешивается раскрашенный розовый язычок – он смешно болтается, на какой-то внутренней петельке, когда собачка – трясёт головой. Волли пальцем качает собачкину голову, влево-вправо, любуясь забавной игрушкой. И потом отламывает розовый блестящий язычок:

– Вот, папа. И потом только – вот.

И только потом – отламывает и голову.

1730. Позади шпалер

– Гляньте, папа, как ход позади гобеленов интересно проходит, от нас и к царице идёт, и напрямик к Лёвольде, – удивлялся разведчик Плаццен. – Вот почему? Вот кто тут прежде жил? Такой загадочный?

– Прежде здесь жил прекрасный Франц Лефорт, любимейший из амантов покойного императора Петра Алексеевича, – поведал ему «папа» Бюрен, – конечно, большого Петра амант, не мальчишки. По нему и дворец зовется – Лефортовский.

– А-а, содомит, – протянул Плаццен и тут же осёкся, быстро взглянул на хозяина – наверное, что-то вспомнил. Потом прибавил задумчиво: – Вот я ставлю везде ребят – и вы всегда всё знаете. И маршал Мюних ставит, и прокурор Ягужинский. Кое-кто из моих уже на три фронта трудится – докладывают и вашей милости, и тем двум. Вам-то, конечно, всё докладывают, а тем двум – объедочки… Я всегда знаю, где чьи стоят, за какими шпалерами… И только от вице-канцлера Остермана никогда за шпалерами – никого. А он знает-то поболее, и чем вы, и чем те другие двое…

– Это лёгкая загадка. – Бюрен ласково потрепал по щеке незадачливого телохранителя. – Первый и главный шпион Остермана – мой сосед, граф Лёвенвольд. Карлики, актёры, гофмаршалы, гофмейстерины, вся Дворцовая контора – вот она, его агентура. Ему незачем ставить людей за шпалеры, они и так у него везде, все рады с ним поболтать – фрейлины-метрески, услужливые камер-лакеи и карлы, польщённые вниманием…

– А-а, Лёвольда… – протянул Плаццен с точно такой интонацией, как только что «содомит». Имя Рейнгольда Лёвенвольде, видать, в отместку за каблучки его и серёжки, люди простодушные всё чаще употребляли в женском роде – граф Лёвольда.

– И у Лёвольды за гобеленом – твои стоят? – тут же спросил Бюрен, понимая, что проклятая «Лёвольда» оказалась заразной.

– Что вы, папа, к ним никто не желает вставать, – обреченно отмахнулся Плаццен, – та Лёвольда, что старшая, очень уж чувствительна.

– Что? – не понял Бюрен, во глубине души радуясь, что в женском роде употребили и противного Гасси, первого и старшего.

– Чувствителен, – поправился Плаццен, – и трепетен. Как шорох за шпалерой услышит – давай сразу шпагой, не раздумывая, тыкать. У папаши Мюниха таким манером – минус два, и у меня минус один. С тех пор никто к ним и не встаёт…

– Вот что, Волли, покарауль-ка у двери, – велел Бюрен телохранителю, – и если придут за мной от матушки, позовёшь.

– А вы? Куда? – всполошился Плаццен.

– Прогуляюсь за шпалерами, до Лёвольдиных покоев, – сказал Бюрен и тут же успокоил перепугавшегося было Плаццена: – Их нет сейчас в покоях, они у себя дома. Ведь у этих графов, в отличие от моей ничтожной персоны, есть ещё и собственный дом…

Конечно, шпионские ходы рассчитаны были на персон куда более узких и тонких, нежели высокий крупный Бюрен. В проёмах приходилось наклонять голову и за шпалерами идти – боком, всё равно задевая пыльные полотна. Шпалеры пахли тем особым, ни с чем не сравнимым запахом старых тканей, давно обжитого дома, и тут же – пылью, как кулисы в университетском театрике. Этот секретный переход всегда, ещё с самого первого раза, очень Бюрену нравился – тайное движение из мира в мир, с плоскости на плоскость, как перелёт души с неба на небо. Дыры для глаз шпионы прокручивали в шпалерах не там, где были глаза у мифических гобеленных героев – как ему прежде наивно думалось – а гораздо ниже, на уровне собственных глаз, там, где трава, олени, луки, стрелы…

Он ошибся – оба «Лёвольды» были на месте, уже с поворота слышны стали их самодовольные гортанные голоса. Высокий остзейский смех – как собачий лай… Можно было на полпути повернуть и назад, но это было унизительно. Бюрен был, наверное, глуп, доверчив, излишне чувствителен – но ни в коем случае не трус, чтобы бояться игрушечной шпажонки старшего «Лёвольды». И к тому же, как некоторые большие люди (да и крупные хищники), Бюрен умел двигаться легко и бесшумно – почти ненужный, чудом пригодившийся талант… И этот дальний смех почему-то манил его, как манит лису торчащая из кустов шапочка охотника, быть может, и на погибель…

Проколы в шпалерах светились – как звёзды в небе, как следы от пуль. Бюрен приник глазом к одной такой звезде, прежде отметив про себя, что смотрит на «Лёвольд» глазом горгульи, химеры – он разглядел её в полумраке, с изнанки – в обратных цветах.

Они сидели на длинной козетке, старший в ногах у младшего. Вернее, Рене красиво полувалялся – как на козетке и следует, – и ноги его, в чулках цвета бледного гиацинта, лежали на коленях у Гасси. А туфли брошены были на полу. Гасси лениво поглаживал тонкие щиколотки Рене – такие тонкие, как у других людей запястья. На безымянном пальце у Гасси переливался коварными искрами фамильный перстень с розовым камнем, тот самый перстень госпожи Тофана. Такой был и у Рене…

– Они того не стоят, – говорил Рене, играя локоном длинного своего белокурого хвоста, – не трать себя на них. Эта парочка – старая, дурная привычка, но они пройдут у муттер, как у детишек проходит корь. А ты всегда был первый для неё. Первый не после бога, но – вместо…

Выходит, не только Бинна ревновала к Рене, но и Гасси – ревновал свой случай к чете фон Бюрен…

– Меня выбешивает курляндский табор, – зло проговорил старший Лёвенвольд. Он был тёмная копия брата, такая же кудрявая точёная игрушка, но в чёрных локонах и со злыми складками у губ. – Когда я в отъезде, ты должен меня подменять, а выходит, что подменяет меня курляндский болван, а ты остаёшься всего лишь шпионом, на побегушках у Остермана. Меня это ранит…

– А мне – нравится, – серебристо рассмеялся Рене, – знаешь, я опасаюсь крупных женщин. А шпионаж обожаю, мой кумир – английский Кит Марло, любитель мальчиков и автор гениальных пьес.

– За мальчиков стоит свернуть тебе шею. – Гасси сжал пальцами тончайшую щиколотку, так, что Рене молча выгнулся от боли. – Ты, наверное, и в курляндца влюблён, оттого и не позволяешь, чтобы я…

– Тише, Гасси, здесь повсюду шпионы! – со смехом прервал его Рене. – А на курляндца просто жаль семейной тофаны. Через полгода он сам отвалится, как короста. Слишком уж ничтожен. Если кто и опасен – так это Мюних, он красив, и он воин, как и ты, и он настырная бестия, и твой завистник…

– Мюних – красив? – теперь Гасси расхохотался, закрыв лицо рукой – перстень на пальце хищно вспыхнул. – Ну и вкусы у тебя!

И Рене вместе с ним засмеялся, совсем легко и безоблачно, и красиво, крест-накрест, сложил ноги на его коленях, и Гасси прикрыл их ладонью – как своё…

Интересные же порядки в их семействе… А третий брат – он что, тоже такой или же приличный человек? Вот бог весть… Бюрен сперва обиделся, что Рене обозвал его ничтожеством, на которое даже жаль семейного яда, но тут же понял – Рене его защищал. Всплыли в памяти все прежние, петровских времен, слухи – про этих братьев, про поднятые с полу перья, слова Рене о том, что брат его продаёт. Выходит, и у Рене был свой футляр, собственная клетка, и отнюдь не золотая, а с шипами и с ядовитыми иглами… И была рука, так же с порога толкавшая его во все его спальни: «Ваш выход…»

Бюрен бесшумно отступил от шпалеры – Гасси потянулся к брату, то ли поцеловать, то ли так… Бюрену не хотелось больше подслушивать. Довольно было и того… Он повернулся и легко, как тень – редкое дарование для такого большого человека, – прошёл обратно, по тайным лесенкам, по призрачным коридорам, в просверках шпионских шпалерных звезд, этих проклятых отверстий в гобеленном окаянном небе – прочь, домой.

– Папа, вот зачем вы ходили? Вас могли убить, они там, оказывается, оба на месте, обе-две Лёвольды, – упрекнул осторожный Плаццен.

– Да я видел, – отмахнулся Бюрен, – но любопытно же, поглядеть… Меня не спрашивали – от матушки?

– Пока не хватились, – улыбнулся Плаццен, – там в приёмной – некто Маслов.

– Сам ты некто, – беззлобно огрызнулся Бюрен. – Проси.

Маслов вошёл – нарядный, нелепо напудренный. Он так и не выучился пудриться, выглядел, словно падал лицом в муку. Впрочем, и сам Бюрен никогда не мог напудрить лицо как следует, всё равно просвечивала голубоватая тень щетины – такой уж он был жгучий брюнет.

– Вы дали обещание, что не отдёрнете руки, ваше высокопревосходительство. – Маслов хотел было взять его руку, для поцелуя, но Бюрен всё-таки не дал:

– Ещё не хватало, чтобы ты целовал! Тебе – не нужно, Анисим Семёныч. Что ты хочешь просить?

– Все говорят вам – «дай» и никто не говорит вам – «на»? – лукаво улыбнулся Маслов. – Бедное высокопревосходительство…

– Отчего же, говорят и «на» – и дачи суют, – расхохотался Бюрен. – Так чего ты хочешь?

У Маслова в руках была папка, он протянул её своему другу – уже бывшему, наверное.

– Я пришёл к вам, чтобы всё-таки предлагать, а не просить. Увы, здесь не бог весть какие сокровища, всего лишь несколько моих скромных проектов. Надеюсь, у вашей милости найдётся время, чтобы изучить…

Бюрен ощутил мгновенный болезненный укол злости и жалости, оттого, что прежний друг его превратился – в клиента, в одного из многих, кто искал в нём покровительства…

– Ты всегда высоко ценил меня, Анисим, полагая, что я понимаю твои экономические теории так же легко, как и ты сам. Я слишком неразвит для этого, мой бедный разумный друг. Конечно, из былых наших с тобою бесед и я кое-что понял. О государстве-хищнике, железной машине, косящей головы, способной как губить малых сих, так и защищать. Я отныне стою очень близко к хищнику, мой Анисим Семёныч. И я в силах подтолкнуть к нему поближе – и тебя. Ты сам доложишь её величеству о своих проектах.

Маслов беззвучно выдохнул, изумлённо глядя на Бюрена распахнутыми глазами:

– Ваша милость, я не смел и желать…

– Ты верил в меня, когда я был никем – ты разглядел во мне равного. Я не равен тебе, увы, даже сейчас – я неразумен и невежествен. Но ты любишь меня, и тебе одному я верю бесконечно. Я вознесу тебя на своих плечах – так высоко, как смогу.

Конечно, Бюрен всё же собирался потом пробежать глазами то, что в папке, его прожекты. Вдруг там полнейшая глупость или ересь…

Маслов же после его прочувствованной речи сперва растерялся, но потом прижал руку к груди и проговорил с достоинством:

– Клянусь, что не обману высокое доверие вашей милости. Моя монетная реформа прославит и вас, моего высокого покровителя, как персону мудрую и желающую добра своей новой родине. Спасибо, что сделали меня остриём своей шпаги.

Как высокопарно… Бюрену снова стало жаль, что прежний друг больше уж не видит в нем друга, лишь высокого покровителя. Но так уж поворачивает нас судьба, как звёзды на небесном куполе, сегодня ты в зените, завтра я, что тут поделаешь?

– Я по-прежнему твой друг, Анисим, – сказал Бюрен как можно теплее, – и помощник со всеми твоими проектами. Я верю, что они у тебя хороши, они и не могут быть дурными, ведь ты умница.

– Вы знаете, – поправил его Маслов, – знаете почти всё, что знаю я. Потому я и прошу о помощи вас – ведь вы один понимаете то, что желаю я делать.

– Увы, – рассмеялся Бюрен, – ты высоко меня оценил. Я понимаю тебя – дай бог, наполовину. Не математик, не экономист, всего лишь приказчик и конторщик. Вот – я.

Он подошёл к пузатому инкрустированному бюро и выдвинул несколько ящичков – внутри расставлены были по алфавиту карточки с именами просителей. На каждой карточке кратко изложена была просьба к хозяйке, которую наёмник-галант пообещал передать. Записей с положенными галанту за услугу суммами на карточках не было – но Бюрен помнил их и так.

– Вот – я, – повторил он не без горечи, – вот и мой недавний графский титул, и цена земли Вартенберг в Силезии. У графа Лёвольды – своя Дворцовая контора, на которой он наживается, а у меня – видишь, вот такая.

Он стоял, положив руку на раскрытый ящик, и с тоской глядел в глубину деревянного чрева, на фаворитскую свою картотеку. Маслов приблизился и осторожно накрыл его руку своей.

– Можно делать добро и так, Яган. Вы же всё равно – помогаете. И этим людям, и многим другим, которым мои реформы когда-нибудь сделают жизнь чуть полегче…

Бюрен обнял его за плечи.

– Ты представишь её величеству свой проект. Сам представишь, я лишь приведу тебя и останусь стоять в стороне. Провал ли, успех – разделим потом на двоих. Я делаю тебя остриём собственной шпаги, – он улыбнулся, цитируя, – и обещаю не покидать и защищать тебя, что бы ни было.

Бинна все пальцы истыкала себе иглой, от злости. Старший и первый Лёвенвольд нагло прошёл в покои её величества, как к себе, и торчал там уж два часа, а Бинну на это время изгнали в бюренские покои.

У Бюрена в приёмной сидели Липман, пришедший в урочный час за процентами, и Маслов со своей монетной реформой – и оба надеялись на протекцию. А до следующего пункта монаршего расписания, до камерной пьесы «Перелезание через забор» оставался всего-то час, можно было и не успеть…

– Так долго… что можно делать – так долго? – Бинна даже запачкала кровью из пальца свою канву.

– Не то, что вы думаете, всего лишь вопросы престолонаследия, – отвечал осведомлённый Бюрен, – а то, что вы подумали, он прекрасно успевает ночью. Господину Карлу Густаву поручено отыскать в Европе жениха для малютки Анны, матушкиной племянницы. Сейчас граф как раз изучает её портреты – выбирает посимпатичнее, чтобы взять с собою в дорогу, для будущих претендентов.

Бинна почти зарычала – так ей захотелось тоже подбирать портреты, она считала, что вполне к подобной теме готова.

Плаццена в покоях не было, хотя только что, вот минуту назад, он был здесь, на глазах. Значит, хладнокровный юноша отправился потайными путями в разведку, к «Лёвольдам». А нужен он был – там, где обсуждали престолонаследие, за ширмой в царицыных покоях. Не торчать же там самому…

Бюрен поймал себя на том, что его так и тянет пройти в очередной раз потайной дорогой, за шпалерами, позади зеркал – хотя и не господское это дело. Он отодвинул гобелен, там, где был вход, и, пригнув голову, шагнул – прежде, чем даже сам успел себе это позволить. Не направо, не к царице – налево. Коридор, анфиладка, поворот, поворот, звёздное небо продырявленной гобеленной изнанки, и за нею – Плаццен, на мысочках, глазом приникший к прорехе…

– Ступай к муттер, – беззвучно приказал ему Бюрен, приблизясь.

– Там уже есть… – Плаццен повернулся и округлил глаза.

– Иди-иди. – Бюрен подтолкнул его, и гобелен, кажется, шевельнулся. Попались или нет? Плаццен бочком разминулся с хозяином и быстро убежал. Бюрен заглянул в глазок – на что с таким увлечением смотрел его разведчик?

Удивительное дело – Рене сидел за ломберным столиком, но не с картами, а с раскрытой бухгалтерской книгой, из которой в отчаянии рвал он листы. Сам Рене был в тонких очочках и с пером в руке, и белый парик его был уже порядочно замазан чернилами. И брабантские манжеты, и кукольные пальцы…Даже если бы из-за шпалеры выпал труп – Рене не заметил бы, так поглощён был своей писаниной.

Плохо делать прежде, чем думаешь.

– Что там у тебя? – Бюрен вышел из-за гобелена и уже стоял, с любопытством изучая записи в диковинной книге – прежде, чем в голове своей разрешил себе идти.

– Откуда ты взялся? – Рене поднял на него измученные глаза. – Ах, ну да… – Он понимающе поглядел на шпалеру. И не удивился – ни капли.

– Ты знаешь про этот ход?

– Конечно, знаю, я же гофмаршал. – Рене пожал плечами и поднял очки на лоб. – Вот ты расписываешь дворцовые закупки – помоги мне, а не то мне садиться в яму после очередного моего спектакля. Я ничего не понимаю…

Бюрен повернул к себе книгу – такие же глупые записи, как делал когда-то его бывший патрон Бестужев. Примитивная бухгалтерия… Триумф экономического невежества…

– Это царица даёт, это – жид, и у жида проценты… – попробовал пояснить Рене.

– Да я понял. – Бюрен взял у него перо, почти из его причёски, обмакнул в чернила и начертал на полях зловещие виселицы бухгалтерских проводок. – Вот твои проценты, вот актёры, вот бутафоры, вот башмачница Варвара, вот фейерверки…

– Ты что, рисуешь, как меня повесят? – забавно перепугался Рене.

– Нет, это всего лишь экономические счета, – успокоил Бюрен, – ты в минусе, но не в большом. Всего на тридцать рублей. – Он обвел итог в кружочек.

Проворованная, проигранная, растраченная рана в финансовой росписи затянулась, словно зашитая умницей-хирургом.

– Фу! – рассмеялся Рене, разом светлея. – Муттер мне простит. Ты мой бог из машины, Эрик. А что ты хотел?

Бюрен и не знал, что он хотел. То есть знал, но не имел мужества сказать это вслух. Рене смотрел на него со своего места, изнизу вверх, с насмешливым любопытством.

– Вот и мне пришла пора, как тому моему концертмейстеру, смотреть снизу вверх – на свою невозможную любовь, – сказал он вдруг.

– Почему? – не понял Бюрен.

– Потому что тебе уже не нужен влиятельный столичный покровитель. Ты справляешься сам, и я отставлен… – Рене говорил с прежней своей задиристой злостью, но теперь Бюрен знал – это всего лишь отчаяние.

– Дурак. – Бюрен зачем-то нарисовал на полях гроссбуха сердце, насквозь пронзённое стрелою. – Видишь, я же здесь…

Как будто фонарик зажёгся у Рене внутри, и даже глаза его вдруг вспыхнули сами собою, как у кота… Он задумался на мгновение, словно решал в уме математическую задачу.

– Ты у муттер в плену, как турчанка в гареме. Она тебя от себя не отпускает… Но через четыре дня, утром, у неё урок менуэта – и на целых два часа. Она не решится нелепо скакать при тебе, как танцующая корова, я-то её знаю. Так что вот. – Рене стремительно черкнул что-то на полях, оторвал по краю свою записку и отдал Бюрену. – Не проспи. Пожалуйста. Иначе я умру в этих банях, утоплюсь в купели, как Нарцисс. И иди, иди, иди уже отсюда…

Бюрен взял листок, поцеловал перепачканную чернилами руку – тот самый его перстень, госпожи Тофана – и пошел было прочь, к потайному коридору.

– Эрик! – окликнул его Рене.

Бюрен обернулся.

– Не приходи вот так больше, – попросил Рене, неожиданно жалобно, и кивком указал на шпалеру. – Никогда. Хорошо?

– Вы молодчина, что двигаете моего Маслова, – говорил надменно и покровительственно генерал-прокурор Ягужинский. Обер-прокурор Маслов был его подчиненным, де-факто – экономист-аудитор всего многолетнего петровского и послепетровского безобразия. – Анисим – золотая голова, и монетную реформу он ко времени испёк, и прожекты сочиняет, для людишек полезные.

Генерал-прокурор был у Бюрена в гостях, но говорил он свысока и голову заносил высоко – как будто глядел на хозяина дома сверху вниз. Как будто это Бюрен был у него в гостях и ещё сто рублей ему должен. И это ещё считалось, что прокурор в духе… Ягужинский всё никак не мог позабыть прежней своей вседозволенности и по старой памяти всем подряд дерзил и грубил, не глядя на чин.

Её величество находила Пашечку Ягужинского забавным и милым и всё ему прощала – и за его лояльность, и за его матёрость, ведь прокурор был как древний ящер, или бриллиант (вроде Рене), доставшийся ей от прежних правителей, и оттого бесценный. И он же был хозяином того, второго, русского неудачника-Габриэля, побитого Долгорукими, выходит, в истории генерал-прокурора числился даже подвиг на благо нынешней власти.

А вот вице-канцлер Остерман не разделял монарших симпатий к достославному дебоширу и злюке, он недавно прокатил Ягужинского с местом в новеньком, свежевыпеченном кабинете министров – и прокурор от огорчения сделался перманентно пьян и особенно ядовит. От него доставалось на орехи уже всем, кроме разве что одной монаршей дамы. А Бюрена он пока ещё никак не обозвал – лишь оттого, что попросту не успел.

Ягужинский не поцеловал протянутую ему руку, а просто сжал в своей, в привычном ему офицерском приветствии:

– Берегите Маслова, граф, не давайте в обиду. Все мусор кругом, кроме него. Немцы – жулики и воры, и русские все тоже – жулики и воры, – сам Ягужинский был литвин, потому и очернил преспокойно две основные придворные нации.

– Ваш Маслов навсегда – клиент мой и друг, – смиренно ответил Бюрен, почтительно взял гостя под руку и проводил к столу.

Маслов вчера впервые докладывал её величеству о монетной реформе – успел-таки, за полчаса до пьесы «Перелезание через забор». И Анна слушала обер-прокурора, внимательно и серьёзно, ей очень хотелось понимать, и Анисим Семёныч, умница, разъяснил проект так, что поняли и она, и спрятанный за ширмой Бюрен, и даже шпион за шпалерой. Проект получил предварительное одобрение, и Бюрен почти поверил, что не так уж глуп и он сам – если протежировал вещь столь замечательную.

Бюрен смотрел через стол, сквозь ореолы свечей, как прокурор устраивается напротив и лакей придвигает ему стул и кладёт на колени салфетку. Павел Ягужинский с возрастом располнел и обрюзг, и лицо его от неусыпного пьянства сделалось чуточку бабьим, но он всё еще был демонски хорош. Газельи очи, профиль камеи, офицерская гордая осанка – с всегда откинутыми плечами…

Прокурор заговорил вполголоса с майором Густавом, младшим бюренским братишкой, притянутым в Москву внезапно окрепшими семейными узами. Не называя имен, эти двое обсуждали обер-гофмаршала, какой он ловелас, какой он пожиратель – что у него, как у удава, изо рта выглядывают туфельки проглоченных фрейлин.

Бюрен слушал и отчего-то злился. Ему вспомнилось, что когда-то, в Петровскую эпоху, этот самый Ягужинский, будучи адъютантом, делал лихую карьеру в генеральских палатках и даже приобрёл ёмкое прозвище Пашка-содомит.

– А гофмейстерина Лопухина, говорят, брюхата, – простодушный братишка Густав не выдержал и выдал-таки имя любимой гофмаршальской метрессы, – и, говорят, совсем не от мужа.

«Ах, я не трачу себя, не раздариваю понапрасну» – здоров же ты был врать, гофмаршал…

– Значит, сему избраннику такое дозволено, – проговорил Ягужинский раздумчиво и отчётливо, – одним всё дозволено, другим ничего. Как себя поставишь. Кто-то смеет любить, кого пожелает, и всё равно в фаворе, нумер один, а кто-то по стеночке, по стеночке, и в гости ни-ни, и на охоту ни-ни, только покои да манеж, как девка на женской половине. И всё равно – пшик, второе место…

Ягужинский явился пьян и за столом усердно налегал на мальвазию. В красивых глазах его загорелся весёлый, осоловелый огонь – вестник грядущего скандала.

– Знаете ли вы, любезная фройляйн, для чего содомиты предпочитают носить ботфорты? – спросил Бюрен, пожалуй, чересчур громко – свою соседку, незамужнюю сестрицу Бинны, Минну фон Трейден. – Эту моду ввёл небезызвестный Франц Лефорт, прежний владелец сего дома. В ботфортах содомитам удобнее отряхивать колени…

Ягужинский замолчал и внимательно уставился на него через стол, блестящими, яркими, как муранское стекло, глазами.

Дворецкий пришёл забрать посуду перед следующей сменой блюд.

– Людвиг, – нежно обратился к дворецкому Бюрен, – возьми от господина генерал-прокурора приборы и все их выброси в нужник. И салфетку не забудь. И стул его, когда он кончит есть, – туда же.

Это была острожная шутка – в тюрьме содомитами брезговали, и всю посуду, и вещи, которых содомит касался, – потом уничтожали, как после зачумлённых. Бюрен не думал, что прокурор его поймёт. Он сымпровизировал, мгновенно, от накатившей злости. Но Ягужинский оскорбление прекрасно понял – он с рычанием отбросил стул, выхватил шпагу и птицей взлетел на стол – и напуганные гости расступились, как перед Моисеем – воды Красного моря. Бюрен инстинктивно отшатнулся от острия, мелькнувшего у самого лица, чуть не свалился вместе со стулом, кое-как вытянул из ножен собственную шпагу, клинки ударились друг о друга – и прокурор гортанно, торжествующе рассмеялся.

– Ты – мне ответил! – Его уже держали, снимали со стола, уводили прочь – а он всё смеялся. – Ответил! Такой правильный, а мне – ответил! Эх ты, вошь острожная, защищайся, умри как мужчина…

Против содомитов – не обнажали шпаги, их, по тюремным правилам, даже не касались руками, били чем придётся – стулом или дрыном. Выходит, Бюрен недотянул, провалил свой спектакль… Но всё равно ему сделалось весело – и душу отвёл, и уязвил противного скандалиста. Сам же скандалист, выдворяемый бюренскими телохранителями, глядел гоголем и, кажется, тоже остался доволен приключением – и напился, и подрался…

Старший, главный, первый Лёвенвольд отбыл в Европу, на поиски жениха для малютки-племянницы. Прошелестела и унеслась прочь обильная молниями грозовая туча.

Жизнь, как капризная река, после краткого половодья вернулась в привычное русло. Бюрен с хозяйкой снова обедали вдвоем, совсем по-семейному, в столовой зале покоев обер-камергера. То был не старый Лефортовский, уже новый деревянный Анненгоф, но и тут устроено было по-прежнему – по бокам от царских покоев, как два крыла, покои обер-камергера и обер-гофмаршала. Не было только тайных ходов за шпалерами.

– Вам обоим стоит позабыть прежние привычки, – наставительно говорила Бюрену хозяйка, – тебе – острожные, а Пашке – его содомитство и дебоширство. Вот более всего я содомитов не терплю…

Генерал-прокурор Ягужинский за свою недавнюю выходку сидел под домашним арестом. Протрезвев, он принялся опасаться и ареста настоящего, но не сильно – его по-прежнему ценили и любили. Даже несмотря на дурные пристрастия – все знали, что матушка не переносит содомитов, но Пашечке даже такое сходило с его холёных восхитительных рук.

– Поедет послом в Берлин – с глаз долой, и с твоих, и с моих, – посидит у пруссаков, подумает о своём поведении, – порешила хозяйка и глянула на Бюрена вопросительно.

Бюрен не разделял позицию покойного тирана Ниро: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Он лишь поигрывал в злодея, в ипохондрика, истерика, самодура – но не спешил вживаться в новую роль. Он знал, что русские боятся его и ненавидят, за надменность, за скорый и лёгкий взлёт, и не желал злить их еще более, жестоким наказанием генерал-прокурора.

– Мудро, великодушно, разумно, – сказал он с улыбкой, самой очаровательной из всего своего арсенала, – такое решение расположит к вам сердца, муттер. И меня возненавидят чуть менее…

Анна поднесла к губам бокал, глянула на Бюрена через стол, осторожно отпила глоток и так же осторожно проговорила:

– Кузина моя, Лизка-царевна, нас в открытую позорит. На куртаги приходит пьяна, блинопёков с улицы тащит к себе в любовники. А теперь Феофан доложил – поп один под пыткой ему сознался, – что Лизка венчалась, тайно, с гвардейцем.

– О том пишет и де Лириа, – припомнил Бюрен – из своих источников.

– Дожили… – охнула муттер. – Ладно, гвардеец вчера в Охотск был отправлен, грамота брачная – в печке, но что с Лизкой-то делать? С ней как на бочке с порохом – куда Ягужинскому! Ещё хуже дебоширка. Остерман, и Мюних, и младший Лёвенвольд – все советуют её в монастырь убрать, и поскорее, пока других новостей не случилось.

Бюрен прикрыл на мгновение глаза, представляя себе схему русского престолонаследия. Царевна Лисавет, незаконная, но и единственная живая дочь великого императора Петра. Пьяница, дурочка, но любимая гвардией и, кажется, даже народом. Не хватало, чтобы и это удаление от двора приписали влиянию демонического фаворита.

– Вы всё стараетесь делать правильно, муттер, – мягко промурлыкал Бюрен, – но то, что советуют наши с вами друзья – жестоко и неправильно. Принцесса Лизхен – сирота, за ней следят неотрывно из всех посольств, и следят с симпатией. Если вы решитесь заточить её – да, сделается легче дышать, но меня проклянут как обидчика прекрасной сиротки. Потому что даже если падает на кого-то сосулька или птица гадит на шляпу – виноват оказывается непременно выскочка граф фон Бирон. А за цесаревну молва меня распнёт…

Анна поглядела на него, пальцами вытянула застрявший меж зубов шпинат – обед был семейный, кого стесняться? Ей хотелось убрать от двора нахалку, пьяницу, красотку – но и Бюрена было жаль. Ведь, и правда, жрать-то станут потом – его. А Остерману, Лёвенвольду, Мюниху – им-то вольно советовать. Как тяжело идти, и в политике, и в экономике, по тонким досточкам, по топкой гати, ведь те, кто ведет тебя за руку, – они норовят толкнуть, утопить – друг друга. Порой задевая, сталкивая в топь и тебя…

Ей страшно было думать, что у любимца к Лисавет и свой, мужской интерес. Что он стремится сохранить цесаревну – для себя. Это было всего лишь женское чутьё на измену, как у хищника на кровь, ведь Бюрен с Лисавет не говорили, не бывали наедине, не танцевали вдвоём и не охотились. С чего бы ему? Но ревность покалывала, царапала коготком – если она, Анна, любит Гасси Лёвенвольда, то и её наёмник не любить не может. Все ведь кого-нибудь да любят. Вот только кого, кого? Кого, как не эту, мейсенскую лупоглазую куклу? И поговорка русская есть – «если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге?»

– Твой кузнечик-то дело пишет, про старые монеты, – хозяйка, не желая продолжать о Лизхен, переменила тему. Анна, как школьница, три дня старательно читала масловский проект монетной реформы – и проект всё больше ей нравился. – Только денег где взять, на такую замену? Бюджет не считан, с царя Петра свести не могут. Сами не знаем, богатые мы или бедные.

Бюрен пожал плечами – он сам пока не знал. Русская экономика была как движение под водой, медленное, тяжкое, против течения, под гнётом водяной толщи.

Хозяйка посмотрела на него, чуть склонив голову, и в голубых глазах её заиграли смешливые искры. Они по-прежнему говорили – она по-русски, он по-немецки, но так уж обоим было удобно.

– Завтра в восемь пополуночи французик ко мне прибудет, – сказала хозяйка лукаво и чуть смущённо, – это Ренешкин танцмейстер, станет меня ганноверскому менуэту учить. Граф одолжил мне его, добрая душа. Ты не ходи ко мне в это время – я при тебе не смогу… Ну же, не ревнуй!

Бюрен показательно нахмурился – его роль обязывала к такой картинной ревности.

– Не ревнуй! – повторила, смеясь, хозяйка. – Пусть Бинна приходит, а тебе – не нужно. Я при тебе стыжусь.

Бюрен улыбнулся краем рта. Он почти услышал, как падает в его темнице подъёмный мост…

– Яган… – позвала хозяйка. Сейчас, в неярком свете свечей, в тёплых отсветах камина она казалась почти красивой – лик тёмный, словно у русских икон, но с сияющими, как сапфир, синими яркими глазами. – Яган, а скажи мне – по-моему…

– Я люблю вас, – чисто и правильно выговорил Бюрен по-русски, он нарочно заучил эти слова, хозяйке очень уж нравилось слушать, как он их произносит.

Заведение называлось «Мужские бани Кузьмы Опельянца» и окнами смотрело именно что на страшную московскую тюрьму «Бедность». И таким образом посетители-содомиты могли предчувствовать, что в итоге их ожидает…

Бюрен оделся по всем правилам конспирации – старый плащ до бровей, носатая маска, видавшая виды шляпа. Только вот конь… Когда отдавал он коня привратнику, тот восхитился:

– Какой испанчик! Мало на Москве таких… Ножки – как иголочки!

Этот испанец Балтазар был не лучший конь в его конюшне, но сюда, кажется, стоило приезжать и вовсе на водовозной кляче, чтобы не быть разоблачённым.

– Я к господину Рьен, – сказал Бюрен, и голос его из-под черной «бауты» прогудел совсем неузнаваемо.

– Он ожидает, извольте, я провожу. – Привратник при упоминании Рьен тотчас сделался раболепен и змеино гибок. – Позвольте плащик…

– Обойдёшься, – огрызнулся Бюрен, опасаясь, что без плащика его здесь немедленно узнают, – веди же.

Это место было еще почище притона Хрюкиной. Повсюду какие-то фонтанчики, пальмы, лепные амуры с неплохой оснасткой… И живые амуры – чернявые приторные мальчишки, то ли черкесы, то ли турки, все небывалой толщины. «Бедняги содомиты, – подумал Бюрен, – раз им такие нравятся».

Провожатый вёл его неспешно, наверное, желал, чтобы гость как следует рассмотрел всю роскошь. Все купели, и фонтаны, и пухлых банщиков, в серьгах и в римских тогах. Головы оленей, чучела птиц – и как не перекорёжило их от водяного пара? «С кем Рене сюда ходит?» – ревниво подумал Бюрен и тут же внезапно догадался – с кем…

– Пардон, пардон, пардон муа. – Бюрен задумался и сослепу едва не сшиб полуодетого купальщика, и провожатый его рассыпался французскими горошинами извинений.

Купальщик, лысеющий кудрявый красавец, хотел было драться, но он был так пьян – банщики окружили его, заболтали, загладили, и он позабыл – и про обиду, и про Бюрена. И слава богу – этот красавец знал Бюрена как облупленного, а собственную репутацию имел совершенно дурную – он не затруднился бы и погубить… Третий из учредителей Конюшенного приказа, любимец старшего и первого Лёвенвольда, подследственный по казанскому делу, губернатор Тёма Волынский. Статный красивый скандалист, «клеврет клевретов», сперва – Монца, теперь – Лёвенвольда, переходящий бриллиант для их коллекций, балованный, коварный, подлый, не знающий берегов, притягательный негодяй. Он был пьян так, что валился с ног, и не признал Бюрена в его маске и шляпе, но у того всё равно задрожали руки – от близости лезвия, мелькнувшего перед самым лицом…

– Прошу! – провожатый подвёл Бюрена к двери и осторожно постучал. – К вам гость, господин Рьен.

– Herein! – сердито крикнули из-за двери.

И Бюрен вошёл.

Пар стоял столь густой, что можно было резать его ножом. Посреди кабинета в полу врыта была купель с горячей водой – бог знает, сколько могло это стоить. Талеров десять… Над водою и стоял пар – всё было как в тумане, и перья на шляпе мгновенно вымокли и повисли.

– Снимай всё, иначе ты задохнёшься. – Рене сидел в кресле, едва различимый за туманной завесой, в расстёгнутой рубашке, с влажными зализанными назад волосами. Стрелки на его веках уже слегка поплыли. – Здесь по-дурацки всё устроено, но другого места у меня пока нет…

Бюрен побросал шляпу, маску, плащ, перевязь – на какую-то скамью.

– Почему ты не там? – кивнул он на купель.

– Я никогда не лезу в эти их… вазы, – поморщился Рене, – бог знает, что можно подцепить в такой воде, вот кто прежде в ней сидел? А что, ты надеялся застать меня – там? Кверху задом, как Нарцисса?

Рене кошачьим движением поднялся из кресла, подошёл к Бюрену и принялся осторожно расстегивать пуговицы на его жилете – и розовый перстень в тумане мерцал, как кровь. Он всегда как будто смеялся над ним, Рене, как будто всё у них было – так, безделица, шутка…

– У нас с тобой всего час, – прошептал Рене в самые его губы, – и я желаю увидеть чуть больше, чем ты обычно мне позволяешь… Я желаю увидеть, какой же ты, что за сокровище мне досталось. Здесь хотя бы не темно, пусть и весьма туманно.

– Я встретил Волынского там, в залах, – признался Бюрен.

– Ну и что? Тёма редко приезжает и всегда смертельно пьян. В такой маске он вряд ли узнал тебя, ты же не душишься пачулями, как Салтыков. – Рене снял с него жилет, отбросил и принялся за рубашку. – Так что не бери в голову. Чёрт возьми, я как ребёнок на Рождество, разворачивающий подарки – что-то там будет? О, кажется, и правда, чуть больше, чем прежде – ты здорово растолстел, Эрик!

Бюрен разозлился, смутился и хотел было немедленно одеться обратно, но Рене ему не позволил. Рене взял его ладони и положил себе на пояс.

– Видишь, какая должна быть талия? Нам с тобою нельзя жрать и напиваться, тело – инструмент для таких, как мы, – произнес Рене наставительно, но и грустно. – Если хочешь, я могу стать твоим учителем, передать тебе всю немудрящую галантную науку – ведь я в нашем деле, прости господи, мэтр… – Рене зло рассмеялся. – Пти-мэтр. Хочешь?

Да не нужно… Ничего не нужно, лишь только стоять вот так, в этом ненормальном месте, в сонном тумане, по ту сторону от целого света, и всего-то – глядеть друг на друга, как в зеркало. На мгновение задержать в ладонях невозможное, неверное своё счастье, ничто, рьен, златокрылую бабочку, химеру с отчаянно бьющимся сердцем… Бюрен обнял его и, зарывшись в ключицу, в нежный душистый треугольник между плечом и шеей, прошептал совсем неслышно, по-русски: «Я люблю вас…» – всё равно Рене совсем не знал по-русски и не понял бы, даже если бы и расслышал. Фреттхен, игрушка-наперсник… Ожившая тёплая статуя, одушевлённая кукла, которую так не хочется выпускать из рук…

– В Париже стоит манекен с моими мерками, – продолжил щебетать Рене, присев на корточки и острыми коготками раскрывая крючки на его кюлотах, – в салоне модистки Моли-Дидье. И мне дорого встанет, если я растолстею, ведь тогда мне придется заказывать новый. А ты, право, так разожрался, Эрик…

Увы, Рене не любил его, разве что ему нравилось – шпионить, всё знать, пальцами осязать дрожание невидимых нитей. Увлечь, запутать в сети, заставить потерять голову – это ведь тоже власть… И эти его словечки, плачущие глаза, умоляющий тон и бархатные манерочки – были всего лишь навсего его тон и его манерочки. Эрик Бюрен являлся его целью, очередным заданием, как те несчастные фрейлины, и сам Эрик Бюрен это, к сожалению, понял – хоть и был он тугодум и простак. Рене не любил его, Рене всего лишь нравилось играть с ним, в него…

У него и не осталось больше друзей, все им пользовались, но что уж тут сделаешь – это судьба. Вернее, не-судьба, ан-фортуна…

1758. Я умираю королевой

Пастор Фриц вошёл в княжескую гостиную – хозяин сидел на диване, забросив ногу на ногу, играл, словно фокусник, зелёным яблоком, и на яблоке отчётливо читались прорезанные буквы – «Судиславл». Князь не прятал от него яблоко, не считал нужным – пастор был безобиден и вряд ли сумел бы просчитать эту его игру.

– Ваша светлость как принц Парис, всегда с яблочком, – елейно проговорил пастор. Он, и вправду, не понимал игры, но был человек развитой и знал, что этот самый «Судиславл» на триста верст ближе к их Ярославлю, чем прежде виденная им у князя Шарья – «Шаря», вот так же прорезанная на яблочной коже. Кто-то или что-то – приблизилось к ним на триста вёрст.

– Яблоки… – Князь задумчиво покрутил фрукт в руках, откусил и тут же сморщился. – Кислятина… яблоки – они оттого, что август. Отец мой…

– Если вы, сын мой, призвали меня, дабы исповедаться, то извольте потом раскаяться, – угрожающе предупредил пастор, – иначе я не стану вас слушать.

– Хорошо, отец мой, – смиренно согласился князь, – только ты уж подскажи мне, после которого слова мне следует начинать каяться.

Вот что с ним поделаешь? Пастор Фриц придвинул стул и уселся перед диваном, как доктор у постели пациента.

– Можете начинать, сын мой. Об одном прошу – будьте милосердны, не вынуждайте меня прервать вашу исповедь, не погружайте меня и себя в пучину прежних ваших…

– Нет, Фриц, – оборвал его князь с болезненной гримасой, – не стану, выходит потом – себе дороже. Сегодня будет невинная история, о естествознании и полетах.

Исповедник согласно кивнул, сложил на пузике мягкие белые ручки и приготовился слушать. Ветер из раскрытого окна задорно вздувал по краям его лысины оставшиеся волосы – словно осоку на берегах пруда. Князь откусил еще от своего зелёного яблока, сморщился, откашлялся и начал:

– Это было году в тридцать седьмом, если не ошибаюсь. А, нет, уже в тридцать восьмом. Наши доблестные инквизиторы, не те, что по политике, а те, что попы, – Фриц на мгновение скуксился, – твои русские ортодоксальные коллеги, доставили как-то раз из провинции удивительного еретика. Сам понимаешь, крепость общая, кат по штату всего один – ничего ни для кого не тайна. С Ушаковым мы были приятели, и он мне на каком-то куртаге, смеясь, рассказал… Представь себе, попик – ну, или дьячок, я, признаться, не различаю, – собрал из досок и палок машину с крыльями, ну, как у Икара. И на этой конструкции ринулся с крыши – конечно, прямиком на руки милейшей православной полиции. И знаешь, Фриц, так мне вдруг сделалось жалко этого дурака-Икара… Ведь к тридцать восьмому году к моим ногам упали вот совсем все мечты – и титул, и богатство, и высочайшая любовь, и даже любовь прекраснейшей из принцесс. – Тут Фриц показательно скуксился еще раз. – Да не морщись ты так, отец мой! Ведь принцесса эта своими косами нас с тобою потом из ямы вытащила, Рапунцель драная… Итак, дом полная чаша, родные пристроены, любовь, благодать – а меланхолия такая, что хоть в петлю… Знаешь, мне три ночи снилось, что я вот так же, как Икарчик этот, на крылышках, да с крыши Летнего – и прочь, прочь, над Россией, над Польшей – и в Вартенберг…

– Один? – тут же уточнил Фриц.

– Нет, отец мой, вдвоём, – мрачно отозвался князь, – с толстой принцессой. Нет, с фрейлиной Юсуповой. Конечно, один! И – по небу, в облаках, к чертям собачьим, из этого балагана…

Он в последний раз откусил от яблока и положил огрызок в вазу – в компанию к восковым раскрашенным фруктам. И продолжил сердито:

– Само собою, я выговорил у матушки свободу для этого Икара. Он даже летал у нас в Петергофе, над гартеном, – поверь мне, это было забавно, придворные хлыщи так и прыскали с аллей, как будто он мог сверху на них нагадить. Потом он уехал к себе в свой Углич и через год помер – вдова его приезжала ко мне за пенсией. А машина осталась. Стояла на чердаке, вся в опилках. В Летнем, над моими покоями. Мне нравилось думать, что в любую минуту я могу сесть в нее и удрать – с крыши Летнего, на крылышках, над облаками – в мой маленький Вартенберг. Но это, конечно же, была полнейшая чушь. Я тогда был еще толще, чем сейчас, а машина рассчитана была на вес тщедушного русского попика. Она бы со мною даже не взлетела…

Князь рывком поднялся с дивана – словно его выдернули за невидимые нити – и принялся кругами ходить по комнате, огибая сидящего на стуле Фрица. Пастор вертел головой, вслед за перемещениями исповедуемого.

– Мне важно было знать, что я могу всё бросить в любую минуту, – проговорил князь, стоя позади пасторского стула – Фриц едва не свернул себе шею, пытаясь за ним уследить, – все эти заботы, тревоги, семейство, повисшее камнем у меня на шее. Женщин, липших ко мне, как мухи. Принцессу с её мечтою о паритетном браке. Ростовщика Липмана. Сестер-потаскух, колодника-зятя. Всё, всё, отец мой. Но знаешь, Фриц, когда ты можешь бежать, когда двери открыты – ты уже не хочешь бежать. Остаёшься в клетке. Сам выбираешь неволю…

Тёмный нетопырь среди чердачных балок, несбывшийся буревестник небывалой твоей свободы. Ему не поднять и одного тебя – куда там двоих.

– Это поэзия. – Острые пальцы выбивают дробь по гулкому боку машины, и розовый камень фамильного перстня переливается – в кровь. – …лететь в Вартенберг, вдвоём, да еще и на этой раскоряке. Ей не снести и одного тебя, не то что двоих. Да и не в том дело… Это поэзия, Эрик, всего лишь поэзия – и больше ни-че-го.

В устах циничного обер-гофмаршала слово «поэзия» – несомненное ругательство. Пустышка, глупость, безделка.

– То был намёк, граф. Разве обер-гофмаршал не должен понимать намеки, тем более такие прозрачные?

– Иногда предпочтительнее их не слышать. Целее будешь.

Цокот каблуков смолкает, тонет в опилках, и нежная рука скользит по тёмному боку невиданной птицы, матово-белая, с каплей крови на безымянном пальце – словно граф Лёвенвольд обручён или женат. Но он не обручён и не женат, и даже не собирается…

– Ты же знаешь, Эрик, и месяца не пройдет, как за нами приедет в твой Вартенберг чёрная карета папаши Ушакова. И король германский сдаст нас мгновенно – ведь мы станем уже никто и ничто, после нашего бегства. Явится офицер-курляндец, попросит нас пройти с ним… У нас заберут шпаги, нас доставят в крепость – а в крепости будет всё как всегда. Я многое готов разделить с тобою, но это – нет, не хочу.

Раскинутые кожистые крылья, пустое деревянное чрево. Свобода, если ты выглядишь именно так – это смешно, прости… Безголовая птица, нелепый нетопырь в душном чердачном полумраке, вольная воля, ставшая вдруг – ненужной и даже лишней.

Птица, которой вовек не взлететь. Не потому, что не может – просто не надо. Незачем. Не с кем.

– Знаешь, Фриц, во времена моего злосчастного регентства я порой поднимался на чердак и смотрел на эту птицу. Она стояла как раз напротив окошка – ничего не стоило вышибить стекло и сигануть-таки вниз, и потом – над облаками да в Вартенберг… И даже в последнюю, перед арестом, ночь – я тоже поднимался на чердак и глядел на нее. Понимаешь?

– Нет, – покачал головой пастор, – не совсем понимаю, сын мой.

– Я знал, что регентство моё – дело пропащее. Можно было состроить для всех приличное лицо при такой игре – но я-то знал… И я смотрел на эту птицу… Нет, она бы даже взлетела – тогда, в сороковом, после болезни, от меня осталось вдвое меньше, кафтаны мои ушивали на четыре размера. Она бы взлетела со мною…

– Почему же вы не бежали? – спросил Фриц. – Быть может, не пожелали оставлять семью в заложниках?

– Вообще не то! – фыркнул князь, совсем как его любимец, Люцифер-второй. – Наверное, тут-то мне и следует начинать каяться. Потому что сейчас будет пример такой махровой, распоследней гордыни. Была одна дама в английской истории, Анна Болейн. Королева, но не рождённая, а вроде меня, из фрейлин. В день своей казни она, по легенде, сказала бывшим своим товаркам, так и оставшимся – фрейлинами: «Я умираю – но умираю королевой. А вот вы так и помрёте, дуры, – ничем». Вот и мне, отец мой, загорелось тогда – помереть, но королевой.

– Похвально, что вы сожалеете… – улыбнулся пастор и благостно скрестил ручки.

Князь встал позади его стула, положил ладони на башенки высокой спинки:

– Да разве я сожалею, Фриц? Полёт, но без крыльев, свист в ушах, предчувствие, предвидение падения – за секунду до удара о землю… Такой опыт – как жалеть о нем, он бесценен, он как шрамы после дуэли, пальцем проводишь по рубцам – и вспоминаешь, как больно было и как славно… Я не хотел бы повторить, но и не жалею, нет. Nihil time, nihil dole – как говорил один ныне покойный граф. Кстати, Фриц, ты не помнишь – чей же это девиз?

– Кажется, Врангелей. Но лучше спросите у Ливена, он из рыцарей, он точно знает.

Князь вышел у Фрица из-за спины и спросил совершенно невпопад:

– А дочка твоя – всё так же ищет пропажи? Привязывает платочек – и – «тойфель-тойфель»?

– Ищет, – почему-то покраснел пастор, – щенок подох, так мы не стали ей говорить, и с утра до вечера она по этой барбоске – тойфель-тойфель, тойфель-тойфель… не знает, что та уж не прибежит…

– Погоди. – Князь в волнении дёрнул себя за манжет, и хороший такой клочок кружева – оторвал. – Не уходи никуда… – И выбежал из комнаты вон.

Он спустился вниз, в людскую – здесь было сумрачно, пахло лежалыми тряпками и жареным луком. Ключница дремала на сундуке, прикрыв босые ноги шалью. В корзинке под лавкой сидели три Медоркиных щенка, за месяц они не больно-то выросли, одно слово – болонки.

Князь наклонился, взял из корзинки щенка – чтоб покрупнее – и, посадив за пазуху, пошёл прочь. Ключница на сундуке своём открыла было один глаз, да и закрыла обратно – сон сильнее…

– Вот, держи, отец мой. – Князь извлёк щенка из-за пазухи и передал пастору. – Надеюсь, этот не сдохнет. Корзинку внизу, у гвардейцев возьмешь – они в корзинках завтраки таскают. А девчонке скажи, что нашлась пропажа.

– Лапочка какая… – искренне умилился щеночку Фриц. Мог ли он убить, такой-то нежный? Увы, князь прекрасно знал – чем нежнее убийца, тем он жесточе, много было примеров, и судьба очередной болоночки тоже была предрешена. Наверное.

– Ну, я-то прекрасно помню, что потом из них вырастает, – прервал князь пасторские восторги, – ступай, не благодари. Я через две недели загляну, проверю, как собака – и, если сдохнет, ты мне более не друг.

Фриц взял его руку и с чувством поцеловал. В прорехе разорванных кружев темнел старый, почти стёртый шрам, ещё с восточно-прусской тюремной истории – и пастор поцеловал именно этот шрам, и потом, всё ещё в поклоне, прошептал непонятную фразу – а щенок старательно облизал его склонённый подбородок.

– Что ты сейчас сказал? – Князь отдёрнул руку и смотрел на пастора – почти с ужасом.

– Так, блеснуть захотелось… – смутился Фриц, оглаживая собачку. – Давным-давно одна дама ходила ко мне исповедаться, так у ней колечко было, а на колечке – гравировка. Я спросил её милость, что это значит – «я люблю вас, а вы меня даже не видите». Это по-гэльски, красивый, древний язык. И, кажется, о нас с вами – я люблю вашу светлость, а светлость в упор меня и не видит.

Князь пропустил его признание и быстро спросил:

– А в чем исповедалась твоя дама? Говори, ведь без имён – можно…

– Убила… – почти беззвучно сознался пастор.

Князь с загадочным лицом потрепал его по плечу, а щенок дотянулся и облизал – ещё раз.

– Ступай, Фриц. – Князь сделал жест отстраняющий, выталкивающий – из комнаты прочь. – И спасибо, что любишь меня.

Пастор поклонился и вышел, со щенком на груди, с горькой ненужной любовью и с бескрайней жалостью в сердце – к несчастному, горящему в неугасимом костре собственной памяти. Ничего ему не надо, ни любви, ни жалости, только хворост для бесконечного его аутодафе – и Фриц, кажется, только что нечаянно подкинул ему дровишек.

Над призрачно-белой лестницей парила мошкара, золотая в свете фонаря. Князь спускался осторожно по мокрым от дождя ступеням. Сумасвод чуть отстал – распутывал снасти, плохо видные в молочных сумерках.

На нижней ступени лестницы уже сидела какая-то темная фигура. Высокий человек в шляпе, с уложенной по-военному косой.

– Так вы намочите зад, Ливен! – крикнул князь, скользя по ступеням ему навстречу.

– Я сижу на перчатках, – невозмутимый Ливен повернулся и любезно приподнял шляпу.

– А это мысль! – Князь взял из-за пояса перчатки и тоже на них уселся – на ту же ступень, что и полицмейстер. – Что вы здесь забыли? Я собирался к вам, но только ночью, часа через три-четыре. А вы сами ко мне пожаловали…

Ливен крошил в воду булку – и белые хлопья сейчас же сносило течением.

– Без толку такой прикорм, – констатировал он бесстрастно, – а я к вам, можно сказать, на свидание.

– Дожили, – фыркнул князь, – пастор признался, что любит меня, а вы ищете со мною свидания. Тут впору впасть в меланхолию…

– Конфиданс, ваша светлость. У меня всегда сидит Булгаков, а у вас – супруга, мальчики, – пояснил Ливен, – мне захотелось поболтать без свидетелей. Обсудить один почти философский вопрос.

– Без свидетелей? – криво усмехнулся князь. – А это? – и кивнул на Сумасвода.

– Сами вы это, – вполголоса по-русски пробурчал Сумасвод, одну за другой закидывая в воду лески.

– Ха! – только и отозвался Ливен и дальше заговорил уже по-французски. – Вот и всё. Проблема себя изжила. Этот болван не ведает благородного языка франков.

Сумасвод сделал противное лицо, но ни слова не сказал – он не смел указывать полицмейстеру, на каком языке тот должен изъясняться.

– И что за секрет вы надеялись выведать? – князь обращался к Ливену с иронией, но в голосе его отчётливо проглядывала тревога.

– Так-то пустое… – удивительно, но всегда ледяной Ливен сейчас, кажется, смутился. – Наверное, я старею. Стариков заботит философское – есть ли жизнь за гробом или почему птица поёт, а лягушка квакает.

– Не томите, Ливен, – взмолился князь, – вы злите меня…

– Вы же неплохо знали покойника Ушакова, ваша мрачная светлость? Быть может, вы мне ответите – для чего он мучил своих подследственных, потом, после суда, когда приговор был уже подписан? Это интерес исследователя человеческой природы – я знал Ушакова, он был человек мягкий, ласковый и, кажется, делал свою работу без малейшего удовольствия. Для чего же вдруг – зло ради зла? Я тогда не решился его самого спросить, а теперь вот, можно сказать, терзаюсь…

– Вы говорите сейчас о конкретном деле или вообще?

– Дело Долгоруких, Иван Долгоруков – почему? Ведь он был уже покойник, для чего было – ещё выписывать ему кнута?

Князь оглянулся на поплавки – никто не клевал, хоть убей.

– Это простой секрет, – ответил он после паузы. – Бедняга Ушаков, конечно, этим делом подлил себе масла на адскую сковородку. Но точно то было не зло ради зла и не упоение властью. Инквизитору велено было заставить приговорённого переписать авуары. Вы знаете, Ливен, как переписывают авуары?

– Приходит жид, составляет акт…

– Это на цацки, а на те счета, что у банкира – подписи недостаточно, нужна не только рука, но и целый живой человек. Это делалось так: приезжала к узилищу чёрная карета, вроде посольской, только без окон – туда погружали голубчика и везли в Польшу или же в Ригу – на встречу с жидом. Однажды пришлось скататься и в Антверпен, чёртов жид ни в какую не желал отрывать от кресла свой зад.

– Ого, – уважительно проговорил Ливен.

– За одну такую поездку мой покойный брат приобрел знаменитое меншиковское наследство, – с долей хвастовства поведал князь, – и другой мой братишка так катался, и шурин. Я – нет. Меня не отпускали на подобные эскапады. А идея была Липмана, этот грамотей прочёл в каких-то мемуарах, что вот так же знаменитый герцог Лозен привезён был из тюрьмы на побережье, чтобы передать свои авуары мадам де Монтеспан. Не тот Лозен, что Арман, первый, настоящий…

– И что же, Ивашка Долгоруков отказался ехать?

– Он был уже безумен, к той своей последней пытке, – вздохнул князь, – матушка обещала ему помилование на эшафоте, если он согласится ехать. Война шла, в казну нужны были деньги, средств Соляной конторы стало уже недостаточно. Из него любой ценой велено было вытряхнуть этот счёт. Но бедняга чокнулся ещё в Сибири, на самых первых своих допросах – Остерман его пережал… Помнится, Ушаков говорил с уважением, что прежде не встречалась ему подобная стойкость, пусть то была и стойкость безумца. Видите, Ливен, инквизитор не злодей, он лишь верно служил своей хозяйке.

– Или хозяину. Как в деле князя Волынского…

– Я знал, что вы спросите, – князь улыбнулся углом рта, совсем по-волчьи, – и хорошо, что вы решились спросить. Ведь история Вани Долгорукова – то была лишь прелюдия, правда? Вы мне симпатичны, Ливен, и мне важно, кем вы меня считаете – я не желаю выглядеть чудовищем в ваших глазах. У этой загадки отгадка ещё легче, чем у первой, но куда гаже. Волынский был шантажист, мы однажды встретились с ним в таком месте, где мне с моей службой никак нельзя было оказаться. При том, чем я жил, – это был бы смертный приговор. Князь сперва не узнал меня, но он узнал мою лошадь. Он был лошадник, Тёма Волынский, патрон Конюшенного приказа – он мог не узнать человека, но лошадь… Он скоро дал мне понять, что держит меня в руках – со всем почтением и раболепием, на какие был способен. Я принял его игру, прекратил его уголовные дела, помог ему подняться. Но ему, как старухе в лафонтеновской басне, хотелось всё больше и больше. Далее вы знаете – заговор, крепость, смертный приговор. В ночь перед казнью он передал мне, что расскажет с эшафота мою постыдную тайну. А тайна была препоганейшая, уж поверьте… Тогда в его приговоре прибавился новый пункт – иссечение языка. И я думаю, что вполне заслужил свой адский котел – и за язык этот, и за позорную тайну. Легче слыть злодеем, нежели трусом. Да ещё и впридачу тайным пакостником… Вы подружились с негодяем, Ливен, а теперь получили труса – обидно, наверное, потратить себя на такое?

– Напротив, у меня отлегло, – невозмутимо сознался Ливен, – что вы не людоед. Вернее, людоед именно в той мере, как я и полагал. Наверное, я всё-таки старею и становлюсь сентиментален. И вы – всё равно злодей, моя тёмная светлость – отжатые авуары, чёрная карета… Да вы были сам дьявол, напрасно вы кокетничаете. Не людоед, но все-таки хищник. А пастор, значит, признался вам в любви? – на последнем предложении Ливен перешёл на немецкий.

– В христианской любви, – поправил князь. Сумасвод на верхних ступенях подавился смехом. В тёмной воде затанцевал поплавок. Гвардеец потянулся, подсёк – и в ведёрке плеснула первая рыба. Над фонарем кружилась несметная мелкая мошкара и даже танцевали два значительных мохнатых мотылька.

– А вы летаете во сне, Ливен? – вдруг спросил полицмейстера князь. – Мне кажется, вы должны…

– Как ни странно, летаю, – флегматически признал Ливен, – но уже трудно, с усилием…

1734. Мёртвый дом

В тридцать втором двор переехал от московских холмов, башенок и луковок – в петербуржскую, ветрами вылизанную плоскость. Город, раскроенный на проспекты и линии, расчерченный на квадраты, продутый сквозняками, иссечённый позёмками. Ветер здесь дул такой, что даже птицы не решались лететь ему навстречу – и шли пешком. Вода в каналах не двигалась, стояла как мёртвая – безграмотно рассчитали дренаж. Весь город был новый, едва с иголки, едва из печи, новодел, грубый список, муляж, мрачная размашистая карикатура – на Амстердам, на Ригу, на Дерпт.

Окна библиотеки в его покоях смотрели на реку, всегда – серую, всегда – мёртвую плоскость, как всё здесь, подёрнутую зябкими мурашками и словно застывшую, не текущую никуда. За рекою в небо вонзался шпиль, столь острый, что должны бы кровоточить небеса. Шпиль явно делал им больно, заходя, как шпага, в нежные подбрюшья туч… Усыпальница русских царей, но она же – и их тюрьма, та самая крепость, где помер от страха злосчастный кронпринц Алексей.

Бюрен отвернулся от окна, взял со стола французскую книгу – чувствительный роман, подарок отца Феофана. Феофан Прокопович, гедонист просвещённый и изысканный, русского извода Торквемада, так же, как и Бюрен, по-французски почти не говорил, но кое-как читал. Зато по-русски сей утончённый злодей и говорил, и писал, как поэт, неповторимыми живыми образами, сказочными красками, возводя из русских слов чудноватые оригинальные конструкции. Бюрен даже подозревал, что святой отец немножечко безумен… Некогда, восхваляя самодержавие императора Петра, отец Феофан договорился и до того, что будь у императора жив отец, то он приходился бы сыну сыном… Феофан тоже был выскочка, парвеню, интриган и нечаянный избранник, но только на собственном поле, в русской ортодоксальной церкви, и оттого, наверное, и протягивал руку дружбы – такому же выскочке обер-камергеру. Мол, одного мы с тобою поля ягоды, французского языка не знаем, два сапога пара – отчего бы нам не поладить?

Слышно было, как в приёмной говорят и смеются – Анисим Маслов и приятель его, секретарь Авраша Полубояринов. Эти два образованных и одинаково добродушных господина как-то обидно и скоро сдружились, двое равных, с похожими идеалами и целями. У них были уже свои шуточки и общий секретный язык, как у мальчишек-семинаристов. Бюрен, как обычно, бессильно приревновал: «Вот кто у него друг и близкая душа, а ты, высокографское сиятельство, отныне для него лишь выгодный покровитель, скорый и добрый помощник в делах».

Анисим Маслов, остриё его шпаги… Грех жаловаться – остриё колючее и бойкое. С тех пор как дебошир Ягужинский отбыл в Берлин, Маслов фактически выполнял работу генерал-прокурора. Он заставлял сенаторов вовремя являться в присутствие и мордами тыкал их, как котят, в несправедливые безграмотные приговоры. О, как его ненавидели… И сенаторы, и унизительно обличенный Масловым воришка Шафиров, прикормившийся в Коммерц-коллегии, и канцлерский сынок мажоришка Головкин, не обедневший при монетном дворе.

Прекрасный Маслов, бессребреник, неуязвимый для дач и откатов, беспощадный аудитор, беспристрастный ревизор. Все провинциальные воеводишки, пойманные им за руку на мздоимстве и воровстве, ненавидели обер-прокурора лютой, но бессильной ненавистью. Ведь Маслов докладывал – лично царице. Он был – как та римская машина из мемуаров Светония, косящая головы – бесстрастно и беспощадно. Машину тоже ни подкупить, ни уговорить, ни сломать (ведь она – личная собственность монарха). И Бюрен, потихонечку управляя из тени своей беспощадной и столь ненавидимой машиной, ощущал одновременные гордость и страх – столь безрассудно отважен был его Анисим Семёныч.

Маслов, кажется, всерьёз взялся воплотить в жизнь ту свою арабскую книгу. Он раз за разом предоставлял государыне доклады, о бедственном положении крестьян, о бесчинных рекрутских сборах. И призывал усилиями государства – защитить от голода, от произвола помещиков. Хищник, не только пожирающий и отнимающий, но и усмиритель обидчиков – таким видел государство Анисим Семёныч. Ограничить законом размер оброка и барщины, не отдавать более на произвол феодала – так он хотел. «Правда, сие в нашем государстве, яко новое и необыкновенное дело, многим будет не без противности, но впредь может быть в лучшую пользу».

И как невзлюбил прокурора министр Черкасский! Ведь именно в его смоленских владениях вскрывались самые пущие безобразия – голод, бесчинства офицеров, невероятные оброки. В Кабинете летел регулярно пух, Черкасский защищал себя, Маслов обвинял, перед всем светом раскрывая и экономическую бездарность оппонента, и его неумение управлять собственной землёй. Князь даже решился у самого Бюрена спросить, через третьих лиц, через Остермана, а тот – через Лёвенвольда: пошто губишь, пошто под меня копаешь? Я знаю, ты – хозяин, ты – заказчик. Молю, отзови пса своего… Бюрен тогда пожал плечами, на вопрос Рене – не стал отвечать, не удостоил, non digno.

Бюрен вышел в приёмную – и смех сейчас же стих, прокурор и секретарь отступили друг от друга и надели на себя серьёзные лица. Авраша был полулях, рыжеватый, запудренный до меловой белизны. Оба, он и Маслов, были в сиреневом, в бюренских любимых цветах. В это сиреневое переметнулись многие низкопоклонники графа фон Бюрена, из другой придворной моды, из лёвенвольдовского золота. Подхалимы братьев Лёвенвольде носили золото, подхалимы семейства Бюрен облачались в сиреневое, а самые отважные даже копировали розы оттенка фрёз, украшавшие одеяния обер-камергера. Это не было целое соперничество, всего лишь придворная мода, но всё же…

Авраша и Маслов на розы не решились, обошлись лиловым колером кафтанов.

– Что у тебя сегодня? – Бюрен сам взял из рук у Маслова его папку с докладом. – Кто в этот раз проворовался?

– Взгляните сами, ваше высокографское сиятельство, – проговорил Маслов тихо, странно горестным тоном, – я сам оторопел, когда читал эти донесения. Не думал, что там всё так худо.

– То-то вы с Аврашкой хохотали, – проворчал Бюрен, раскрывая папку.

– Мы не над этим, ваше высокографское сиятельство, – промямлил секретарь. Он был густо напудрен, но веки от смущения покраснели у него, как у кролика.

– Ладно, – отмахнулся Бюрен и принялся читать. – Что, всё вправду так плохо? Или же ты, Анисим, всё-таки копаешь под Черкасского?

«Известие о худом состоянии крестьян в Смоленской губернии». Подать хозяйке такое – значило рассориться с Черкасским окончательно, ведь князь отлично понимал, чей человек Маслов.

Бесчинства сборщиков податей, нищета, недород и преступное бездействие местных управляющих… Князь позволяет собственным людям дохнуть от голода, он расточительный дурак, в конечном итоге обедняющий и казну, но он и господин на своей земле, стоит ли совать свой нос в его частное дело…

– Даже если это и правда – стоит ли копаться в чужом белье, Анисим? Князь – полный хозяин на собственных землях, нам ли ему указывать?

– Прочтите далее, ваше сиятельство, – со смиренной твердостью промолвил Маслов. – Всё – правда.

Брошенные деревни, семьи, бегущие в Польшу. Трупы, засоленные в бочках, мёртвые матери с мёртвыми детьми на руках, и на детских трупах – следы укусов, следы последней, предсмертной, голодной истерики…

– Ты хочешь нести вот это – к её величеству? – Бюрен взял из папки нижние, самые страшные листы, сложил и убрал в карман. – Она расплачется, если услышит это от тебя. И потом возненавидит тебя же за собственную слабость. Я сам прочту ей, позже, наедине – чтобы слезы её остались между нами двоими. Ты прав, нельзя бросать такое без ответа. Всё-таки государыня – тоже хозяйка на своей земле, она должна это знать. Аврашка, – кивнул он секретарю, – ступай, объяви прокурора. Ты знаешь, Анисим, – Бюрен положил ладонь Маслову на плечо, – что Черкасский отныне твой непримиримый враг? А ведь эти челюсти, как божьи мельницы, мелют медленно, но верно.

– Он уже год как мой враг, – криво улыбнулся Маслов, – с моего доклада о рекрутах.

– Её императорское величество ожидают, – из смежных, императорских покоев вернулся Аврашка.

– Что ж, с богом! – Бюрен отдал Маслову его папку. Он чуть не прибавил машинально – «Доброй охоты!» – но сейчас подобное пожелание прозвучало бы совсем неуместно.

Отважный Маслов выпрямился, перебросил папку в руках, и Авраша повёл его – на доклад.

Бюрен же вернулся в свои покои, в каморку вермфлаше, служившую одновременно и переходом из его комнат – в императорские. Он отодвинул на стене гобелен, поднырнул под него и почти в полной темноте перешёл позади зеркал и шпалер в покои своей муттер. Тёмный, сновиденный, шпионский путь, из мира в мир, с неба на небо. Бюрен перемещался по этим душным, пропитанным пылью коридорам легко и бесшумно и даже думал порой иронически: будь он разбойником, с подобным талантом беззвучно и незаметно двигаться он мог бы сделать неплохую карьеру.

Он встал за шпалеру, когда Маслов уже начал свою речь. Аврашка брал листы из папки и подавал ему, Анна слушала, сидя в кресле и терзая в руках платок, – кажется, её, как и Бюрена, пугала и злила бесхозяйственность непутёвого паладина Черкасского. А ещё министр – так запустить своё добро… Ах, если б ты знала, Анхен, какие новости ждут тебя вечером, перед сном, в частных покоях – те страшные свидетельства, что спрятаны до поры в кармане у обер-камергера. Ты будешь плакать, Анхен, клянусь…

Впрочем, и сейчас она чуть не плакала – от досады, за бездарность своего министра.

Прав был когда-то Липман – хозяйка любила и ценила в подданных искренность и честность. Слишком глупа была, чтобы разбираться в сортах лжи. И Маслов ей нравился – именно тем, что всегда бесстрашно говорил ей правду.

Бюрен ещё раз невольно вспомнил Аль-Мукаддиму, книгу об обустройстве деревенских жителей. Кажется, именно сейчас, добрейший Анисим Семёныч, ты и сумеешь применить свои знания – для спасения крестьян в имениях господ Черкасских, в бедной Смоленской губернии…

Все любят обер-камергера. А те, кто не любят, всё равно изображают любовь, потому как страшатся монаршего гнева. Вот фельдмаршал фон Мюних – он яростно завидует и сам мечтает быть на месте императорского фаворита, но физиономией он прискорбно похож на сушеную фигу. Какая женщина на такое согласится? Разве что жёны фельдмаршальских интендантов… Бедняга злится, на Бюрена и на судьбу-индейку, но внешне вежлив и делает дорогие подарки. Удивительно тонкие для подобного солдафона…

Так размышляла Бинна фон Бюрен, с удовольствием изучая расставленные на столе фельдмаршальские презенты. Две тарелки, бесценные, работы итальянца Палисси, с вылепленными на дне рельефными морскими гадами. Гады, глазированные, влажно блестящие, казались живыми и способными ужалить. Змея, плывущая в тёмных водах, среди развёрнутых трав. И вторая змея, спящая, завитая кольцом.

Муж вошёл и тоже смотрел на змей – из-за её спины.

– Какой похожий портрет Лёвенвольдов…

– И неизвестно, какая гадюка хуже, – задумчиво проговорила Бинна, – та, что уплыла на выборы в Польшу, или та, что дремлет, свернувшись, в своей гримерке гофмаршала.

Старший и первый Лёвенвольд опять напросился в большую политику – он отбыл на польские выборы, протаскивать нужного кандидата. И пока что блистательно проваливал свою важную и почётную миссию, несмотря на вложенные средства и возложенные полномочия. Цесарские и германские политики дорого продавались, но ничего не давали взамен, а поляки дружно возненавидели русского посла за чванство и дерзость – все, даже его изначальные союзники. Так доносил Бюрену его младший брат, генерал Густав, направленный в Варшаву с русским полком и заодно приставленный к «Лёвольде» – шпионить.

Обер-гофмаршал Рейнгольд пытался, как умел, помочь брату. А умел он – составлять генеалогические росписи, и для польской миссии нарисовал сложнейшее дерево, с переплетёнными и сросшимися ветвями – как хвосты крысиного короля. Польские союзники и польские противники состояли между собою в ближайшем родстве, и переплетённые кровно ветви как бы говорили послу – не верь никому, нет у тебя друзей. Гофмаршал любил брата и предупреждал его об опасности – как мог.

Младший Лёвенвольд, мастер церемоний, здесь, в Петербурге, уже не удостоился покоев, смежных с императорскими. Ему отведена была комнатка для хранения гофмаршальских нарядов, на том же этаже – и довольно. Впрочем, сей галант не так чтобы горевал из-за своей отставки. Всё равно все любили его – так сильно, что в любви подобной густоты можно было задохнуться, увязнуть, потонуть, словно мухе в сиропе. Все любили его – императрица, брат, красавица Нати, фрейлины, придворные, музыканты в его оркестре, и даже карлики. Все, все, все…

– Я приняла для вас записку. – Бинна вытянула из-за корсажа сложенный клочок бумаги. – От цесаревны Лисавет.

– И, конечно же, прежде сами её прочли?

– Конечно же, муж мой, – серьёзно подтвердила Бинна, – цесаревна вернулась из Сарского, о чём и даёт вам знать. В записке этого нет, но велено передать на словах – царевна настойчиво просит нанести ей визит. В любое время, когда вам будет удобно.

Бюрен сел в кресло, откинул голову на спинку, вздохнул:

– Какие визиты? Муттер не отпускает меня ни к кому. Только если в своей компании. Но Лисавет, кажется, не нужна такая компания. Она желает играть с игрушкой одна.

– Яган, вам нужно поехать, – с нежным нажимом произнесла Бинна, – Лисавет – цесаревна. Принцесса крови. Вы знаете схему престолонаследия – это несложная конструкция. И знаете поговорку – нельзя класть все яйца в одну корзину.

Она бросила мужу записку, тот поймал, развернул. Французские слова, написанные с ошибками, грязный корявый почерк.

«Сиятельнейший граф! Ведая всегдашнюю вашу благосклонность, не хотела упустить, чтоб не уведомить ваше сиятельство о прибытии моём сюда и желаю вашему сиятельству благополучного ж прибытия в Санкт-Петербурх; в прочем желая вашему сиятельству здравия и благополучного пребывания, остаюсь Елисавет».

Осень, почтеннейшая публика возвратилась в столицу из загородных резиденций, цесаревна – из Сарского, Бюрены – из хозяйского Петергофа. Открывался очередной сезон – балов и зимних охот. Bonne chasse!

– Как вы думаете, мог ли отец Феофан быть учителем принцессы Лисавет по французскому языку? – спросил Бюрен задумчиво.

– Вряд ли, он для этого слишком молод, – пожала плечами Бинна. – Так вы поедете? Я займу её величество завтра на целое утро. Я твёрдо вам это обещаю.

Бюрен смотрел на неё из кресла: вот что у этой женщины в голове? Что говорит она себе самой, когда вот так его продаёт? «То, что продано, можно еще и перепродать» – наверное, нечто подобное…

– Можете передать цесаревне, что завтра после манежа – я у неё, – произнес он смиренно. – Теперь вы довольны, душа моя? Хороший ли у вас ученик?

– Лучший.

Две змеи на фарфоровых тарелках – устремлённая в движении и выжидающе спящая. Нет, не братья Лёвенвольды, скорее уж сами супруги фон Бюрен. Но вряд ли то был намек, фельдмаршал был слишком «la vache» для таких параллелей. Ему просто понравились тарелки.

«Танцующей коровой» называла Мюниха леди Рондо, жена английского посла. Плаццен приносил патрону списки с её писем… А как звала она самого Бюрена? То ли бык, то ли тур с золотыми рогами. То есть как обычно – глупый, напыщенный, агрессивный, озабоченный сексом красавец…

Вице-канцлер Остерман не ходил или прикидывался обезножевшим. К царице его привозили в специальном хитроумном кресле на высоких колёсах, обложенного подушками и с корпией в носу. Дела в Варшаве складывались всё хуже, в воздухе пахло порохом, русский посол пересиживал осаду в собственном доме, в компании своего такого же незадачливого брата (вот каков он был, интересно, этот никогда не виданный третий Лёвенвольд?).

Остерман был первый политик, он один мог разрешить польский ребус – вот его и несли, болезного, в инвалидном кресле, пред монаршие очи – спасать ситуацию.

Бюрен, политик глупый и негодный, сидел в приёмной-антикаморе в компании перепудренного умницы Полубояринова. За шпалерой в покоях государыни сейчас помещался Плаццен, человек с абсолютным слухом и абсолютной памятью, и Бюрену не было нужды унизительно подслушивать самому – ему всё должны были донести, и притом в мельчайших подробностях. Да и не стало у него сегодня такого желания, слушать из-за шпалер – Варшава та была дело пропащее, брат ему об этом предостаточно писал. Кажется, старший и первый Лёвенвольд изволил задорно топить себя сам, без всякой помощи сторонних доброжелателей.

Остермановское кресло прикатил в императорские покои лично Рене Лёвенвольд. Почему младший «Лёвольда» сам толкал по коридорам тяжёлую коляску своего пупенмейстера – бог весть. Быть может, что-то доносил ему, нечто свежеузнанное, свежеподсмотренное, экстренно шептал вице-канцлеру на ушко, перед самой встречей с монаршей особой. Рене привёз кресло и сейчас томился в антикаморе, ждал своего хозяина, совсем как слуга. Любимый шпион… Гордый обер-гофмаршал – смиренно ожидающий, когда выкатится от хозяйки настоящий его господин.

Бюрен смотрел на Рене, как тот сидит на поручне кресла, болтает ногой в расшитой туфельке и внимательно смотрит на собственные розовые ногти. Рене поздоровался с ним, нарочито почтительно, но больше не говорил, то ли боялся, то ли просто не хотел.

– Вашему брату трудно приходится в Варшаве, – не без удовольствия начал Бюрен, – все ополчились против него. И польские паны, и даже третий ваш брат, Фридрих Казимир, – он, говорят, тоже с ним в ссоре.

– Второй наш брат, граф, – поправил Рене, – третий – это я. Казик глуп и завистлив, не удивлюсь, если он нарочно губит миссию. Я предупреждал Гасси – не связывайся с ним. Брат – не значит помощник. Все лгут…

Рене говорил, кажется, с искренней болью – за старшего брата, за его пропащее, безнадёжное дело.

– Скучаете? – вдруг спросил Бюрен. – По нему?

– Он каждый день пишет мне, я просто не успеваю соскучиться, – улыбнулся Рене. – Так бывает: человек уехал, но ты ощущаешь, что он всё равно с тобою, он твой. А бывает, что видишь кого-то каждый день – но он так далеко, будто где-нибудь на луне. И с каждым днём он всё дальше от меня и дальше…

Тактичный и матёрый Авраша Полубояринов что-то такое услыхал в его тоне – что поднялся из-за стола и отошел в угол, принялся с шуршанием копаться в своём бюро.

– А вы хотели бы видеть его близко, того, кто сейчас на луне? – тихо, почти без голоса спросил Бюрен.

Рене посмотрел на него, раскосыми отчаянными глазами, и сердито кивнул – так яростно, что подпрыгнули серьги. Бюрен оглянулся на секретаря – тот уже по плечи погрузился в своё бумажное царство.

– Вот. – Бюрен карандашом написал на листе время и адрес. – Приезжайте и смотрите, если вам так интересно.

Рене мгновенно слетел с поручня, кончиками пальцев, как шулер карту, втянул листок в рукав и с дерзким вниманием уставился Бюрену прямо в глаза:

– Спасибо вашему высокоблагородию за всю высокую доброту и любовь, кои вы мне оказали.

– Почему вы лично катаете Остермана в коляске? – тут же спросил его Бюрен. – Есть же лакеи.

– Мы разговариваем, – насмешливо пояснил Рене, – как Кит Марло и Уолсингем. Знакомы вам такие деятели, граф?

– Что вы, граф. – Бюрен поддел висящий на бедре камергерский ключ. – Куда нам. Наши кумиры – преподобный Лука Пачоли и счетовод Макариус.

Они переглянулись и одновременно рассмеялись.

За дверью послышался скрип остермановской коляски, и Авраша поспешил к двери – отворять, выпускать. Рене Лёвенвольд тоже выпрямился, вытянулся в струнку. Двери раскрылись, выкатился вице-канцлерский скрежещущий монстр. Остерман, политик-кудесник, сидел в своих подушках с кислым, обиженным лицом, дрожащими ручками прижимая к груди одновременно документы и грелку. Он небрежно поклонился Бюрену – из подушек – и с улыбкой кивнул Рене. Не как слуге, но и не как равному. Мол, идём, мой мальчик.

Гордый обер-гофмаршал с готовностью встал позади коляски, летуче улыбнулся Бюрену:

– Прощайте, граф. – И прибавил чуть тише: – Доброй охоты…

Цесаревна Лисавет не зря шутила, что дом её таков же, как и её характер – беспорядочный и взбалмошный. Лестницы, переходы, повороты, разбросанные архитектором в стихийном беспорядке. К приезду драгоценного обер-камергера осторожная цесаревна удалила из дома слуг, Бюрен добирался до её покоев в одиночестве и, конечно же, заблудился. Крутая скрипучая лесенка вынесла его не в гостиную, а на какой-то чердак, в обсерваторию, к подножию медной астрономической трубы.

Кажется, прежде, до Лисавет, в этом доме обитал чернокнижник Яков Брюс – вот от него и досталась цесаревне телескопическая труба. От небрежения бедняга труба вся заросла паутиной и зеленью – красотка-царевна не интересовалась астрологией. Бюрен обошёл древнее чудовище кругом, погладил медный бок – на перчатке осталась пыль, а на медном боку – четыре следа от его любопытных пальцев.

– Доброе утро, граф. – Цесаревна, видать, отправилась на поиски потерянного гостя и отыскала пропажу – на собственном чердаке.

Лисавет была высокого роста, с совиным, как у его Бинны, разрезом глаз. Толстая, красивая, самовлюблённая, самоупоённая белокурая бестия. Она держалась со всеми с одинаковой ровной наглостью – дочь покойного государя, принцесса крови. А Бюрен всегда говорил с нею, нарочито подчеркивая разницу между ними, так, как и должен говорить низкородный парвеню – с царевной. Я никто, я ничто и ничего не стою. Всегда – у ваших ног.

– Рад видеть вас в добром здравии, ваше высочество. – Бюрен снял перчатку и взял её руку, нарочно позволив собственной руке дрогнуть – как бы от волнения. Склонился, поцеловал по одному пухлые заострённые пальцы, делая в их игре – следующий ход. Лисавет смотрела на него, не отнимая руки, и явно любовалась – и экстерьером, и повадками галантного тетушкиного наёмника.

– Всегда мечтал о таком. – Бюрен непосредственным кивком указал на трубу за своей спиной. – Это ведь голландский телескоп?

Лисавет не сводила с него глаз – фаянсово, в синеву, серых. И в глазах её, как в бухгалтерской книге ростовщика Липмана, уже написаны были все её предвкушаемые победы и газарты…

– Если не боитесь пыли, прочтите на боку у почтенной сей конструкции – «работа Корнелиуса Фриша, свободный город Амстердам». Телескоп привёз с собой мой папенька, ещё во времена Великого посольства. Когда я была ребёнком, меня обучал астрологии Яша Брюс – проходил со мною все эти асценденты, стеллиумы…

– И каков же ваш асцендент, принцесса? – спросил Бюрен хрипло, будто бы волнуясь.

Цесаревна задумалась, нахмурила брови – забавно было видеть работу мысли посреди отчаянной галантной игры.

– Кажется, в Стрельце…

Бюрен изящно поклонился, словно заново представляясь в новом качестве – красиво взлетели локоны, нежно звякнули ордена.

– Ваш покорный слуга – как и вы, Сагиттариус, Стрелец. У нас с вами общий асцендент, ваше высочество. – И после кратчайшей паузы спросил интимно: – Осмелюсь узнать – для чего вы пожелали меня видеть, призвали к себе?

Лисавет безоблачно и хищно рассмеялась:

– А вот бог весть! Хотела взглянуть на вас одного, без тётки. Вы мой единственный друг при дворе, а я совсем вас не знаю. Вот вы, оказывается, астролог, учёный – а при дворе мне виден только скряга камергер и меткий охотник. А почему тётушка зовет вас – Яган, а граф Лёвенвольд зовет вас – Эрик?

А вот действительно – ну почему?

– Наверное, потому, что полное мое имя – Эрнст Иоганн, и каждый выбирает то, что больше нравится.

– То есть по-русски вы были бы для меня Иван – а как же дальше? Ведь у нас есть ещё и отчества. Как звали вашего батюшку?

– Батюшку звали Карлом, выходит – Иван Карлович.

– Так я и буду звать вас, прекрасный мой Иван Карлович, – с небесной улыбкой пообещала цесаревна, – в знак нашей с вами доброй дружбы. Ведь вы единственный мой защитник, не будь вас – не было бы и меня, без вашего заступничества тётушка давно бы упрятала меня в монастырь.

Бюрен подумал про себя, что за амикошонского «Ивана Карловича» им с цесаревной непременно отвесят высочайшего леща. И подал уже следующую, отрепетированную дома, реплику:

– Неужели ваше высочество не видит, что склонность моя к вам – отнюдь не есть дружба?

Слова, произнсённые с придыханием и просчитанной горечью в голосе. Очередной ход в игре, ещё не мат, но уже шах. Лисавет оглянулась – не смотрит ли кто, – сделала шаг к нему и провела острыми кончиками пальцев по его лицу, от скулы к подбородку. Бюрену даже не пришлось играть, он затрепетал инстинктивно, от внезапности прикосновения и от мгновенно накрывшего желания.

Oh, mon dieu…

– Вы не друг мне, но вы мой ангел-хранитель, любезный мой Иван Карлович, – произнесла Лисавет лукаво, она ведь прочла его тотчас, как простенький любовный роман, – пока что я могу лишь молиться за вас, каждый вечер, перед тем как лечь спать. По-другому мне не отблагодарить вас никак, за вашу ко мне милосердную склонность. Чтобы не погубить вас, мой добрый ангел-хранитель. Но когда-нибудь, видит бог, судьба подарит мне шанс и поцеловать – кончики ваших крыльев.

Карты, брошенные на стол, её открытые козыри – престолонаследие, sang royal. И несомненная женская привлекательность. Бюрен поймал возле своего лица её руку, прижал к губам и потом ко лбу – ставка его сыграла, прикуп был скушан.

Кажется, у дипломатов подобное называется «протокол о намерениях». Бастард курляндского шталмейстера и байстрючка русского царя – отчего бы им не поладить?

Пустой дом, опечатанный, выморочный, конфискованный в казну. Хозяин дома три дня как помер на дыбе, семья его – на пути в Охотск. Дом по русскому закону подлежал разграблению, растаскиванию, делёжке, и любезный инквизитор Ушаков в знак нежнейшей дружбы предложил обер-камергеру первым выбрать из обстановки всё, на что у того ляжет глаз. Такое, в некотором роде, право первой ночи – для доброго друга. Ведь все так любят – обер-камергера. Назавтра явятся прочие избранники, чей номер – второй, и тоже потащат картины и мебель, как сороки. А всё, что останется, – пойдёт с молотка.

Обстановка хранила болезненные приметы изгнания, скорого отъезда прежних хозяев – вещи раскиданы были кое-как, всё то, что вырвано было из рук, отнято, не дозволено взять с собой, драгоценные мелочи, семейные сокровища. Раскрытые шкатулки, коралловые нити, кровавым многоточием сбегающие с комода, фарфоровые фигурки, заплетённые в паутине валансьенских кружев. Дом, брошенный до поры, до завтрашней поживы, пребывал в летаргии. Или в последнем сне, словно свежий, тёплый, но уже остывающий труп.

Следы чужого, пропащего, канувшего быта – острые коготки, больно ранящие чувствительного человека. Бюрен, благословлённый грабитель, с невольной тоской смотрел на приметы недавно растоптанной жизни – смятые ленты, забытую на подзеркальнике перчатку… На столике у кровати стояла фигурка, фарфоровая, с глупым лицом, с надписью сусальным золотом – «любимому»… Часы на стене заиграли, как ни странно, удивительно впопад – «Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё…»

Здесь было так сумрачно и сонно, словно на дне пруда… Бюрен потянулся – в тёмном алькове, на смятых перинах. Пели часы, за ширмой лилась вода.

И не лень же мыться ему – после каждого раза…

– Согрей меня! – Рене вылетел из-за ширмы, холодный, дрожащий, скользнул к нему под покрывало и прижался всем телом, греясь. – Часы играют, значит, у нас ещё полчаса…

Белокурый хвост растрепался, рассыпался по плечам – из «катогэна» получился «аллонж». Рене прижимался к нему, заполняя собою, как речная вода, все выемки в его теле, и щекотал его шею – горячим дыханием и острым кончиком языка.

– Прекрати. – Бюрен столкнул с себя эту холодную, гладкую ожившую статую, свою столь неуместно игривую Галатею. – Или тебе придётся мыться потом – ещё раз.

Он провёл ладонью вдоль узкой нежной спины, от подбритого замшевого крестца вверх, к птичьим вздыхающим рёбрам – и ощутил биение отчаянно колотящегося в клетке сердца. И ведь было же у него – это сердце…

– Зачем я тебе? – спросил вдруг Рене, из-под его руки. – Ты же губишь себя, вот так встречаясь со мной. Если узнает мой брат – он застрелит нас обоих. Если узнает твоя хозяйка – нас порежут на ремни на площади, очень медленно, как бедного лорда Диспенсера. Мы с тобою – те двое, которым ну никак нельзя быть вместе, и мы всё же это делаем. Я – оттого, что безрассудно люблю тебя, а ты? Ты же никого не любишь, Эрик, только деньги, выездку и охоту – для чего тебе?

И в самом деле? Мёртвый арестованный дом, свидание на час, в любой момент способное перевернуться, будто игральная кость – в арест, в кровь, в смерть, ведь их не станут щадить, ежели поймают… И к чему это?

Бюрен давно уже знал, что «бузеранти», о которых когда-то говорил ему Маслов, – это не стеснительные неопределённые господа, а именно что обычные, банальные содомиты. Так перевёл ему это слово цесарский посол.

И они с Рене были, увы, тоже – всего лишь тем, кем они были.

– Кабы знать мне, Рене, – сказал Бюрен грустно и зло. – Хочется собой побыть, выдохнуть, хоть полверсты пробежать без ошейника. И страшно, и увязнуть боюсь, да только и живу – лишь тот час, что у нас с тобою… А ты – не ври мне про свою любовь, лифляндский Кит Марло.

Рене отчего-то счастливо рассмеялся, сел в перинах и принялся заплетать свою косу. Тонкий, белый, в молочном парике, с акварельными росчерками стрелок на матовом бледном личике.

– Любовь бывает очень разной, Эрик. Вот святой Себастиан, он не оттого аллегория любви, что на всех картинах изображается в белье и в томной позе. Когда Себастиан был приговорён к расстрелу, его палачи – они же его товарищи-легионеры – стреляли так, что не задели стрелами ничего важного, и он остался жив. Они обречены были стрелять, но они сумели не убить… Это – любовь. Сохранить того, кто отдан в твои руки. Вопреки всему, вопреки приказу.

– Быть может, лучше им было бы стрелять в сердце, чтобы сразу убить, а не мучить, – сказал Бюрен сердито.

– Что ты возьмёшь из этого дома? – спросил Рене. – Ведь тебе непременно придётся что-нибудь забрать.

– Тебя бы забрал, но мне вряд ли позволят. А так – наверное, первый попавшийся комод. Позже велю прислать за ним…

– То есть здешнее имущество ещё не описывали? – Рене перегнулся с кровати, вниз, к своему золотому кафтану, и что-то взял в кармане. – Вот, я не знал, как тебе это отдать. Теперь ты сможешь врать, что забрал их отсюда, из этого мёртвого дома…

Бюрен принял с его ладони – длинные чётки, с бусинами из драгоценных камней. Некоторые бусины, впрочем, были розовые, мутные, в золотой оправе – как тот камень, в фамильном перстне Лёвенвольдов. Не драгоценность, поделочный камень, но под ним всегда – яд.

– Это не просто подарок, это оружие, – пояснил Рене, оплетая чётками его запястье, – на случай, если тебе наскучит чья-то чужая жизнь. Если же надоест своя – не советую, тофана убивает долго. И очень противно, отравленный умирает в болезни и в великой печали.

Рене вылез из постели и с небрежной грацией принялся одеваться перед зеркалом – череда отточенных, красивых, мгновенных движений. Все его подвязки, шнуровки, застёжки – всё мгновенно пристраивалось, становилось на нужное место…

Бюрен следил за ним, подперев голову рукой. И думал: кто знает о них двоих? Вот эту их жгучую, позорную тайну? Остерман – наверняка, ведь он и есть настоящий хозяин Рене Лёвенвольда. Его кукловод, отдающий команды – кого отравить, за кем приглядеть. Рене всегда был игрушкой вице-канцлера, однажды всего лишь одолженной, данной в руки чужому человеку – ненадолго, взаймы, на подержание. Бюрен понимал, что ему вовек не узнать, какова же искренняя склонность Рене, что любит он сам, чего ждёт, чего желает, – что есть у него за душой, не предписанное ему его хозяином. Кого он любит и любит ли кого?

1758. Potence

«Знаешь, Эрик, зря ты тогда мне ответил. Впрочем, ты же всегда меня жалел. Единственный – меня жалел. И всё-таки зря, через столько лет и вёрст, потянулся ты вытирать мои слёзы.

Я был как та мумия в ревельской церкви, под стеклянной крышкой. Как застреленный, истекающий кровью – пятнадцать лет истекающий – олень из императорского ягд-гартена. Мёртвый, мёртвый, мёртвый. Твои письма растормошили меня, заставили вдохнуть, до рези в груди, принудили снова жить. А я уже позабыл, как это больно на самом-то деле – жить. Какая гадость кругом, и около меня, и в окне, и в зеркале…

Мне не выйти из круга, заботливо вычерченного возле ног моих венценосной тюремщицей. Мы никогда не увидимся. Нет, не так. Мы увидимся не раньше, чем Токио превратится в лес, и в лес превратятся и Петербург, и Митава твоя, и невозможный далёкий Вартенберг, в который ты меня когда-то так звал. Может, так даже лучше – ты никогда меня не увидишь и не узнаешь, во что я здесь превратился. Но какое мученье – жить. Я правда не могу, Эрик. Помоги мне. Окажи мне последнюю любезность. Всё-таки ты немножечко виновен в том, каково мне сейчас – ты же мне отвечал…

Помнится, ты писал мне, что один мой давний подарок уцелел у тебя после ареста и делит с тобою изгнание. Будь так мил со мною, Эрик, пришли мне из этой грозди – всего лишь единственный розовый камень. С тем гончим, что привозит твои письма. Пожалуйста. Мне страшны все эти грубые способы – веревка, вода. А тут я хотя бы знаю, что будет – дословно, каждый шаг, я ведь помню наизусть трактат о ядах. Пожалуйста, Эрик, что тебе стоит? Ну считай, что вот так ты отплатишь мне за Маслова.

Ада я не боюсь, я же агностик у тебя, да если и есть ад – вот он, тут. Всегда со мной, во мне. Хозяин мой давно умер, и я, как пёс на могиле, в пустоту, горем захлёбываясь – вою. А ты, Эрик, никогда не желал стать моим хозяином, не брал меня в свой круг, к себе, не считал своим. Горький каламбур – впускал в себя, но не подпускал к себе. Но ты всё-таки отвечал на мои письма – так не бросай же меня. Последнее милосердие, единственная розовая бусина с твоих драгоценных чёток, мой последний сон, моя свобода. Прошу, подари мне свободу, мой ужасный месье Эрик. Обещаю, что потом непременно явлюсь к тебе, весь в белом.

Любящий тебя бесконечно, безмерно, безрассудно, до последнего неба китайских богов, твой и только твой Р.»

Вот почему отчет по земгальским посессорам вылетает из головы мгновенно, а сопливое лёвенвольдовское письмо крутится в памяти, да ещё повторяясь на разные лады, словно барочная ария «да капо»?

Князь разозлился и со зла пошёл совершенно по-идиотски, с бубей – Ливен изумлённо поднял брови. Они играли вдвоём, равные по коварству игроки, и оттого не делали ставок, «гоняли дуру».

– Не выспался, – оправдался князь, – всю ночь мне снился повешенный. Но не кто-то конкретный, а из тарот. По-французски эта карта называется «Potence».

– «Возможно», – машинально перевел на немецкий Ливен. – Грядут перемены, ваша светлость. Повешенный снится к переменам.

Они ждали гостей, намереваясь играть вдвоем против них – на одну руку. Два молодых ярославских помещика на беду свою потянулись к столичным звёздам, и Ливен не упустил шанса, пригласил их за свой роковой катран.

– Что-то Коцюбинский с Патрикеевым запаздывают, – посетовал полицмейстер, – мы с вами уже час демонстрируем друг другу достоинства наших с вами картёжных школ, а гостей всё нет. – Он перетасовал колоду и раздал карты по-новой. – Вот скажите, ваша светлость, неужели вы так блистательно играете – и вовсе без обмана?

– Я как-то пытался объяснять вам, Ливен, но вы поленились слушать, – напомнил князь. – Карточная игра невозможна совсем без обмана. Но в тюрьмах шулеров бьют больнее, оттого и обман – тоньше. Я в своё время в двадцать и один выиграл на четырех очках, поднял к валету валета и более брать не стал, а банкир нахватал себе – у него вышел перебор. Орал потом, что так играть нельзя – вся Восточно-Прусская тюрьма стояла на ушах.

– Не то, – отмахнулся Ливен, – это чутьё, тонкий расчёт.

– За подобный расчёт на Митаве тоже можно было зарогатиться канделябром, – мечтательно вспомнил князь.

Прибежал мальчишка с запиской, Ливен развернул, прочёл и скис.

– Не приедут, – бросил он мрачно, – и Булгаков наш у бабы. Куковать нам с вами вдвоем, ваша светлость, – если не заскучаете и не оставите меня.

– Вы были у нас дома? – спросил князь не менее мрачно. – Что ни день скандал или истерика. Третьего дня был труп. Дурак я буду, если променяю ваше общество на собственное змеиное кубло.

Ливен поглядел на него поверх веера карт. Князь отметил про себя, что глаза у его визави тоже джиокондовские, как и его усмешка, узкие щели в сощуренных тяжёлых веках.

– Пастор опять про вас болтает, – сказал Ливен, – то есть Сонька болтает, но мы-то знаем… Ваша светлость редкостное трепло выбрали, чтобы исповедаться, хотя тоже, конечно, два сорта дряни – он и Епафродитка.

– Порой очень хочется кому-то выговориться, – сознался, смущаясь, князь, – хоть к кошке готов на крышу… Когда столько прошлого, и всё это подступает, и тревожит, и не даёт дышать… А что он болтает?

– Да дурное, в том-то и дело. Дойдет до Бобрищева – выйдет кукса. Неужели вы писали к Лёвенвольду в ссылку? И он отвечал?

– Было дело, – кивнул князь, – но писем больше нет, и Лёвенвольд помер. Осталось пасторское слово против моего, хотя, само собою, в наше время для дыбы и этого может оказаться достаточно. Да, – князь нахмурился, – я, конечно, мечтал вернуться в столицу, но не в оковах и не в железной клетке. И не из-за подобной глупости.

– Я побеседовал и с Фрицем, и с его болтуньей женушкой, – сказал Ливен, – надеюсь, я был убедителен. Я ведь умею быть убедителен – вот спросите атаманшу Козловскую.

– Вот ещё! – фыркнул князь. – Но я верю. Я видел вас в деле, ещё в Петербурге.

– Надеюсь, я заткнул эту парочку раз и навсегда. И мой вам совет – исповедуйтесь впредь кому-нибудь другому. – Ливен сделал паузу, а потом прибавил: – Хотя бы мне. У нас с вами столько было шансов откусить друг другу головы, а мы всё друзья – уж точно я не выдам ваши здешние альковные тайны.

– Вы меня высоко оценили…

– Ладно, не выдам шашни с другими ссыльными. Хотя все кандидаты для шашней наконец-то померли – Остерман помер, Лёвенвольд тоже, а с Мюнихом вы же удавитесь, но не станете переписываться, с этой полундрой…

Князь рассмеялся словечку «полундра».

– Вы разве служили во флоте, Ливен?

– Нет, просто сия матросская «полундра» изволила мне понравиться.

– В любом случае я не стану ничего писать Мюниху. Мне довольно нашей последней встречи – когда его везли в карете в Пелым, в ту самую тюрьму, что он прежде лично спроектировал для меня. А я возвращался из ссылки обратно… Мы столкнулись на станции, вышли из карет и церемонно раскланялись – и этого должно быть довольно и Мойрам, и богине Немезиде. Я не стану к нему писать. А моего единственного корреспондента схоронил месье Инжеватов. Больше – не осталось.

– И слава господу нашему! – воздел Ливен руки с картами в них. – Целее будете.

– А, помнится, вы меня одёргивали – не исповедуйтесь мне, я не пастор, – напомнил князь.

– Так то при Булгакове… Антр ну ваша светлость и так со мною весьма откровенны – стоит припомнить все наши с вами беседы. Сейчас с нами нет никого – прислуга и цербер в прихожей не считаются. И я могу сказать вам прямо: я желал бы стать вашим другом, раз судьба так свела нас, и мне интересно всё, что вы изволите рассказывать. Ваши истории – они как фрески на стенах Помпей, память о великом и нечаянно погибшем.

– И вы не боитесь разочароваться во мне после всех моих излияний? Ваш кумир может оказаться слабым, трусливым и неумным – вы готовы к такому, Ливен? – спросил князь лукаво.

– Помнится, граф Лёвенвольд, когда я спрашивал его о государе Петре, отвечал очень странно – «для камердинера нет героя». Я не понял тогда, а сейчас понимаю. При близком знакомстве любое величие осыпается, как позолота со старых обоев.

– Позолота сотрётся, свиная кожа остаётся, – припомнил князь старую поговорку. – А я ведь вспомнил, о чем мы шептались тогда с Лёвенвольдом – в Летнем, когда вы смотрели на нас из своего угла. Я рассказывал ему суфийскую притчу, а этот повеса с усердием делал вид, что понимает.

– Расскажите и мне! – с неожиданной страстью попросил Ливен.

– Она скучная…

– Обещаю, что не усну, к тому же мне наконец-то пошла карта.

– Что ж, вот она, ваша суфийская сказка. Хозяин дома имел обыкновение часто отправляться в путешествия, оставляя дом на попечение слуг. Слуги же отличались поразительной забывчивостью – временами они забывали, зачем их оставили в доме. Однажды, когда хозяин отсутствовал особенно долго, подросло новое поколение слуг, которые начали считать себя владельцами дома. Но поскольку они были персонами ограниченными и мыслили весьма узко, им начало казаться, что вокруг происходят какие-то странные вещи. Например, время от времени они пытались продать дом – и ничего не получалось. Покупатели первым делом просили показать документ, подтверждающий, что дом – собственность жильцов, но так как слуги не знали ничего о подобном документе, они считали таких людей сумасшедшими или ненастоящими покупателями. Странность их положения заключалась ещё и в том, что всё необходимое для дома и жильцов появлялось загадочным образом, и это не позволяло так называемым хозяевам почувствовать себя ответственными за весь дом. Инструкции по уходу за домом, целью которых было напоминать слугам их обязанности, хранились в кабинете хозяина, но так как второе поколение слуг объявило его священным, никому не разрешалось туда входить, и ореол непроницаемой тайны окружал хозяйские покои. Некоторые даже отрицали само существование этих покоев, несмотря на то что могли видеть ведущие туда двери. Скептики объясняли, что двери – это просто настенное украшение.

Ливен слушал, уткнувшись носом в карты, и как только князь замолчал, произнес задумчиво:

– Ваша светлость всегда смотрели на свое положение с долей иронии. Ведь эта притча – она, несомненно, о вас тогдашнем.

– Обо всех нас, – покачал головой князь, – мы казались себе колонистами на дикой земле, новыми хозяевами – а кем мы были на самом-то деле?

– Жалеете? – вдруг спросил Ливен.

– А вы – примериваете на себя новую роль исповедника? Нет, никогда ни о чем не жалею. Всё для чего-то да нужно, в конце концов. И поражения, и дыба, и даже пелымский мой сруб, в котором я чуть не сгорел как русский раскольник. Всё – для чего-то. Разве что обидно, что так никто и не отыскался – кто сошёл бы за мною в зиндан. Разделил мою участь в последней верности…

– А мы? – с обидой воскликнул Ливен. – Ваша супруга, дети – все последовали за вами.

– Так не по собственной воле…

– А пастор? Правда, подозреваю, что он влюблён в вас – ещё с Петербурга. Но дурь не отменяет последней верности. И Сонька-болтушка… И я – я сижу здесь который год исключительно ради вашего изысканного общества. Уж хоть меня-то извольте посчитать. За тираном Ниро потащились в изгнание охранник и кастрат, и я всегда считал, что он не последний негодяй, раз эти двое сыскались. А за вашей светлостью устремились – поп, арапка и целый полицмейстер.

– Похвально! – рассмеялся князь.

– Вы снова выиграли, – констатировал Ливен.

– Выиграл партию, но проиграл – всё остальное, всю жизнь, – со старческой горечью посетовал князь.

И услышал в ответ невозмутимое:

– Жизнь ваша не кончена, и бог весть, какими ещё козырями ляжет…

Ночной ветер хлестал в окошки «полуберлина» совсем осенними холодными струями. Князь сидел, обняв себя за плечи, на растресканных кожаных подушках, покорно вздрагивая на каждой ярославской кочке. Сумасвод клевал носом на сиденье напротив, придерживая ружье. Домишки по берегам тёмной улицы уж спали – ни одно окно не светилось.

Мелькнули седая в лунном свете река, белая лестница, разлапистая старая яблоня…

– Останови! – крикнул князь вознице.

Карета встала. Князь не стал дожидаться, когда кучер откроет дверцу, сам толкнул её и выскочил вон. Вслед за ним, бряцая ружьём, потянулся и Сумасвод.

Река дрожала под рваным ведьминым небом, ветер гнал истерически лохматые злые облака. Князь спустился, поскальзываясь, по мокрым ступеням к самой воде. Сумасвод сошёл за ним, взволнованный, в ореоле предчувствий. Крикнула птица, плеснула рыба.

«Я скучаю по тебе так сильно, и тоска моя огромная, как слон или кит. Прежде я мечтал умереть или думал, что уже умер. Но теперь не хочу». Или ещё, другое – «Из нас двоих я всегда был разум, спокойствие, рацио, а ты в нашей паре был – купидо, одержимость, страсть. Только мы с тобою не были парой».

– Бывает, что-то кажется нам в нашей жизни ненужным, досадным и даже лишним, – произнёс князь медленно, по-немецки, глядя на Сумасвода в полуобороте, из-за плеча, – а потом оказывается, что это лишнее и было у нас – самое дорогое. Не понимаешь?

Сумасвод равнодушно покачал головой. Князь развернулся к нему на каблуках, скользя на мокром дереве настила, и спросил ещё:

– Ты думаешь, если я захочу от тебя сбежать – ты меня удержишь? Разве?

Сумасвод ухмыльнулся, зубастый и страшный в темноте, и красноречиво громыхнул ружьём. Князь вдруг ударил его, в переносицу, со всех сил, и попытался перехватить ружьё, но могучий гвардеец устоял на ногах и оружие удержал.

Кучер торчал на вершине лестницы и следил, как они дерутся – сцепившись, бесшумно и злобно, как, бывает, на крышах дерутся коты. Кучер не знал, чью сторону ему выгоднее принять – закона или же работодателя, и он заорал в темноту нейтральное:

– Э!

Дерущиеся вздрогнули, заскользили ногами и за секунду вместе с ружьём оба оказались в воде, на илистом дне, среди осоки и вознёсшихся встревоженных мошек. Два круга разошлись по воде, и в каждом чернела торчащая голова.

Кучер спустился, тяжело ступая и цепляясь за перила. Кафтан, огромный, не по росту, мешал ему. Матерясь и путаясь в полах, он всё-таки сошёл, свесился в темноту, к чёрным водам, всё ещё держась за перила, и позвал:

– Ваша милость!

Князь поднялся в воде – по пояс, переступая в вязком иле.

– Помоги нам вылезти, – он говорил по-немецки, но кучер был поляк и знал, наверное, все языки в мире, – я свалился с лестницы, старый осёл, а золдат мой прыгнул меня спасать. Давай же руку!

Сумасвод уже отыскал на дне ружьё и теперь провожал унылым взглядом парик и шляпу, уносимые шустрым течением. Князева шляпа плыла позади, чуть медленнее – оттого, что была она дорога́ и тяжела.

Кучер, не выпуская перил, вытянул за руку из воды сперва одного, а потом и второго. Сперва работодателя, а потом и служителя закона. Философски глянул на обоих, мокрых и грязных, поддернул рукава и поплёлся наверх. Слышно было, как он, поднимаясь, бормочет по-польски. Что-то вроде – «конец подушкам», но в более просторечном ключе.

– Прости, золдат, – по-русски выговорил князь и продолжил уже по-своему: – Я знаю, ты очень ждёшь, но я не сбегу от тебя. Я не сбежал, когда Август предлагал мне дать дёру из Шлиссельбурга, за день до приговора. А он даже принёс мне лестницу и напоил стражу. Но моё семейство – это раковины на брюхе, камень на шее, гнилой зуб во рту… Не понимаешь?

Сумасвод удручённо перетряхивал ружьё, забитое тиной, и ничего не ответил. Князь поднялся на пару ступеней – вода лилась с него со стуком, как с апрельской сосульки.

– Идём же! – позвал Сумасвода князь и прибавил весело: – Я все-таки намочил жюстокор от Моли-Дидье, и он весь в глине…

– Отстираешь, – зло и отчётливо выговорил Сумасвод, медленно восходя по лестнице за ним следом.

Когда «полуберлин» подкатился к дому, в доме робко светилось единственное окно, и князь отлично знал – чьё.

Сумасвод подхватил ружьё, более не грохочущее – хлюпающее, и мрачно поплелся в караулку, сушиться. Князь взбежал на крыльцо, постучал, чтоб разбудить дворецкого. Вышел полусонный дворецкий, в ночном колпаке, со свечой, узрел в прихожей мокрого хозяина и охнул. Но охнул скорее для порядка – этот русский дворецкий неплохо изучил и нанимателя, и всё его дурное семейство и знал уже, что с подобной компанией неизбежны сюрпризы. Тем более ночью, в конце августа, в такую погоду, когда духи властвуют над землей безраздельно.

– Проводи меня и принеси полотенце, – велел князь, и дворецкий кивнул – кисть его колпака качнулась. – Раздевать не нужно, справлюсь сам. И вынеси грога в караулку, для моего парнишки, не хочу, чтобы он заболел.

– Для кого, ваша светлость? – не понял дворецкий.

– Александер Зумазбод, – выговорил князь не без труда, – мальчик сегодня вытащил меня из реки.

Они вошли в коридор, особенно душный – тёплый воздух как будто стоял, колыхаясь, – после свежего ветра ночи. Огонёк свечи вздрагивал, и длинные тени на острых ногах пугливо метались по стенам. Дворецкий толкнул дверь в спальню.

Спальня у князя была зелёно-красная, якобы китайская, с голыми киноварными стенами и низкой кроватью. Князь сбросил с плеч на пол мокрого «Моли-Дидье», дворецкий затеплил свечки в шандале.

– Ступай, я сам разденусь, – велел хозяин нетерпеливо, – и не забудь про грог для – Зумазбод.

Дворецкий вышел. Князь скинул на пол тяжелый от воды жилет, вышагнул из туфель. Под «Моли-Дидье» уже натекла лужа. Князь побросал сверху рубашку, чулки, панталоны – все равно пропадать… Остались нижние панталоны, тоже мокрые и прилипшие – но тут вернулся дворецкий, внёс полотенце, оставил на стуле, поклонился и ушёл – уже насовсем.

Князь отжал полотенцем мокрые свои волосы, длинные и белые. Коса его расплелась, бархатный бант плавал сейчас, наверное, по хладным волжским волнам. Когда-то, незапамятно давно, в Шлиссельбургской крепости, его волосы всего за полгода сделались из чёрных совершенно белыми, словно шкура северного волка. Да, а была у него когда-то и шуба, из семи, нет, из десяти белых северных волков – подхалимы дарили… Да не суть. Вот отчего побелели волосы – от горя? От страха? Наверное, всё-таки от страха – дыба, допросы, смертный приговор, и не абы что, а четвертование. Тут облысеешь, не то что поседеешь…

Князь расстался и с нижними панталонами – тоже метнул на мокрую кучу. Привычно оглядел себя в зеркале – как всегда, как вещь, себе не принадлежащую. Ну да… Всё ещё ничего себе. Растёрся жестким, как наждак, полотенцем – и полотенце запахло рекой, камышами, рыбами, печалями… Накинул на плечи халат, подошёл к приоткрытому окну. Ну да… На подоконнике ждало его яблоко, он знал, что последнее. «Крук»… Крюково, или Корюково, – это же здесь, совсем рядом.

Святой Антоний Падуанский, покровитель влюблённых, животных и всех отчаявшихся – поможешь? Отыщешь пропажу? Как он писал когда-то, в том первом, забрызганном слезами письме – «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – ответь…»

Яблоко было мягкое, размокшее от дождя – князь сжал его, раздавил в ладони, вытер руку о пахнущее рекой полотенце и вышел из спальни вон.

– Отчего вы не спите, принцесса?

– Я никогда не сплю, когда вас нет дома. – Бинна отложила вязание и строго глянула на него – поверх очков.

– Вот он я, дома. Дома-дома, как говорят арестанты.

– Так ступайте и ложитесь. Зачем вы явились?

Князь присел у неё в ногах и осторожно провёл ладонью по одеялу – там, где проступали контуром её крошечные ступни.

– Бог велел любить и прощать, принцесса. Так даже в гимнах поётся, которые вы так любите сочинять.

– Вы, муж мой, сами не умеете – ни любить, ни прощать. Всё мстите мне за давнюю мою глупость – когда я сосватала вас к хозяйке. Мне стыдно было, что вы, такой прекрасный, и тратите себя со мною, мне хотелось для вас иного, лучшего будущего – вот я вас и толкнула. Я так любила вас тогда – что готова была отойти в сторону, лишь бы вы поднялись. И так всегда было. Только сами вы никого не любите – ни меня, ни других, ни даже себя – никого…

Из ледяных её серых глаз скатились две тёплые слезы – князь знал, что они тёплые, он успел стереть их прежде, чем слёзы упали – в перепутанные вязальные нити.

– Я хотел бы снова спать с вами, – сказал он глухо, – как прежде, принцесса. Если не позволите рядом – тогда в ногах, как пёс. Позвольте остаться с вами до утра.

– А как же эта, ваша… пасторша… – Бинна беспомощно улыбнулась. Улыбка была у неё как у прекрасного господина цу Пудлиц – меняла правильное строгое лицо, делая его милым и жалким. – Она придет под утро, а вас – нет.

– Развернётся на месте и вернется к пастору, – зло усмехнулся князь, – хватит, наигралась. – Он обнял её колени, уткнулся в них лбом, как когда-то, очень давно: – Мы старые, принцесса, и чёрт знает, зачем всё это – но вы всё-таки позволите мне остаться?

1734. Токио превратится в лес

Он сошёл из седла наощупь – мокрый мартовский снег наглухо залепил прорези в его «бауте». Жеребец Арес, эдакий молодец, сам свернул от дороги на пристань – и ещё говорят, что у лошадей нет ума. Всё у них есть, и ум, и сердце, и даже душа… Даже у дурака Арески. Весенний липучий снег пахнул арбузной коркой – Бюрен ещё подивился такому запаху, перчаткой отряхивая длинный нос своей комедиантской конспираторской маски.

Чёрная карета уже стояла у пристани. Офицеры курили, паромщик нервно плевал на снег – значит, все ждали одного его.

– Коня поставь в тепло и не забудь про попону. – Бюрен отдал повод своего Ареса подбежавшему лейтенанту.

– Вашей милости не стоило бы путешествовать в одиночестве. Разбойники… – с подобострастием проговорил офицер, забирая коня.

– Глупости! – по-актерски раскатисто расхохотался Бюрен, он явно играл – себя самого, злодея, чёрного графа, хозяина чёрной кареты. Он картинно распахнул полы мехового плаща, демонстрируя два пистолета, дорогих, многозарядных, системы Лоренцони. – Мой гость с вами? – И, не дожидаясь ответа, провозгласил: – Почему мы ещё не в лодке, едем!

Это была недавняя игра, придуманная, конечно же, не им – сам он был слишком прост для таких затей. Оригинальная идея принадлежала господам Липману и Ушакову, господам банкиру и инквизитору. Эти двое сдружились, как ни странно, на ранних утренних рыбалках – оба сидели поутру на набережной, в простой одежде, инкогнито. Ловили рыб и вынашивали дьявольские изощрённые планы. А потом предлагали высокопревосходительному актёру – воплотить. Бюрен был их прима, идеальный исполнитель, и он же – властный ресурс, рука помощи, протянутая с небес.

Хозяйке не нравилось, что любимец её принялся использовать своё особенное положение, как приватирский патент. Но такова была её плата за услуги галантного наёмника – Бюрену давно уже стало позволено брать всё, что ему захочется. Ещё с Митавы… Безнаказанность давала ему почти что болезненное ощущение ложной легкости, полёта-падения, столь искусительно пьянящего – за миг до удара о землю.

Паром проплыл по чёрной воде, расталкивая сахарные весенние льдины, и ткнулся носом в причал. Солдаты подхватили «гостя», трясущегося, с мешком на голове, и споро, как брёвнышко, понесли.

Бюрен с офицером вышли следом – и встречающий, ушаковский канцелярист, с берега подал Бюрену руку, словно тот был дама. Бюрен руки не принял.

– Что я, баба тебе? – буркнула «баута».

– Прошу извинить, ваша милость, – проблеял канцелярист. Этот канцелярист не знал, что Бюрен – Бюрен, и офицер не знал, и кат не знал, но этот, кажется, догадывался – он учёный парнишка был, здешний тюремный кат. Знали один Ушаков и секретарь его, Хрущов, для остальных Бюрен был инкогнито, «милость», «патрон» и «наш высокий друг».

– Тут заминочка может выйти. – Канцелярист тревожно проводил глазами солдат, вносящих «куколку» – гостя в крепостные ворота. – Кат с ночи занят. У него атаман воровской на дыбе, и всё никак не колется, хоть режь. Но не режет пока, пока только кнутиком, – канцелярист наморщил нос и хихикнул.

– Ничего, кат отойдёт на часик в соседнюю камеру, заодно и отдохнёт, отдышится, – под «баутой» гулко хохотнул и Бюрен, – а что за атаман? Имя есть у него?

Они втроём проследовали в ворота – караульные отсалютовали, – и офицер отошёл в караулку, к своим. Канцелярист продолжил беседу, понизив голос, – слова эхом отскакивали от каменных стен коридора:

– У вора нет имени. Иван, родства не помнит. То ли немец, то ли жид.

– Покажи его! – приказал «наш высокий друг», осенённый внезапной догадкой.

Канцелярист не стал спорить – ему не велено было спорить. «Куколку» с гостем занесли в приоткрытую дверь, а бюренский провожатый толкнул дверь соседнюю, обитую железом. Толкнул ногой, со словами:

– Аксёль, к тебе ревизия!

Бюрен вошёл, пригнувшись, но перья на шляпе всё же мазнули по низкой притолоке. Камера облита была красным светом, как кровью, – от тлеющих углей. Палач отступил от жертвы, огромный, покатый, страшный, в кожаном фартуке на голое тело. Здесь и пахло – дымом, палёной шкурой, кровью. Вор болтался на дыбе, как чёрная, обожжённая тряпка.

– Дай мне донос! – велел Бюрен канцеляристу и у ката спросил: – Сознался?

Тот покачал лобастой, как у быка, лысой башкой – нет. Бюрен взял облитый какой-то зелёной соплёй донос, пробежал глазами.

– Так я и думал. Шляпа. Тут же всё через тридцать третью – ничего своими руками, всё посредством исполнителя. Толковый ярыжка развалит это дело – а подельщики наймут ярыжку, готов спорить на что угодно, – и он будет здесь уже вечерним паромом. Даже могу угадать, кто приедет. Рудольштадт из лифляндской коллегии.

Кат уставился на Бюрена с живым интересом, а канцелярист сморщился, как от больного зуба.

– Если парень доживёт без признания до вечернего парома – дело задохнётся, – продолжил Бюрен. – А он вряд ли признается. У них, у воров, нет такой привычки. «Добровольное признание усугубляет положение осуждённого». Слыхали, недотёпы? Вы зря гордитесь, что взяли вора – вам вовек его не расколоть.

– Может, его того… – Кат сделал в воздухе кнутом красноречивый жест. – Благословите, а, ваша милость?

– Снимай его, – покачал головой Бюрен, – и вели отпустить. И не в воду с крепостной стены, как вы обычно это делаете, а – отпустить. В честь завтрашнего тезоименитства. Сам Андрей Иванович выпишет для этого вашего вора помилование – я попрошу его об этом, – и Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами. Канцелярист согласно кивнул, его смутили, наверное, странные симпатии «его милости», но некогда Андрей Иванович Ушаков повелел подчиненным слушаться своего «высокого друга» как себя самого.

Кат Аксёль тоже не возражал – он отвязал ремни, и арестант повалился с дыбы, будто длинный мешок, им троим под ноги – и Бюрен отступил, дабы не замарать ботфорт. Аксёль со злости пнул вора в бок – ночь потратил, и всё впустую! – и арестованный опрокинулся с боку на спину, как тряпичный петрушка. Седая борода, от крови чёрная, запавший рот, ямы под скулами. И корявая готическая «А» на ключице, почти не видная под тёмной, как нагар, смесью из крови и грязи. Но Бюрен был недурной охотник, и он умел углядеть цель даже издалека.

– Пойдём, Алексис. – Рукой в перчатке Бюрен приобнял ката за плечи. – Пусть его выкинет на улицу твой помощник. Но не на снег, а на вечерний паром, – прибавил он строго.

В коридоре кат – высоченный, здоровенный, пахнущий скотобойней – навис над Бюреном разочарованной глыбой.

– Ваша милость, отчего вы так? Я бы его дожал…

Он был и кат, и тюремный лекарь, этот Аксёль. Учёный малый, он имел даже, страшно сказать, геттингенский диплом врача, но по молодости пил, гулял, промотал состояние – и угодил в палачи, дурной непутёвый мальчишка. Ушаков в Аксёле души не чаял – сам ломает, сам же лечит. Кат Аксёль почитывал книжки того самого Геррье-Дерода, что полосовал арестантов в Восточно-Прусской – «Квалифицированная казнь» и «Колесование и дыба». Бюрен пару раз болтал с Аксёлем, вот так, в тюремном коридоре – противный парень, пьяница, но одно при нём – умён.

– Друг мой Алексис, – нежно произнёс Бюрен, он к кату – якобы – благоволил, – такие голубчики не признаются никогда и ни в чём, таково их главное арестантское правило. Тем более, зная, что без признания дело заглохнет. А этот – знает. Сейчас выкинут его вон, мы внесём моего клиента в ещё теплое гнездышко, ты разведёшь огонь, разложишь инструментарий – и мы сыграем наш всегдашний спектакль. Ты, я и… – Бюрен кивнул канцеляристу: – Как тебя?

– Кошкин, – кашлянув, отозвался канцелярист.

– Ты, я и Кошкин – сыграем партию, не сфальшивив ни нотой. И забудем про вора вашего, как про страшный сон. Вот его уже и вынесли. Вперёд!

Канцелярист Кошкин писал медленно, ошибался, ставил кляксы, и перевод авуаров затянулся до морковкиных заговинок, до снятия пятой печати, до вечернего парома.

Бюрен глядел в решётчатое окошко, как подплывает паром, и думал: стоит ли посылать человека, чтоб придержать паром, не пускать обратно, пока они не закончат – или там, на пароме, сами догадаются?

Среди сходящих на берег не было толстяка Рудольштадта – и слава богу, что его не было, этого цепного пса… Зато был – Волли Плаццен. Бюрен даже проморгался под своей «баутой» – да, Плаццен, ни с чем не сравнимый долговязый лохматый циркуль. Он первым слетел на пристань и бегом побежал – к воротам.

– Пиши без меня, я отойду, – бросил Кошкину Бюрен и стремительно вышагнул в коридор.

Плаццен почти влетел в него с размаху в коридоре – этот молодой человек перемещался быстрее пули.

– Что случилось? – спросил его Бюрен. – Я видел тебя в окно – ты бежал как на пожар.

– Бежал, – согласился Плаццен, – новости срочные. Позвольте доложить.

Бюрен огляделся – караульные дежурили далеко, в том конце коридора, но всё же…

– Докладывай, но шёпотом, – велел он, – тут эхо, как в лёвольдином театре…

Плаццен дрогнул скошенной челюстью и начал, шепча:

– И я о нём… Утром к матушке прибыла Лёвольда. Старшая, то есть старший. Посольским поездом, затемно. Явилась в покои с чёрной рожей – оттого, что поляки её… его – отравили.

– Доигрался, – под «баутой» усмехнулся Бюрен. Поляки давно просили отозвать старшего Лёвенвольда из посольства, за злобство, чванство и дикость, но Анна ответила резким отказом, считая удаление любимца личной обидой. И вот злюка Гасси дождался – ответного хода от польских панов.

– Он так и сказал: «Прости, муттер, умираю, отравлен. Позволь удалиться помирать в родовые земли», – процитировал Плаццен. – Простился с придворными – с теми, кого изволили добудиться, – и вышел из покоев вон.

– Уехал?

– Почти, папа. Час проговорил в гофмаршальской комнате с младшим братом. Ни крика, ни драк – только шипели из-за двери, как две змеи. И потом – не заезжая домой, прямым ходом – к себе, на мызу Раппин. Коней сменил – и адьё. И к жене не заглянувши, в дом свой на Мойке…

– Выходит, он всё-таки провалил миссию. Но там мой брат, там Ласси – они исправят… – почти про себя пробормотал Бюрен, вспоминая расстановку фигур на польском поле. – Войдут войска и накрутят полякам хвосты. Всё плохо, но не очень…

Плаццен церемонно и бесстрастно протянул ему клочок бумаги.

– Записка от Рейнгольда Густава Лёвенвольде. Граф передал к вам домой, но вы же не дома…

Бюрен развернул листок – буковки острые и мелкие, словно следочки от птичьих когтей:

«Прости, Эрик, на завтрашнем тезоименитстве меня не будет. И ещё неделю я буду болен, но, возможно, встану с постели раньше. Или не встану совсем. Мой гофмаршальский жезл у Шепелева, на тезоименитстве он полностью меня заменит. Этот негодяй не хуже меня умеет вертеться и выкрикивать титулы».

– Ты точно не слышал, о чём они говорили? – спросил Бюрен, и записка заплясала в его пальцах. – Ты же слушал, может, хоть что-то?

Плаццен прикрыл глаза, вспоминая:

– Они же шпионы, Лёвольды, – они так говорят, захочешь – не услышишь. У старшего было чёрное лицо, такие всегда бывают у отравленных тофаной. Мне показалось, что брат пытался дать ему противоядие, а тот отчего-то не брал. И вот ещё – старший Лёвольда, он обнял брата, на прощание, уже на пороге, и сказал: «До встречи – на Авалоне». Вот что это – Авалон?

– Я знаю, – пробормотал Бюрен и только сейчас увидел – записка на полу, и он прокусил у перчатки палец, так, что даже проступила кровь, – сойди вниз, к парому, задержи его. Я вот-вот спущусь.

– Погодите, папа, – Плаццен бережно придержал его за рукав, уже готового бежать, – ещё одно…

– Что же?

– Со мною в лодке помещалась компания. Убийца и два конвоира. Я прислушался к ним – и я советовал бы вашему сиятельству зайти в камеру к этому убийце, прежде чем его подхватит в когти тайная канцелярия. Хотя бы на минуту – послушать, что он говорит. Звучит как опасная шутка.

– Опасная – для меня?

– Для Рейнгольда Густава Лёвенвольде, – даже почтительно поклонился Плаццен, – третья камера, ваше сиятельство…

Перед третьей камерой стояли два гвардейца, с вытянутыми, буквально перевёрнутыми лицами. Видать, наслушались изрядно.

– Открывайте! – велел категорически Бюрен, и ключ загремел в двери. «Высокого друга» здесь знали и слушались.

Кровь красит в чёрный любые волосы – и каштановые, и седые, и ангельски-белокурые. И добавляет ещё более сложности – к густой черноте одежд. Бюрен опять легко узнал его, даже избитого, с заплывшим глазом. Того самого сложно-чёрного господина, слугу Рене, хозяина китайской табакерки.

– Я сегодня невольный ангел-избавитель, – сам себе сказал Бюрен, кругом обходя опутанного кандалами арестанта. Тот сидел на нарах и бешеным взглядом следил – за фигурой в носатой маске.

– Не знаю тебя, – произнес он по-немецки, с французской картавостью, – вызови графа Лёвенвольда.

Он не просил, он приказывал. Неудивительно, что ему досталось от гвардейцев – с такими-то манерами. Бюрен подумал – интересно, кого же этот француз убил? Стоило спросить, прежде чем входить к нему в камеру.

– Кого ты убил? – спросил он арестанта.

– Не твое собачье. Вызови сюда Лёвенвольда. Младшего. Он хорошо заплатит, за возможность забрать меня домой.

– Что же такое я должен сказать графу – чтобы он изволил поднять зад с постели и ринуться за тобой в ночи, под снегом? – иронически спросил Бюрен. Француз поглядел на него, прищурив единственный глаз, оценил сапоги, перчатки, перевязь – и, кажется, узнал.

– О, месье инкогнито! – прошипел он весело. – Там так много всякого разного и такого вкусного – вместится ли всё в вашу небольшую голову? Что ж, напомните графу о наших с ним «месс нуар», на которых я служил для него жрецом. «Месс нуар», что просил он изображать для цесарского посланника. Мадам его возлежала на алтаре, и я картинно резал над нею куриц… – Мадам – это Нати, догадался Бюрен. – Напомните о комнатке позади его спальни – где с ним вдвоем делали мы яды. Те самые, что Ренешечка носит под камнями на своих восхитительных пальцах. Вы же не думаете, месье инкогнито, что он покупает яды у аптекарей – нет, он составляет их сам, оттого и девки мрут так часто в его гареме. И мрут не только девки – месье де Монэ был заказчиком у молодого алхимика Лёвенвольда, и господин, что помер от той тофаны, – о, он, конечно, был и девкой в какой-то мере… – Бюрен вспомнил сплетни о деле Монца – как приписывали ему покушение на отравление монаршей особы, выходит, дым был не без огня. – Если я расскажу на допросе хотя бы десятую долю того, что знаю, – да, меня повесят, но на соседней балке повесят и его. И милейшего его старшего брата, с которым графа связывают отнюдь не братские чувства.

– Брат его умирает, – почти сам себе сказал Бюрен. И подумал: «И сам Рене, возможно, умирает».

– Туда и дорога, – ответил, как плюнул, француз, – но я и младшенького утяну за собой, если он не затруднится меня вытащить. Лети же за ним, ангел благовещения, если не хочешь, чтобы твой милый повис со мною – на одном суку.

Бюрен быстрым, взволнованным шагом пересёк крошечную третью камеру – наискось. Охотник – всегда видит цель. Арестант – не сознаётся. Политик – не уступает шантажистам. Даже глупый политик, негодный, царицына ночная кукушка…

– Габриэль – он ангел не только благовещения, ещё и смерти, – задумчиво прошептал он, и француз прикрикнул сердито:

– Что ты там бормочешь?

Бюрен повернулся на каблуках и выстрелил трижды, уже зная, что будет по гроб отныне себя презирать – за то, что убил безоружного. Лоренцони – хороший мастер, из его пистолетов можно стрелять без перезарядки – и до шести раз. Дорогая вещь, стоящая потраченных денег. Разве что от отдачи – упала шляпа.

Клацнула дверь и, отталкивая друг друга, влетели двое – Плаццен и кат Аксёль. Плаццен замер на пороге, мгновенно оценив расклад, Аксёль же устремился к французу – как истинный лекарь. Француз на нарах своих повернулся, заворачиваясь в кандалы и тряпки, словно укладываясь спать, и кровь полилась – отчего-то из его рукавов.

– Dormir, – прошептал он мечтательно, прикрыл глаз и замер.

Аксёль потрогал его шею:

– Покойник. Впрочем, в нем столько опия – он не заметил смерти, помер как уснул. Он что, бросился на вас, ваша милость?

Бюрен кивнул, в душе своей стыдясь.

– А ты знаешь, Алексис, кого убил сей изверг? – спросил он Аксёля. Тот был из любопытных, мог и знать.

– Девку какую-то, что с ним жила, – не стал держать интригу кат, – он к ляхам хотел уехать, а его на границе поймали. Пока вы изволили беседовать, я грамоты его глянул – так там живой анекдот!

Плаццен выглянул в коридор, вернулся с ворохом листов и вслух прочёл:

– Виконт Десэ, джентри Мортон, барон Танато. Да, забавненько. Хоть и грешно смеяться – над трупом.

– Так и не будем, поехали, Волли, – проговорил Бюрен, стараясь, чтобы голос не дрожал, – наш гость уже должен ждать нас на плоту. А вы, мой Алексис, – повернулся он к Аксёлю, – будьте другом, приберите за мной. Сегодня не мой день, не везёт – одни пустые хлопоты.

Аксёль, умный, злющий парень, поднял с пола пушистую бюренскую шляпу и бережно подал «его милости».

– Для меня честь услужить вам, превосходный господин патрон.

Бюрен надел на себя шляпу, приподнял над головой:

– Я твой должник, Алексис. Увидишь – ненадолго.

Бюрен стоял на краю парома, глядя на призрачно-белые льдины в зеркально-чёрной воде. Чуткий Плаццен заботливо поддерживал его под локоть. Неподалёку, в окружении гвардейцев, трясся завернутый в шубу «гость», обескровленный утратой авуаров. В тёмном небе заполошно носились редкие снежинки.

– Проследи за каретой, чтоб домой его довезли, – кивнул Бюрен в сторону «гостя», – а не до ближайшей канавы.

– А вы? – спросил Плаццен, зная, впрочем, ответ.

– Я – домой, муттер очень не любит, когда я вот так от нее пропадаю на целый день. И Бинна не любит. Меня ожидает встреча с двумя разъяренными жёнами. – Бюрен усмехнулся, сделал паузу. – Ну, и загляну на минутку к Лёвольде – жив ли он еще, балтийская креветка?

Плаццен тоже усмехнулся – забавному прозванию и тут же замер, словно натянутая струна. И сразу же отмер, как фигура в игре «замри, умри, воскресни».

– Привет, Август.

Мимо гвардейцев к ним просочились двое – мгновенно и бесшумно, как вода протекает по худому потолку. Один – бородатый, чужой, и один – Август. Уже отмытый, переодетый, почти весёлый, с ямами под скулами – как у того Августа, римского. Бюрен совсем позабыл про него – с утра-то…

Август нагнул голову, увенчанную русской ушастой шапкой, – почти поклонился – и тихо и внятно произнёс, глядя на Бюрена с прищуром, всего два слова:

– В долгу.

И отстранился, и отошёл в темноту – как не был.

Конь Ареска, видать, отдохнул и выспался, счастливец, пока ждал хозяина – он домчал до города стремительно, как птица, грудью рассекая ветер, навстречу налетевшей метели. «Бауту» опять залепило снегом, и Бюрен, отдавая Арескин повод лёвенвольдовской дворне, и маску отбросил на снег – более не нужна.

Дом Рене казался подводным царством – в стоячих водорослях изумрудных портьер, в призрачной белизне фарфора, в сонном брезжащем свете вечерних полумёртвых шандалов. Слуги то ли спали уже, то ли попрятались. Толстый высокий дворецкий хотел было заступить Бюрену путь – и тот отодвинул его, как вещь, и с грохотом проследовал в комнаты, волоча за собою драконий хвост мехового плаща. «Совсем как – Гасси…»

Рене сидел в постели, в лепестках подушек, в кружевных крахмальных блондах, словно в сердцевине розы. Кукольно набеленный, с подведёнными глазами – но пальцы его были восковые, почти что серые, с голубоватыми ногтями удавленника. На коленях у Рене стоял поднос с вином и фруктами – то есть он не умирал. Или же – всё-таки умирал, но, как пристало рыцарям – мужественно и красиво, под бокал бордо?

Бюрен шагнул к постели, бесцеремонно отставил поднос на пол – половина повалилась, половина пролилась – и сжал Рене в объятиях. Или на прощание, или же – просто так.

– Отпусти, болван, ты задушишь меня. – Рене обвил его шею руками, прижался порывисто и только лишь потом – оттолкнул. – И брысь с моих простыней – в таких-то сапогах! На них что, ржавчина?

– И даже кровь… Я боялся, что тебя уже отпевают, – с кривой улыбкой сознался Бюрен, послушно пересаживаясь на край постели. – А ты не только жив – ты ещё и вполне накрашен.

– С чего ты взял, Эрик, что меня отпевают? – подозрительно спросил Рене.

– Сперва твой брат является ко двору с почерневшим лицом и просит отставки, вы ссоритесь, и он пробкой вылетает в сторону своей мызы Раппин. Потом приносят записку от тебя, что ты болен и, возможно, уже не встанешь. Что должен я думать?

– Погоди, ты же был в Шлиссельбурге, откуда ты всё это знаешь?

– Не только у вице-канцлера есть шпионы, – не без гордости признал Бюрен, – мне донесли, что Густав пообещал тебе свидание на Авалоне – а это ведь остров мертвых?

– Он так шутит, – рассмеялся Рене, – видишь, я жив. И даже вполне накрашен. Как дела у шлюх?

Шлиссельбург так звался антр ну – «шлюхин остров», и отправиться туда называлось – «поехать к шлюхам». И сколько пощёчин Бюрен заработал от хозяйки из-за этого фривольного названия!

– Рене, я должен признаться, – сказал Бюрен, почти извиняясь, – мне привезли туда, на остров, одного типа… Помнишь, я говорил тебе – о ребятишках у меня на жаловании. Так вот, они доставили мне одного – прежде, чем сдать его тайной канцелярии. Тот парень в чёрном, что частенько стоял за твоей спиной с опийной табакеркой…

– Мой гувернёр, Десэ?

– Ну, в грамотах его чего только не было – и виконт Десэ, и джентри Мортон, и барон Танатос, или Танато – уже не помню.

– И что же натворил мой дурачок?

– Твой дурачок зарезал девицу и дёрнул было в Дерпт, но был пойман и допрошен. И на допросе он много чего поведал, этот твой гувернёр. Про яды, про Монца, про фамилию Лёвенвольде. Про чёрные мессы, про то, как девки в твоем гареме регулярно мрут от яда. Хорошо, что он рассказал это мне одному, а не дознавателю тайной канцелярии, этот твой взбесившийся слуга…

– Это был мой учитель, – поправил Рене, – учитель алхимии. Он считает, что он смерть. Та самая, четвёртый всадник Апокалипсиса.

– Тогда он уже там, где надо, – зло рассмеялся Бюрен, – он слишком уж трепал твое имя. Прости, но я пристрелил его – как пристреливают взбесившихся собак. А ты и правда столь искусный алхимик, Рене, и делаешь яды в комнатке позади спальни?

– Эрик, это был мой спятивший домашний учитель! – рассмеялся Рене светло и безоблачно, словно дитя. – Ты нашел кому поверить!

– Я думаю, ты не желал бы объяснять всё это в тайной канцелярии, – сердито пробормотал Бюрен, – особенно про покойника Монца.

– Спасибо, Эрик, ты всё сделал правильно, – очень нежно сказал Рене, и в голосе его замерцало торжество. – Я не думал, что ты способен убить за меня…

– Убить – дело нехитрое, тем более мне – убить за тебя. Ты сам это знаешь…

Рене закинул руки за голову, и под кипенным белым кружевом манжет мелькнули пропитанные кровью повязки.

– Я знаю. И знаю, что даже чудо, даже бог из машины – нам с тобой всё равно не помогут. – Длинная слеза алмазной нитью вдруг сползла по его щеке, стирая грим. – Прости, такая дурная плаксивость – это от инфлюэнцы. Я расскажу тебе одну восточную притчу, надеюсь, она не покажется тебе очень уж скучной. – Бюрен покачал головой, и Рене слабо улыбнулся. – Японская девушка пришла к гадалке и спросила – увижу ли я ещё своего любимого? Гадалка раскинула карты, или кости, или руны, или что там у нее было – и увидела, что девушке не встретиться с любимым никогда. Но так как гадалке хотелось получить деньги за свой ответ – она отвечала очень уклончиво. Вы встретитесь, отвечала она, когда Токио превратится в лес. Девушка вышла от гадалки на улицу – а как ты уже понял, жила она именно в Токио. В тот день был японский праздник бонсая, и японцы вынесли на улицу свои крошечные домашние деревья – чтобы похвастаться. В Токио в каждом доме есть такое маленькое деревце. И на один день Токио превратился в лес.

– И девушка встретила любимого?

– Конечно же, нет, – горько усмехнулся Рене, – девушка сошла с ума. И не стоит лгать себе – Токио может превратиться в лес, мой невозможный месье Эрик может прилететь ко мне среди ночи, и упасть в мои объятья, и застрелить для меня и одного, и даже двух человек – это ровно ничего не значит. Тебе ничего не стоит – и упасть, и убить. Но ты, Эрик, – проданный товар, и любовь твоя – предмет торговли, за который нужно получать авуары и титулы, и по-другому ты – попросту не умеешь. А мне, игроку и ничтожеству, – нечем с тобой расплачиваться. И не стоит сходить из-за этого с ума, достаточно просто жить дальше. Тебя не хватятся во дворце, Эрик?

Этот прохладный злой его тон, саркастичная задорная дерзость – были всего лишь отчаяние, на самом-то деле.

Или игра, чтобы Бюрен, его цель, его задание, поверил, что и Рене немножечко неравнодушен к нему – тоже…

Бюрен ответил, с привычной грубоватой иронией:

– Ты прав, две мои жены давно ждут меня с рыданиями и упрёками. Наверняка доброжелатели уже напели про моих – «шлюх», и обе дуры уверены, что я шляюсь по бабам. Я, пожалуй, и в самом деле поеду.

– Удачи, Эрик, с твоими разъяренными жёнами, – улыбнулся Рене.

И тогда Бюрен взял его руку – молочную, с голубыми ногтями – и спросил единственно важное:

– Я понял, что брат твой так шутит. Но всё же – скажи, ты же не умрёшь?

И Рене ответил ему – серьёзно, как только умел:

– Нет, Эрик. По крайней мере – не в этом месяце. Но тезоименитство мне, наверное, придётся пропустить, как это ни жаль – бросить праздник на бездарного Шепелева…

Егерь по одной выпускал в небо птиц, и Бюрен стрелял в них и всегда попадал – без единого промаха. Комок перьев едва успевал кувыркнуться в мартовской сини – и падал вниз.

Этот ягд-гартен был под самыми стенами Зимнего дворца, и Бюрен знал, что хозяйка сейчас глядит на него в окно. Ревнует, вдруг шальная принцесса Лизхен расхрабрится и примчит пожелать обер-камергеру доброй охоты?

Хозяйка болела, тяжело и долго, с самого начала зимы. Внизу живота у неё тянуло и ныло, а временами – как будто поворачивался нож. Злюки шептали, что эта её болезнь – расплата за прежнюю вольность, за гарем из двух Лёвенвольдов и одного Бюрена. Особы более милосердные полагали, что хворь государыни – всего лишь следствие долгих и бедных лет, проведённых в выстуженном митавском курятнике.

Лейб-медик запретил хозяйке охоту, но из запотевшей стеклянной сахарницы зимнего сада она любила смотреть – как бегут по снегу олени, как выныривают в зимнее небо птицы и как её Яган убивает их, всех, всех, всех, ни патрона не тратя напрасно.

– Бриллиант! Пуля вошла в один глаз и вышла – из другого! – Всадник спешился, взял с земли птицу и вдохновенно подкинул её в ладони. Откуда он взялся, как Бюрен его проглядел? И как проглядела охрана? Этот гость дышал как загнанный зверь, и шуба на нём разошлась, распахнулась – он был в сиреневом, в самых пущих розах – подхалим.

Артемий Волынский, преступный клеврет первого и старшего Лёвенвольда – но сегодня он был в сиреневом. Он знал уже всё о пропащем своём Лёвенвольде.

– Отчего вы не под арестом? – Бюрен опустил ружье и нахмурился. Волынский снял шляпу, отвесил поклон – блеснули длинные благородные залысины, рассыпались кудри, текуче качнулись серьги.

– Я сбежал. – Он склонился с поцелуем к бюренской перчатке, и когда поднял лицо – улыбнулся. И ямки заиграли на мягких щеках, он был как бог Дионис, грешен, заманчив, лукав и прекрасен. – Я сбежал, чтобы лечь у ног вашего сиятельства.

– Это льстит, когда у ног ложится подобная пантера, – криво улыбнулся Бюрен. Он последние недели только так и улыбался, по-волчьи – то ли нервы, то ли желчь. – Берите ружьё и покажите, на что вы способны.

– Да практически на всё, ваше прекрасное сиятельство. – Волынский взял из рук у егеря ружьё и с первого раза промазал, попав в голубя лишь со второго. – Жаль, некому рекомендовать меня: все мои прежние патроны – покойники. Но и ваше сиятельство, по слухам, скоро осиротеют.

– О чём ты? – Бюрен вздрогнул. Что мог он знать? О чём? Может, знал о болезни хозяйки – чуть больше, чем знал сам Бюрен?

– Ваш протеже Маслов. – Волынский опять улыбнулся, и вновь заиграли ямки. – Остерман его приговорил. А кого приговорил Остерман – те, сами знаете, уж не жильцы… Маслов мешает ему, слишком въедлив, слишком лезет. Злит его друзей, злит его клиентов. Когда у соседа кусачая собака – сами знаете, ваше сиятельство, что с ней бывает.

– Травят, – мрачно предположил Бюрен.

Маслов в последние месяцы болел, кашлял, похудел почти вдвое, но Бюрену некогда было, ведь и хозяйка его заболела…Неужели – уже?

– Что – уже? – спросил он Волынского, поворачиваясь и глядя страшными, зеркальными, отчаянными глазами. – Отравил?

– Нет, пока нет, но есть такое движение воздуха, – с жемчужной улыбкой отозвался его визави, ничуть не пугаясь демонского взгляда, – и ваше сиятельство вот-вот утратят обер-прокурора. Не хочу быть Кассандрою, но увы…

– Но пока – нет? – ещё раз переспросил Бюрен.

– Пока – нет, прокурор болеет, ждут, может, сам помрёт.

«Нужно Плаццена отправить – пусть следит, за Остерманом и за его… Рене», – подумал Бюрен, и тут же спросил:

– Чего вы хотели от меня, князь? Ведь вы же сбежали от стражи – не для того, чтобы бить со мною птицу и валяться в моих ногах? Я не могу прекратить казанское дело, но я могу придушить его, так, что оно задохнется. Но чем вы станете расплачиваться?

И тогда он, этот чудный Тёма Волынский, скандалист, красавец, преступник, клеврет клевретов, барская барыня – он запрокинул голову и сказал, глядя, сощурясь, на облака:

– Вот так же, как эти облака, один за другим, корабли идут и по Босфору, и белые паруса проплывают за высокими окнами стамбульских домов. Вы бы видели, любезный мой господин, это медленное движение, парящих по-над волнами торжественных белых птиц! Если бы вы однажды могли их видеть… И если бы вдруг однажды сумели увидеть, разглядеть со своих небес – и меня… Я ведь самый верный клиент, самый преданный, превосходительный вы мой господин. Я потерял недавно патрона – так замените его для меня. Не пожалеете, клянусь.

– Первый Лёвенвольд ещё жив, – напомнил ему Бюрен.

– И Маслов ваш ещё жив, – светло улыбнулся Волынский. – Возьмите меня – к себе, под ваше крыло, в свою стаю. Мы с вами любим одно, ваше превосходительное сиятельство. Одно, я-то знаю. Как там у Марло – «кто не любит табака и мальчиков – дураки»… И разве плохих коней привозил я для нашего с вами Конюшенного приказа? Азраил, Асмодей, Аваддон, – четвёртого он назвал, глядя, как настоящая пантера, исподлобья, со страхом и с торжеством, – и Балтазар, ах, испанец Балтазар…

1758. Ливен и греческие боги

В последний день лета погода решила взять реванш за прежние дождливые недели, солнце жарило нестерпимо, и лишь у воды было – ну, ничего так себе. Веяло прохладой. Сумасвод с каких-то радостей с утра был пьян, и к вечеру его сморило в тенёчке, на верхних ступенях. Спал, храпел, распугивая рыбу.

Князь сидел у воды, глядел поверх поплавков и думал о своём. О том, что обретение порою страшнее потери. Вот когда Христос воскрес и вышел к этим своим, из пещеры – разве они обрадовались? Фига с два, наверняка сперва перепугались. Нужно Фрица спросить…

Мысль материальна. Не успел князь додумать про Фрица, как услышал по ступеням пасторские шаги, округлые даже на слух. Сумасвод же, судя по звуку, повернулся на ступеньке своей на другой бок.

– Добрый день, сын мой, – поздоровался пастор.

– Уже почти вечер, – тут же уточнил князь. – Вот скажи, отец мой, когда Христос воскрес и вышел из пещеры, его сподвижники что – обрадовались? Испугались?

– «Побежали от гроба, их объял трепет и ужас, никому ничего не сказали, потому что боялись», – процитировал Фриц, – это если по Марку. У Матфея как-то иначе, но примерно о том же.

– Жизненно, – согласился князь, – я как-то так себе и представлял. А зачем ты явился?

– Вы пропустили исповедь, сын мой.

– Исповедей больше не будет. Вы с Сонькой треплете их, как будто у вас газета. Скажи спасибо, что не получил леща за последнее шумное разглашение. Или получил – от Ливена?

– Получил, – сознался пастор.

В воде плеснула рыба таких размеров, что князю сделалось жаль – понапрасну тратить время, да и себя, на пастора.

– Ступай, Фриц, – велел он сердито, – больше исповедей не будет. Никогда. Я тебя предупреждал. Ты, конечно, не понесешь свою голову в руках по берегу, как твой тёзка Сен-Дени, но и секретов больше не услышишь. Ни альковных, ни соблазнительных, ни содомитских твоих любимых – никаких. Кончилось сладкое. Иди, иди.

Пастор постоял ещё, покряхтел и пошёл вверх по ступеням. Рыба плеснула в воде ещё раз – судя по размерам, там был целый сом-людоед. За спиной, на лестнице, топот переплетался с замысловатой руладой. Князь повернулся, поглядел наверх – Сумасвод храпел, по-детски подложив под голову ладошку, но другой рукой – не отпуская ружья. Пасторский широкий зад темнел уже на самом верху, под самой яблоней.

– Хорошо, что убрался, – сказали из воды. Князь повернулся изумлённо – поглядеть на говорящую рыбу. Из воды, меж двух поплавков, высовывалась голова, и не рыбья, человеческая, с налипшими длинными волосами.

– Здорово в жару купнуться, – весело сказала голова, стуча зубами, – вода холодная. Илья-пророк в воду нассал.

– Олень нассал, – поправил князь.

– А, ну да. Илья – река, полна гнилья. – Голова приблизилась, и из воды показались облепленные водорослями плечи – как доказательство того, чем отныне полна река. – Я думал сперва, как прежде, яблочко кинуть, да захотелось взглянуть на тебя. Уж так тебя папенька изволили хвалить.

– Жив он, папенька твой? – Князь наклонился к самой воде, вгляделся в водяного – похож ли? Похож, конечно – такой же, без лица, неприметный хамелеон, и та же буква «А» на ключице. Август Второй, тоже, как папенька, смотрящий за птицами.

– Жив папаша, в Кёниге проживает, на пенсии, – с нежностью поведал водяной. – Что я приплыл-то? Добро твоё на месте, в лесной сторожке, и завтра побудет на месте, а потом – тю-тю. Хочешь – приезжай, смотри.

– Завтра, – пообещал князь.

– Завтра так завтра. Холодно, – передёрнул плечами водяной, – поплыл я, туда, где бебехи мои сложены. Бывай, Юнгермайстер. Или целый уж майстер, не юнгер – ты князь, говорят?

– Герцог.

– Ого! – В голосе водяного прозвучало восхищение. – Что папеньке-то передать? Он ответа попросит.

– Передай – в расчете.

Завтра, уже завтра. Сумерки на реке дышали отчаянной, совсем уж осенней сладковатой прелью. О, гроб повапленный…

Князь положил на колено сцепленные в замок руки – как пальцы дрожали!

Как страшно и как смешно, даже в тюрьме, перед оглашением приговора, не было так – хотя тоже было весело и страшно.

«…Мой последний сон, моя свобода. Прошу, подари мне свободу, мой ужасный месье Эрик. Обещаю – что потом непременно явлюсь к тебе, весь в белом».

А как же, непременно явишься, сентиментальный старый дурак. Завтра, уже завтра. Иначе зачем было всё это – Август и преступник-псарь, нанятый столь задорого. И эти яблоки, эти пароли. Князь подумал с тоской, что лягут потом на его порог и следующие яблоки – «Москва», «Смоленск», «Варшава». И «Вартенберг». Только на чём они станут писать в ноябре, ведь не станет яблок, – на картофелинах? На репе?

И тут же усмехнулся, припомнив дословно, до буквы, до точки, собственный последний ответ, этому дураку, этому плаксе. Право слово, вышло забавно.

«Tibi et igni», «тебе – и огню».

Рейнгольд, друг мой драгоценный. Много месяцев прошло, прежде чем я смог ответить на твоё письмо, наполненное жалобами и отчаянием. Надеюсь, тебе понравится мой ответ. Помнится, давно, в прошлой жизни, в самом начале нашего знакомства ты, Рене, – человек, который ничего не делает без выгоды для себя, – помог выбраться из тюрьмы бездарному проходимцу Эрику Бюрену. Тогда ты потратил много сил и денег и ничего не получил взамен. Считай, что я пытаюсь вернуть тебе старый долг. И заодно доказать самому себе, что я не бездарный астролог. А у тебя появится шанс – ещё кое в чём повторить твоего любимого Марло.

Человек, который передаст это письмо, безоговорочно мне предан, и пусть тебя не пугает его страшная рожа. Доверься ему, как доверился бы мне – звучит смешно, учитывая наше прошлое, но всё же слушайся его и следуй за ним, как Эвридика за Орфеусом, и не оглядывайся. Nihil time, nihil dole. Храни господь вас обоих – к слову, он, как и ты, не верит в бога.

Постскриптум (постмортем?). И да, мне плевать, что ты теперь старый и страшный».

Князь зашёл ненадолго в дом – оставить удочки, накинуть кафтан поплотнее. Лето кончилось, вечера пошли холодные.

В гостиной, возле тонконогого пюпитра, стоял принц Петер и лениво, лист за листом, изучал какую-то книгу. Три свечи горели, и пламя плясало, делая физиономии охотников на гобелене совсем уж сатанинскими. На полированной полочке пюпитра возвышался графинчик с водкой и запотевшая, будто бы слезами залитая, рюмочка – принц любитель был выпить.

Князь встал в дверях и безмолвно наблюдал, как сын его опрокидывает рюмашку и затем, откинувшись в поясе, сощурив глаза, внимательно читает. Озарённое комплиментарно-тёплым пламенем свечей лицо Петера, с тёмными стрелками, с губами как лук капризного Амура, – казалось небывало прекрасным. Но прозрачный фарфор был обманкой, фальшивой монетой, искусно наложенной краской – принц выглядел на двадцать, но в действительности лет ему было куда как больше, больше тридцати.

– Папи, как же верно вы сделали, что когда-то освободили наших курляндских крестьян. – Петер полуобернулся к отцу, и талия его стала совсем тонка, словно выкрученное прачкой белье. – Вот и римляне пишут – «раб не работает, портит орудия и при любой возможности убегает, ибо не заинтересован в плодах своего труда». Я только что сравнивал наши давние отчёты, писаные прежде, когда люди не были свободны, и отчеты нынешнего года…

– Так что же ты читаешь, римлян или отчёт моих посессоров? – Князь подошел, вгляделся в книгу через принцево плечо. – Это же и вовсе какие-то крючки!

– Арабская вязь, – пожал плечами Петер, скромно гордясь, – папи, я знаю девять языков. Пять из них выучил в ссылке. И арабский тоже изучил, со скуки. Эта книга как раз про крестьян, про аграрную экономику, в ней говорится о государстве, способном, как приручённый хищник, не только брать мзду с народа, но и стоять на страже, защищать от невзгод. Этой книге тысяча лет, но читается легче, чем столь недавний горячечный бред Кампанеллы. Я только начал её изучать, это лишь первая часть большого труда – Аль-Мукаддима, или Введение, начало большой книги «Китаб аль-ибар».

– Интересна только первая часть, – вспомнил князь, – потом пойдёт обычная мусульманская ерунда. Философия, воспитание поколений. Экономика – она есть только в первой книге.

– Вы что, читали, папи? – широко раскрыл глаза принц. – Вы же не знаете по-арабски!

– Один мой друг перевёл для меня, и как раз начало. Правда, сжёг потом – он был русский и боялся, что отхватит кнута за ересь. Он был аудитор и счетовод, тот мой друг, и понимал экономику – как я понимаю охоту, а ты – понимаешь танцы…

Принц надулся – он-то претендовал на понимание чего-то большего, нежели танцы. Политики или счётного дела. Или любви.

– Он дал мне прочесть несколько глав, – продолжил князь, – и я даже что-то запомнил. Потом пригодилось – когда появились собственные земли. Я даже пытался быть как хищник из этой книги – не только брал, но и старался что-то дать. Я многому научился у того моего друга, но у меня никогда не будет такой головы, я слишком «la vache».

– Кажется, папи, я прежде слышал от вас о нём…

– А как же. Герр Маслов. Мой превосходный учитель. Кабы не он, я был бы такой же дурак, как наши с тобой соседи, и по сей день третировал бы крестьян, как римские рабовладельцы. Или идиоты-лифляндцы. Хочешь, спроси Ливена, как у них там устроено счётное дело, на знаменитых фарфоровых фабриках Лёвенвольдов – обсмеёшься. Интересно, на его-то собственном заводе – тоже рабы?

– Папи, вы зря себя ругаете, – сказал Петер почтительно, – я потихоньку перенимаю ваши дела, и я вижу, что вы всегда вели их с блеском. Я смотрю на здешних помещиков – они как на ладони со своим примитивным экономическим устройством, – и потом, я смотрю на вас. Вы напрасно скромничаете, вы очень талантливы, папи. Ведь наше семейство по сей день кормится от системы, что вы когда-то построили.

– У меня был хороший учитель, – повторил князь, – гениальный учитель. И хорошо, что в память о нём остались не только провальные русские реформы, но и мое курляндское экономическое устройство. Как Гораций писал: «Нет, весь я не умру, лучшая часть меня избежит смерти…»

Принц Петер поглядел на отца, иронически склоняя голову к плечу, – его умиляло, когда суровый и грозный папи внезапно с разбегу обрушивался в пафос.

В доме Ливена прибавился ещё один артефакт – высоченная банка со спиртом и плавающей во спирте змеёй. Князь, человек любопытный и непосредственный, войдя, сразу же схватил банку в руки.

– Кто вам такое презентовал, Ливен? Я слышал, этот спирт можно пить – полезно для амурной устойчивости.

– Я бы не рисковал, – тонко улыбнулся Ливен. Он отложил с колен тяжёлую книгу, поднялся, дежурно тряхнул гостю руку, свободную от змеиной банки, и сразу же вернулся обратно, в кресло, к книге. – Атаманша преподнесла, с намёком, она ко мне неровно дышит. Но с нею у нас хорошо и без банки. Прошу, садитесь, ваша светлость. Вы просто так, с визитом? Ведь сегодня нет игры, этот вечер у меня – литературный, – и Ливен приподнял книгу, показывая обложку: «Невероятные и поучительные похождения магистра де Молэ и его высочества дюка Парцифаля».

– Я к вам по делу, Ливен. – Князь уселся в кресло, сцепил на колене пальцы. – Я еще не в маразме, я помню, что игры сегодня нет. Мне что – придётся ждать, когда вы это дочитаете? Тогда я испорчу вам удовольствие – расскажу, чем там у них всё кончилось. Я этот роман уже читал, в тридцать четвертом, когда он только вышел. Мы с падре Феофаном ещё, помнится, потом обсуждали – могло ли оно так быть или писака всё наврал.

– Умоляю, более ни слова! – комично перепугался Ливен и захлопнул книгу, предварительно заложив её цепочкой. – Не губите! Я сам желаю все узнать. Помнится, в Ревеле, в одной библиотеке, я видел гравюру – этот самый де Молэ, молодой, красивый, весь в чёрном, и на костре с пятью или шестью другими такими же. Всю жизнь жалел его – умница, красавец, умер молодым. А тут пишут – спасся, бежал в Нюрнберг, возглавил Тевтонский орден…

– Это вы пока до середины дочитали, – припомнил князь, – там у него еще любовь будет.

– С кем? – искренне удивился Ливен. – Магистр – монах!

– Вы же просили не рассказывать.

Ливен поглядел на обложку книги и произнес с ехидством:

– Кажется, я уже сам догадался. А с каким вы делом ко мне, ваша мрачная светлость?

Князь прислушался, как сопит и брякает ружьём в прихожей Сумасвод. И сказал по-французски:

– Помните, Ливен, то предложение, что вы делали мне на охоте? Лёгкий моцион в направлении имения Вартенберг?

– Решились? – просиял Ливен. – Я знал…

– Это не для меня, – покачал головой князь, – у меня в гостях один господин, и ему надо. Он послезавтра уедет, в Москву, и потом в Европу, у него цесарский абшид, но желательно было бы организовать для него и что-то вроде коридора, по нашим бюрократическим зарослям. Я заплачу сколько вы скажете. За прохождение московских воевод…

– А я знал, – с удовольствием повторил Ливен, – то-то вы так мало горевали, когда услыхали о его смерти. Я же полицмейстер, ваша тёмная светлость. А начинал и вовсе дознавателем. Все эти игры для меня как на ладони. Не стану спрашивать, как вы это для него устроили – такую книгу я тоже желаю прочесть постепенно. И, конечно же, я всё сделаю, и, конечно же, обдеру вас за это безбожно. Итак, Вартенберг?

– Вартенберг. Я просто не знаю, куда ещё мне его пристроить. А в Вартенберге – там мой Плаццен. Я же попросту украл человека из ссылки, как невесту из-под венца, но совершенно не знаю, что делать с такой невестою дальше.

Ливен лукаво улыбнулся:

– Как же мне хочется вам ответить! Но я перетерплю.

Князь поглядел на него исподлобья, смущённо и сердито:

– Смеётесь?

– Так я и не умею, как русские говорят, «на серьёзных щах», – весело оправдался Ливен, – такой уж вам достался несерьёзный друг. Но друг ведь – это же главное. Поверьте, я не испорчу ваш приключенческий роман, я же ваш самый преданный читатель. Вы же сами, ваша светлость – книга, и столь интересная, что я сижу здесь уж сколько лет, всё не могу оторваться. И, знаете, я понял, что главное во всех этих повествованиях, – Ливен кивнул на лежащий на подлокотнике роман, – все эти войны, и падение орденов, и костры инквизиции, и столкновения армий… Всё это в романах происходит только лишь для одного – чтобы двое встретились.

– Ну, не такие же двое, – проворчал князь, отчего-то краснея.

– В любом случае для меня будет честью вписать себя в книгу ваших занимательных похождений, – скромно провозгласил Ливен, – тем более что каждая строка, написанная обо мне, станет щедро оплачена. Я помогу вам. И – ему, моему неслучившемуся родственнику. И, как знать, быть может, в последней главе мы встретимся, все трое… нет, там же ещё и Плаццен… все четверо. Встретимся, четыре столетних деда, где-нибудь – да хоть в Вартенберге, – и вспомним, какие забавные бывали приключения.

– Да вы мечтатель, Ливен.

– Мне просто нравится ваша книга. Куда интереснее, чем эта, про де Молэ.

– Ага, – мрачно продолжил князь, – так и вижу название сего авантюрного романа. «Полицмейстер Ливен и греческие боги».

1735. Потерянный ангел

Доктор Лесток был единственным человеком в столице, кто обыгрывал Бюрена в карты. Он читал заточенный стос не хуже обер-камергера, и Бюрен любил садиться с ним за катран – и против него играя, и с ним на одну руку. И этот доктор был единственный, из всех, вертевшихся около двора, кто хоть сколько-нибудь разбирался в медицине. Лесток был абортмахер и зубодёр, перешедший в наследство цесаревне Лисавет от её покойного папаши (доктор когда-то пользовал весь обширный гарем государевых метресс). Но он всё равно был лучший – в сравнении с прочими, получившими места при дворе благодаря кумовству и интригам.

Когда хозяйка сделалась больна, Бюрен с трудом, но уговорил её дозволить Лестоку взглянуть – что там такое. Анна не доверяла «Лизкиному» доктору, но остальные были ещё хуже и несли последнюю гиль, даже малообразованный Бюрен это понимал. Чего стоила искромётная рекомендация лейб-медика Фишера – «принимайте сушеных толчёных червей». А Лесток был злюка, и скептик, и саркастичная сова, и потом, Бюрену в простоте казалось, что раз человек так хорошо играет, значит, и врач он хороший.

На время осмотра муж-слуга изгнан был в антикамору перед покоями – его стеснялись. С хозяйкой остались Бинна, и фрейлины, Лопухина и Юшкова, и три или пять зловещих русских старух. Эти старухи, по мнению Бюрена, самозарождались в петербургских домах, как мыши в грязном белье, то есть сами собой и в неограниченных количествах, и вывести их никоим образом не представлялось возможным. Хозяйка обожала старух и всегда держала в покоях несколько отборных экземпляров, мрачного ведьмистого вида, они даже в придворных реестрах писались – бабки-шептухи. И, конечно же, исправно получали жалованье.

Бюрен смиренно позволил себя изгнать, он знал, что чуть позже услышит подробности, не только от жён и от доктора, но и от шпиона. Он даже не стал подслушивать, сидел в кресле, подпиливал длинные розовые ногти. И вдруг ударила дверь, и Лесток пронёсся мимо, взвихрив вокруг себя воздух – гневный изгнанник во вздыбленном «аллонже». Слышно было, как бежит он по анфиладе – и по очереди сердито хлопали за ним створки.

Бюрен догнал его только на лестнице.

– Стой, Жано! Что там?

– Что там? – Доктор трагически поднял брови, кустистые, с кисточками, словно ушки филина. – Ваше сиятельство когда-нибудь видели, как изволит расти кристалл?

– Видел, – кивнул нетерпеливо Бюрен, – в Альбертине, на курсе алхимии. И – что?

– Ого! – оценил Лесток Альбертину. – А я-то в гордыне полагал, что у обер-камергера, как и у всех, стоит на столе заспиртованная детская ручка, такая, знаете, в рукавчике, символ науки и просвещения…

– Есть и ручка, – зло подтвердил Бюрен, – и? Что с муттер?

– Во чреве вашей муттер изволил вырасти кристалл, – шёпотом, Бюрену на ухо, проговорил доктор, – камень. В пузыре. Нужно иссекать, иначе, как в песенке пииты Столетова – «без меня – сирень, без меня – герань». Можно, конечно, не ужинать, и не пить вина, и не есть жирного – но это разве что отсрочит приговор, камень будет расти, расти, расти – и, если его не извлечь, он убьёт свою хозяйку. Я пытался убедить её величество разрешить мне оперировать, рассказал и про царя Петра, и про Людовика с его геморроем, как эти два великих государя позволили резать себя – и вотще. Не хочет, боится. Выгнала вон… Вот вы бы взялись её убедить?

– Нет, – покачал головой Бюрен, ощущая, что и в его животе, в солнечном сплетении – словно настоящее солнце, восходят одновременные страх и радость. – Матушка и ногти-то стричь боится, куда там резать. – И тоже шёпотом, тоже на ухо, спросил: – Жано, сколько, ты думаешь, осталось?

– «Сотни лет сугробов, лазаретов», – фальшиво и насмешливо пропел ему доктор, – ладно, при воздержании и диете – четыре года, может, пять. И приготовьтесь сойти в ад вслед за муттер, ваше высокопревосходительство, на все эти предстоящие вам четыре года. Мало не покажется… Тяжесть, бессонница, режущие боли, кровь в урине…

Лесток был человек не светский, воспитанный казармой и подворотней. Когда-то давно он скандально похитил целую свору собак, а недавно – соблазнил жену и всех трёх дочек у шута Педриллы. И намекать невесомо и тонко доктор не умел. Он глянул сочувственно на растерянного Бюрена и тихо шепнул:

– Ваше сиятельство не из тех, кто доверяет всем своим яйцам храниться в единственной корзине. Велите ли вы поцеловать за вас ручку моей высокой патронессы?

Лизхен, дверь в очередную спальню, другая корзина для яиц.

Oh, mon dieu…

– Теперь уж – целуй ей за меня обе ручки, – мрачно позволил Бюрен.

Государыня приезжала в манеж к одиннадцати часам. А Бюрен – к десяти. И этот единственный час был его. Он выслушивал краткий доклад шпиона, объединявший события прошедших дня и ночи, успевал раздать распоряжения порученцам – и всё. Являлась по его душу хозяйка. Ей нечего было делать в манеже, в седле она до сих пор сидела кое-как, как мешок. Но ей нравилось смотреть, как балуется выездкой её красивый вермфлаше, как хорош он в седле, и особенно нравилось, что лошади слушаются его как собаки. И министры отныне слушаются его как собаки, и сенаторы, хозяйка смотрела на камергера – так мать глядит на играющего малыша: умница, помощник растёт. Министры, сенаторы, придворные – все они тоже являлись теперь в манеж со своими докладами, ведь вся жизнь – отныне она была там.

Волли Плаццен имел в задних комнатах что-то вроде кабинета, крошечную каморку, в которой вместо стола высился армейский барабан, а вместо стула – козлы со старым седлом. В этом своём «кабинете» Волли выслушивал донесения многочисленных соглядатаев – шпионов, карликов, актёрок, балетниц, парикмахеров, абортмахеров – и составлял из всего ябедного разнотравья общий букет, экстрактный доклад для высокого патрона, писанный на одном листочке.

Но сегодня Волли развернул перед Бюреном длинный, до полу, список, совсем как средневековый глашатай.

– Кто так тебя осчастливил? – расхохотался Бюрен.

– У садовника графа Остермана память как у слона, – пояснил Плаццен, – и я предпочел записать для вас весь его донос. Граф изъясняется очень туманно, садовник – тупица, я тоже не Сократ, а вы, папа, пожелали, помнится, узнать как можно больше. И я не решился урезать…

– Давай, я сам прочитаю. – Бюрен протянул руку к завёрнутому рулоном листу. Плаццен смутился:

– У меня почерк того… как лапой куриной, и сокращения, и ошибок не счесть…

– Давай!

Бюрен взял из рук его доклад, поднял завёрнутый край и принялся читать.

«Сего дня гр. Лёвольд-мл. изволили гулять по саду с гр. Остерманом. При том гр. О-н помещались в кресле с колёсами, и гр. Л.-мл. катал его по аллеям, стоя позади сей коляски и её толкая. Садовник Урюкин пеленал рогожей розовые кусты вдоль аллеи, и часть разговора сих двух персон доносит.

Гр. О-н. У месье Эрика слишком уж острая шпага. Она изранила уже всех моих министров, и жалуются даже те, кто сидят на местах – остриё достаёт и до них. Стонет Головкин, рыдает Черкасский, шипит Шафиров. И ненавидят они не слугу, ненавидят хозяина. Все знают, чьё орудие их терзает. Наш с тобою месье как император Ниро – «пусть ненавидят, лишь бы боялись». Ошибочный путь. Сколько он протянет, прекрасный месье, среди всеобщей ненависти? Вряд ли долго. Помнишь Ле Гран, не нашего Монца, а того, первого, что служил королю Людовику? Король в итоге вынужден был им пожертвовать. Так же погиб и столь любимый тобою Диспенсер. Ах, нет, Гавестон, я всегда их путаю. Так гибнет любой зарвавшийся фаворит, и прекрасного нашего месье, при такой-то ненависти, скоро отдадут на съедение. Это плохо. Но и чуть-чуть хорошо. Следом за утратой всегда идёт утешение. А я знаю одного утешителя, умеющего осушить любые высочайшие слёзы. Способного заполнить собою любую утрату. Помнишь ли ты год двадцать пятый, Рене?

Тут коляска встала, гр. Л.-мл. обошёл её кругом, пал на колени возле гр. О-на и облобызал его руку. Если и говорил чего – очень тихо, Урюкин не слыхал.

Гр. О-н. Нет так нет. Не хочешь – не будем. Мне и самому жаль – опять продавать тебя в рабство. Я видел, как дорого тебе это стоило прежде. Но тогда у нас с тобою остаётся единственный выход. Не дать месье Эрику сорваться в пропасть. Удержать его на той грани, где пока ещё изволит он безрассудно балансировать. Нам остаётся лишь бережно отломить остриё с его шпаги – ведь гордый месье не желает слушать добрых советов. Вставай же, Рене, и более не грусти. Ты ещё успеешь поймать своего месье на краю пропасти. Да-да, именно ты, мой незаменимый господин Тофана…»

– Где сейчас Маслов? – быстро спросил Бюрен, в клочья разрывая доклад.

– В такое время прокурор уже на службе, – с лёгким недоумением отвечал ему Плаццен.

– Смотри за ним и не допускай, чтобы он хоть что-то брал из рук у Лёвенвольда. Никаких конфет, записок, подарков – ничего. Не знаю, как, но – сделай.

– Папа, господа Маслов и Лёвенвольд никогда и никак не пересекаются, – тихо напомнил Плаццен, нажимая на слова «никогда и никак».

– Значит, вот-вот пересекутся. Ты следи, – почти умоляюще прошептал Бюрен.

С улицы послышались шум, и бубенцы, и крики, и вбежали в манеж первые скороходы и гвардейцы, и встали рядами, образуя коридор. Хозяйка приехала – к своему вермфлаше.

Их разговор невозможно было расслышать. Их и видно-то было едва-едва, за лианами и пальмами зимнего сада. Под дружелюбно раскрытыми ладонями диффенбахий – два силуэта на фоне стеклянной стены, почти съеденные слезящимся сентябрьским солнцем. Граф Остерман на своей коляске, и у ног его – присевший на край деревянной кадки бывший друг – обер-прокурор Маслов.

О чем говорили они тогда? Кто знает, быть может, как прежде, в двадцатые – об арабской еретической книге, о государстве-хищнике, которому бы решиться – не только пожирать, но и защищать своих чад? Или об отмене тягостной крепостной повинности, о том, что рабский труд невыгоден, рабы не работают, ещё римляне об этом писали. Рабы – бегут или вредят, работают – свободные. Он ведь всё понимал, начитанный умница Остерман, но все друзья его и союзники были именно рабовладельцы, людоеды.

Быть может, их разговор стал последней попыткой – оградить, образумить, как было когда-то с запретом на перевод арабского манускрипта? Остерман любил своего давнего ученика, бывшего подчинённого, бывшего друга – но он знал, что побег, выпроставший листы поверх ровной живой изгороди, первый попадает под секатор садовника. Опередившие время – первыми и гибнут. Но и ростку ведь ты не запретишь – расти.

Освободить крестьян нужно, но пока ещё рано, никто не готов, никто не скажет спасибо – как ты не понимаешь, Анисим? Сквозь сплетённые ветви видно было, как Маслов кивает, долговязый, почти нечитаемый силуэт на фоне слепящего гиацинтового неба. Как он кивает, и трость дрожит в его руке, и абрис его растворяется в ярком свете, почти уж не виден.

Да, он кивал и соглашался, в той нерасслышанной беседе в зимнем саду, но наутро он явился к хозяйке с продолжением прежних докладов. О регламенте крестьянских повинностей, о ссужении беднейших крестьян семенами и «помещичьим» хлебом. То самое государство-хищник, превращённое в охранителя и защитника. Эти масловские проекты не иссякали со времён смоленского голода, шпага не унималась, колола и ранила – крупных рабовладельцев и местечковых воевод.

Как всегда, проект был передан хозяйкой в Кабинет на рассмотрение. Как всегда, министры обсуждали проект в присутствии автора, и знатный латифундист Черкасский плевался, уже не скрываясь. А умница Остерман следил за обер-прокурором, чуть склонив кудрявую изящную голову, с любопытством и с несомненной симпатией. Такова уж была его манера – посмотреть с симпатией, а потом убить.

Он был не только композитор, ещё и неплохой скрипач, и тенор. Франческо Арайя, приглашенный обер-гофмаршалом для создания в Петербурге первой высокой оперы – чтобы как в Вене, чтобы как в Версале.

Маэстро Арайя презентовал себя, он исполнял арию из оперы своего сочинения, в Зимнем дворце, перед русским двором. Пел сам, божественным альтино, виясь и струясь вслед за движением голоса. Он не знал пока о придворных русских модах, о сиреневом и золоте, он был в белом, в молочном, во взбитых кудрях, так ходил когда-то Монц, только волосы у Монца были длиннее…

Матушка и её придворные сидели в креслах в концертной зале, скрипачи аккомпанировали сверху, с галерей. Тенор заливался на фоне бесценного тициановского диптиха, столь ненавистного сразу двоим царедворцам – инквизиторам графу Ушакову и отцу Феофану, из-за обилия на полотнах обнажённой натуры. А обер-гофмаршал Тициана любил, ведь на одной картине был Аполлон, и на второй – тоже Аполлон. Один Аполлон играл на кифаре, другой – свежевал Марсия. И оба были такие мясистые, в теле – гофмаршал каждый раз одобрительно цокал языком, когда пробегал по своим делам мимо аполлоновских, словно бы отшлёпанных, задов. И сейчас младший Лёвенвольд глядел заворожённо не столько на певца, сколько на диптих за его спиной, и тонко улыбался. Наверное, его забавлял контраст комплекций – невесомый, с осиной талией, белоснежный узкоплечий Арайя и позади него – эти груды тёмных, обильных, перекрученных мышц, и эти их выдающиеся зады…

И такая печальная ария, коготками берущая за сердце.

Non ci sarà mai nessuno come te,

Nessuno dividerà con tutto che abbiamo diviso noi,

E adesso la solitudine è venuta

Per prendere il tuo posto.

Io chiudo i miei occhi e vedo il tuo viso.

Другого, как ты, уже никогда не будет.

Ни с кем не разделить мне того –  что было у нас с тобой.

Пришло одиночество

И заняло твое место.

Я закрываю глаза, и я вижу твое лицо.

Обер-гофмаршал смотрел на тенора, а обер-камергер, как всегда, как на всех придворных праздниках, – не сводил глаз с гофмаршала. Или же заставлял себя – смотреть куда-нибудь в сторону или вверх.

Арестанты, если кто-то из их близких умирает, пока сами они пребывают в неволе, – делают иногда под глазом татуировку в виде слезы. Это дурной тон в тюрьмах, но бывает. А вот гофмаршал сегодня наклеил на лицо три бриллианта, дорожкой, от правого глаза и вниз по скуле – кого он оплакивал, этот золочёный бездушный истукан? Давно умершего брата? Давно убитого слугу? Или же ту свою жертву – которая только будет? Бюрен не знал. Он вовсе не понимал галантного языка и совсем не читал – все эти их мушки и стрелки. Он просто изо всех оставшихся сил старался не глядеть, не глядеть и опускал глаза, прижимая к губам мягкую руку своей муттер.

Часы прозвонили полночь, как раз когда вермфлаше уже отыграл ежевечернюю партию. Бюрен помог хозяйке оправить платье – всё должно было выглядеть прилично – и почтительно проводил свою муттер до двери. Потом поплотнее запахнул на груди парчовый серебристый халат – всё должно быть прилично, ведь отовсюду за ним следят, – и тоже вышел вон. Но не вернулся в семейную спальню, проследовал с непроницаемым лицом из своих покоев в другое крыло, мимо сонной стражи, мимо притомившихся лакеев, под зорким оком шпионов – глядящих из-за портьер. Сложно шествовать по залам с каменной, величественной физиономией, когда домашние туфли при каждом шаге издают забавный хлопающий звук…

Из-под двери пробивалась полоска света, но Бюрен всё равно постучал и вошёл, лишь услышав сердитое быстрое:

– Herein!

Рене собирался домой, что-то стирал с лица перед ясным сдвоенным зеркальцем, но три его бриллианта – были всё ещё на месте, под глазом. Жезл обер-гофмаршала покоился на столе, на раскрытом бархатном ложе футляра, и знаменитый гофмаршальский кафтан, тяжёлый от нашитого золота, словно доспех, уже снят был с хозяйских плеч и водружён на манекен. Наверное, на тот самый манекен, с неизменными с двадцатого года мерками. И Бюрен подумал – он ведь даже не помнит, сколько же Рене лет. Тридцать? Или уже тридцать пять?

– Что ты хотел, Эрик? – спросил Рене недовольно. – Я устал, я хочу домой.

– У вас, у англичан, есть ведь такая поговорка – «если ты убьёшь моего кота, я убью твою собаку»? Так вот, пощади мою собаку. Я постараюсь разобраться с ней сам. И уж прости – за кота.

– Я не англичанин, я шотландец, – поправил Рене, – у нас такой присказки нет. И я не трону твою собаку. Ты разве не знал? Завтра я отбываю в Дерпт, потом в Раппин, и так до декабря. Я вернусь в Петербург лишь зимою, на твой день рождения.

Он всё-таки отклеил бриллианты с лица и бросил небрежно на стол – теперь они блестели на полировке, как пролитые слёзы.

– Это был твой траур? – не удержался Бюрен. – Как красный шнурок на шее – у родственников казнённых?

– Нет, просто слёзы…

Рене поднял руки, поправляя в волосах облитый камнями бант. Манжет упал, и показались длинные чёрные полосы, на белой коже – от запястья до локтя. Тёмные, свежие шрамы, словно процарапанные когтями. Бюрен шагнул к Рене, поймал его руку.

– Что это?

– Следы от медицинских стилетов, – деловито и спокойно объяснил Рене, не отнимая руки, – так вводят противоядие. От яда аква тофана. Я же лифляндский Кит Марло, разве что пьес не умею писать. – Он явно хотел сказать что-то ещё, но не стал.

– Шепелев заменит меня на праздниках, – проговорил Рене после паузы, и с явным отвращением, – а Лизхен и Артемий Петрович заменят меня – рядом с тобой. Ты совсем не будешь скучать.

Бюрен хотел было спросить: «А ты? Будешь ли скучать?», но не решился.

Non ci sarà mai nessuno come te,

Nessuno dividerà con tutto che abbiamo diviso noi.

Такого, как ты, – больше у меня не будет, разве заменят тебя эти чучела?

Он наклонился и обнял Рене – которого так мало было под многослойным шёлковым коконом придворного платья, – и снова ему показалось, что он в ладонях удерживает рвущуюся птицу.

– Спасибо тебе, – он прошептал это Рене на ухо, губами касаясь колючей холодной серёжки, – за мою собаку. Прощай, фреттхен.

И выпустил его из рук, и вышел – прочь, что сложно было проделать красиво, в этих шлёпающих домашних туфлях.

Нати тоже по нему скучала, по Рене. И никому не позволяла этого не заметить. Рене уехал в октябре, а сейчас уже начинался ноябрь. И совсем немного оставалось – и до декабря.

Дамы пели по вечерам, в хозяйкиных покоях, перед тем, как отправиться спать. И Нати пела – длинные печальные баллады, о разлуке, об одиночестве, о любви без ответа. В кукольных ладошках гофмейстерины перекатывалась пузатая колёсная лира, и гофмейстерина сама, кажется, немного побаивалась своего диковинного инструмента. Прежде чем положить руку на струны грушевидного разрисованного монстра, Нати по одному снимала перстни с точёных пальчиков и выкладывала на стол, чтоб не порвать эти три волшебные струны.

Бюрен стоял позади хозяйского кресла, или рядом садился, или у ног её – ведь следующий за музыкальным час был его, час вермфлаше.

Нати трогала струны, глубоко вздыхала и грустно-грустно принималась петь.

Misguided angel hangin’ over me,

Heart like a Gabriel, pure and white as ivory,

Soul like a Lucifer, black and cold like a piece of lead…

«Потерянный ангел парит надо мною, молочно-белое сердце Габриэля, свинцово-чёрная душа Люцифера». Так вот кто ты была, оказывается, та девочка-англоманка из давнего рассказа Рене. Ах да, Лопухины – англоманы, и муж, и жена, и сад у них английский, и дворецкий английский, и книги в библиотеке – не оттого ли, что и патрон шотландец?

Нати зацепила рукавом белое колечко на столе, и оно покатилось, сверкая, прямо под ноги обер-камергеру. Тот поднял, разглядел изнутри гравировку, нечитаемые горбатые крючки.

– Что за девиз на вашем колечке, несравненная Наталья Фёдоровна? – спросил любознательный Бюрен, возвращая кольцо примолкшей певице.

– Это гэльский язык, – созналась Нати, краснея, – древний язык Шотландии. «Я люблю вас, а вы меня даже не видите».

– Это ты ему говорила или же он – тебе? – тут же спросила догадливая хозяйка.

– Кабы – он… – вздохнула Нати, возвращая колечко на палец. – Я, матушка. Всегда – я.

Она отставила лиру, и так же, как только что снимала, по одному, вернула перстни на крошечные, словно бы детские пальцы. Хозяйка положила тяжёлую ладонь Бюрену на рукав – скоро часы пробьют, пора… А он всё смотрел, будто зачарованный, как Нати по очереди надевает на пальцы колечки – с белым камнем, и с красным, и на безымянный палец, на место обручального – перстёнек с мутно-розовым камнем, смертный дар безжалостной госпожи Тофана.

«Октября десятого сего года обер-прокурор М. изволили ужинать в доме канцлера Г-на. По правую руку от М. помещалась княгиня Н. Л-на, весьма печальна из-за отъезда своего амура, обер-гофмаршала Г.Р.Л. Обер-прокурор изволили рассказать княгине Н.Л. несколько анекдотов, и столь забавных, что дама сия ожила и до окончания суаре смеялась, не умолкая. По окончании приёма обер-прокурор изволили поехать в гости к приятелю своему, А. П-ву, и только потом домой. Доложили сие дворецкий гр. Г-на Лялин и кучер обер-прокурора М. Малофей сын Петров».

У вермфлаше не может быть собственного дома. Дом вермфлаше – тот, где обитает его хозяйка. Первый Зимний, Третий Зимний, Петергоф, Летний. В каждом найдутся покои, смежные с императорскими, с комнаткой – ну, для этого самого. И в каждом отыщутся часы, играющие гавот ровно в полночь.

Карета подъехала к его очередному – Третьему Зимнему, да. Ещё издали Бюрен разглядел сидящую на ступенях сгорбленную чёрную фигуру. Хрупкую тень на первом снегу, под двуглавой крылатой растопыркой на взлобье фронтона – как когда-то, в Москве…

– Что с тобою, Анисим? – Бюрен спрыгнул из кареты, подбежал и присел с ним рядом, на ступени, на снег, на роскошную свою шубу из семи, нет, из десяти сибирских белых волков.

– Да в глазах потемнело, Яган. – Маслов тростью водил по первому мягкому снегу, чертил треугольники и круги, то ли масонские, то ли так. – Шёл от вас домой, от Аврашки, и что-то вдруг прихватило. А карету всё не подают – видать, твой эскорт её отодвинул.

– Я велю довезти тебя на своей. – Бюрен взял его руку, удивляясь и радуясь, что вдруг вернулось прежнее их «ты». – И велю Лестоку немедленно к тебе приехать.

– Лесток был у меня, – сказал Маслов с таким выражением, что Бюрен тотчас поглядел ему в лицо – и отшатнулся. Лицо под пудрой было чёрное, как у повешенного. Муарово-чёрное, как лики мучеников на сумрачных русских иконах.

– И что сказал Лесток? – спросил Бюрен. И ладонь прокурора в его ладони была холодная, тёмная, муаровая, с голубыми ногтями.

– То, что есть. Я отравлен, я умираю. Я знаю, что ты, как мог, защищал – но, значит, не по силам мы с тобою взяли противников. Прошу, не забудь – о жене моей, о мальчишках…

– Их что – уже двое?

– Уже трое, – вдруг улыбнулся Маслов, прежней лукавой улыбкой, но – не разжимая губ, – а ты и не знал.

– Я пришлю к тебе лекаря, ещё одного, тюремного, из крепости, – быстро заговорил Бюрен, порывисто обнимая друга, заворачивая в пушистую белую шубу – согреть, защитить. – Ты только не умирай, погоди. Я отправлю гонца в Дерпт, к засранцу Лёвольде – и он перешлет нам противоядие, я знаю, у него есть. Должно быть. Или он сам привезет. – Бюрен вспомнил чёрные шрамы на руке у Рене – конечно, у того есть нужное противоядие. И ему придется вернуться и исправить – то, что он натворил.

– Ты езжай домой, в моей карете. – Бюрен сам встал и Маслова поднял с собою, обнимая за плечи. – Через час будет лекарь. И завтра к вечеру – будет противоядие. Только дождись, не умирай.

Бюрен сам довёл его до кареты, усадил, укутав в собственную белую шубу – из семи, нет, из десяти волков, – и взбежал по ступеням, не дожидаясь, как карета отъедет.

В антикаморе ждали его братья Плаццены, Александер и Вольдемар, два одинаковых кудрявых циркуля. Бюрен коротко и толково отдал распоряжения – доставить из крепости на Заячьем острове ката-лекаря Аксёля, сразу в дом Масловых. И привезти из Дерпта Рене Лёвенвольда – как можно скорее, в посольской скорой карете. Нет, в чёрной карете – она быстрее бежит. Пока – всё. Бюрен выдохнул, братья откланялись и убежали.

И только потом он вошёл в свои комнаты – смежные, как всегда, с императорскими.

Бинна сидела в кресле, напротив окна, и вязала. На стене за её спиной висели две бесценные тарелки, работы итальянца Палисси.

– Что с тобою? – спросила Бинна, не глядя на него, не поднимая глаз от вязания.

– Почти ничего.

Бюрен зашёл за спинку её кресла, снял со стены тарелку со свернувшейся спящей змеёй – и ударил об пол.

А потом и вторую, со змеёй, плывущей в нечистых водах, среди расплетённых трав.

Бюрен сперва привычно взбесился, когда их увидел. Безнаказанность приучила его не стесняться, не сдерживать эмоций, взрываться – и только потом уж думать. И когда в десять пополуночи, в манеже, он увидел Плаццена и этого, ката-лекаря из крепости, Аксёля – он взбесился, конечно. Аксёлю не давали знать, кто его хозяин, он видел «его милость», «нашего друга» в чёрной «бауте», и тут – ап! – и скотина Плаццен привёл его почти в дом, где «его милость» без маски, открыт, как на ладони.

А потом он понял, почему они вдруг заявились – вот так.

Прерывисто выдохнул, спешился, отдал коня слуге.

– Ну же! – спросил он Аксёля, не дожидаясь всех его раболепных приветствий. Впрочем, Аксёль этот, видать, и раньше догадывался – он не сел в опилки и не принялся заикаться, поглядел в глаза «его милости» с сочувствием и с симпатией и только и сказал:

– Отмучился.

– Что? – не понял Бюрен. – Что ты несешь? Тофана – это же месяц, не меньше, было же время…

– Ваше высокографское сиятельство, – отчётливо выговорил кат Аксёль, – то для здоровых. А коли отравленный сердчишком слаб, то и недели бывает довольно. А господин прокурор уж год, почитай, сердчишком-то маялся, коллега Лесток его не раз навещал.

– Жано Лесток – коллега – тебе? Кату?

– Я, когда не в крепости, а в городе – я зубодёр и абортмахер, я в городе практику имею, – со скромной гордостью пояснил Аксёль и прибавил поспешно: – ваша высокая высокографская милость.

Бюрен знал, что следует их сейчас отпустить, отослать, и скорее, пока муттер не явилась, и спросил только:

– Точно – тофана была, Алексис?

– Ваша высокографская милость, – протянул шарманкой Аксёль, – несомненно. Волосы выпадали, зубы, кожа сохла и чёрная стала, как при холере. Но то не холера – от тофаны запах ещё такой… – Аксёль попытался жестом изобразить, но, конечно же, ему не удалось.

– Ступай, спасибо, – отмахнулся Бюрен. – Плаццен, рассчитайся.

Он ещё не верил. Хотя Аксёль же отчетливо сказал: «Отмучился». Но они говорили вчера – в это особенно трудно было поверить, именно оттого, что они говорили вчера, и Анисим Семёныч снова решился быть с ним на «ты».

На другое утро Бюрен отменил «парадную постель», и секретарь развернул подхалимов с порога. Бюрен выгнал камердинера и оделся сам – так выходило быстрее. Сам расчесал перед зеркалом волосы, уже не вороные, уже «перец и соль», как шерсть у шнауцера, но так смотрелось даже лучше, к его чёрным зеркальным глазам. Проклятая красота… Он давно видел в зеркале не себя, а всего лишь растущий в цене актив, ценную вещь – проданную и перепроданную. Самим собою он бывал лишь тогда, в туманных кабинетах Кузьмы Опельянца, в душных подушках мёртвого арестованного дома, и вот теперь всё это тоже навсегда заканчивалось, обрывалось, запиралось на ключ – и оставалась одна кукла в зеркале, нарядная, в локонах, с красивыми далеко расставленными глазами.

Бюрен ушёл в кабинет, вызвал Аврашку и принялся диктовать ему письмо для вдовы Масловой – о пенсии, об училище для детей, о бесконечных соболезнованиях. Бюрен будто бы и с ним говорил, с Анисимом Семёнычем, и это хоть чуть-чуть его утешало. Он ещё не верил до конца – что потерял. Их обоих, и Фосфор, и Веспер, и купидо, и рацио, и одного, и второго.

Чёрная карета перемещается без шума, она стремительна, беззвучна и оттого и особенно страшна. Бюрен не услыхал, как она подъехала, но уловил внизу, в коридорах, ритмический рисунок шагов – его шагов. Он всегда слышал именно его шаги издали, из соседних залов – так охотник слышит в лесу отдалённый олений скок.

Вот он взлетает по лестнице, проходит анфиладу, замирает на мгновение перед зеркалом – дурак! – и вот он уже в антикаморе, уже на пороге.

– Я арестован, Эрик?

Чёрные волосы змеями по плечам, чёрная шляпа под мышкой, горькие складки у губ – совсем как брат его, покойник Гасси. Вот так приезжал он – и хозяйка бросалась ему на шею…

– Нет, ни ты, ни Наталья Фёдоровна – вы не будете арестованы. – Бюрен откинулся в кресле и жестом отпустил, удалил секретаря. – Ни обер-гофмаршал, ни обер-гофмейстерина – не подлежат уголовному преследованию. Я вызвал тебя не за этим. Но я опоздал, и ты опоздал, то дело кончено, так что ты свободен, Рене. Можешь отправляться домой. Я прикажу моим мальчикам отвезти тебя. Прости, что побеспокоил.

Рене бросил на подоконник плащ, шляпу и уселся в кресло, сперва закинув ногу на ногу, а потом – подобрав под себя одну ногу, как ребёнок. Бюрен следил, как он устраивается – словно вьёт гнездо.

– Ты стал похож на него, – Рене кивнул на что-то за его спиной, и Бюрен оглянулся. Там висел портрет, работы Луи Каравака. Они прежде потешались над этим портретом, хотя Бюрену портрет нравился, он считал, что этот портрет писан навырост – с таким напыщенным, важным лицом и с такими щеками. Как жаба на стерне… Когда портрет писался, подобных щёк еще не было, и высокомерную надменность художник прибавил из головы, выходит, сглазил, накаркал.

– Последнее дело – сделаться похожим на собственные парадные портреты, – усмехнулся Бюрен.

– Нати не виновата, – сказал Рене, – марионетка делает то, что прикажет ей пупенмейстер. А пупенмейстер имеет над собою ещё пупенмейстера – у нас такая сложная система этих кукловодских верёвочек, Эрик. – Рене смотрел на него, склонив голову к плечу – как бездушная птица.

– Я это знаю, – отмахнулся Бюрен, – и я знаю, кто ваш хозяин. Я только не знаю – кто ты. И прежде не знал.

– А хочешь ли – знать? – Рене помолчал, закусив губу. – Тебе наверняка донесли, что за комбинацию предлагал мне вице-канцлер. Что за рокировку – тебя на меня. Как думаешь – был у меня выбор?

Рене шевельнулся в кресле, удобнее усаживаясь, он был серого цвета после долгой дороги, и колени его дрожали. Но синие стрелки прочерчены были ярко и явственно, и на бледных губах играла отчаянная, последняя улыбка, как у отважного висельника.

– Я дважды за последние полтора года слышал уже про нашу с тобой рокировку, – без выражения проговорил Рене, – и от канцлера – во второй раз. А первый раз был, когда брат мой вернулся из Польши. Ты же всё знаешь про нас с Гасси. Все всё знали про нас с Гасси. Он приехал тогда, измученный и ядом, и собственными бездарными противоядиями. Он плохой политик, но считал себя хорошим. Он плохой человек, но считал себя хорошим. Он плохой алхимик, но тоже считал себя хорошим. А я любил его. Я готов был дать ему свой собственный антидот, спасти его – и я знал, что спас бы, но он отказался, он не верил в мои противоядия, не верил – в меня как в алхимика. Он предложил мне ту нелепую рокировку. Он преподнёс мне эту идею, выстраданную им в карете, по дороге в Петербург, под вой волков – как что-то гениальное. Мол, он умрёт и завещает мне свое место возле муттер – и твоё тоже. А мне так наскучило продавать себя, я-то больше уже не хотел. Я же не игрушка, Эрик, я хочу жить так, как живу сейчас, и я больше не желаю никому отдавать себя в заклад.

– И что ты сделал? – быстро спросил Бюрен, припоминая чёрные шрамы на руках у Рене. – Почему ты-то оказался тоже отравлен?

– Глупость, романтика, – сморщился, как от кислого, Рене, – я наврал ему, что так люблю его, что мне без него не жить. Гасси столь впечатлился, что сам подал мне чашу с ядом. С твоим, с тем, что был у него приготовлен – для тебя. Мы должны были с ним встретиться там, в Валхалле, на Авалоне. Да, на том самом Авалоне. – Рене рассмеялся. – Но не вышло. Я принял антидот, тот, в который Гасси не поверил, а брату – любезно позволил умереть. А позволить умереть и убить – это ведь одно и то же, верно, Эрик? Выходит, я его убил. Ну и ты тоже остался жить. – Рене помолчал и прибавил: – Теперь ты знаешь, кто я?

– Ты шпион. Ты приставлен ко мне, оттого и стоял всегда за моим плечом, просто потому, что таково твоё задание. А я, дурак, готов был убить за тебя, – Бюрен наконец-то проговорил это, и стало чуть легче.

– Всего лишь приставленный шпион, – согласился Рене. – Убивал за тебя, умирал за тебя – по приказу и глядел на тебя неотрывно – по вечному праву придворных котов. Я слышал, как ты однажды прошептал мне по-русски: «Я люблю вас». Ты думал, что я не знаю по-русски. Но я понял. Я тоже – «люблю вас», и бог знает, как же это мешает шпиону в его работе. Но любовь, она как талант к алхимии, она или есть, или нет, и ей не прикажешь убраться прочь и оставить тебя в покое.

– Я велю отвезти тебя домой, – повторил Бюрен медленно, не глядя на него, – уходи, Рене.

Рене усмехнулся, вытянул из-за пазухи длинный свёрнутый лист. Поднялся с кресла, подошёл и встал перед Бюреном на колени, и ботфорты действительно позволили ему – колен не испачкать.

– Вот то, за чем я ездил в Дерпт. – Рене вложил в ладонь ему свой лист. – Не рви, пока не прочтёшь, а то я тебя знаю. Сначала беснуешься, потом думаешь. Это родословная роспись дома Бирон де Гонто, и ты там тоже есть, на самом краешке кроны семейного древа. Теперь ты с полным правом можешь отписать маршалу Арману, что он имеет честь принять в семью потерянного родственника. И он не посмеет тебе отказать. Потому что я не ошибаюсь. Я ошибаюсь везде, во всём, но в генеалогии – никогда.

Рене взял его руку и поцеловал пальцы, по одному, медленно их перебирая. Бюрен не смотрел на него, он смотрел мимо, в окно, в обморочный белый экран ноябрьской слепой метели. По ту сторону реки шпиль Петропавловский жестоко ранил небеса, и облака истекали бледной розовой кровью.

Рене поднялся с колен, взял с подоконника плащ и шляпу и вышел вон. На пороге оглянулся – на Бюрена, столь забавно сидящего под собственным портретом, и с таким же глупым лицом.

Удаляющийся лёгкий олений цокот, танцующе лёгкий, и это у человека, ночь протрясшегося в карете. И всё, всё…

«Всё кончилось. Больше уже ничего не будет», – старательно думал Бюрен, сам себе внушая, но кто-то внутри возражал, смеясь – что ты, что ты, ничего не кончилось и не кончится – покуда всё не кончится, вся твоя жизнь…

Белая ночь – она как змея, вползающая на грудь. Лодка скользит по невским волнам, и он сидит, свесив руку за борт, так, что пальцы касаются ледяной воды, и так только чувствует, что всё ещё жив.

Обер-гофмаршал Лёвенвольд-третий, церемониймейстер двора, распутник и убийца.

Âne, roi et moi –  nous mourrons tous un jour…

L’âne mourra de faim, le roi de l’ennui, et moi –  de l’amour pour vous…

Осёл, король и я –  мы трое однажды умрём…

Осёл умрёт от голода, король – от скуки, а я –  от любви.

К Вам.

Это поёт кастрат, на корме, у шатра государыни. Вот так же, наверное, поют и в Венеции, их знаменитые гондольеры, так, да не совсем – ведь это катание всего лишь обманка, эрзац, подделка. Вчера была персидская обманка, сегодня веницейская, завтра будет китайская. Нам нравится наряжаться, примерять маски, быть кем угодно, лишь бы не собою. Даже имена, что мы взяли себе, – такие же маски, французские, английские, прячущие под собою немудрящие физиономии остзейцев.

Эрик Бюрен, вернее, теперь и отныне Бирон де Гонто, полулежит на подушках у государыни в ногах, а у ног самого его – Тёма Волынский, новьо, очередная игрушка, замена почившему прокурору. На тех же подушках, но ниже. Ниже – но всё-таки рядом.

А ты отставлен, гофмаршал. Полгода уже он не говорит с тобою и промолчит во злобе своей, наверное, ещё год. И смотрит презрительно – сквозь, или мимо. Но пускай ты шпион и наёмник – зато не игрушка, лежащая у ног.

Ветер ударяет наотмашь, разметав золотую пудру, и от церкви с берега доносит запах ладана. Волны слизывают золото с кружев, и зябким холодом тянет с воды, и холодные драконьи глаза, всегда глядевшие мимо, и ныне тебя не видят.

Слепой, бессердечный, невозможный.

Пусть, смотри в сторону, дурачок, – ничего не кончилось и не кончится. Покуда всё не кончится, вся твоя жизнь.

Примечания

1

Осёл, король и я – все мы однажды умрём,

Осёл – от голода, король – от скуки,

Я – от любви… к вам (фр.).

Content

Елена Ермолович
Золото и сталь

1758. Савонарола и уховёртки

1724. Письмо

1758. Добыча и охотник

1724. Point of no return

1758. Перм

1725. Дома-дома

1758. Сен-Дени

1727. Осколки

1758. Сумасвод и Саломея

1730. Габриэль

1758. Собака и слон

1730. Всесвятское

1758. Вся в отца

1730. Обманутый Пульчинелла

1758. Где имение – и где вода

1730. Позади шпалер

1758. Я умираю королевой

1734. Мёртвый дом

1758. Potence

1734. Токио превратится в лес

1758. Ливен и греческие боги

1735. Потерянный ангел

Примечания