Господин следователь. Книга восьмая

Глава 1

Августовская ночь или утопленница

Окончательно проснулся тогда, когда уже был полностью одет и вооружен главным оружием следователя — кожаной папкой с бумагами и канцелярскими принадлежностями.

— Иди досыпать, чудо-юдо, — велел я Аньке.

— Так уж какой теперь сон? — хмуро отозвалась девчонка. — Рассвет, все равно вставать скоро. А мне еще завтрак готовить, Маньку кормить, потом собираться.

— Ань, если успею, то прибегу на тебя посмотреть, — пообещал я.

— Насмотришься на меня еще, — зевнула гимназисточка, запирая за мной дверь.

Насмотрюсь, разумеется. Но мне-то хотелось именно сегодня прийти к Мариинской гимназии, посмотреть, как там мои девчонки? И на Аньку полюбоваться — как она в роли гимназистки, как смотрится среди одноклассниц? Еще (только уж, никому не говорите!) хотелось взять Аню за ручку и самому отвести ее в школу, то есть, в гимназию и передать с рук на руки учительнице. Знаю, что и сама дойдет, а все равно, волнуюсь. Ребенок в школу пошел!

Да и на Леночку интересно глянуть. Еще бы хорошо цветы подарить обеим, но не припас.

Ладно, уж как пойдет. Успею к восьми тридцати все сделать — прекрасно, а нет — не судьба. Пытаясь сдержать зевоту — Анька заразила, вышел во двор, где стоял хмурый пристав.

Удивительное дело — Манька молчала. Наверное понимает, что в присутствие серьезного человека, вроде старшего полицейского чина, мелким и рогатым скотинкам лучше помалкивать. Антон Евлампиевич — это не я, бесхребетный подкаблучник. У него не забалуешь! Начнет Манька выражаться, вмиг окажется в камере на воде и сене, и без изысков, вроде капусты.

— Что там за покойница-то? — поинтересовался я, представляя полутемную комнату, труп женщины и лужу крови.

— Утопленницу нашли, — доложил Ухтомский. — Подробностей не знаю — как только сообщили, Савушкина за доктором послал, а сам к вам. Знаю только, что на Старой пристани, в затоне.

Может, самоубийца? Сейчас доедем, глянем, определим, а потом обратно. У меня еще пара часов есть, чтобы доспать.

Доедем?

— Пешком? — уныло поинтересовался я, открывая ворота на улицу — коляски не узрел.

— Так уж простите, ваше высокоблагородие, так получилось, — слегка виновато отозвался Ухтомский. — Одну кобылку господин надворный советник взял — в уезд вчера умчался, а мерина я за доктором послал. Решил, что с вами-то как-нибудь и договорюсь, а господин Федышинский на кхе-кхе… изойдет.

Ухтомский — деликатный человек, не досказал, на что именно изойдет старый лекарь, если за ним не пошлют средство передвижения, но я догадался. Следователь, он поглавнее будет, чем врач, но в данном случае приходится выкручиваться.

И не могли утопленницу в Шексне выловить? Все-таки, топать всего версту, а до Старой пристани, что на Ягорбе, почти три.

— А кто утопленницу нашел?

— Мальчишки из «александровского», — сообщил пристав.

— И не спится им с утра? — хмыкнул я, посматривая на утреннее солнце, вылезающее из-за Ягорбы. — Чего так рано-то? Им бы еще спать да спать.

— Говорят — рыбу пошли ловить, — пояснил Антон Евлампиевич. — Сказали — плотик у них есть, они с него ловят, пошли, чтобы до начала занятий обернуться, а плотика нет! На реалистов грешат — дескать, украли или угнали. Вдоль берега прошлись, не нашли, но в затоне на утопленницу наткнулись. Сначала испугались, но потом один караулить остался, второй в участок побежал. У меня-то как раз дежурство сегодня, сидел у себя. Спал, если честно.

Я только махнул рукой. И правильно делал, что спал. Если происшествий нет, что еще делать приставу 1-го участка?

— Данные мальчишек записали? — поинтересовался я для порядка. Ясное дело, что записали. Мне этих «александровцев» нужно первыми допросить. Они пока главные свидетели.

Да, кстати, что там с исправляющим обязанности исправника? Какая муха укусила?

— А что за нужда у господина Щуки стряслась, чтобы он в уезд ускакал? — спросил я.

— Сообщили, что под Ягановым[1] скотомогильник неучтенный имеется, а возле него собаки дикие бегают, вот господин Щука и поехал разбираться.

— Разберется? — с недоверием поинтересовался я. Как это так? Сам и помчался, и даже не попытался перевалить ответственность? Как же непохоже на Щуку.

— Разберется, — бодро отмахнулся Ухтомский. — Наш господин Щука такие дела любит. Вот, если бы убили кого, украли что-то — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, тут бы он мямлил, прости Господи… Ну, вы понимаете. А в этом он толк знает. Урядника за шиворот возьмет, проверку учинит — что за скот в могильник свозили, почему он не знает? Не дай бог ящур там, или еще что. Ну и все прочее.

Надворный советник Щука вырос в моих глазах. Ишь ты, не стал советоваться, а отправился разбираться. И мне лишний щелчок по носу — не суди опрометчиво. Понимаю, отчего он сумел дослужиться до надворного советника и стал помощником исправника. Ветеринарный надзор в аграрной стране не менее важен, нежели борьба с преступностью.

— Каэтан Иванович один уехал? — спросил я, слегка беспокоясь за помощника исправника. Хотя, он уже большой мальчик и знает, что делает.

— Яскунова я ему дал, — сообщил Ухтомский. — Сначала собирался Егорушкина отправить, а тот опять свою бабу привез. Уедет, так она снова сбежит.

— В каком смысле — опять привез? — не понял я. — Я уже слышал, что у фельдфебеля жена сбежала к бывшему жениху. Получается, он ее вернул?

— Ага, так и получается, — вздохнул Ухтомский. — Фенька у него уже три раза сбегала. Два раза сама возвращалась, один раз Фрол сам за ней ездил. Возвращалась, когда вы в отпуске были, в Москве, — пояснил пристав, — а Фрол за ней ездил– так это недавно было, неделю назад.

— Однако, — покачал я головой. — Весело люди живут.

Впору было сказать, что не жизнь, а какой-то сериал, но вовремя промолчал. Пришлось бы крутиться, пытаясь объяснить человеку из 19 века — а что же такое сериал[2]?

— Убирать Егорушкина со службы нужно, а куда убирать? — опять вздохнул Антон Евлампиевич. — Василий Яковлевич его жалеет. Не знаю, но если кто-то на место господина Абрютина придет, оставит ли Фрола?

Ухтомский искоса посмотрел на меня. Явно, не слишком доволен, что нынешнего исправника переводят в столицу, а кто виновник перевода, старый служака прекрасно знает. А с Фролом… Правильно говорят — отольются кошке мышкины слезки. Сколько обманутых мужей потешаются сейчас над нашим фельдфебелем. Да я я бы и сам потешался, если бы Егорушкин не в полиции служил.

— Антон Евлампиевич, а сами-то не хотите в Санкт-Петербург? — поинтересовался я. — Возраст у вас еще позволяет, службу отыщем. Заодно и Егорушкина с собой заберете.

— Не, Иван Александрович, какой там Петербург? — замахал руками Ухтомский да так, что палаш, который он обычно придерживал левой рукой, заколыхался. Пристав его прижал к бедру.

А я сделал открытие, как кирилловский городовой Звездин опознал в нашем Савушкине, переодетом в гражданское платье, своего[3].

— В столице-то я кем пойду? Помощником полицейского надзирателя или околоточным? Да мне года два придется только с народом знакомится. Вон, когда в Череповец из Аннина перевели, и то не сразу в курс дела вошел. А я еще молодым был.

Здесь Ухтомский прав. Время понадобится. Но не обязательно ему строевиком быть, есть и другие службы в МВД. Но, опять-таки — на какую должность принять бывшего вахмистра, пусть и ставшего коллежским секретарем? Для делопроизводства какого-то, бумаги перебирать — не годится, в Сыскную полицию — тоже староват. А вот для полицейского училища он бы прекрасно подошел. Тем более — имеет кое-какой опыт в юнкерском училище. Или в кадетском корпусе, уже и не помню, где он служил. Будущим полицейским чинам, для укрепления дисциплины, невредно строевой подготовкой заниматься.

— А если дочку с зятем из Таганрога поближе перевезти? — попробовал поискушать я старого солдата. — Определить его куда-нибудь в Кронштадт, там тоже таможня есть. Станете все вместе в столице жить, в гости ходить.

— Пусть в Таганроге сидит, — сурово отозвался Ухтомский. — Город большой, у моря. Опять-таки — там он уже начальник, а в Петербурге кем станет? К тому же, Иван Александрович — если все в столицу уедут, кто здесь-то останется?

Эх, дорогой ты мой Антон Евлампиевич… Я бы с удовольствием остался, но не получится. Да и тебя, ежели Анька не передумает строить кирпичный заводик, все равно в столицу переманю. Но пока нужно тему сменить.

— Антон Евлампиевич, ты Игната Сизнева давно не видел? — поинтересовался я. — Как он к тому, что дочь в гимназию поступила отнесся?

— А что Игнат? — усмехнулся пристав. — С тех пор, как жена померла, да Нюшка хозяйство в свои ручонки взяла, он только глазами хлопает, вздыхает. И все, что девка скажет — все и делает. Сейчас, вроде бы, как новая жена появилась, сам шевелиться стал.

— Не переживает, что дочь от него отдалилась? — спросил я.

— Да кто ж его знает? — изрек пристав. — Поперву о другом переживал — как бы чего не вышло? Мол — если в подоле девка принесет? Нюшка-то, когда домой прибегала, все трещала — дескать, а вот — Иван Александрович-то, Иван Александрович се. А недавно вообще Ваней назвала. Куда это годится?

— Козлушка она, а не Нюшка, — хмыкнул я. — А ничего такого худого с девчонкой не станет.

— Так я и Игнату так говорил — мол, я людей хорошо знаю, Иван Александрович девку твою не обидит…

— Да эта девка сама кого хочешь обидит, — усмехнулся я. — Вспомни-ка, господин пристав, как Нюшка нас за нос водила, когда мы убийство конокрада расследовали!

— Ну, это Игнат и сам знал. Он не за то переживал, что вы приставать начнете, а за то, чтобы девка в вас не влюбилась. А коли влюбится, тут такое дело, что сама дуростей наделает. Какой бы умной девка не была, а когда любовь, так все побоку.

— Упаси Господи, — передернул я плечами. — Пусть Анька в кого-нибудь другого влюбляется, помладше меня, и без невесты. Я девчонку и так люблю — как сестренку, — поспешил поправиться я. — А любовь, как между мужчиной и женщиной, ни ей, и тем более мне, нафиг не нужны. Пусть гимназию заканчивает, потом мы ее на курсы определим.

— На курсы? — удивился пристав. Он даже остановился. — А я-то думал, что Нюшка купчихой станет. Подыщет себе какого-нибудь паренька, которым вертеть станет, в мужья возьмет, да торговлей займется от его имени.

Мне очень понравилось — в мужья возьмет, но с Анкой именно так.

За разговором и не заметили, как прошли три версты и вышли к Старой пристани на Ягорбе. Раньше здесь причаливали суда, но потом, когда пристани перенесли на Шексну, все захирело. И затон, куда причаливали суда, превратился в затончик.

Женщина лежала на песке, если не всматриваться, так и непонятно, что она мертва. Разве что, неестественно бледный цвет лица, да взгляд, устремленный куда-то вверх.

И черные волосы, рассыпавшиеся по песку и камешкам…

Хотя… нет, мертва. Уж слишком неестественная была поза.

Около тела сидел старший городовой Федор Смирнов и двое мальчишек, лет четырнадцати. И вся троица дружно покуривала. Я уже набрал в рот воздуха, чтобы отругать Смирнова за то, что потакает дурным привычкам (небось, он парней и папиросками угостил), а мальчишек за курение — рано им еще здоровье гробить, но передумал. Самому бы посидеть рядом с трупом, выловленным из воды, неизвестно, как бы себя повел.

— Всем здравствовать, — поздоровался я с компанией, а когда все трое вскочили и принялись выплевывать папироски, приказал: — Бычки на месте преступления не оставляйте. Куда-нибудь подальше закиньте, чтобы они мне картинку не портили.

— Бычки? — не понял Смирнов, да и мальчишки с изумлением вытаращились. Что, снова анахронизм?

— У нас бычками окурки называют, — усмехнулся я, не уточняя — где это у нас? Пусть сами додумывают — в Москве или Санкт-Петербурге.Посмотрев на старшего городового, спросил: — Покойную, часом, не опознали?

— Пока нет, — покачал головой Смирнов. — Я ее не знаю, парни тоже не видели. Может, не наша?

Если наша, то наверняка кто-нибудь из полицейских да знает, не велик у нас город. А не наша, не череповецкая, тогда плохо.

К тому времени, пока мы подошли к телу, подъехала и полицейская коляска, в которой сидел Федышинский. Долго же господин доктор собирался. Вон, то ли дело мы с приставом. Ножками, а притопали вровень.

Отставной статский советник с нарочитым кряхтением слез с коляски, разогнулся, ухватил свой неизменный саквояж и пробурчал:

— Если пожаловал господин Чернавский, определенно, это не самоубийство, а убийство.

— Если самоубийство, то вам награда — рукопожатие перед строем, — отозвался я, стараясь перебороть самого себя бравадой и некоторым цинизмом.

До сих пор не могу преодолеть если не страх, то некую оторопь, если приходится видеть трупы.

На первый взгляд дал бы женщине лет тридцать, но потом скинул лет пять, а то и восемь, потому что возраста добавляло телосложение — рослая, примерно метр восемьдесят и крупная. И одета, что характерно, в одну лишь долгополую рубаху.

Федышинский опустился на колени у головы покойницы. Приподняв левой рукой голову, правой принялся перебирать ей волосы. Но это со стороны так казалось, на самом-то деле доктор ощупывает череп.

— Ну-с, господин кандидат права, ваше мнение?

Я внимательно всмотрелся в лицо. Вокруг губ что-то белое, вроде пены. О чем это свидетельствует?

— Если судить по внешним признакам — смерть наступила уже в воде. Не исключено, что причиной смерти стало попадание воды в легкие, — осторожно сказал я. — Но выводы станет делать врач, проводя вскрытие.

— Первый вывод могу сообщить прямо здесь и сейчас, — сообщил доктор. — Шишечка у женщины на затылке. Не берусь утверждать, что оная шишечка способствовала утоплению, но… Сами понимаете — наводит на размышления.

Как всегда… Вполне возможно, что шишка на затылке никак не связана со смертью, но пока лучше предполагать самое худшее — женщину оглушили, а потом бросили в воду. А еще зачем-то раздели.

— Молодые люди, вы, пока плот искали, одежду женскую часом не видели? — спросил я мальчишек.

Оба замотали головами.

— А если попрошу поискать? За труд — по полтинничку, а если найдете — два рубля сверху, как премия?

Материальный стимул великая вещь, но здесь, похоже, он не поможет. Мальчишки только вздохнули.

— Не, господин следователь, искать бесполезно, — помотал головой один из парней — рыжий, с длинной челкой. — Мы от самого моста шли, если бы одежда была, увидели бы.

— А если за мостом?

Пристав Ухтомский, стоявший рядом, но пока не вмешивавшийся в разговор, поддержал парней.

— За мост топиться не ходят, — авторитетно заявил Антон Евлампиевич. — Топятся, коли в Ягорбу идут, либо со старого пирса, либо с мостков, на которых белье стирают. А за мост идти — там берег низкий, камыши, топко.

— И часто топиться ходят? — полюбопытствовал я.

— Не так уж и часто, но бывает. На моей памяти — три раза было. Топятся у мостков, а тела потом в затон приплывают.

— Иван Александрович, если хотите, мы днем, после уроков, по реке пройдем, посмотрим. А вдруг да пропустили? — предложил рыжий с челкой.

— А вы меня знаете? — удивился я.

— Конечно знаем, — фыркнул второй «александровец», стриженый наголо. — Ведь это вы Ленке Бравлиной прямо на уроке предложение сделали.

— А еще гуртовщикам из Пошехонья накостыляли, когда они к нашим девкам приставать начали, — усмехнулся рыжий.

— А еще бандитов поймали, что храмы грабили.

Вот так и рождаются мифы. И любопытная иерархия моих «подвигов» у парней. На первом месте предложение любимой девушке, на втором — костыляние чужакам (и тоже из-за девушек!), а уже потом самое главное. Ну и ну.

— Вы женщину на берегу нашли или в воде? — спросил я.

— В воде, — сообщил рыжий. — Вначале-то испугались, потом решили — негоже, чтобы тетка в воде плавала. Да мы подумали — может, жива еще? Одежду скинули, потом на берег вытащили.

Я с уважением посмотрел на мальчишек. Сам бы не отважился утопленников из воды вытаскивать — пошел бы искать багор.

— А вот скажите, господин следователь — зачем вам одежда? — спросил стриженый «александровец».

— Вас как зовут? — поинтересовался я.

— Анатолием меня звать, — ответил тот. — Легчановы мы. Батька мой на «Смелом» помощником капитана ходит.

— Так вот, Анатолий, одежда может нам много чего интересного рассказать. Например — одно дело, если она аккуратно сложена на бережку, совсем другое, если раскидана. Опять-таки — раскидать можно по-разному. И то, как одежду снимали. Сама ли женщина с себя юбку да блузку снимала, или ее кто-то раздевал. Верно? Понимаете, какие выводы можно сделать?

— Если сама, то пуговки сама расстегнула, шнурки развязала, а если силком — то и пуговки могли отлететь, шнурки порваться.

— Молодец, — похвалил я парнишку. — Немного подучишься, и в следователи можно брать.

— Не, я судовым механиком хочу стать, — замотал головой Анатолий. — Помощником капитана, как батька, а там, глядишь, и в капитаны выбьюсь.

— Одно другому не мешает, — усмехнулся я. — У нас что, паровые котлы не взрываются или корабли на мель не садятся? А как узнать — случайность это, неисправность или злонамеренный умысел? Вот, здесь-то как раз ваши знания и пригодятся. Случись что — такому капитану цены не будет.

Решив, что достаточно нахвалил мальчишек, вновь спросил:

— Плотик-то кто ваш спер? Слышал, на реалистов грешите? Кто там в реальном училище такой заядлый рыбак, чтобы чужие плоты красть?

— Генка Савельев, — не задумываясь выпалил Легчанов.

— Генка, значит… — призадумался я. Что ж, теперь Генку Савельева надо искать. Но это не сложно.

— Слышь, Тоха, а ведь я вспомнил, — вдруг затараторил рыжий. — Мы, как к реке пришли, Ракожора видели… А ведь он мог и плотик угнать, да и одежду украсть.

[1] Яганово — село неподалеку от Череповца.

[2] Будь наш ГГ постарше, он бы сказал — «Санта-Барбара», да и только. Автор пытался смотреть этот сериал. Посмотрел несколько серий, потом уехал учиться на полгода, а по возвращению обнаружил, что в жизни героев сериала ничего не изменилось. Вывод: не стоит затягивать книжные серии, а иначе они превратятся в «Санта-Барбару».

[3] Также, как герой Ролана Быкова в фильме «Служили два товарища», определил в герое Высоцкого бывшего

офицера — левая рука как влитая, привык шашку придерживать.

Глава 2

Юные помощники полиции

— А кто такой Ракожор? — спросил я, оглянувшись на пристава.

— Есть у нас один бирюк, — скривился Ухтомский. — Живет в халупе на берегу, рыбу круглый год ловит, тем и питается.

— Он своего друга утопил и ракам скормил, — сообщил Тоха Легчанов, а его рыжий дружок уточнил: — А раков он в трактир продавал. Раки толстенные были, покупали хорошо.

Интересные новости. И кличка крутая. Но подробности узнаю попозже, не горит.

— Адрес Ракожора известен? — поинтересовался я.

— Известен, — кивнул пристав в сторону берега. — Вон, избушка стоит.

— Сходим потом, навестим, — кивнул я. Посмотрев на рыжего, спросил: — А вас как зовут, молодой человек?

— Алексей Смирнов, — важно ответил тот.

Ну вот, еще один Смирнов. Наверняка, в техническом училище еще пара-тройка Смирновых наберется.

Мальчишек пора отпускать. Нечего им без дела шляться. Основное они сообщили, я их в лицо знаю, адреса записаны. Официально допрошу позже, в кабинете.

— Что ж, молодые люди, — многозначительно сказал я. — Спасибо вам за помощь. Хочу заметить, что вы сегодня проявили немалое мужество. Теперь вам домой пора. Переоденетесь, позавтракаете, а там на занятия. Родителям все расскажите, предупредите, когда курьер повестку принесет к следователю — пусть не пугаются. Еще попрошу — повспоминайте, вдруг что-то упустили? Авось и вспомните.

Про себя подумал, что надо выяснить — практикуются ли в этой эпохе какие-нибудь награды добровольным помощникам правоохранительных органов? Грамота, например, или благодарственное письмо? Пусть мальчишки и не помогли выявить преступника, но благодаря им тело женщины оказалось на берегу, а полиция узнала о случившемся достаточно быстро. А ведь «александровцы» могли попросту убежать.

Я пожал руку вначале Алексею Смирнову, потом Анатолию Легчанову.

— Господин следователь, а нам нельзя с вами? — задержал будущий механик мою руку в своей. — Любопытно бы глянуть, как вы допрашивать станете.

— А как же уроки?

— У нас первые два занятие — сокольская гимнастика. Вы нам бумажку напишете, что мы помогали расследованию.

Ай да молодцы педагоги в Александровском техническом училище! Внедряют в жизнь то, что еще только-только проявляется в России — занятия физкультурой. А на физру, как я хорошо знаю, любят ходить далеко не все.

— Как же будущий капитан судна, да без физической подготовки? — хмыкнул я. — Или вы сразу на пистолет рассчитываете?

— Какой пистолет? — в один голос спросили мальчишки.

— Мало ли — пираты нападут или бунт на борту, — деловито сказал я.

— Какие у нас пираты? У нас только обезьяны лазают.

Про «обезьян», что обезьянами-то и не были, а являлись ловкими воришками, догонявшими баржи на лодках, а потом быстренько забиравшимися на борт и ворующими все, что можно, я наслышан. Но пока еще ни одного воришку не поймали и ко мне не доставили. Пиратов на Шексне и на Волге и на самом-то деле нет. Были когда-то, но всех повывели. Но это не повод не знать стихи Гумилева.

— Стихи знаете?

— Какие?

— А вот такие — про капитанов и бунт.

И я продекламировал четверостишие еще не родившегося поэта:

— И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет[1].

— Ух ты, а остальное? — вытаращил глаза рыжий Смирнов.

— Остальное сами прочтете, когда училище закончите, — строго произнес я, разворачивая Алексея в сторону города. Не стану подталкивать парня в спину. Сказал лишь: — Если бы капитан занимался гимнастикой, тогда и пистолет бы вытаскивать не пришлось — одному бунтовщику в ухо, второму — пяткой в челюсть, а остальные сами испугаются и в трюм спрячутся.

Парни собрались уходить, но напоследок рыжий пустил-таки «парфянскую стрелу»:

— А наш Тимка Сорокин за вашей Ленкой в прошлом году ухаживал!

— Что⁈ — взревел я. — А ну, стоять!

Кажется, от моего рыка не только мальчишки присели, но и пристав Ухтомский, а наш эскулап, закончивший осмотр, замер на месте.

Сделав шаг вперед, положил руку на плечо рыжего и спросил:

— Что там за Тимка Сорокин?

— Так он уже училище закончил, с прошлого года на пароходе ходит, — испуганно сообщил мальчишка, а его друг — который лысый, поспешно уточнил: — Он только один раз на катке Ленке Бравлиной ремешок на коньках помог затянуть.

— И что за пароход, на котором этот Тимка ходит? — продолжал я допрос, хотя нужно было заниматься чем-то другим, более важным. Куда там!

— Не наш пароход, а рыбинский, до Астрахани ходит.

— Рыбинский — тогда ладно, — слегка успокоился я.

Ишь, какой-то малолетка моей Леночке помогал ремешок на коньках затягивать! Может, он еще и до башмачка дотрагивался? И, вообще, что за дела? Какой-то кадетик когда-то цветок дарил, теперь еще и механик?

— А что бы вы с Тимкой сделали? —полюбопытствовал рыжий. — Побили бы?

— Я бы его господину доктору отдал, для опытов, — отозвался я, смутившись из-за приступа ревности. Пытаясь скрыть собственную дурость, подтолкнул обоих парней в спину.

— Все, молодежь, еще раз спасибо за храбрость, за верность долге и присяге, еще чему-то… благодарю вас от имени и по поручению, а вам пора, вас уже дома ждут с большим ремнем. И вот еще что… — строго посмотрел я на мальчишек. — Чтобы я такого больше не слышал — Ленка Бравлина. Она с сегодняшнего дня учительница женской гимназии. Так что, очень вас попрошу называть в соответствии с должностью — Елена Георгиевна.

— Фи… — поморщился рыжий.

Очень захотелось отвесить парню подзатыльник, но вместо этого я сказал:

— Алексей, а вам понравится, если вас назначат старпомом, а то и капитаном… ладно, пусть старшим механиком, а какой-нибудь прежний приятель начнет орать — эй, Лёха⁈

— Да я ему, — сжал кулаки рыжий.

— Вот-вот… — хмыкнул я. — Так что, вы меня поняли.

Мальчишки ушли, не слишком и торопясь, а я пошел к доктору.

— Не думал, что вы такой ревнивец, — покачал головой Федышинский. — Прямо-таки Отелло череповецкого разлива. Бедная ваша невеста!

Мне снова стало стыдно. На берегу лежит мертвая женщина, возможно, что и убитая, а я тут балаган устраиваю. Но признаваться в дурости и каяться перед Федышинским не стану. Сделав вид, что ничего не слышал, сам «наехал» на доктора:

— А вы, господин Теофраст, по прозванию Парацельс, и так передо мной провинились. Могли бы сказать, что у вас добрые знакомые в Московском университете имеются… Поэтому, лучше скажите — имеется ли в данном конкретном случае злой умысел или это все-таки самоубийство? Можно по шишке определить?

— Скажу так, господин коллежский асессор — а хрен его знает, — отозвался доктор. — Шишку покойная могла и сама набить часа за два-полтора до смерти. Может, простая шишка, а может и та, от которой она сознание потеряла, а потом утопла. Если задачу поставите — вскрытие сделаю, уточню. Но, если судить по моему опыту, это самоубийство.

— Получила удар по затылку, потом сама же разделась до нижней рубахи, зашла на глубину, потеряла сознание и утонула, — вздохнул я.

— Вишь, вам и к ответственности привлекать некого, — хмыкнул доктор. — Читал где-то, что по Морскому уставу Петра Великого было так — «Кто захочет сам себя убить и его в том застанут, того повесить на рее, а ежели кто сам себя убьет, тот и мертвый за ноги повешен быть имеет». Но у нас времена другие, да и не на море мы.

Самоубийство у нас наказывается в соответствии с Уложением «О наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года. Ежели, скажем, самоубивец не сумел себя жизни лишить — веревка гнилая попалась, револьвер дал осечку или бритва вены не сумела вскрыть, то получал до одного года тюрьмы. Но это еще послабление. Раньше самоубийцам-неудачникам вообще каторжные работы давали. А за оконченное самоубийство (если человек пребывал в добром здравии, а не сошел с ума накануне), то терял право на завещание, а если он еще и принадлежал к одному из христианских вероисповеданий, так еще и право на христианское погребение[2].

Все так, разумеется, но имелось одно обстоятельство. Вернее — статья Уложения.

— А может — доведение до самоубийства? — предположил я.

Ухтомский и Федышинский враз посмотрели на меня.

— Есть и такое? — удивленно спросил Ухтомский.

Пристав не обязан быть юристом, да и статья не слишком часто используется. Я-то ее знаю, но мне положено.

— По Уложению о наказаниях подстрекательство к самоубийству или пособничество ему тоже считается преступлением.

— Это что же такое получается— если, предположим, девка из-за парня утопится или парень на себя руки наложит из-за девки, так этих… из-за которые самоубились, в тюрьму посадят? — удивился пристав.

— Нет, этих не посадят, а посадят тех, кто над самоубийцей, пока он жив был, какую-то власть имел, — уточнил я. — Предположим — начальник своего подчиненного до петли довел, или свекровь невестку.

— У утопленницы обручального кольца на пальце нет, — поспешно сообщил Федышинский, посмотрев на меня.

Помню я, ваше высокородие, все помню. И на пальчики утопленницы уже глянул, и на уши. Заметил, что ни сережек, ни колечек нет. Но нет обручального кольца — так могла и снять.

— Мать честная, — пригорюнился пристав, — если, предположим, я кого-то из городовых слегка поучу — по делу, а он повесится, то меня и в тюрьму посадят?

— Не волнуйтесь, Антон Евлампиевич, вас точно никто не посадит, — успокоил я старика. — Ежели вы своих подчиненных жизни учите — стало быть, правильно делаете. К тому же — любой городовой имеет право жалобу подать либо в отставку уйти. А самое главное — замучаешься доказывать, что именно вы его до самоубийства довели.

Если доведение до самоубийства, то дело швах. Подобное преступление и в моем-то времени доказать почти невозможно, даже при наличии переписки в соцсетях, видеосъемке, а уж в девятнадцатом веке — почти нереально. Но и так просто я все это оставить не могу. Неправильно, если молодая женщина — или девушка, пока не знаю ее семейного положения, взяла, да и покончила с собой. Ненормально.

— Все так, как я и предполагал, — покачал головой доктор. — Чернавский не успокоится, если до глубины не дойдет. Кто другой бы сейчас на его месте актик состряпал — мол, имеет место самоубийство, я бы свидетельство о смерти выписал — дескать, утопление, вот и все. А ему все неймется.

— Служба у меня такая, — ответствовал я. — Верить никому не могу, даже себе. Вот, если только доктору Федышинскому поверю, так и то, после вскрытия.

Кажется, прозвучало двусмысленно, но ничего страшного. Посмотрев на Ухтомского, спросил:

— Антон Евлампиевич, вы же сейчас за исправника? Напишете направление на вскрытие? Или мне написать?

— Уж лучше вы, — сразу же заотнекивался пристав. — Никогда направлений не писал, не ведаю даже — как и писать-то?

— Михаил Терентьевич, возьмете пока без официального документа? — поинтересовался я у внештатного патологоанатома. — В течение дня с курьером отправлю. Вам же бумага с печатью нужна.

— Возьму, куда я от вас денусь? — уныло сказал Федышинский.

Хм… А кого я на вскрытие-то направляю? Женщина нам пока неизвестна. Ладно, так и напишем — неизвестная женщина, обнаруженная в реке Ягорба. Авось, личность потом установим.

— Вон, Егорушкин с телегой, — кивнул пристав, указывая на улицу со стороны города. Там и на самом деле появилась телега с двумя седоками.

— Вы, никак, всю свою бригаду подняли по тревоге? — поинтересовался я.

— Всю не всю, но как только мальчонка прибежал, начал соображать, — строго сказал Ухтомский. — Убийство, самоубийство, а все равно и люди понадобятся, и лошадь с телегой. Не в коляске же покойницу отвозить?

Согласен. Везти труп в коляске возможно, но лучше все-таки на телеге.

— Да, господин Чернавский, я же вас с новым чином забыл поздравить, — сказал Федышинский, протягивая мне руку.

Зараза, ты, господин статский советник в отставке, ты же только что покойницу трогал, руки не мыл, а мне свою лапу суешь! Знает ведь, гад, что я не люблю покойников, специально так делает.

Но пришлось отвечать на рукопожатие, куда же деваться? Ладно, домой вернусь, руки в кипятке помою, а лучше Аньку за водкой отправлю. Или бутылку спирта нужно завести, для обеззараживания.

— Благодарствую, Михаил Терентьевич. Не сомневаюсь, что некую часть своего чина я получил благодаря вашему чуткому руководству и мудрым замечаниям.

Господи, что я такое и сказал-то? Кажется, эскулап тоже удивлен. Но Федышинский не из тех, кто пасует перед чужим сарказмом.

— Вы давеча что-то сказали — мол, недовольны мной? Или — в чем я там провинился? Когда это я успел провиниться перед вашей милостью?

— А отчего вы не сказали, что в университете у вас имеется влиятельный друг? — поинтересовался я. — Нет бы, как приличный человек, вручили мне рекомендательное письмо, глядишь, меня бы не слишком и мучили.

Вру и не краснею. Но надо же мне показать свое недовольство Федышинским? Я же его недовольство терплю.

— Это кто у меня влиятельный друг, да еще на юридическом факультете? — вскинул брови наш эскулап. — Еще бы ладно, на медицинском, так вряд ли. Не упомню среди своих сокурсников такого таланта. Все больше середнячки или пьяницы, вроде меня.

— Да ну? А как же Легонин Виталий Алексеевич — профессор, да еще и декан факультета? — пояснил я.

— Витька Легонин? — удивился Михаил Терентьевич. — Врач он первостатейный был, врать не стану, я его и по курсу, и по войне помню, но, чтобы в профессора пойти, да еще и в деканы выбиться? Он же балбесом был, похлеще меня. Еще, гад этакий, он у меня девицу увел. Хорошая девица была…

Федышинский аж языком причмокнул, давая понять — насколько же хороша девица. Знаем мы этих девиц в окружении московских студентов.

— Я профессору Легонину экзамен по судебной медицине сдавал, — сказал я, не решаясь передать всех подробностей. — Профессор был удивлен моими глубинными, или глубокими познаниями, а я ему пояснил, что моим репетитором были вы, господин Федышинский. Виталий Алексеевич о вас очень высокого мнения.

— Да? — удивился Михаил Терентьевич. — С чего это вдруг? Он меня уже тридцать лет не видел, за это время много воды могло утечь. Да я себя хорошим медикусом и не считаю. Шутит Витька.

— Зануда вы, господин эскулап, — вздохнул я. — Целый профессор о вас хорошо отозвался, а вы тут кокетничаете, словно красная девица.

— А кокетство — это свойство не только красивых женщин, но и стариков, вроде меня. Подождите, ваша молодость быстро пройдет, тоже начнете кокетничать.

Пока мы упражнялись в остроумии (похоже, я проигрывал доктору), подъехала телега. Возчик — незнакомый мужик, слез с очень недовольным видом, зато Фрол Егорушкин соскочил, аки птица с насеста. Судя по физиономии фельдфебеля — в семье все ладно, Анфея не сбежала.

— Здравия желаю, — вскинул Фрол ладонь к фуражке, приветствуя нас с доктором, потом спросил: — Утопленницу-то грузить?

— Подожди пять минут, — велел я городовому, а сам подошел к телеге, чтобы использовать твердую поверхность для письма. Все-таки, акт осмотра места происшествия лучше делать на том же месте, где и произошло происшествие. В данном случае, место условное, но другого у нас нет. Я даже план набросаю, как располагается тело относительно берега.

Стало быть, запишем, что на берегу реки Ягорбы, на расстоянии 4 аршинов от воды, напротив Старой пристани, обнаружено тело молодой женщины, ростом около…

— Сколько в женщине будет? В смысле — ростом она сколько?

— Два аршина восемь вершков, — отозвался Ухтомский.

— Спасибо.

2 аршина 8 вершков… Ага, это и будет 178 сантиметров. Угадал. Рост есть, цвет волос черный. Что там еще?

— Доктор, особые приметы на теле есть? Возраст? Татуировки?

— Тела пока не видел, сказать не могу. Татуировки? Так это женщина, а не моряк… Пишите — видимый кожный покров чистый, на лице и на руках имеются небольшие родинки. Все остальное потом осмотрю, как рубаху сниму. Да, цвет глаз при жизни был голубым. Возраст я бы определил лет в двадцать.

Всего двадцать? А я думал, что старше. Так… Покойная… Или покойница? Ладно — мертвая женщина была одета в ночную сорочку домотканого полотна. Или все-таки нижнюю рубаху вписать?

Украшения отсутствуют. На чем отсутствуют? Или на ком? Понятно, что на женщине, не на сорочке, но лучше уточнить — на теле.

— Шрамов на руках или на ногах нет? — спросил я. Увидев, что доктор качает головой, вздохнул: — Как же мы ее опознавать-то станем?

— А че ее опознавать-то? — подал голос Егорушкин. — Катька это Петрова. Ну, теперь-то уже не Петрова, а Михайлова, если по мужу.

И как мне сразу-то в голову не пришло — если хочешь опознать молодую замужнюю женщину, спроси у Егорушкина. Но не дай бог, если выяснится, что у Фрола были шуры-муры с этой Катькой… Катериной Михайловой, я его… А что я с ним сделаю? Эврика! Похлопочу перед батюшкой, чтобы фельдфебеля Егорушкина произвели в чин коллежского регистратора и отправили служить на Тунгуску, вместе с женой. Там уж точно Анфея к прежнему жениху не сбежит.

[1] Николай Гумилев

[2] Отметим, что в Уложении имелись исключения, по которым самоубийцам наказание не назначалось. Более того — они не считались самоубийцами. «Подтверждение себя очевидной опасности или прямо верной смерти по великодушному патриотизму или ради сохранения государственной тайны» или в случае у женщин «для сохранения своей чести и целомудрия от грозившего ей насилия».

Глава 3

Ракожор

Кажется, мысли у пристава оказались сходны с моими. А когда мы вдвоем с Антоном Евлампиевичем посмотрели на бравого фельдфебеля — взгляды, наверное, были пронизывающими, словно лучи гиперболоида[1], тот сразу же густо-густо покраснел.

— С Катькой у меня ничего не было, вот вам крест! — размашисто перекрестился Егорушкин. От усердия даже фуражку уронил, едва успел ухватить. Вздохнув, покаялся. — Врать не стану, пытался, но не слишком-то усердствовал. Да и баба она такая, не слишком сговорчивая. А потом мы в Пачу уехали, а там я свою Анфеюшку встретил… Теперь у меня все чин-чинарем, все в ажуре!

Мы с приставом посмотрели друг на друга, дружненько покачали головой. Зарекалась некая птица что-то там не клевать, но ничего у нее не вышло…

Ну, дай-то бог, чтобы дальше у Егорушкина все шло без заскоков, но кто его знает?

— Антон Евлампиевич, командуйте, — предложил я приставу. — Утопленницу и доктора в морг, а с ними кого-нибудь из ваших. Мы пойдем Ракоеда этого потрясем, господин Федышинский делом займется.

— Иван Александрович, при всем своем уважении к вам, к трудам вашим, вскрытие смогу провести только завтра-послезавтра, — сказал Михаил Терентьевич и объяснил: — У меня больной в уезде имеется, нужно навестить. А ехать аж в Шухободь. До ночи-то, возможно, и обернусь, но кто его знает? Если случай тяжелый, так и до завтра не вернусь.

Что тут поделать? Доктор он не мой подчиненный, и не полицейский врач. Он сам по себе доктор. И живой больной, которому можно помочь, гораздо важнее, нежели мертвая женщина. И мне два дня погоды не сделают.

— Так и езжайте к своему больному, — ответил за меня пристав. — Мы пока опознание проведем, родственников отыщем, чтобы все честь по чести.

Это Ухтомский правильно решил. Сначала следует провести официальное опознание. Городовой женщину узнал, это хорошо, но требуется кто-то из родственников. Хорошо бы свидетелей «утопления» отыскать, но это сложнее.

Всегда удивлялся — почему мертвое тело тяжелее живого? Понимаю, что при жизни Катерина Михайлова была девушкой крупной, но не настолько же, чтобы три мужика — двое городовых и возчик, с трудом могли поднять ее с земли и уложить на телегу? А им еще и Ухтомский помогал.

Возчик — рябой мужик, сняв шапку, поклонился мне в пояс и спросил:

— Ваше благородие, а за работу-то кто мне станет платить? И за лошадку?

Меня что, за главного начальника принимают? Не успел я открыть рот, чтобы ответить — дескать, понятия не имею, как вмешался пристав:

— За работу и за лошадку у тебя в конце года с повинности спишут. Придешь завтра ко мне в участок, бумагу тебе дам, что четыре часа отработал. Считай, четверть годового налога отработал, понял?

— Понял, — уныло протянул мужик и пошел к телеге.

— Вишь, за работу ему копеечку дай, а как подати платить — денег у него нет, — хмыкнул Ухтомский.

Подати платить никто не желает. Помню, как городские обыватели отрабатывали городские налоги натурой, пытаясь отыскать трупы тех, кого загубили хозяйка гостиницы с мужем. Кстати, нужно бы узнать — сам-то я должен платить налог за свой дом и земельный участок? Я же теперь настоящий горожанин — домовладелец! Терпеть не могу быть должным.

Перед тем, как уехать, Федышинский отвел меня в сторону. Оглядевшись по сторонам, сказал:

— Еще тут такое дело… Не стал при всех говорить. Баба-то беременная. Точно не скажу, но месяц или два — точно. Чтобы точнее — тут уже гинеколог нужен.

— Понял. Спасибо, — кивнул я доктору. — Болтать пока об этом не станем.

Утопленница оказалась беременной? Хреново дело. Ладно, будем работать дальше.

Сопровождать тело в покойницкую пристав отрядил Смирнова. Отвезет, а там пусть спать идет. А мы — сам Ухтомский, фельдфебель Егорушкин и ваш покорный слуга, отправились к потенциальному свидетелю. А еще — к возможному воришке. Одежду-то мы не нашли.

— Что там за история с Ракоедом?

— Ракожором его кличут, — поправил меня Ухтомский. — Ракоед — слишком шикарно.

Антон Евлампиевич собрался с мыслями и принялся за рассказ:

— Сам эту историю только со слов знаю, — оговорился пристав, — дело давно было, как бы лет не сорок, если не пятьдесят назад. Я в ту пору еще и сам-то невелик был. Ракожор этот — фамилия у него имеется, но я запамятовал, мальчонкой был. И был у него дружок, тех же лет — кажись, Митькой звать. Вроде, не то по семь им было, не то восемь. Но оба горазды раков ловить, а потом в трактир продавать. За десять раков им по копейке платили, для мальцов хорошие деньги, а за ночь, бывало, что и по сорок или по пятьдесят штук отлавливали. А раки, как известно, хорошо на гнилое мясо идут. Но мясо-то где взять? Мыловаренный завод в ту пору под Череповцом был, туда ходили, лошадиные мослы собирали, если работники разрешали — они же сами не дураки раков поесть. А тут, Митька-то запропал. Искали его день, другой, родители всю Шексну и Ягорбу прочесали, во все омуты с баграми лезли, но где там? Решили, что течением унесло, а течение до Волги могло донести, ищи его. И Ракожор искал… О, вспомнил, как его звали, — спохватился Ухтомский, — Андрюхой Пауковым он был. Так вот, Андрюха вместе со всеми ходил, искал. Говорил — мол, не знает, куда дружок девался. Дескать — раков в трактир отнесли, да разошлись, а больше он его и не видел.

Пристав Ухтомский оступился, на какое-то время замолк, поглядывая на яму, в которую вступил. Потом продолжил:

— Неделю Митьку искали, не меньше. Потом, понятное дело, бросили — бесполезно. Ну, а спустя какое-то время заприметили — Андрюха стал в трактир по сотне раков приносить. И раки все такие крупные, нажористые. Не сразу поняли, что и как, но мальчишки-то соседские его как-то раз и выследили… Оказывается, он в затоне — не в этом, а в том, что поменьше, своего мертвого дружка и притопил. Камень привязал, чтобы не всплыл, а самого Митьку на веревке держал. Приходил с утра, тянул за веревку, раков обирал, а потом опять притапливал. Тут, конечно, шум поднялся страшный. Утопленника вытащили, похоронили. Конечно, после раков мало что на костях и осталось, но хоть что-то. И могилка теперь есть. Батюшка даже разрешил в ограде похоронить, взял грех на душу. За Андрюху взялись. Лупили, конечно. И начальство лупило, а уж отец так бил, что шкура со спины слезла. А тот ревет — дескать, не топил дружка, утром его нашел, в воде. Хотел сразу бежать, народ звать, но уж больно на Митьке раки хороши были, особенно те, что глаза выедали. Не удержался, в бадейку собрал, а дружка притопил. Раков удачно продал, а там пошло и поехало.

— Убийство доказать не смогли, а если бы и доказали, так по малолетству Андрюшка еще не ответчик, — подумал я вслух. — Время прошло, а память осталась.

— Вот-вот… — вздохнул пристав. — Лучше бы ему уехать куда, а куда уедешь? И время было такое, что так запросто с места не сорвешься. Дом в Череповце свой, хозяйство. Отец у него мелким торговцем был, так у него товары перестали брать. Да что там, товары — отца за сынка не один раз били, а он-то в чем виноват? Епитимью, понятное дело, всей семье назначили, но когда бог прощает, то народ не всегда простит. И на работу Ракожора никто не хотел брать. Если только в порту, когда запарка, то всех берут, не смотрят — кто мешки таскает.

— И как он живет? — поинтересовался я.

— Так вот и живет. Рыбу ловит, себе варит. Иной раз проезжим удается продать — свои-то у него ничего не берут. Пока родители живы были, они кормили. Как померли, он дом продал, лачугу на берегу купил, тут и живет. Водку, понятное дело, ему продают, а что еще нужно? Иной раз собутыльники приходят — он всех привечает, всем рад.

Кажется, за всю свою жизнь — хоть ту, а хоть эту, такого не видел. Хибарка не просто старая, а супердревняя, словно полуземлянка, уцелевшая со времен польско-литовского нашествия. Стены и крыша проросли мхом, а на крыше, для полноты картины, еще и кусты растут. Маленькое окошечко почти на уровне земли, засиженное мухами настолько, что не понять — застекленное оно или затянуто рыбьим пузырем? Жалко фотоаппарата у меня нет. Надо бы сфотографировать, как дошедший до наших времен объект исторического наследия.

Дверь расхлябанная, вместо петель приспособлены куски кожи. Никаких вам сеней. Как он тут зимой выживает?

А уж внутри!

Запах такой, что на глаза наворачиваются слезы. Кажется, смесь тухлой рыбы, прокисшей еды и нечистот.

Места гораздо меньше, чем в бане. Посередине не печь даже, а очаг, сложенный из речного камня, труба, само-собой, отсутствует. Над очагом висит котелок. Углы завалены узлами и тряпками, поленьями (не иначе спер!). Из всей мебели одна лишь лавка, на которой нынче спал хозяин.

Сам Ракожор не соизволил проснуться, зато куча старого тряпья в углу зашевелилась, и оттуда послышался лай собаки. Причем, сама псина нам не показывалась. Услышав лай, хозяин лачуги проснулся, с изумлением посмотрел на нас:

— Чё надыть, господа хорошие?

— Двигайся, — коротко приказал я, а когда хозяин захлопал глазами, пояснил. — Освободи местечко, мне присесть надо.

Ракожор — с клочковатой седой бородой, беззубый и лысый, в драных штанах и трех или четырех рубахах, надетых одна на другую, представлял собой облик самого натурального бомжа, хотя, чисто формально он бомжом-то и не был. Все-таки, какая-никакая лачуга у мужика имеется.

Положив на коленях папку, вытащил из нее чистый бланк протокола.

Если разбираться чисто формально, я должен был сейчас взять чистый лист бумаги и взять у старика объяснение. Допрос свидетеля — это уже процессуальное действие, а дело-то еще не открыто. Но встречаться с Ракожором еще раз — слуга покорный. И, вообще — сколько блох сейчас на меня вскочило? А вши по лавке скачут или нет?

Как домой вернусь — все сниму, вплоть до белья и пусть Анька озадачит прачку. И воняет, словно я забрался внутрь помойки. Ух, ну какого ж лешего…

Так, берем себя в руки, делаем вид, что умеем задерживать дыхание в смраде. Или вообще следователь способен не дышать минут двадцать, как ловцы жемчуга.

— Давай, по порядку — фамилия, имя и прочее.

— А зачем?

— А чтобы было, — ответил я. — Спрашивают — положено отвечать. Фамилия у тебя как — Пауков? Имя Андрей? А отчество?

Некрасиво обращаться к подследственному, да такому, который тебя старше на ты, но обращаться к Ракожору на вы было бы еще нелепей.

Сильно выделываться Пауков не стал, сообщил, что по отчеству он Никитыч, от роду сорок девять лет (я бы дал лет семьдесят!), православный. Мещанского сословия. Лачуга эта является его собственностью.

— Что можете сказать по поводу смерти женщины? — спросил я. Уточнил: — Женщина в реке утонула. Желательно, чтобы ты рассказал — где она в реку зашла, где вещи оставила. Вещи ты взял?

— Барин, ничего я не знаю, — заотнекивался Ракожор. — Как вчера вечером спать лег, таки спал. Если бы не разбудили, еще бы спал. Никаких юбок не видел.

Ишь ты, юбок он не видел. А почему не платья, допустим? Но давить на подследственного, указывать на нестыковки — не мой метод. Мы следственные действия проводим сообразно букве закона.

Посмотрев на пристава, спросил:

— Господин Ухтомский, а почему на вашем участке такое безобразие творится?

— Какое безобразие? — не понял пристав. Кажется, даже слегка и обиделся.

— А вот все это, — обвел я рукой хижину бомжа. — Грязь. Вонь. В тряпках скорее всего крысы сидят. Полная антисанитария. Не дай бог болезнь какая отсюда в город пойдет. Наша с вами задача не только с преступностью бороться, но и с эпидемиями. А здесь, если не чума, так холера или брюшной тиф. Думаю, как вернетесь в участок, приказ нужно отдать — это гнездо антисанитарии обложить соломой и сжечь.

Слегка озадаченный Ухтомский захлопал глазами, потом спросил, кивая на Паукова:

— А этого куда?

— А куда хошь. Успеет выскочит — его счастье, а нет, так пусть тут и остается. Собаку жалко, но думаю, что Бобик не такой дурак — успеет сбежать.

— Ваше высокоблагородие, так остальные дома займутся, — подал голос Фрол, стоявший в раскрытых дверях. Счастливец, он хотя бы воздух нюхает.

— Так вы с господином приставом все и организуете. Пожарных поднимете, пусть они караулят, чтобы только эта лачуга и сгорела, — сказал я. — Не дело, разумеется, обывательские дома палить, но обещаю, что нам награду дадут. Как-никак город спасали. Я ж говорю — на шиша нам такие лачуги? И их хозяева, которые не желают помогать?

Мои полицейские, пусть и не сразу, но докумекали, что к чему. Пристав, переглянувшись с городовым, сказал:

— Тогда надо приказать, чтобы бочку с насосом везли. Река, пусть и рядом, но все равно бегать долго. Соседние дома можно сразу пролить из шлангов.

— Не дотянется пламя, — авторитетно заявил я. — До ближайшего дома саженей двадцать, ветра сейчас нет.

— Багры еще нужно притащить, чтобы сразу — как дом полыхнет, внутрь бревна заваливать, — вставил свою реплику Фрол. — С четырех сторон упремся — сразу завалим. У меня бутыль керосина стоит — могу пожертвовать, чтобы быстрее полыхнуло.

— Нет, Егорушкин, керосин за казенный счет, — назидательно сказал пристав. — Все-таки, не наша самодеятельность, а насущная необходимость. Я деньги выдам, а ты сходишь и купишь. Да и господин следователь считает, что надо жечь.

— Э, господа хорошие, а как же я? А Барбоска мой? — растерялся Ракожор.

— Да, точно, — вздохнул пристав.— Ваше высокоблагородие, а с хозяином-то лачуги что делать? Вот, сгорит он, так и хрен-то с ним. Плакать никто не станет, а дело вы будете открывать?

— Зачем? Пожар потушите, а если кто-то внутри сидел — не наша печаль. Родственники у него есть? Нет. Значит, жалобы никто предъявлять не станет.

— А самого Ракожора — то есть, Паукова, в углях оставим или на кладбище повезем?

— А к чему нам кладбище портить? И возиться-то зачем? — равнодушно сказал я. — А пепелище еще песком да землей засыплем, цветочки посадим, а лопухи сами сверху прорастут. И могилка готовая, и красиво. Пусть тут лежит, вместе с краденой юбкой, бабьей блузкой, да туфлями, что утопленница оставила.

— Не было на ней туфель, босая пришла, — буркнул Ракожор. — Юбка да кофта были, платок еще был. Не крал я. Оно все само лежало. Отродясь ничего не крал.

Я посмотрел на пристава, а тот только пожал плечами и произнес казенную фразу:

— Горькую сильно пьет, но в кражах замечен не был.

Бомжара встал, прошел в угол и начал выворачивать всякую мягкую дрянь. Извлек сравнительно приличную юбку, блузку и женский платок.

— Барахло женское господину городовому отдай, — кивнул я на Егорушкина. А сам садись и рассказывай — как все было. Что видел?

— Не видел я, вот истинный крест!

—⁈

— Слышал только. Вчера вечером — ночью уже, верши я ставил. Слышу — баба какая-то что-то под нос бормочет. Не пойму — молодая или старая? Далеко было. И плещется. Ну, думаю, совсем спятила? Ильин день-то уже давно прошел, вода холодная. А потом слышу — молится, вроде. Я дальше-то и слушать не стал, а уж смотреть-то тем более. Подальше ушел. А на зорьке, пошел верши проверять — смотрю юбка лежит, блузка. Все свернуто аккуратно. Но туфель или башмаков не было. Точно, утопилась какая-то дура. Я на воду глянул — трупа нет. Думаю — так и хрен-то с ней, решила утопнуть — так твое дело. А барахлишко-то и продать можно. Полотно, пусть и не новое, но добротное. За все можно рубля полтора-два выручить.

— Где вещи лежали? — спросил я, оторвавшись от записи.

— Так на мостках, с которых бабы белье полощут.

— Значит, говоришь — либо поздним вечером, либо ночью? — уточнил я.

— Скорее вечером, после заката.

— Значит, часов в десять или в одиннадцать?

— Как-то так. У меня же часов-то нет, — пожал плечами Ракоед.

— Распишитесь, — вежливо предложил я свидетелю. — Неграмотный? Тогда ставь крестик.

Кажется, больше из бомжа ничего не выжать. Да и на свежий воздух пора. Не получается у меня изображать ловца жемчуга, в вдыхать эту вонь — ну его нафиг.

— Задачу свою знаете? — спросил я у Ухтомского.

— Так точно, — козырнул тот. — Провести опознание, а родственников привести на допрос.

[1] Нет-нет, воровать у Алексея Николаевича еще и «Гиперболоид инженера Гарина» — полное свинство. Хотя, зарекаться не стану. Все может быть.

Глава 4

Начало учебного года

А ведь я успеваю! На «царских» часах еще и восьми нет. Если включить «крейсерскую» скорость, за пятнадцать минут добегу до дома, переоденусь, а потом и до Мариинки.

— Господа, прошу извинить, убегаю, — сообщил я приставу и городовому, прибавив шаг.

Ух, как я летел! Можно бы вообще на бег перейти, но коллежским асессорам в условиях уездного города бегать неприлично — еще решат, что пожар или кого-то убили. А по дороге, между прочем, еще и успел сделать набег на чужой палисад — попросил тетку, пялившуюся на прохожих, нарезать мне цветов, напоминающих астры. Но если цветы напоминают астры, значит, они и есть. В благодарность сунул женщине рубль, а та, обалдев от такой суммы, принялась лихорадочно срывать еще. Подозреваю, что это была кухарка, сделавшая в отсутствие хозяев небольшой бизнес, но это не мое дело.

Что-то я ухватил, но от излишеств отмахнулся. Я и так похож на бегущую охапку травы. Ладно, на букет с ножками.

До своего дома домчался не за пятнадцать, а за семнадцать минут. Разумеется, мой приход не остался незамеченным.

— Ме-ее! — подала голос сторожевая бестия.

— Анька, свои, — отозвался я.

Ох, перепутал, рогатую не так зовут. Ладно, авось не обидится.

Дверь в дом открыта, значит, гимназистка еще не ушла, это и хорошо, не нужно искать ключ, потом возиться с замком.

Влетев в сени, высыпал охапку цветов прямо на пол, задумался — то ли вначале руки помыть, то ли мундир скинуть? Решив, что сниму мундир, чтобы блохи, которых мог подцепить в лачуге Ракожора, остались в сенях, принялся разоблачаться. Надо будет потом мундир выколотить, только не во дворе, а на улице. Не дай бог блохи на Маньку наскачут, будет у меня коза блохастая.

И тут открылась дверь и в сени вышла сначала Анька, а потом… Леночка.

— Ваня⁈

Да еще и на два голоса.

— Могли бы и отвернуться! — завопил я.

Ну, коза — это я о гимназистке, если кто-то не понял, могла и предупредить! Пришла невеста, а я тут в одних подштанниках и нижней рубахе. Сама-то Анька меня наверняка видела в нательном белье. Да не наверняка, а точно, что видела — под одной крышей живем, неизбежность, хотя и стараемся не мелькать в неглиже друг перед другом. Может, Манька-то как раз и предупреждала, что посторонняя девушка пришла, но я не понял?

Обе барышни захихикали и дисциплинированно отвернулись.

— Ваня, а для чего ты Маньке цветов нарвал? Думаешь, она их станет есть? — поинтересовалась Анька, косясь на охапку.

— Я их не Маньке нарвал, а Аньке, — буркнул я, пробираясь мимо девчонок к двери.

— Я их тоже не стану есть!

А кто тебя спрашивать станет?

— Придется, — веско сказал я, уже открывая дверь. — Анна Игнатьевна, ты этот мундир прачке отдай, пусть постирает.

— Так он же чистый? — удивилась Анька. — Чего по сто раз стирать?

Я уже не слушал, а влетел в свои апартаменты. Так, где мой парадный мундир, украшенный крестом? Штаны которые надевать — белые, летние или уже можно переходить на темно-синие? Белые я не очень люблю, да они к тому же и «маркие».

Плюнул, снарядился тем, что под руку подвернулось. Ай да я!

Выскочил в сени, где мои барышни раздумчиво перебирали цветы.

— Ваня, так зачем цветы? — с удивлением спросила Леночка.

Что-то я не догоняю? Вчерашняя гимназистка, а теперь учительница не знает, зачем нужны цветы на 1 сентября? Ладно, пусть сегодня вообще 29 августа, но какая разница? А что понесешь? Только астры да георгины. Купил бы розы, так не растут. Или растут, но не у нас.

— Так для шестиклассницы нашей. Разве не надо? — растерялся я. — Всегда считал, что барышни-гимназистки в начале учебного года дарят своим учителям цветы. Разве не так?

— Никогда не было такого, — пожала плечами моя невеста. — Ни в Белозерске, в прогимназии, ни здесь, в Мариинке. Подарки, включая цветы, вообще не приветствуются. У вас в Новгороде по-другому было?

А бог его знает, как оно было в Новгороде, в мужской гимназии, где учился Иван Чернавский. Может, носили цветы, а может нет. Вот, что я точно помню, так это то, что в 21 веке Дима Максимов до одиннадцатого класса на 1 сентября дарил цветы своей учительнице. А она устраивала наши букеты в два цинковых ведра и они потом долго стояли на задней парте, пока не засыхали. Да и мне самому, уже когда трудился в школе, тоже дарили цветы — и на День знаний, и на День учителя. Правда, мне от своих букетов приходилось избавляться, потому что у Ленки аллергия на любые цветы. Это, я вам скажу, очень плохо, потому что захочешь сделать любимой женщине приятное — покупай цветы, не ошибешься. А мне, увы, не удавалось.

Еще вдруг вспомнилось, что мои родители, по решению родительского комитета класса, сдавали деньги на подарки ко дню рождения учителя. Правда, было это только в начальной школе, но и потом они регулярно сдавали деньги то на покупку штор, то на пластиковые окна, то на ремонт класса. А тут, видите ли, подарки не приветствуются.

— Елена Георгиевна, нам пора, — напомнила гимназистка преподавательнице. Посмотрев на меня, строго сказала: — Иван Александрович, завтрак в печке. Ухват не берите, не нужен, но голыми руками не хватайтесь, лапы обожжете. Полотенечко висит, его возьмите, горшок ухватите. Будете вытаскивать, осторожнее, не испачкайтесь. Там еще щи, но они пусть стоят, допревают. Сметану я на обратной дороге куплю.

Уже на выходе, младшая козлушка наставительно сказала моей будущей жене:

— Елена Георгиевна, как замуж выйдете, следите, чтобы ваш муж в печку не лазил. Лучше, чтобы кухарка это делала. Нельзя мужчин, особенно вроде нашего, то есть, вашего, к печке допускать. Не то иной раз полезет Иван Александрович за горшком, а вылезет — как черт, даже на ушах сажа.

Ах ты мелкая ябеда! И было-то всего один раз, когда вымазался. И случилось это давненько. Нет, ну почему нельзя лупить гимназисток?

Вот, что теперь Леночка подумает? Решит, что ее будущий муж настоящий хрюн? И как на оговорку — нашего-вашего отреагирует?

А юная преподавательница иностранного языка хихикнула, обернулась и показала жениху язык.

Ну, блин… А ведь Елена Георгиевна Бравлина до встречи с моей кухаркой была воспитанной барышней. Определенно, Анька ее плохому учит.

Но окончательно добило, когда услышал, что обе красивые барышни поют на два голоса:

— Я гимназистка седьмого классу,

Пью самогонку заместо квасу,

Ай, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

Нужно отдать должное, дойдя до калитки, и та, и другая, замолкли. Захихикали и ушли, послав мне на прощание воздушный поцелуй.

Да, а почему не спрашивают — что такое самогонка? Или по смыслу догадались?

В легком обалдении и замешательстве, не сразу сообразил, что обе девушки умотали в гимназию, а меня с собой не позвали! Оставили… А я? И чего, спрашивается, как дурак несся по улицам, прохожих пугал?

Нет, все плохо. Вон, старался, цветы тащил. Да, о цветах…

Собрав несчастные астры в охапку, пошел к сарайке, где томилась рогатая узница. Анька уже приспособила новый запорчик — вколотила два гвоздика, намотала на них веревочку.

Размотав и развязав узелочки, приоткрыл дверь, откуда сразу же высунулась любопытная козья морда.

— Ме-ее?

— Цветы будешь? — поинтересовался я. — Свежие, только что с грядки.

Я протянул Маньке одну астрочку для пробы, а эта мелкая и рогатая принюхалась, потом чихнула, скорчила брезгливую гримаску и недовольно проорала:

— Ме-а-еее!

— Ну ни фига себе! — возмутился я. — Я за эти цветы целый рубль отдал, а ты харю воротишь, есть не хочешь! Знаешь, сколько на рубль можно сена купить?

По моим прикидкам, на рубль можно купить не меньше копны сена (не путать со стогом!), а копны порядочно козе должно хватить недели на две, если не больше. Никогда не слышал, что астры являются для козлушек ядовитыми. Это не лютики, от которых кролики умирают, а козы, как более умные создания, их не едят. Определенно — Манька выделывается. Обиделась на Нюшку, что та ушла на учебу, не отпросившись, а обиды вымещает на мне. Коза, она коза и есть.

Все, я обиделся. И на девчонок, и на козу. В сущности — все женщины порядочные козы, а козы, точно такие же женщины, только с рогами. И как моя Елена Георгиевна с таким несерьезным подходом к делу станет девчонок учить? Не дай бог — на уроке споет песню про гимназистку. И она замуж собирается? За меня, между прочем.

М-да… Еще один ребенок на мою голову. Что ж, придется брать. А куда теперь ее девать? Только замуж.

Закрыл дверь, намотал веревочку. Первым порывом было выбросить астры во двор, но не стал.

Пошел домой, отыскал на полке, среди кухонных причиндалов и посуды какой-то горшок (нет, если уж совсем точно — это крынка для молока), налил воды, запихнул в него астры. Пусть в моей гостиной стоят, быт украшают.

Разоблачившись и переодевшись в домашнее, принялся готовить себе завтрак. В том смысле, что слазил в печь, где сразу за заслонкой стоял горшок с гречневой кашей.

Про полотенце вспомнил, когда вытаскивал горшок. Горячий, оказывается. Нет, не раскокал, дотащил. Правда, пришлось метнуться к рукомойнику остудить пальцы.

Гречка, да еще и с мясом! Запах обалденный, а я сегодня встал рано, кушать хочу, аки… Аки кто, придумать не смог, в общем, сильно.

Едва удержался, чтобы не начать лопать прямо из горшка, но пересилил себя, положил кашу себе в миску, отрезал хлеба.

Тащить завтрак в свою столовую-гостиную было лень. Это у меня кухарки всегда извращались — что Наталья Никифоровна, а что Нюшка. Обязательно-то им надо было накрыть на «приличном» столе. А мы люди негордые, пусть и кандидаты, поедим и на кухне.

За такую вкуснотень можно Нюшке все простить.

Разумеется, после того, как поел, жизнь стала казаться не такой грустной. Потом стало смешно над самим собой. Спрашивается, чего я бычусь? Ну, коли не принято в этом мире провожать детей в школу, значит не принято. И если цветы учителям не дарят, так и ладно. И Елена Георгиевна со временем станет серьезной, а нет — так пусть ее увольняют. Неужели я собственную супругу не прокормлю? В крайнем случае, возьму какую-нибудь шабашку…

Эх, опять не туда полез. Какая «шабашка» для судебного следователя? Если только бумаги из канцелярии на дом брать, переписывать, но несолидно.

Странно только, что Манька астры есть отказалась. Козы — они едва ли не всеядны. Кузнечика там, бабочку слопают и ухом не поведут. Камерунские вообще в пустыне живут, непонятно, чем и питаются.

Помнится, бабушка рассказывала, как в ее детстве, в пятидесятые годы, коза умудрилась забраться в дом, пробила копытцем днище сундука, в котором прабабушка хранила облигации военного займа и все сожрала!

И тут меня стала мучить совесть. Получается, потревожил Маньку, предложил ей несъедобное угощение, потом ушел. Если рогатая воспримет это как издевательство? Стыдно перед скотинкой.

Отрезал пару кусков хлеба, посолил крупной солью (у Аньки она в отдельной банке стоит) и отправился кормить живность.

Вот хлебушек с солью — совсем другое дело. Умяла оба куска, словно неделю не ела, да еще мне едва руку не откусила.

— Это ты вместо благодарности? — хмыкнул я.

— Ме!

Понял без перевода — спасибо, приноси еще. Нет, спасибо она не говорила, а только потребовала добавки.

— Хватит, — строго заявил я.

— Ме-а-ме-ааа!

— Харя ты наглая… Ничего не треснет? Сказано хватит — значит, хватит.

Я умею настоять на своем, но мордаха у Маньки была такой просительной, а глазки такими умными (прям, как у Аньки), что не выдержал и отправился еще за одним куском. А один — так чего и брать? Пусть будет два. Морда у нее наглая, но симпатичная. Вся в Нюшку.

Надеюсь, козлушку не перекормлю? Иначе придется вызывать ветеринара, прокол ей делать. Шучу.

Решив, что Маньке достаточно, хотя она и строила глазки, требуя дать еще кусочек, отправился пить свой утренний чай, потому что кофий закончился. Анька, мартышка этакая, став гимназисткой, совсем службу завалила. Впрочем, кофе можно попить и потом, попозже.

Водичку вскипятил, заварил и, только собрался отыскать какую-нибудь сушку-печенюшку, чтобы не пить’голый' чай, как во дворе опять раздалось блеяние козы и чей-то мат. Голос, между прочем, мужской. И коза, между прочем, была закрыта в сарайке. Что бы вы решили?

Выскочив наружу, увидел такую картину: наша Манька, воинственно выставив рога, пытается атаковать какого-то высокого старикана, с длинной седой бородой, вооруженного поленом. Старик опрятно одет, но почему-то босой.

— Да я тебе… рогатая… сейчас…! — орал дед, размахивая поленом.

(то, что пропущено, в телевизоре запипикивают)

— Ме-е! — отвечала Манька, не думая отступать.

Кажется, пора и мне вступать в дело.

— Я тебе сейчас самому рога поотшибаю! — рявкнул я. — Ни хрена себе, среди белого дня козу ворует. Да ты у меня сейчас в тюрьму пойдешь, козокрад хренов!

— Барин, ничего я не крал! — испуганно прокричал старик, но полено не выбросил. — Я только во двор вошел, а эта…( непечатное) рогатая, бодаться кинулась.

— А за оскорбление козы тебе два года добавят, — мрачно пообещал я, подходя ближе. — И то, что пытаешься козу украсть в присутствии хозяина, это уже разбой! Ты у меня не в тюрьму пойдешь, а на каторгу, хмырь болотный.

— Барин, да какой же я разбойник? — вскинулся старик. Оглянувшись, он прокричал кому-то за забор. — Ефим, поди сюда!

— Ни хрена себе, целая банда! — удивился я. — Сейчас, погоди немножко, городовых высвистну, окучат тебя вместе с твоим Ефимом.

Разумеется, свистка у меня с собой не было. Я его таскаю с собой, перекладывая из одного мундира в другой, но нынче-то в домашнем — старых штанах, которые как-то зашивала Наталья, и в халате.

Ни старика, ни его сообщника я почему-то не испугался. Да и не ходят разбойники по дворам, тем более, к судебным следователям. Но вот какого хрена этому бородачу здесь надо?

Заскрипела дверь и во двор ввалился еще один персонаж — здоровый мужик лет тридцати-тридцати пяти, почему-то с сапогами в руках.

— Манька, в сарай! — коротко приказал я, прикидывая, кого первым валить — старика с поленом или молодого бугая?

И этот верзила замахнулся сапогом на Маньку⁈ Так это все равно, что замахнуться на мою Аньку.

Хотя… Нет, разница есть. Замахнись он на Аньку — сразу бы убил, не считаясь с последствиями, а тут просто отбил его кулак (отмахиваться сапогом от разъяренного хозяина, у которого пытаются украсть любимую козу? фи…) и отправил в нокаут. А старик, выбросив-таки полено, забыл, что существует калитка, перемахнул через забор, словно молодой э-э… козлик. Кажется, приземлился не очень удачно.

— Манька, ты видела такую наглость? — возмущенно спросил я у рогатой, которая и не подумала уйти в сарай. Вот, Анька бы меня послушалась. Или нет?

Присев на корточки, потрогал здоровяка. Вроде, уже оклемываться начал. Это хорошо.

Открыв калитку узрел, что старик с трудом, но поднялся с земли.

— Ногу не поломал? — нелюбезно поинтересовался я.

— Барин, так что ж ты сразу драться-то кинулся? — со слезами в голосе спросил старик.

— Спрашиваю — все цело? — еще раз поинтересовался я.

Бородач встал, топнул вначале одной ногой, потом другой.

— Так вроде все, — с сомнением сказал он.

— Отлично. Значит, в каталажку своими ногами пойдешь.

— За что в каталажку-то? Я к Нюрке пришел, внучку хотел навестить.

— К какой это Нюрке? — удивился я. — Здесь таких нет. В другом месте внучку ищи.

— Как это нет? Мне сказали, живет она нынче в доме вдовы Селивановой, в прислугах у богатого барина. А я сам Селиван, запомнил.

Глава 5

Родственники

И тут до меня хоть и медленно, но стало доходить. Нюрка, это ведь Нюшка? То есть, Анька? У имени Анна много вариантов, не враз и упомнишь. А приятеля пристава, который отдал ему в прислуги беременную дочь, Селиваном звать.

— Подожди-ка… Ты, не из Аннина ли часом? — хмыкнул я. — И ищешь свою внучку, которая Анна?

— Ее самую, — закряхтел старик. — Но соплива она еще, чтобы Анной звать.

— Ищешь внучку, а коза тебе зачем?

— Барин, господь с тобой! — замахал руками старик. — Я только во двор вошел, а эта… скотина рогатая, бодаться кинулась.

М-да? Я же сарайку запирал, точно помню. Дверцу закрыл, веревочку плотно намотал. Или плохо намотал?

— Заходи, что ли, — не слишком-то дружелюбно сказал я, открывая калитку.

Войдя во двор, посмотрел, как там верзила? Но тот уже встал и теперь трясет головой. И козлуха никуда не делась. Стоит себе, башку наклонила, рога выставила.

— Манька, домой! — железным голосом приказал я.

— Ме-ее! — замотала коза бородой.

— Тогда шиш тебе, а не хлебушек с солью.

— Ме? Ме-а…

Что удивительно, но рогатая бестия все поняла, послушалась и пошла к себе.

Закрыл дверь за животиной, замотал веревочку вокруг гвоздей, подергал. Вроде, сойдет. Нет, нужен настоящий засов или хотя бы крючок поставить. Кто бы еще изладил?

Повернулся лицом к пришельцам.

— Селиван, значит, из деревни Аннино? — решил уточнить я.

— Именно так, — закивал старик. — Селиван Антипов, у писаря в волости как сын Голицын записан.

Голицын! А ведь прикольно. Если выписать Аньке документ — мол, по отцу Сизнева, по матери Голицына? Но в метрической книге, скорее всего, записано, что мать ребенка Евдокия Селиванова, и все.

Если кто-то считает, что я стану просить прощения за нокаут, в который отправил здоровяка — заблуждается. Ибо, не фиг… Это мой двор. И это моя коза, на которую замахнулись. Покушение, так сказать, на причинение телесных повреждений домашнему животному.

— А это что за бандит? — кивнул я на верзилу. — Сапоги он с кого снял?

— Мои это сапоги! — завопил старик. — И не бандит он, а зять мой, Нюркин дядька.

Похоже. Ноги у старика босые, но слишком белые, чтобы босым ходить.

— Ясно, — решил подвести я черту. — Понял, что вы не разбойники, а родственники моей кухарки. Козу не крали, а просто вышло недоразумение. И что вы от девки хотели?

Не упомню — или мне Анька просто не говорила? — навещала ли ее родня со стороны матери? Кажется, нет.

— Нам бы, барин, с самой Нюркой нужно поговорить, — подал голос Ефим.

— Со мной говорить придется, — заявил я. — Вот, когда ваша Нюрка свой дом поставит, хозяйкой станет, то говорите, сколько вам влезет, а тут я распоряжаюсь.

— Так сама-то девка где? — с недоумением спросил старик.

— Отсутствует она, — со значением сказал я. — Учиться Анна ушла, вернется во второй половине дня.

— Учиться ушла? — в один голос переспросили родственники.

Стоп. Если я Аньку готов считать сестрой, получается, что это и мои родственники? Сколько там у ее покойной матери сестер было? Шесть? Шесть теток, да еще их мужья? Не многовато ли?

— Короче, мужики, мне на службу пора идти, — сообщил я, поглядывая на деда и дядьку.

— Так ты иди, барин, мы Нюрку и здесь подождем, — сказал старик. — Посидим тут, подремлем. Устали мы. Второй день в пути, еще вчера вышли.

Ну да, ну да… смотрел как-то карту, помню, что от Аннино до Череповца почти семьдесят верст.

— То есть, собираетесь в моем дворе сидеть? — решил уточнить я.

В принципе — положено у хозяина разрешения спрашивать. Или решили, что я молод и выгляжу несерьезно? А плюха дядюшке ничему не научила? Повторить, что ли?

На кой ляд мне во дворе два незнакомых мужика? Еще и Манька волноваться станет. Козы — животные впечатлительные. Выгнал бы, на хрен, если бы это не были родственники Аньки.

Ни дед, ни дядька ничего не сказали, а только пожали плечами и стали рассаживаться около дровяника. Дед еще и обуваться стал. Ладно.

Не стал пока ничего говорить, ушел домой. Решил, что чай стану пить уже на службе. Опять переоделся, прихватил папку с бумагами и вышел.

Увидев хозяина внучки в мундире и с крестом, мужики заробели. Вскочили с поленьев, встали едва не по стойке смирно.

А я, приняв совсем строгий вид, спросил:

— Слушать сюда, орлы из деревни Аннино. Вам шесть секунд, чтобы сообщить — зачем вам девчонка нужна? Время пошло.

— Так говорю — навестить хотели, — начал объяснять старик. Потер глаз, выжимая слезу. — Родная кровь, чай.

— Селиван, не свисти, — поморщился я. — Ври, да меру знай. Скажи-ка еще — почему я должен верить, что вы родственники моей кухарки? Паспорт твой где?

— Да какой паспорт? — опешил старик. — Зачем он мне нужен?

— А где доказательство, что вы родственники? — Я пристально вгляделся в лицо старика, пытаясь отыскать хоть какое-то сходство с Анькой. Ни малейшего!

— Барин, — вот те крест, внучка она моя! Игната спроси Сизнева, он подтвердит.

Селиван повернулся в сторону храма, хотя тот и был незаметен из-за соседних домов и перекрестился. Как он и угадал-то?

— Допустим, я тебе верю, — хмыкнул я. — И чего вдруг пожаловали? Небось, захотели с девчонки денег заполучить?

— Барин, вот-те крест, навестить захотели, родная кровь, — замахал руками старик, но креститься на сей раз не спешил.

— Огорчаете вы меня, — вздохнул я. — Придется городовых звать. Посидите пару деньков, Анна потом вас вызволит, если захочет.

Я вытащил из кармана свисток, но свистеть не спешил. Хмыкнул:

— Вы, мужики, прежде чем зайти, поинтересовались бы — а кто у Нюрки хозяин?

— Видим, что барин важный, да еще и начальник, — хмуро сказал старик.

— Я, земляки, судебный следователь. Мне положено следствие проводить — расспрашивать, а коли понадобится, таки допрашивать. Поэтому, лучше не ври. Селиван, скажи-ка мне — когда ты свою внучку в последний раз видел? Ты ее вообще-то хоть раз видел?

— Н-ну… — протянул старик. — Видел как-то.

— Это не в прошлом ли году, когда девчонка в Аннино приезжала? Ты ее чаем напоил, пирожком угостил? Нет?

Судя по взгляду старика — так оно и было.

— Не то в том годе, не то по за том. А от деревни до Череповца — не ближний свет, не наездишься, — проворчал старик. — Евдоха, дочка моя, давно померла, царство ей небесное, а у Нюрки свой отец есть. У меня в деревне таких внучек бегает… Каждую чаем с пирогами поить, не напасешься.

— Значит, узнал ты, что внучка у богатого барина живет, решил денежку с нее стрясти? А сапоги на улице снял, чтобы девчонку разжалобить?

— Н-ну… — опять протянул старик.

— Что ж, коли по-хорошему не хочешь сказать, стану по-плохому. Сейчас городовые придут, скажу, что вы ко мне во двор вломились, пытались козу украсть, да еще и с поленом на меня кидались. Короче, сколько вы хотели у Ани отжать? — спросил я, доставая часы. — Только не говорите, что горе у вас — дескать, домик сгорел, корова померла — не поверю.

Мысленно чертыхнулся — мне уже часа полтора положено находиться на службе. Но причина для опоздания уважительная — по самоубийству работал, и встал рано.

К моему удивлению, мужики поняли, что означает «отжать».

— Ну, хоть сколько-то… — хмыкнул Ефим. — Ты, барин, ей рублей пять платишь, не меньше.

— Ладно, по доброте своей… — начал я, собираясь дать родственникам Аньки рубля три, но «дядька» меня перебил и все испортил.

— Должна Нюрка с родственниками делиться, — убежденно заявил Ефим. — Девка она еще молодая, зачем ей деньги? Небось, на твоем и харче живет? Одета-обута, крыша над головой есть, а замуж еще рано. А у меня семья, детки растут. Опять-таки — Нюрке они братья двоюродные, по справедливости, так им помочь надо.

Эх, если бы деньги просил старик — босый, да сирый, точно, дал бы ему даже не три рубля, а десять. Как-никак, дед Аньки. Да что там — и больше бы дал, и помог бы, чем смог.

Ухтомский мне говорил, что у Селивана семь девок, дома есть нечего. И дочку Евдоху Селиван в прислугу отдал лишь для того, чтобы девка смогла досыта есть. Но в данный момент не выглядел старик ни голодающим, ни больным. Возможно, дочерей замуж повыдавал, стало полегче.

Старик, еще ладно, но, когда передо мной стоит здоровый мужик, добротно одетый, в сапогах, уверяющий, что девчонка должна с ним делиться — вот уж, шиш.

— Слушай-ка, дядюшка, — подступил я к Ефиму так близко, что тот попятился. — А ты сам-то, много ли девчонке помог? Знаешь ведь, что она без мамки осталась?

— И что? У Нюрки отец есть, на складе работает, деньги большие получает. Че помогать-то?

— Ты ей не помогал, а желаешь, чтобы девка со своего жалованья тебя помогла?

Мне даже весело стало. А ведь ничего в этом мире не меняется. Кто-то всегда уверен, что все ему обязаны помогать, а он нет. Разумеется, вспомнился мне братишка моей Ленки.

Ефим же ответил философски, без малейшего угрызения совести.

— От богатства-то могла бы и отщипнуть. От нее-то чай, не убудет. А мы, по своей бедности, и рублю рады.

Все понимаю, годы разные бывают, и голод иной раз приходит. Но нынче ситуация иная. И с зерном нынче на селе хорошо. Поинтересовался:

— Так что, из-за рубля вы из Аннина в Череповец шли?

— Да скот мы пригнали, — пояснил Селиван. — К Игнату Сизневу зашли чайку попить, зятю моему бывшему.

— Родня, как-никак, — поддакнул Ефим. — А евонная новая жена и сказала — мол, Нюрка в чужих людях теперь, у богатого барина.

Болтает лишнее Анькина мачеха. К чему всем и каждому хвастать о доходах падчерицы? Но ведь и рот не заткнешь, да и правду баба говорит. У богатого барина Анька живет. Я что, разве бедный?

Ефим с непонятной завистью произнес:

— Галина сказала — девка вся гладкая, одевается, словно барышня. И денег у нее тьма.

Гладкая — это как? В том смысле, что толстая? Не замечал такого за Анькой. Впрочем, я ее особо-то и не разглядываю.

А логика железная. У Нюшки денег тьма, а у них нет. Делиться должна. Судя по всему, идея потрясти богатую внучку пришла в голову не старику, а его зятю.

— Ефим, а хочешь денежку заработать? — прищурился я. — Мужик ты крепкий, а у нас на пристани грузчиков не хватает — всех наших Милютин в Рыбинск увез, баржи с зерном грузить. А у нас соль вывезти надо. За смену у тебя рубль, а то и полтора выйдет. Спать, правда, в сарае придется, на сене, но крыша над головой будет. И кормят там пришлых за десять копеек в день. Чем плохо? Работы недели на две — рублей пятнадцать, а то и больше заработаешь. И при деньгах будешь, и у девки просить не надо.

В прошлом году у нас села на мель баржа, что везла соль в Санкт-Петербург. С мели ее сняли, отбуксировали к причалу, а там она снова «села». А потом, не то о ней забыли, не то еще что-то случилось. Простояла почти год. А нынче вспомнили, решили соль (ту, что еще осталась!) перегрузить на другую баржу, а эту пустить на слом. И срочно вдруг все понадобилось. А поди, найди грузчиков в эту пору.

— Ефим будет тачки катать, а ты, Селиван, хоть и старый уже (какой же он старый, если ровесник пристава?) можешь их солью загружать.

— Не грузчики мы, хлебопашцы, — буркнул Ефим, а Селиван толкнул зятя в бок. — Пойдем.

Нет, слишком я добрый. Не выдержав, полез во внутренний карман за бумажником, вытащил трешку и протянул старику.

— У Нюрки твоей из жалованья стану высчитывать, — предупредил я, наблюдая за реакцией старика.

— Тогда не надо, — сурово ответил Селиван, отводя мою руку. Зато его зять попытался сграбастать денежку:

— Че не надо-то? Тебе не надо, мне…

Что ему надо досказать не успел, потому что получил увесистую плюху от тестя, да такую, что отлетел в сторону.

Ух ты, ай да дед! Похоже, какие-то чувства к внучке проснулись.

— Молодец! — похвалил я старика. Ухватив его ладонь, вложил в нее трешку и сжал пальцы в кулак. — А деньги возьми. Не переживай — с внучки ничего высчитывать не стану. Считай, что тебе от Ани подарок на день ангела. Бери-бери, не сомневайся. Я своего слова еще ни разу не нарушал.

Выпроводив деревенских «родственников», на всякий случай пристрожив Маньку — сиди, как полагается узнице, запоры не ломай и подкопы не делай, а иначе вкусняшек лишу, получив в ответ презрительное «Мм-е», отправился на службу.

Настроение было испорчено. Была тут и злость на мужиков, но, кроме всего прочего, еще и чувство вины. Я-то здесь живу хорошо, а по меркам деревни — просто шикарно, а им приходится туго. Вкалывают от зари до зари, в праздники пьют. И даже не стану осуждать Ефима, пытавшегося раздобыть денежку у малолетней племянницы. А вдруг бы да удалось? Племяшка с голоду не помрет, а ему надо о своих детях заботится. Попытался поставить себя на их место, но не смог. Не выжил бы я в деревне девятнадцатого века.

Представил себе, что попал бы историк Максимов в тело какого-нибудь крестьянского парня, чтобы он стал делать? Знания, почерпнутые из книг никому не нужны, а требуется умение пахать и сеять. Но это только часть айсберга. Косить не умею, лошадь запрячь не смогу, лапти плести тоже. Или, допустим, сплести корзину, отогнать скот… Сколько такого вот, «неумения» во мне сидит?

Нет, как же мне повезло. Угодил в богатую семью, следователем стал, сыщиком! Как в кино. Значит, рефлексировать смысла нет, надо дело делать.

По дороге заметил, что совершенно автоматически бурчу себе под нос:

— Я — Гениальный Сыщик,

Мне помощь не нужна!

Найду я даже прыщик

На теле у слона!

Как лев, сражаюсь в драке.

Тружусь я, как пчела.

А нюх как у собаки.

А глаз как у орла[1]!

Спохватившись, замолк. А если кто-то услышит? Решат, что спятил следователь, умом сдвинулся.

Такой вот мы странный народ попаданцы. Нам бы копытом дверь в кабинет государя открывать, учить министров уму-разуму, а мы только и можем, что внести в массы песни. Добро бы, хорошие, а то про гимназистку седьмого класса.

При входе в здание суда мы с Петром Прокофьевичем опять соблюли выработанный ритуал — он, вроде бы стесняется пожать руку вышестоящему, а я настаиваю.

— Опоздал я сегодня, — сообщил служителю, пусть и не обязан отчитываться перед вахтером. Но это не отчет, а дань уважения старику.

— Самоубийство? — поинтересовался тот.

Я кивнул, даже не спросив — откуда он знает? Но наш Петр Прокофьевич всегда все знает. Место здесь бойкое, проходное, а он почти целый день у дверей.

— Девка хорошая была, скромная, — вздохнул ветеран. — В деревне жила, неподалеку, в шестнадцать замуж вышла.

— А вы ее знали? — заинтересовался я.

— Не то, чтобы знал, но видывать доводилось. Мы ж с ней в один храм ходили. Свекровь ее видывал, свекра.

— И что у нее за свекровь?

— Свекровь как свекровь, — пожал плечами служитель. — Знаю, что звать Ангелиной. Баба, вроде и ничего, не скандальная. Худого слова о ней никто не говорил. Муж с сыном с весны на заработки уходят на полгода — не в Рыбинск ли? Но не знаю, врать не стану, две бабы в доме одни остаются. Что уж там между ними — бог ведает. А Катька, стало быть, сама утопилась?

— Получается так, — подтвердил я, мысленно сделав зарубочку.

Муж, значит, с весны за заработки ушел? А срок беременности, со слов доктора — месяц или два? Но подробностями с Петром Прокофьевичем делиться не стал. Не стоит ему лишнего знать. Дядька он неплохой, уважаю, но…

— Не бережете вы себя Иван Александрович, — неожиданно сказал служитель. Верно, уловив мой изумленный взгляд, пояснил: — Могла бы полиция и без вас обойтись, коль труп не криминальный. Чего это Антохе понадобилось следователя тащить, не понимаю? Кажется, раньше сами все делали — вытащили утопленника, да в покойницкую свезли. Чего там расследовать?

Ух ты, а служитель и такие слова знает — криминальный труп? Впрочем, он же в суде трудится.

— Нет, они все правильно сделали, что меня подняли, — заступился я за пристава Ухтомского, которого наш вахтер именует так запросто — Антохой. Попытался объяснить:

— А вдруг бы убийством оказалось? Куда как проще все сразу сделать — и место осмотреть, и первоначальные показания снять.

Но Петр Прокофьевич был со мной не согласен.

— Уж не сердитесь на старика, Иван Александрович, но все равно — вам себя беречь надо. Сгорите, раньше времени.

Я только поулыбался. Не слишком-то я и переработал. Если верить журналистам — следователи из будущего имеют в производстве по шесть, а то и по восемь дел сразу[2]. Если вернусь — точно не пойду в следователи!

[1] Юрий Энтин

[2] Это по «светлым» делам. А по «темным» — т.е. по «глухарям» штук по тридцать.

Глава 6

Вадим и его команда

В Окружном суде все, как обычно. В зале заседаний шел какой-то процесс. Скорее всего — гражданский, потому что не видно выскакивающих из зала присяжных, которым, время от времени, хочется пройти во двор, к заветному месту.

Из комнаты, где сидят судебные приставы, доносились возбужденные голоса, слышались характерные шлепки. Опять приставам делать нечего, так они в карты играют. А ведь все время жалуются, что служба у них нелегкая!

В приемной сидит заведующий канцелярией. Я кивнул, показывая взглядом — мол, для меня есть что-то? тот так же молча отвечал — ничего. А коли ничего, так мне и не надо.

Ушел к себе в кабинет, сунул папку в ящик стола. Потом, как полицейские проведут опознание, для очистки совести допрошу (точнее — опрошу, дело-то не открыто) родных Екатерины, а потом… Если ничего криминального не увижу (точно, что не увижу), дело открывать не стану, напишу служебную записку для нашей канцелярии (я же работал, правильно⁈), а весь материал отдам Ухтомскому, а уж тот пусть сам решает — сдавать ли его в канцелярию исправника или отправить в печку, ограничившись рапортом для статистического отчета губернатору. И самоубийство Екатерины Михайловой станет еще одной цифрой в графе «самоубийства», с указанием пола и возраста.

Немного посидел, погрустил. Вспомнился мертвый взгляд женщины, устремленный куда-то в никуда…

Знаю по прежнему опыту, что этот взгляд станет долго меня преследовать. Нужно гнать. И чем-то заняться. Вот, самое время отвлечься, переключившись на творческую работу.

Итак, гимназисточка шестого класса, готовься к работе. Напишем мы с тобой повесть. И пусть она называется… Ладно, потом придумаю.

Всегда самое сложно — на́чать. Потом завсегда можно это дело углу́бить.

Поехали. План я писать не стану, а сразу сотворю синопсис.

В некий губернский город — неважно, в какой именно, в гости к старшей сестре Ольге приехала гимназистка Женя. Сестра трудится акушеркой в земской больнице, очень устает, а сестричка решила помочь старшей по хозяйству. Отец у девушек влиятельный чиновник, генерал. Нет, вполне достаточно, чтобы он был статским советником. Ольга считает, что она сама должна зарабатывать, а так как жалованье акушерки очень маленькое, то не может позволить себе даже прислугу. Но вымыть пол в казенной квартире (комната и кухня), приготовить себе еду, постирать — она и сама в состоянии.

Женя вначале не понимает — зачем сестре усложнять себе жизнь, если отец может помочь ей деньгами, но потом тоже начинает трудиться. Учится стирать белье, мыть полы. Но ей скучно, потому что сестра постоянно отсутствует, а дел по дому и на самом деле не так и много.

Однажды она заходит в старый сарай, видит там ящики, а на стене висит велосипедное колесо, к которому привязана проволока.

Так. Откуда взялось велосипедное колесо? А проволока?

Значит, на стене висит колесо от телеги, к которому присобачены веревки. От нечего делать девушка — то есть, барышня, крутанула колесо. Со всех сторон раздался звон и треск, а в сарай сбежались мальчишки. От мальчишек ничего хорошего ждать не приходится. И за косы подергают, а могут и жуков за шиворот насовать.

Женя очень испугалась, но вперед вышел очень интеллигентный юноша, представившийся Тимуром…

Нет, Тимур сейчас не прокатит. Что за имя такое Тимур? Как там говорила сестра Ольга про Тимура — злой и хромой из средней истории?

Студент или гимназист? Пусть лучше гимназист, ровесник Жени. И пусть он именуется Вадимом.

А почему Вадимом? Опять лезет братец моей прежней Ленки? А вообще, Вадим — старинное имя. Известен Вадим Храбрый, поднявший восстание против варяжского засилья в Новгороде.

Допустим, при знакомстве с красивой барышней, Вадим расскажет о своем имени и прочитает:

— Темной ночью в двор Вадима

Вече тайное сходилось.

Тут голов не много было,

Да зато голов всё вольных.

Вадим — радетель вольности, призовет сограждан:

— Завтра ночью с вражьей силой

Нам сходиться на расправу.

Если головы мы сложим,

Так за волю и за славу.

Жаль, все закончится очень грустно:

Но коварная измена

В терем княжеский прокралась,

И уже к двору Вадима

Собиралась вражья сила.

И как вече расходилось,

Безоружно, потаенно,

В груди всех гостей Вадима

Нож варяжский очутился.

Интересно, допустит ли цензура вставку? Все-таки, автор стихов был отправлен на каторгу за распространение антиправительственных прокламаций, где он и умер[1].

Ладно, как пойдет. Пропустит — замечательно, а нет — ничего страшного[2]. Идем дальше.

Стихи Вадим почитал, объяснил Жене, в чем суть дела. А оно очень благородное. Вадим и сам гимназист, и он решил, что незачем мальчишкам болтаться без работы. Будь они в деревне, работы бы нашлось выше крыши. А что делать на каникулах гимназистам и реалистам? Поэтому, он с товарищами принялся оказывать бескорыстную помощь всем нуждающимся. Особое внимание — вдовам нижних чинов, погибших на войне, их матерям.

Стоп. А война-то откуда?

Так… А может, сделать так, что в Российской империи идет война? А почему бы нет? Пусть повесть именуется фантастической, имею право.

Значит, Россия с кем-то воюет, а с кем — неизвестно. Хоть с немцами, а хоть и с японцами. Враг, в данном случае, неинтересен.

Одна из причин войны — революционные беспорядки внутри страны. Террористы, что совершенно открыто призывали к свержению царя.

Подробности мы опускаем. Станем исходить из того, что внутренними неурядицами воспользовался противник.

Война идет не на жизнь, а на смерть, кадровой армии не хватает, призывают запасников. Более того — в строй становятся добровольцы. Именно добровольцы! Вольноопределяющийся — не совсем то. Мне самому слово доброволец нравится больше.

Во время войны бывшие революционеры принялись резко пересматривать свои взгляды, осознавая, что совершали ошибку, выступая за свержение власти. Подавляющее большинство ушло на фронт простыми солдатами. Да! Если Родина в опасности — поднимаемся всем миром. Все внутренние распри забываются, если на вашу страну нападает враг! А тот, кто не с нами — тот против нас и нашей Родины.

Те из бывших (или потенциальных) революционеров, кто не смог уйти на фронт по состоянию здоровья или по религиозным убеждениям…

Выкинуть или оставить? Какие религиозные убеждения, если враг напал? Выкину.

Значит, кто не пошел на фронт, вносит свою лепту в победу. Врачи лечат, учителя учат, агрономы выращивают. И так далее. Еще образованные люди на производстве нужны. Нам же и пороха нужно много, и пушек с винтовками.

Барышни, что не обзавелись профессией, но жаждут что-то совершить, пусть маскировочные сети плетут.

А нужны маскировочные сети? Нет, авиации пока нет. Ладно, пусть идут в мастерские и шьют солдатам гимнастерки и шинели. Еще можно кое-кого из женщин поставить к станку. Или уже пора на паровозы сажать? Нет, на паровозы пока рано. У нас и паровозов-то столько не наберется.

О, обозначилась проблема — нехватка железных дорог. Проблема эта и без меня известна, но лучше о ней напомнить. Скажем, враг движется с Запада и Востока.

Строим железные дороги. Во время войны? А что делать?

А с женщинами что? Значит, идут учиться врачебному делу, становятся медицинскими сестрами, а то и просто санитарками.

Каждый на своем месте должен приносить пользу людям. Практика малых дел! Не я придумал, но мне это нравится. Если каждый, на своем месте станет трудиться добросовестно, все будет замечательно.

Но проблем остается много.

Конечно же, государство в меру сил помогает вдовам и сиротам, а также тем семьям, чьи мужья отправляются служить. Но ресурсы империи направлены для победы.

Вадим ждет не дождется, когда ему исполнится 18 лет и он сможет отправится на фронт, вслед за своим отцом — полковником и старшим братом — поручиком. У него был еще один брат — офицер пограничной стражи, погибший в самом начале войны. Его отряд сражался несколько дней, удерживая свои позиции и ждал, что подойдет помощь. Но помощь подойти не смогла.

Хорошо бы песню какую-то вставить. О, есть замечательная песня, которую пела мама, но она отчего-то неизвестна моим сверстникам.

Где шепчутся сосны, высокие ели,

Где зверь по распадку ползет,

На дальней заставе, на дальней заставе

Мой верный товарищ живет.

Стоял он в дозоре осеннею ночью,

Хотел его враг окружить.

Хотел его очи, орлиные очи

Навеки во мрак погрузить.

Он храбро сражался, держался он твердо,

Стоял, не боялся угроз…

Троих он убил, но подкрался четвертый —

Смертельную рану нанес.

Упал мой товарищ на тихие травы.

Не надо, не плачь, не рыдай!

Сказал мой товарищ: 'Родная застава,

Родная застава, прощай!'

Но в эту минуту друзья подоспели,

И враг не ушел от свинца.

К родимой заставе на серой шинели

Несли они тело бойца.

Споем же, дружище, о нашем оружье

О нашем пути боевом,

Споем же о службе, споем же дружбе,

О дальних заставах споем[3]!

По законам Российской империи самого Вадима на фронт уже не призовут, потому что он остался единственным мужчиной в семье, но он не желает оставаться в тылу.

Но пока он здесь, его задача проста — организовать мальчишек, чтобы они кололи дрова, носили воду и поливали огороды старикам и инвалидам. Вроде — не такая и большая помощь, но она бывает очень важна.

Еще одна напасть — хулиганы-квакинцы. Ух, а слова хулиган-то еще нет. А может, ввести его? Почему бы и нет? Я так привык к этому слову, что сам и введу в оборот. Хулиганы — скандалисты и безобразники, а еще драчуны.

А введем в оборот просто. Женя не знает, кто такие хулиганы, а Вадим ей объясняет. Слово произошло от английских Хэлиганов, лоботрясов.

Нельзя допустить романтизации хулигана, как это произошло в 1920-е годы. Во многом благодаря нашим поэтам-классикам. Хулиганы — прежде всего бездельники и лодыри. Хулиганы — твари трусливые, понимают, что от сильного-то можно и сдачи получить. Лучше напасть толпой.

Они нападают на старушек, которые несут из лавки сумки с едой, а еще — разоряют сады, где растут яблоки. Яблоки для многих горожан — важнейшее подспорье в хозяйстве. А еще — из яблок варят варенье, компоты, делают пастилу и отправляют раненым.

Полиция не справляется, потому что, в большинстве своем, городовые тоже ушли на фронт. Для поддержания порядка на службу вернулись старики, что находились в отставке, но им трудно.

Иной раз в яблочных садах происходят схватки между «вадимовцами» и «квакинцами».

Однажды хулиганы подкараулили Вадима, решив его избить, но вступилась Женя и ее сестра Ольга. Нет, не стоит. Мальчишка, которого спасают девушки, станет выглядеть в глазах читателя не очень-то прилично. Пусть лучше «квакинцы» нападут на Ольгу, которая считает, что Вадим тоже хулиган, а он ее спасет.

Еще против «квакинцев» ополчатся их собственные матери и сестры, потому что Ольга многим из них помогла.

Нужно показать, что не все хулиганы безнадежны. Безнадежны те, чьи родственники сидят на тепленьких местах в тылу. Но большинство мальчишек — дети или братья солдат. У кого-то на фронте погиб отец. Они начинают пересматривать свои взгляды, понимать, что их место не рядом с Мишкой Квакиным или Фигурой, а рядом с Вадимом. Да и сам Мишка Квакин понял, что ему симпатичен Вадим. А еще он влюбился в Женю.

Вспомнилось вдруг, что первый исполнитель роли Мишки Квакина погиб на фронте.

Пусть и мой Квакин уйдет на фронт. Вернее — сбежит. Потом, где-нибудь в конце повести мы его покажем молодым унтер-офицером, с георгиевским крестом на груди. К Жене будет свататься? Ладно, пусть о том Анька голову ломает. Это уже девчачья тематика.

Надо еще что-то забавное ввести. Вот, вспомнил. Там же была девочка и коза. Кого из них Нюркой звали? А, девчонку. Не то дочку, не то внучку молочницы, у которой и пропала коза.

Вспомнилось вдруг — бедная Нюрка искала козу, а бабка ее шпыняла и ахала — мол, голубь, а не коза! А Нюрка отвечала — дескать, у голубей рогов не бывает!

«Вадимовцы» козу отыщут и прицепят к ее рогам стишок:

— Я коза-коза,

Всех людей гроза

Кто Нюрку будет бить,

Тому худо будет жить.

Итак, подростки, вместо того, чтобы искать себе нелепых приключений, занимаются полезным и важным делом — помогают людям. Но это тоже приключение. Все начинается как игра, но через эту игру и приходит взросление.

Ах, да. В этом городе еще есть госпиталь. Ольга у нас будет не только акушеркой, но и медиком, что работает в госпитале. Пусть подростки раненым помогают — и горшки выносят, и письма читают. Или, под диктовку солдат, пишут письма их родным.

Теперь самое сложное. Стихи Михайлова о Вадиме цензура, скорее всего, пропустит. Но как быть с тем, что тимуровцы, то есть, в нашем случае «вадимовцы», помогают тайно? У них же как раз фишка такая — помогать так, чтобы никто не знал о том, кто же оказывает помощь.

Читал я о тимуровском движении. После выхода книги Гайдара оно буквально охватило всю страну! Но чем все закончилось? А тем, что движение взяло под свое крыло руководство Всесоюзной организации пионеров, а дальше, как водится, все превратилось в формальность.

У нас, в Российской империи, возможна тайная организация подростков? Хм… Были у нас некогда в моде тайные общества, ничего хорошего из этого не вышло. И сейчас любое тайное (подпольное!) общество или организация вызывает справедливое опасение. А нет ли у них чего-то за душой, кроме прекрасной идеи? Револьвера там, или бомбы?

А если, предположим, об организации, которую создал Вадим, узнает начальство? Губернатор, исправник? Они вначале начинают думать невесть что, но потом узнают истину. Восхищаются, пишут письмо государю или министру. А вышестоящее начальство благословляет. А заодно и берут под контроль. Легализуют организацию, присваивают «тайному обществу» наименование какой-нибудь дружины имени какого-то героя или святого. Но если деятельность ребятишек официально поставить под контроль, это сразу же убьет саму идею. Тут, конечно же, появляются варианты создания официальной детской организации, вроде скаутов или пионеров, но об этом пока рано.

Значит, все-таки тайна. Но об этом может знать местный батюшка — отец Аркадий. Все-таки, мальчишки к нему и на исповедь ходят, а а если батюшка авторитетный — то за советом. Отец Аркадий все узнал и одобрил.

Как на это посмотрит и цензура и наш с Анькой главный читатель — государь император?

Но если каждый раз оглядываться на цензоров, так лучше ничего не писать. На этот раз упрусь рогом. Если предложат внести изменения — лучше пусть не печатают.

Но можно запустить пару намеков о том, что на самом-то деле взрослые и облеченные властью люди обо всем знали. А если нет — так грош им цена. Доведись до меня, пусть я к политике отношения не имею — просто узнаю о возникновении тайного общества, обязательно начну выяснять — что, где и как?

Если поставить себя на место… не губернатора, а своего друга Абрютина? Василий– человек мудрый. Что бы он сделал, узнав о появлении в его уезде тайной (!) подростковой организации, которая занимается филантропией? Стал бы он ее запрещать или гнобить? Ни в коем разе. Думаю, Василий Яковлевич, аккуратненько бы подвел к ним кого-то из чиновников помоложе, а за их отсутствием толковую девушку, ту же Ольгу, старшую сестру Жени. С тем, чтобы направлять деятельность мальчишек в нужное русло. Вон, допустим, стоит баржа с дровами, а ее некому разгружать. А госпиталь замерзает. Вот здесь бы мальчишки и пригодились. За ночь бы разгрузили, а потом, вместе со всеми, ходили и ахали — а кто это сделал?

В нашей повести можно так и сделать. Ольга, предположим, узнает о необходимости что-то сделать для города, ненароком предлагает сестре, а та доводит до Вадима. Допустим, нужны добровольцы для строительства железной дороги. Взрослые не хотят, а подростки, своим примером воодушевляют и вдохновляют… ага.

Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть! У нас говорит государь, а отвечает трудовая молодежь.

Другой вопрос, что рано или поздно «благотворителям» все-таки захочется, чтобы о них узнали. Увы, такова человеческая сущность. Любой труд должен быть оплачен. Если не материально, так хоть морально. Разумеется, есть отдельные индивиды, пожелавшие остаться неизвестными, но их мало. А иначе игра так и останется игрой. Из игры можно выйти, да и отношение к ней не настолько серьезное. Стимулы все равно нужны.

Еще кое о чем не следует забывать. Тайное общество, созданное с благими намерениями, при смене лидера, запросто может превратиться в опасную для государства организацию. А манипулировать подростками не так и сложно. Поэтому, лучше все благие дела делать открыто, а общество, по мере возможности, легализовать.

Нет, определенно меня заносит куда-то к скаутизму. Надо подумать. Может, и есть смысл?

[1] Михаил Ларионович Михайлов (1829–1865). Поэт, публицист, переводчик. На мой взгляд, его перевод Роберта Бернса может поспорить с переводами С. Маршака. Сегодня Михайлов почти забыт. В лучшем случае, печатают его сказку «Два мороза».

Скорее всего, и автору бы он остался неизвестен, если бы у него не имелось Сочинений М. Михайлова в 3-х томах, изданного в 1958 году.

Тем, кто интересуется ранним периодом истории человечества, рекомендую прочитать очерк Михайлова «За пределами истории». Сейчас бы этот очерк назвали эссе.

[2] Еще. Честно скажу, что вставил стихотворение Михайлова не для объема. Вообще — можно было бы и без него обойтись. Просто захотелось, чтобы не я один вспомнил забытых нынче талантливых людей.

[3] Автор стихов Виктор Гусев. Кстати, дедушка спортивного комментатора Виктора Гусева.

Глава 7

Горькая правда

Заработался сегодня. Уж так заработался, прописывая синопсис нашей будущей книги, что про обед забыл и даже про чай. А времени-то уже четыре часа!

Сослуживцы решат, что Чернавский совсем свихнулся, даже чай не пьет, собирается сгореть на рабочем месте. Ага, я тут и «сгораю», занимаясь личными делами.

А у Аньки сегодня щи. Девчонка знает, что я их люблю и готов есть и на первое, и на второе. Но укажите пальцем — кто щи не любит?

Эх, задаст мне прислуга за неявку. Да и мне любопытно — как прошел первый учебный день?

Что ж, тогда посижу полчасика, покумекаю — что бы еще такого интересного ввести в «Вадима и его команду», а потом и пойду.Любовную линию самому ввести? Или оставить на откуп Аньке? Диалоги у меня хорошо получаются, а вот описания природы, да про любовь — у нее.

Пожалуй, пора. Только начал собирать бумаги, как раздался стук в дверь и на пороге появился Фрол Егорушкин.

— Разрешите, ваше высокоблагородие?

— Заходи, — кивнул я, делая вид, что просто бумаги перебираю, а не собираюсь потихоньку слинять.

— Вот, ваше высокоблагородие, привел, — сообщил фельдфебель, пропуская в кабинет женщину средних лет, невысокую, в черном платке. Судя по распухшим глазам — только что рыдала навзрыд. Да и сейчас еще не отошла.

— Это у нас родственница усопшей? — догадался я. Хотел спросить — и на кой ты ее привел, если самоубийство, но вместо этого встал со своего места и помог женщине расположиться на «гостевом» стуле.

— Так точно, — доложил городовой. — Свекровь покойной Катерины — Ангелина Михайлова. В покойницкую сводили, опознала невестку, бумажку про опознание составили. Господин пристав велел к вам вести. Дескать — чтобы все сразу и сделать.

То, что это свекровь, я и сам догадался. Опять-таки не понял — зачем она мне? Точно, избаловал я полицию, ничего сами не хотят делать.

Я думал, что свекровь утопленницы какая-нибудь Кабаниха, сжившая со свету невестку. Ба, так у той, из «Грозы», даже имя-то было Екатерина.

Отвлекся. Так вот, полагал, что увижу суровую «матриархиню», а здесь расстроенная донельзя женщина. Водички бы ей дать, что ли. Вот только, графин у меня пустой.

— Фрол, — протянул я городовому графин. — Не в службу, а в дружбу — спустись к служителю, пусть наполнит.

— Да я и сам сейчас на колодец сбегаю, — хмыкнул Егорушкин.

— Не надо на колодец, — испугался я. — К Петру Прокофьевичу подойди — он все знает.

Знает служитель, что у следователя бзик — не пьет сырой воды, хоть бы и из колодца, поэтому у ветерана имеется специальный кувшин, в котором держит для меня кипяченую воду.

Из родника бы попил, если родник в лесной чаще, а сырую воду из колодца возле здания Окружного суда, когда недалеко коновязь, а вокруг стоят жилые дома, с примыкающими к ним сортирами — ну его на фиг!

Фрол ушел, а я начал рассматривать свекровь, зачем-то пытаясь определить ее нрав. Не иначе, боялся, что сейчас начнет скандалить.

— Ангелина, а по батюшке-то вас как? — спросил я.

— Никодимовна я, — ответила женщина, а потом, посмотрев на меня, спросила: — Катьку-то резать будут?

Не сразу и понял, что она имеет в виду, потом дошло.

— Будут. Только не резать, а проводить вскрытие, — сообщил я, стараясь, чтобы мой тон был не слишком-то хамским или циничным. Решил пояснить: — Нам, Ангелина Никодимовна, нужно убедиться, что Катерина сама с собой покончила.

— А разве ж не сама? — горько усмехнулась женщина. — Кто бы Катюху топить-то стал? Вон — городовой-то наш говорит, что сама утопла, что доктор это подтвердил. Так чего еще-то? Ее и так за кладбищем хоронить станут, чего ж издеваться-то?

Ну да, и доктор подтвердил, да и показания Ракоеда — пусть и косвенно, но подтверждают версию самоубийства. Но…

— Доктора тоже люди, ошибаться могут, — туманно ответил я. — А нам, как я уже сказал, точность нужна. Все могло быть. Предположим — ударили девушку по голове, засунули в воду, она очнулась, но уже поздно было — наглоталась воды.

— Катерина-то замужняя баба, какая она девушка? — удивилась свекровь утопленницы.

Когда же я перестану именовать всех женщин до сорока лет девушками? Надеюсь, что когда-нибудь да привыкну.

— Это мы сейчас знаем, что Катерина — замужняя женщина, а когда тело из воды вытаскивали — еще не знали.

— Тогда уж лучше девкой зовите. Я-то сама ее девкой звала, — сказала Ангелина Никодимовна, а потом опять зарыдала, приговаривая при этом: — Ой, Катенька ты моя, дурочка… Что же ты такое сотворила?

Очень вовремя пришел Фрол с графином и мы вдвоем начали отпаивать женщину водой. Один стакан оказался разлит, зато второй свекровь выпила сама и, вполне нормально.

— Может, домой ее увести? — озабоченно поинтересовался Егорушкин.

Я только с укором посмотрел на городового. Не надо было вообще ее приводить, позже бы поговорили, когда успокоится.

— Ангелина Никодимовна, сможете на мои вопросы ответить? — спросил я у женщины. — Или, и впрямь, лучше домой пойдете?

— Да нет, вроде поотошла, — вздохнула свекровь. — Уж лучше все на разу́ сказать, коли на вопросы отвечать надо.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — хмыкнул я. Кивнул Егорушкину. — Спасибо тебе, господин фельдфебель, не смею задерживать. Иди, дальше службу неси.

Егорушкин, довольный, что спихнул с плеч такое дело, перед тем, как выйти, сказал:

— Ты, Никодимовна, господину следователю лучше сама обо всем расскажи. Он у нас до правды все равно докопается, так что лучше его не злить.

Фрол, козырнув на прощание, ушел. Я же решил кое-что уточнить.

— Ангелина Никодимовна, у меня первый вопрос — было ли у Катерины обручальное кольцо?

— Как же ему не быть? Катька — мужняя баба, три года с сыном моим живет, — слегка возмутилась женщина, потом сникла. — Оставила она кольцо, крестик оставила. А еще — сережки, которые Пашка ей подарил. В первый же год, как только поженились, он на заработки ходил, так и купил. Серьги-то дорогущие — рублей двадцать, но я уж его и ругать не стала. Думаю — пока жена молодая, пока деток нет, нужно бабу побаловать. Катька-то сама из деревни, какие там серьги? А она, как топиться пошла, все на столе и оставила. А я-то дура не слышала, как девка-то уходила!

Что ж, кольцо с пальца никто не снимал, ограбления или мародерства не было — уже хорошо.

Ангелина Никодимовна опять зарыдала. Пришлось подождать, пока она слегка успокоится.

— Судя по всему — отношения с невесткой у вас неплохие были. А есть предположения, почему она утопиться решила?

Женщина замолкла, уставившись в какую-то точку на стене. Выдавила:

— Да уж какие предположения… Лукавый Катьку подтолкнул, не иначе.

Ох уж этот лукавый! То батюшку подталкивает, чтобы тот священный сосуд из храма украл, то женщину в воду затолкнул.

— А кроме лукавого? — осторожно поинтересовался я. — Бес-то, как говорят, толкает только того, кто сам упасть готов. Что там такого Катька сотворила? Знаю, что сама никого не убила, не украла. Скажете?

Свекровь утопленницы продолжала молчать, кривила губы, словно собираясь опять зарыдать.

— Ангелина Никодимовна, знаю я правду, — сказал я, вздохнул: — И вы правду знаете. Знаете, отчего Катерина утопилась. Вам бы лучше выговориться. Скажете правду — легче будет. Посидим мы с вами, да покумекаем — может, сыну-то и не стоит всей правды знать?

Бедная свекровь немного помолчала, потом решилась:

— Да кому же захочется говорить, что не уберегла невестку? Да что там, не уберегла — прокараулила! А ведь сын мне жену-то оставлял, надеялся. Вернулся бы, а жена-то у тебя, при живой матери с пузом!

— Катерина сама призналась? — удивился я.

— Призналась, — вздохнула женщина.

— Значит, точно, любила она вас. И уважала! — пришел я к очевидному выводу.

— Да и я ведь ее любила. А как не любить-то? Девка-то она хорошая. И добрая, и работящая. Вот, вышла такая незадача — взб…ла. Худо конечно, не надо было так делать. Но что по дурости да молодости не бывает?

Свекровь покойной Екатерины опять зарыдала, но на этот раз рыдания не затянулись надолго. Видимо, и на самом деле стало легче.

— Еще мне кажется, что вы ее простили? — предположил я.

— Простила, нет ли, а что уж теперь поделать? — пожала плечами женщина. — Катьки-то уже нет, а что я Пашке скажу?

— А виновник э-э интересного положения известен?

— Откуда? В июне я Катьку в деревню отпускала, к родным. Пахать да сеять как раз закончили, сено косить еще рано, передых на несколько дней. Не надо было бы отпускать, а она чуть не в слезы — мол, родных уже с год не видела, престольный праздник у них — охота. И идти-то всего ничего — шесть верст. Вот, дохотелось… Уж с кем она там, как так вышло — не говорит. Вроде, вина выпила, а много ли бабе надо? А если одна, без мужа, да пьяная…

Ангелина Никодимовна только рукой махнула, давая понять, что не стоит женщинам пить…

— А родственники у Катерины не должны были доглядеть за дочерью там, за сестрой? — поинтересовался я.

— Но если праздник, то какой там догляд? — хмыкнула женщина, потом продолжила: — Отца с матерью у нее нет, тетка только. Еще бы девкой была, может, и доглядели. А мужняя жена, так посчитают, что у самой башка есть. А башки-то и нет… Наутро домой пришла — харю прячет, юбка измята, рубаху застирывает — на подоле зелень, словно по траве елозила. Думает — не увижу. Я покричала, ногами потопала, да что толку? И поздно уже — все случилось. Раньше мне надо было думать.

— А сыну не стали бы говорить?

— Я что, совсем дура, что ли? Я же сама невестку отпустила. С меня и спрос. А с месяц назад она мне и говорит — мол, матушка, я тяжелая. Что хошь со мной делай, все равно все скоро наружу вылезет. Да я и так все увидела — тошнить ее стало, слабость иной раз накатывала.

Хотел спросить — дескать, не было мысли от ребенка избавиться? В смысле — от плода? Но свекровь Екатерины сама и ответила.

— Врать не стану, я ведь к фершалу бегала, думала насчет Катьки договориться. Знаю, бывают у фершала бабы, он иным прямо на дому помогает… А мне — ты что дура старая, под каторгу меня подвести хочешь? У нас мол, следователь молодой, ретивый. Прознает — враз меня на бессрочную законопатит!

Ангелина Никодимовна посмотрела на меня с таким укором, что мне стало неловко.

По Уложению о наказаниях за умерщвление плода врачу или фельдшеру полагалось от 4 до 6 лет каторжных работ. Четыре года — если аборт прошел успешно, а шесть — если нанесен вред женщине. Самой же женщине, что согласилась убить еще не родившегося ребенка, грозило такое же наказание. Правда, вместо ссылки в Сибирь, ее могли отправить в тюрьму.

Другое дело, что не припомню, чтобы кого-то наказывали — врача, скажем, или деревенскую бабку, делающую подпольный аборт. Вот, доведись до меня, что бы я сделал? Скорее всего, если бы все закончилось благополучно, женщина жива, то постарался бы дело спустить на тормозах. Закон законом, и православная церковь категорически против убийства во чреве матери, но имеется одно но… Все в этой жизни бывает, а женщина должна иметь право выбора — оставить ей ребенка или нет. Уверен, что от хорошей жизни на аборт не идут, всегда имеются веские причины для прерывания беременности, поэтому оставим этот вопрос самой женщине. Ей-то тяжелее всего приходится. И моральный вред, да и физический, потому что даже в мое время, когда медицину превосходит нынешнюю на две головы, последствия бывают самыми разными.

И есть еще один немаловажный момент. Довести дело об аборте до суда почти нереально. Для этого нужно, чтобы и потерпевшая дала признательные показания, и врач. Дадут? Сомневаюсь.

Вслух, понятное дело, ничего говорить не стал. Но информацию о «фершале» я принял, «отметочку» себе сделал. Уточнюсь — сколько у нас в земской больнице фельдшеров, дам задание полицейским — пусть проверят.

— Н-ну, матушка, законы не я придумал, — протянул я, переходя на ты.

— Я ведь, господин следователь, Катьке сказала — мол, раз уж так вышло, то тебе, дурочке, лучше молчать. Пусть все думают, что от Пашки у тебя дитё. А Пашке-то к чему лишнее знать? Любит он Катьку, так и пусть себе любит, зачем переживать? Попреки бы пошли, бить бы он Катьку начал, а зачем? Дите-то не виновато, а потом, даст бог, родных нарожают.

— Разумно, — согласился я, потом спохватился: — А сроки? Пашка, как я понял, на заработки в мае ушел, а Катька — Катерина, в деревню свою, в июне сходила. Не сойдутся сроки.

— Ой, да кто из мужиков сроки-то считать станет? — отмахнулась Ангелина Никодимовна. — Сказали бы, что на месяц раньше ребенок родился, вот и все.

Ух, какие жизненные тонкости выясняются. А еще вызывает любопытство свекровь, которой бы положено невестку живьем сжирать, а она собиралась ее перед сыном отмазывать.

— А невестка ваша, судя по всему, женщина совестливая и сама себя простить не смогла? — предположил я.

— То-то и оно. Я уж ее и к батюшке посылала, на исповедь — мол, сходи да покайся, тебе легче станет. А она ничего не отвечала, с лица спала, ходила, словно во сне. Я ее чуть ли не силой есть заставляла. Ох, не знаю, что мне и делать-то? Что Пашке-то скажу?

Женщина опять зарыдала, а я, встав со стула, перенес его к свекрови погибшей, присел рядом, погладил ее по плечу:

— Ну, будет тебе, матушка. Катерина умерла, а слезам теперь горю не поможешь.

Ангелина Никодимовна перестала плакать, потом посмотрела на меня:

— Вот, скажи-ка, господин следователь… Ты уж прости, что я попросту, а не как к начальнику к тебе… Ты ведь человек молодой — ты ж, по возрасту, мне в сыновья годишься… Наверное, даже и Пашки-то моего моложе. Вижу, что ты человек добрый, с пониманием к людям относишься. И зря болтают — мол, бессердечный ты, одни законы у тебя на уме. Не дай бог, конечно, а доведись до тебя, что бы ты матери сказал?

— В каком смысле — что бы сказал? — сделал я вид, что не понял вопроса, хотя все прекрасно понял. Просто потянул время, чтобы найти ответ. А вот ответа-то у меня и не было.

— А в том смысле, сынок, что если бы ты приехал домой, а твоя родная мать тебе говорит — мол, прости меня, не уберегла я жену-то твою любимую. Забеременела она — да не от тебя, да еще и руки на себя наложила.

— Ох, матушка, не знаю, что и ответить, — покачал я головой. — Я ведь тебе сейчас много наговорить могу. Сама знаешь — чужую-то беду руками разведу, а коли сам в беду попадешь — не знаешь, как и быть. Павел-то твой где сейчас?

— Да кто его знает, — вздохнула женщина. — Он ведь, с батькой — мужем моим, на весь сезон в бурлаки нанимаются. Могут они сейчас и в Белозерске быть, а то и у нас, в Череповце. Но соседям всегда говорю — дескать, в Рыбинске, на всю навигацию, на пристанях баржи ремонтируют.

— А что зазорного, если муж с сыном в бурлаки нанимаются? — не понял я.

— А как не зазорно-то? Отец у мужа-то моего купцом был, да разорился. Михайло — муж мой, чтобы долги родительские отдать, в бурлаки пошел. А что было делать? Артель свою сколотил, такую, что все в ней непьющие, да надежные. И чтобы языки за зубами держали. Поэтому артель у него в Рыбинске, чтобы от глаз подальше.

— Не иначе, староверов набрал? — предположил я.

— Их самых и набрал, — кивнула Ангелина Никаноровна. — Народ трезвый, трудолюбивый. Уж скоро тридцать лет будет, как он артелью заправляет. Уже не то, что дети, а внуки приходят. И артельщики за навигацию меньше четырехсот рублей ни разу не получали, а он сам, как старшой — пятьсот, а то и шестьсот. Пашку-то мы хотели на механика выучить, а он нам — вы, дескать, всю жизнь горбатились, чтобы я учился, неловко мне. Нет, не могу я так. Вот Пашка-то тоже в бурлаки и пошел. Михайло, еще год-два поработает, а потом Пашке должность отдаст. Поднакопили мы денег, нам хватит, а куда на старости лет лямку тянуть? Ты уж, сынок, никому не скажи, что Михайло да Павел Михайловы в бурлаках трудится.

— Не бойся, матушка, никому не скажу, — слегка улыбнулся я. Не считаю, что это какие-то важные тайны, но, если людям неловко — да ради бога. Да и зачем я кому-то бы стал говорить?

Я встал, давая понять, что допрос — вернее, наша беседа, закончен. Поставил на место свой стул, а женщине сказал:

— Советовать не берусь, плохой из меня советчик. Зато сын у тебя хороший. Да что уж там — золотой сын. А с Катериной, царствие ей небесное, что получилось, то получилось. Поэтому, лучше ты сыну всю правду скажи, какая есть.

Глава 8

Я не Карлсон

Теперь без музыкального сопровождения в собственный двор не войти. Только заскрипела калитка, как из сарайчика донеслось:

— Ме-е!

Могла бы, между прочем, свои мысли четче формулировать.

— И чего сразу орешь, да еще на хозяина? А хворостиной?

— Ме-е-ее⁈

— А не за что, а для профилактики. И Аньке твой заодно.

— Ме-ме!

Хм… И где она, пресловутая женская солидарность? Радуются, что кому-то попадет просто так, за компанию.

— Иван Александрович! — услышал я.

Манька? Нет, не она.

Вот, только соседки сейчас не хватало. Устал я, есть хочу. Но Ираида Алексеевна тащит капусту своей любимице, придется хоть немножко поболтать. Навязались на мою голову Аньки с Маньками. Но коза же не виновата, что у нас капусты нет. Да, а у бабки-то она откуда? Точно, останется Ираида Алексеевна без заготовок на зиму. Или у друзей и знакомых таскает? Но нижние листья, насколько мне известно, тоже в дело идут — из них серые щи варят. Беда. Если соседка у всего города листья изымет, останусь без щей.

— Здравствуйте, Ираида Алексеевна, — натянул я улыбку.

— Ме-ее-ееее! — истошно заорала коза, услышав голос кормилицы. Потом, от всей дури, долбанула в дверцу так, что сарайка затряслась. Чем это она? Рогами или копытами? Помнится, мужики, которых я в эту сарайку засунул, тоже ломились, но ничего не тряслось! Наверное, мощность следует измерять не в лошадиных силах, а в козлиных. Или в козьих?

— Ой, Иван Александрович, здрасьте… Щас. Манечка, подожди, солнышко… Чего я спросить-то хотела? Щас, только Манечку покормлю. Сокровище-то мое!

Бабулька споро размотала веревочку и принялась кормить рогатое «сокровище» капустными листьями, не уставая умиляться:

— Ох, красавица-то ты наша… Умница! А ушки какие! А рожки! Иван Александрович, а кем она вам приходится?

От неожиданного вопроса на пару секунд онемел.

— Манька? Козой она мне приходится, больше никем. Точно — не родственники. Мы с ней даже знакомы недавно.

— Нет, я про Анечку, — поспешно уточнила соседка. — Мы-то все поначалу думали, что она Нюшка, прислуга. А она нынче Аней стала, гимназисткой. Да еще и шикарная, словно дворянка. Теперь голову ломаем — кто ж она есть? Была бы постарше — решили бы, что любовница ваша, вы уж простите нас, дураков. Так не ходят любовницы в гимназию, да еще и за ручку с невестами. Да и вы у нас человек, хоть и молодой, но порядочный, любовницу бы напоказ выставлять не стали.

О как! Порядочные люди любовниц могут завести, но напоказ не выставляют. Надо запомнить.

— Так кто она вам, Анечка-то? Уж вы скажите старой бабке, любопытство замучило.

— Сестренка она моя, младшая, — ляпнул я. — Аню цыгане в детстве украли, а потом ее мужики отбили. Бедняжка в деревне росла — сызмальства коз доила, коней пасла, гусей на водопой водила. Вот, решил я прислугу себе нанять, а она сестрой оказалась. Но она крестьянкой числится. Бумаги надо выправлять, что дворянка. Сразу-то все не сделать, правильно? Пусть теперь учится, потом замуж выдадим.

Выдадим, как же. Где такого дурака найти, чтобы взял Аньку замуж? Проще козу в хорошие руки пристроить.

— Ох ты, Господи! — закрестилась бабулька, позабыв про капустный лист, который немедленно был вырван из ее рук и слопан козой. — Такого даже в сказках не слышала.

— И я не слышал, — кивнул я, собираясь раскланяться и уйти. Капуста у Ираиды закончилась, теперь можно.

Но так просто от любопытной соседки не отделаться.

— А чего ж беленькая-то она? И в о́ лос у нее в косе русый?

— А какой она должна быть? — удивился я. — Я же и сам белый, и в о́ лос русый. Сама-то Анечка не цыганка, а русская.

— Так цыгане-то, когда наших деток крадут, они им в задницу деготь заливают — те и чернеют, — громким шепотом поведала бабулька. — И кожа темной становится, и в о́ лос черный. Посмотришь — от цыганенка не отличишь.

Господи, деготь заливают! Охренеть. Мне самому стыдно стало — чего это я на цыган-то решил свалить? Прикольно показалось. Надо было сказать, что Анька цыган застроила, они ее сами вернули.

— Значит, не успели Анечке деготь залить, так и слава богу, — сделала бабка вывод.

Точно, что слава богу. Если бы ей еще и деготь залили в это место, так и представить страшно. Эх, ладно, что гимназистка не слышит, она бы нам с бабкой устроила маленькую революцию без отрыва от кухни.

Вошел в дом, услышал, что Анька на кухне что-то напевает. Нет, не гимназистку шестого класса, но что-то такое… Явно, не из девятнадцатого века. Навострив уши, услышал.

— Сяду я верхом на коня,

Ты неси по полю меня.

По бескрайнему полю моему,

По бескрайнему полю моему.

Господи, а эту-то я когда успел спеть? Сколько раз себе говорил, чтобы думал, прежде чем петь. Но сам себя иной раз не контролирую и забываю, что рядом со мной бегает маленький (но уже не такой и мелкий) гений, умудряющийся запоминать все и вся. Или почти все. Ладно, если бы она только нужное запоминала, а тут…

А мог бы про шоколадного зайца спеть. Правда, дальше того, что заяц — ласковый мерзавец, не помню, но этого бы хватило. Хуже только колосистые брови, что где-то золотятся. «Любэ» — это еще ничего, терпимо. Мой приятель — ярый кошатник, обожает переделку песни, так и я у него подхватил.

Выйду ночью в кухню с котом,

Свет не зажигая при том,

Спит моя семья, спит усталый дом,

Только мы с котом на кухню идём.

Мне переделка нравится. С конями я в поле не ходил, а ночью, к холодильнику — бывало. Правда, без кота[1].

Но мне в этом веке лучше про холодильники не петь.

Пока Анька пела, успел переобуться и переодеться.

— Ваня, а чего ты так поздно? — выскочила ко мне кухарка, а заодно и гимназистка. — На обед не пришел, на ужин опоздал. Я уж сама за тобой хотела бежать. Это из-за Катьки-утопленницы?

Я только отмахнулся. Ну, ничего в этом городе в секрете не держится. Уже про утопленницу все знают. Спросить — что народ-то болтает? В чем причина утопления? Может, имеется альтернативная версия? Но служебные дела подождут. Другое гораздо интереснее.

— Расскажи лучше, как первый учебный день прошел? Девчонки не обижали?

— Фи… Попробовали бы! — воинственно вздернула носик Анька, точь-в-точь, как ее коза рожки.

— Да, пока не забыл, — вспомнил я о визите родственников. — К тебе дедушка с дядей приходили.

— А я уже знаю, — хихикнула Анька. — Перед нашим домом торчали. Я на перемене забегала, надо было кое-что взять. Они сказали, что хозяин шибко сердитый, не велел во дворе ждать.

— Я вообще-то думал, что они ушли, — покачал я головой, начиная сердиться на свалившихся невесть откуда родственников. — Денег просили?

— Не-а, впрямую не просили, издалека зашли. Мол — Нюрочка, а ты свою родню узнаешь? Дедушка твой родной, и дядюшка. Ой, плохо-то как, что ты нас не помнишь. Родственникам друг за дружку держаться нужно! Как живешь? Слышали, что не бедствуешь. А я им — как хорошо, что вы приехали! Я на гимназию у хозяина денег заняла, неужели родственники не помогут? Мне много-то и не надо — рубликов двадцать, если все скинутся, так и соберем.

— А они? — поинтересовался я.

— Они засмущались, сказали, что таких денег отродясь в руках не держали. Тот, что дядька начал орать — мол, незачем кухаркам учиться, а дед его за рукав потянул — мол, пойдем, а не то хозяин вдруг прибежит. Ваня, а у дядьки щека распухла и глаз заплывать стал — не твоя ли работа?

Хвастать своим подвигом я не стал. Напротив — как-то неловко. Что ж, будем надеяться, что родственники больше не появятся. А иначе (если Анька позволит), придется применить административный ресурс. Озадачу урядника из деревни Аннино провести разъяснительную работу.

— А теперь иди лапы мыть, пойдем обедать и ужинать, — скомандовала Анька. — И помалкивать. Сейчас мы с тобой щи станем есть. Или, как говорят воспитанные люди, вроде тебя — щец навернем! Да, Ваня, пока есть не сели — куда половина каравая девалась? Я-то рассчитывала, что нам на два дня хватит.

— Съел, — сообщил я. Сощурив глаза, обиженно произнес: — А тебе для братца хлебушка жалко?

— Ваня, а если тебя за ухо дернуть? — ответно прищурилась Анька. — Ох, щас как дерну, а коли дерну — как заорешь! Не посмотрю, что ты мой хозяин, а я прислуга. Вот, как сейчас возьму, да уши-то надеру. Ты, ваше высокое благородие, мне Маньку не перекармливай! Я ей пойло сготовила — корки у меня для козы лежат, на теплой воде развела, принесла, а она харю воротит. Водичку выцедила сквозь зубы, а хлеб не тронула. Испугалась — не заболела ли? Думала — надо за ветеринаром бежать. Гляжу — а половины каравая как не бывало. Думаю — не мог же мой младшенький столько слопать? С утра он кусочек съедал, не больше. Не иначе Иван Александрович козлухе скормил!

— Козлуха — тоже человек, пусть и рогатый. И кушать просит. Развел я козлушек на свою голову.

Как козе отказать, скажите на милость?

— А уж ругался-то как! — хихикнула Анька. — Дескать — мало ему одной козы, вторую завели.

— Щас вот как возьму, да разобижусь, — пообещал я. — Манька, в отличие от некоторых девчонок, всегда по делу блеет. И своего хозяина, между прочем, жизни не учит. А тебе, гимназистка, до нашей Маньки еще расти и расти!

— Бе-бе-бе, — показала Анька язык и пошла накрывать на стол.

Все-таки, зря я девчонку с козой сравниваю. Манька, при всех ее достоинствах, такие вкусные щи сварить не сумеет — копытца у нее не приспособлены. Хотя, кто знает?

За чаем можно поговорить о делах. Аня за весну и лето выучилась на барышню — из блюдца пить перестала, а когда чашку держит — мизинчик не отгибает.

— Как тебе первый учебный день? — поинтересовался я.

— Особо-то ничего и не было. Молились, господин директор слова проникновенные говорил, потом нас по классам развели. Меня девочкам представили — мол, новенькая у нас, Анюта Сизнева. Рассказали, чем станем заниматься в шестом классе. Ох, не знаю, как я учиться буду. Тяжеленько придется.

— А в чем сложности? — не понял я. — С математикой или химией у тебя не должно быть трудностей. С иностранными языками Лена поможет.

— Языки — ерунда, как-нибудь. Другое хуже…

Анька надула губенки и пригорюнилась.

— А что может быть хуже? — пожал я плечами. Что смущает моего домашнего гения?

— Рукоделие.

Моя названная сестренка вздохнула так тяжко, что, наверное, ее услышала и подруга во дворе, потому что мекнула. Правда, не слишком громко, но я услышал. Ишь, Манька за Аньку переживает.

— Рукоделие? — удивился я.

Вот уж не думал, что в женских гимназиях обучают рукоделию. Гораздо проще заказать. Портниха все равно все сделает лучше. Ах да, забыл, что главное предназначение нынешних гимназисток — это умение вести быт, а еще — экономия. Сошьешь какую-нибудь одежку сама — мужу меньше денег тратить.

В нашей школе, где я работал, девчонок тоже учили что-то жарить и печь. А про шитье или что-то еще не слышал. Или не интересовался. Разве что ругался, если обнаруживалось, что кто-то из учениц вяжет на моем уроке — дескать, не успели, а шарфик нужно срочно сдать!

Когда сам учился, нас загружали теорией. Как раз школа «избавилась от излишеств» — токарных станков, верстаков и прочего, потому что «веяния времени», да и обучать было некому. Учитель труда ушел на пенсию, а заменить его было некем. Помнится, сидели в классе, а училка — тетенька лет пятидесяти, рисовала на доске какие-то чертежи, разъясняла технологические процессы, а мы должны были перерисовывать все в тетрадь. Скукотища! Хорошо, что в старших классах технологии не было.

Отец говорил, что в бытность его школьником, они на уроках труда изготавливали скворечники, лопаты для уборки снега, даже на токарных станках по дереву и по металлу работали. Принцип был в Советское время такой — все, что ученик делает на уроках, должно пускаться в дело. Думаю, это абсолютно правильно! А еще гораздо интереснее работать руками, нежели сидеть лишние два часа и скучать.

А Анька, скривив мордаху похлеще, нежели ее сестрица, с грустью сказала:

— В течение года надо дамское платье скроить и сшить. Самой! А я-то ни кроить, ни шить не умею. Заплаты умею ставить, штопать, вот и все. Чё делать-то?

Странно, что девчонка что-то не умеет. Но у кого было учиться? На ткацком станке, вроде бы, умеет, а шить платья ее матушка научить не успела. А шьют ли в деревнях вообще платья? Юбки — наверное, блузки — вполне возможно. Еще сарафаны. И сам-то я шить не умею. Как сестренке помочь?

— Придумаем что-нибудь, — бодренько отмахнулся я. — Будешь недоделанное шитье с собой брать, а там мы Лену попросим помочь. Или еще кого-нибудь.

— Думаешь, дадут с собой? — недоверчиво протянула Аня.

— Вам же домашнее задание должны задавать, верно? — хмыкнул я. — Вот, ты и станешь его дома делать. А кто помешает тебе помочь? Смекаешь? В крайнем случае — в ателье зайдем, закажем.

Вот, бестолочь, хоть и гений, всему-то учить надо. Мне отец некогда домашние задания по математике делал, а мама рисунки до ума доводила.

— Тогда лучше к тете Гале, — сообщила моя маленькая хозяйка, — она у нас теперь за портниху. И с платьем справится.

Анька заметно повеселела. По этому поводу разрешила себе третью чашку чая, а заодно притащила баночку с клубничным вареньем.

— Ничего себе, какие заначки⁈ — удивился я, потянув банку к себе

— Ш-ш-ш… — зашипела на меня Анька, словно змея, отбирая сокровище и принимаясь перекладывать клубнику в вазочку. — Знаю я тебя, Ванечка… Я тебе в этой жизни все доверю, кроме клубники. Нельзя целую банку зараз съедать!

— Когда это я целую банку съедал? — возмутился я.

Чуть было не сказал — я что, Карлсон? но успел придержать язык. Брякнешь, а потом придется сказку писать. А я к тому, кто живет на крыше, отношусь крайне сдержанно.

— Мне Ольга Николаевна сказала — дескать, Ваня варенье клубничное любит, по баночке за один присест может съесть. Я у соседки баночку и купила. Думаю — понравится, так еще возьму.

Ишь ты, оказывается, хоть в чем-то вкусы Ивана Чернавского и мои собственные сошлись. Уже хорошо.

Анька, между тем, переложила в вазочку едва ли треть банки.

— Чего так мало⁈ Как украла! — возмутился я.

— Елена Георгиевна обещала завтра на чай прийти, — строго сказала девчонка, — Она тоже обмолвилась, что любит клубнику! А вы, Иван Александрович, терпите. Мужчинам сладкое вредно есть. — Утаскивая банку на кухню, Анька хихикнула: — Елена Георгиевна не только ваша невеста, но и моя учительница. Подхалимаж, в разумных пределах, бывает очень полезен!

Вот ведь, мартышка. Но раз для моей невесты приберегла — понимаю, не осуждаю.

Вернувшись, Анька уселась и спросила:

— А знаете, Иван Александрович, что половина гимназисток Елене Георгиевне завидует?

— С чего вдруг?

— Н-ну, странные же существа эти мужчины, — стрельнула гимназисточка глазенками. Не иначе — кокетничать учится. — А вы, вроде бы, не самый глупый из них.

— Из-за меня, что ли? Из-за романтического предложения? — удивился я, на секунду отвлекаясь.

— Не только, — весело отозвалась Анька, утаскивая у меня из-под носа оставшуюся клубнику. — Вы же у нас герой. Еще говорят, что красивый. Но это точно, что льстят. Как по мне — ничего особенного.

Ах ты, маленькая… козлушка. Не кокетничала, а внимание отвлекала, чтобы варенье стащить.

— Могла бы соврать, — проворчал я, пытаясь вернуть клубнику себе. Но Анька вцепилась в край вазочки — не отберешь, пришлось проявить благородство и уступить.

Я-то себя красавцем не считаю, но возможно, сейчас иные эталоны красоты. А Анька, деловито сооружая бутерброд из куска хлеба и варенья, пропустила мою реплику мимо ушей, но уточнила:

— Молодой, богатый. К тому же — модный писатель нынче. Я тут узнала — некоторые барышни специально мимо нашего — вашего дома ходят, чтобы на вас посмотреть. А еще спрашивают — зачем вы себе козу завели? Для вдохновения?

— Для вдохновения я себе Нюшку завел, — хмыкнул я, называя девчонку тем именем, которое давно не использовал. Заслужила. Могла бы, между прочем, варенье оставить мне. У меня работа нервная, нужно восстанавливать силы. — А про козу сама придумывай.

Анька ответила не сразу, потому что откусила изрядный кусок хлеба с вареньем — не враз и в рот влез. Прожевав, сообщила:

— А я и придумала. Если вас ждать — состариться можно. Сказала, что в Москве все приличные гимназистки собственных коз имеют. К тому же, нынче модно сельским хозяйством да животноводством заниматься. Надо быть ближе к простым людям. А заодно и к живности всякой.

— И как, поверили? — удивился я, утаскивая к себе вазочку с оставшимися в ней двумя крошечными ягодками и каплей сиропа.

— Вначале не поверили, но я на перемене домой сбегала, письмо от Мананы принесла, показала. А Манана — она не просто гимназистка московская, а еще и княжна, пусть и грузинская. Теперь верят. Ваня, а принести еще варенья?

— А Елена Георгиевна?

— Она после четырех придет, не раньше. Я завтра после уроков забегу, куплю. Сколько банок брать? Десять хватит?

— Фи.

— Поняла. Куплю все, что есть.

[1] Автор честно признается, что хаживает по ночам к холодильнику. А кот — по ситуации. Если крепко спит, не пойдет. Но если его разбудить, то обязательно составит компанию, не бросит.

Глава 9

Горе и счастье

Сегодня мы с Анькой чуть не проспали. Спасибо нашей бородатой подруге, напомнившей, что ее пора кормить, а нам разбегаться — одному на службу, а второй на учебу.

А тут обнаружилось, что дрова вчера позабыли в печку сложить, воды нет и все прочее. Ладно, что чугунок, в котором кухарка-гимназистка варила щи достаточно большой, а позавтракать можно и первым блюдом. Но быстренько посовещавшись решили, что щи оставим на обед, а нынче перекусим яичницей. Я только за!

А в первую очередь пришлось кормить козу. Козы — святое! Святее только коты, но они сверхсущества.

Пока Аня бегала кормить подружку, затапливала печку, хозяин вынес помои и принес воды с колодца.

— Аня, давай все-таки кухарку наймем? — предложил я. — Куда тебе с гимназией, с литературой еще и домашнее хозяйство вести?

— Нет, — твердо ответствовала девчонка. — Надо просто спать пораньше ложиться, не засиживаться.

Ну да, ну да. Вчера мы с соавторшей действительно засиделись за чаепитием и уничтожением клубничного варенья, а параллельно за обсуждением новой повести, спать легли за полночь. Ладно, не стану спорить с сестричкой, посмотрим, сумеет ли она вытянуть всю нагрузку. Но уж упряма, словно коза. Нет, Манька не такая упрямая.

— Кстати, мы можем на ужин в трактир ходить. Или ресторацию, — заметил я.

— Вань, ты что, забыл? — вздохнула Анька.

Елки-палки! Как там у румынского драматурга? Гимназисткам младших, а особенно старших классов, запрещается… Там-то был дизель-электропоезд, проезжавший мимо городка, а у нас гимназисткам рестораны посещать запрещено. Так что, не едать теперь Аньке ее любимый супчик с потрошками. А куда можно? Вроде, в кафетерий разрешено, в светлое время дня.

Да, о драматурге. А не содрать ли нам «Безымянную звезду», поместив действие в Череповец? Дизельных поездов у нас нет, так пусть будет паровоз. Подумаем.

— Бегите на службу, господин следователь, — строго сказала кухарка. — Я еще успею посуду помыть, и на ужин заготовку сделать.

Раз маленькое начальство приказывает, значит, пора идти. А оно, начальство, еще и вякнуло:

— Попробуй только на обед не прийти — накажу!

И кто сказал, что барышень нельзя бить по попе? Можно! А главное — нужно! Эх, не попал.

— Свидание отобьешь, дурень! — радостно взвизгнула Анька, отскакивая в сторону.

Свидание? С кем? Сейчас точно, поймаю и отлуплю. Но мелкая вертихвостка уже ускакала на кухню. Ладно, позже разберусь — что там у нее за свидание. Беда с девками. Не успеешь отвернуться, как вырастают и ухажеры появляются. Придется оглоблю завести, чтобы Анькиных женихов отгонять. Ладно, если человек приличный, а если нет?

— Ой, Ваня-Ваня, чё сказать-то хочу! — опять подскочила ко мне козлушка. — Мне же вчера сон приснился, хотела тебе рассказать, пока не забыла.

— И что за сон? — поинтересовался я, прикидывая расстояние — дотянусь, или нет? Нет, мартышка правильно встала — не дотянусь.

— Приснилось, что вы с Леной — Еленой Георгиевной, то есть, меня в гимназию ведете, — затараторила Анька. — Но я отчего-то совсем маленькая, лет семь. Разве в семь лет в гимназию ходят? А вы отчего-то стали моими родителями. Косички какие-то, а еще банты дурацкие. Да, еще запомнила юбку в клеточку.

— Тебе нужно Елену спросить — не снилось ли и ей что-то подобное, — посоветовал я.

И отчего я не удивился совпадению?

— А я и спросила. Говорит — снилось. И была одета очень странно. В штаны и сюртук!

— Передай Леночке, что это называется брючный костюм, — сообщил я. — Не спрашивай, откуда знаю, но мне тоже этот сон снился.

Сообщив эту важную новость, удрал, пока Анька не начала задавать дополнительные вопросы. Этак и на службу опоздаю.

— Ме? — поинтересовалась Манька, когда проходил мимо.

— Деньги зарабатывать пошел, — пояснил я. — Иначе, кто тебе дуре сено покупать станет?

— Ме-а⁈ Ме-ме.

Типа — дурочек сеном не кормят, а раз так — дуй, не отвлекайся на болтовню. Все она понимает.

Прибыл на службу вовремя, а теперь сидел и честно занимался положенным по должности делом — разбирал бумаги, связанные с делом по самоубийству Екатерины Михайловой, раздумывая — что из них выкинуть, а что слегка поправить. Если уголовного дела нет, то и следственных действий проводить не положено. Скажем — Акт осмотра места происшествия можно оставить и так, а вот допрос Ракожора надо превратить в «объяснение». Но там и делов-то — взять ручку да исправить слово. Акт изъятия вещей покойной у бирюка я не сделал, да и сами вещи остались у пристава. Были бы у меня, можно было бы сразу свекрови и отдать, взяв расписку. Ничего, сама потом сходит и заберет. Кстати, Ангелина Никодимовна ни разу не заикнулась о вещах покойной невестки. Плюсик ей.

Вспомнилась жалоба брата отравившегося фельдшера Виссариона Щепотьева[1], который переживал, что ему не возвращают барахло покойного — старые штаны, кальсоны и что-то еще.

Все-таки, кое-что меня в самоубийстве Екатерины смущало. Во-первых, нужно было сразу спросить у свекрови — не ударялась ли невестка затылком накануне смерти? Предположим — лазила в голбец за картошкой, да и стукнулась головой. Впрочем, это уже детали. Доктор-то все равно станет делать вскрытие.

Или отменить вскрытие? Кажется, все здесь ясно и понятно. Нет, отменять ничего не буду. И не забыть еще направление написать.

Что-то еще было и во-вторых… Что именно? Ах, да. Спрашивается — куда делась обувь? Ракожор решил «замылить» туфли? Или башмаки — что там у нее на ногах было? Нет, вряд ли. Мы его изрядно напугали, не решился бы врать.

Возможно, Екатерина вышла из дома босой. Женщина она деревенская, не привыкать босиком бегать. Решила обувку сберечь и оставить ее свекрови. Вон — не взяла же она колечко и сережки. Старая юбка, блузка с платком — кому они нужны? Если только ее же и похоронят в этой одежде. А обувь и продать можно.

Дверь отворилась без стука.

— Господин Чернавский, дозволите? — услышал я голос господина Литтенбранта.

Аглицкий джентльмен из сельской глубинки! А еще мой разлучник, что увел у меня квартирную хозяйку и любовницу. Я-то с одной стороны этому рад — проблема разрешилась сама собой, но с другой, посматриваю на Литтенбранта как на удачливого соперника. Сам знаю, что это глупость, а все равно…

— Петр Генрихович, какими судьбами? — вскочил я с места и пожал твердую мозолистую руку, привыкшую к рогатинам и спусковым крючкам. — Как это вы решили покинуть свой уединенный приют?

— Дела, Иван Александрович, дела, — вздохнул Литтенбрант, усаживаясь на стул, а с его охотничьего плаща во все стороны полетела дорожная пыль. Зато открылись петлицы, на которых красовались две звездочки, вместо одной. — Век бы сюда не ездил, но пришлось.

— Поздравляю вас с губернским секретарем, — искренне сказал я. Все-таки, губернский секретарь для сорока лет — не слишком серьезно, но все-таки, это не коллежский регистратор, а чуточку посолиднее.

— Вы же знаете мое отношение к чинам и званиям, — поморщился Петр Генрихович. — Но сами понимаете, положение обязывает. Несолидно коллежскому регистратору быть мужем вдовы коллежского асессора.

Знаю-знаю. Такого пофигиста, как мой сельский коллега редко встретишь. Ходил бы он в чине 14 класса до пенсии, если бы не женился. А коли женился, надо соответствовать, да и жалованье на червонец больше. Глядишь, к выходу на пенсию до титулярного дорастет. Если бы переехал в город, мог бы и на коллежского рассчитывать, а в селе шиш.

— От супруги — нижайший вам поклон, — сообщил Литтенбрант. — Просила передать вам поздравление с очередным чином, с дипломом… Не знаю, что вы еще успели получить, но она поздравляет со всем сразу.

— Наталье Никифоровне огромное спасибо, а также ей от меня привет, почтение и всяческое уважение, — ответно поклонился я.

— Я ведь сюда за жалованьем приехал, — сказал губернский секретарь. — Раньше-то мне казначей по почте посылал, а нынче все нет и нет. Пришлось самому ехать. Оказывается, казначей от службы отстранен, а жалованье сам начальник канцелярии выдает. Да, он просил, чтобы и вы к нему зашли.

Точно, мне ведь нужно жалованье получить. Зажрался, господин Чернавский, определенно, зажрался. В иное время поскакал бы за кровной денежкой, а коли у тебя лежат гонорары, так можно и позабыть.

— Да, вот еще пятьдесят рублей в счет моего долга, — сказал Петр Генрихович, передавая мне пять бумажек.

Я поблагодарил, прибирая деньги. В принципе, могли бы супруги провести этот долг в счет покупки дома, но, как я понял, Петр Генрихович не стал претендовать на приданое своей супруги. Его долги — это его долги. И правильно. А деньги за дом я уже полностью переслал бывшей хозяйке, купчая подписана.

— Как ваша школа? А супруга — осваивается? — поинтересовался я.

У нас ведь следователь из Нелазского еще и строитель школы, а его супруга библиотекарь.

— Школа, бог даст, — осторожно постучал Литтенбрант по столешнице, — в ноябре откроется. Как раз дети от сельских работ освободятся. Деньги земство на полгода выделило. С учителем все решили, уже и в школу вселился, красит парты. А Наталья Никифоровна нынче в библиотеке распоряжается. К ней не только дети, но и взрослые ходят. Да, Иван Александрович, не судите строго. Меня дражайшая половина уже отругала.

— За что? — не понял я, за что нужно было ругать Литтенбранта.

— Так за посуду, которую я из бывшего Натальина дома вывез, — смущенно пояснил сельский джентльмен. — Мне сказано было — на половине Ивана Александровича ничего не трогать, мебель мы ему уже продали, а из второй половины — где спальня, малая гостиная и кухня, все забрать. Так я три подводы пригнал, грузчикам и велел все забрать. Откуда я мог знать, что чашки с мисками следовало оставить?

— Ничего страшного, — засмеялся я. — мы с Аней уже все купили. Я бы и сам точно так поступил. Если жена сказала — все вывозить, все бы и вывез. Какие там чашки-ложки?

Ну да, теперь-то это вспоминается со смешком. А вот когда мы с Анной вернулись, было невесело. Пришлось из самодельных мисок деревянными ложками яичницу есть. Сковорода в печке стояла, так что, скорее всего, ее попросту не заметили, а не из-за душевной доброты.

— Ну, тогда и ладно, — с облегчением махнул рукой Литтенбрант. — Еще раз вам огромное спасибо за книги.

— Я, пока в Москве был, еще кое-что для вас прикупил — сборники басен Крылова, — сообщил я. — Хотел вам с какой-нибудь оказией переслать, но в командировку уехал, в Кириллов. Если хотите — сходим потом, заберете, а нет — позже отправлю.

— Наслышан о ваших делах, —закивал сельский коллега. — У вас, в отличие от меня, не рутина, а сплошные приключения. Вам уже самому следует записки писать, на манер господина Шкляревского.

Читал я господина Шкляревского. Вначале в той жизни, из любопытства, а потом и в этой, когда обнаружил «Рассказ судебного следователя» в вещах своего реципиента. Хрень полная. Все запутано, ничего не понятно. Возможно, читателям и нравятся запутанные сюжеты, но в реальной жизни так не бывает. Хуже только детективы Глэдис Митчел и Агаты Кристи. Будь я на месте Эркюля Пуаро, то ни одного бы дела до суда не довел. А наш детективный сериал пока только в планах, но лучше об этом не рассказывать.

Надеюсь, в Нелазском журнал «Осколки» не читают? А если читают, то не знает, кто истинный автор последних бестселлеров. Но я об этом хвастать не стану.

— Кстати, а как там ваш мальчик поживает? — поинтересовался я, вспоминая Тишку. Наверное, вырос уже, всех мышей поймал, теперь охотничьих собак застраивает.

— А почему мальчик? Вполне возможно, что будет девочка. Наталья Никифоровна хочет мальчишку, но я и на девчонку согласен.

Это он о чем? Господи… Неужели?

— А какой срок? — робко поинтересовался я, лихорадочно вспоминая, пытаясь считать в уме и покрываясь холодным потом…

— Пятый месяц пошел, — ответил Литтенбрант, а потом с подозрением посмотрел на меня. — А кто вам успел сообщить? Мы с Натальей Никифоровной старались никому не рассказывать. Глупость, конечно, но болтать раньше времени — дурная примета. Сглазить можно.

Пятый месяц пошел, сейчас, значит четыре… Фух… От сердца-таки отлегло. Значит, все по правилам, после свадьбы. И я здесь абсолютно не при чем.

А ведь Наталья считала, что никогда больше не сможет стать матерью? Вот те на. А ведь мог бы и я залететь таким образом! Слава тебе господи, пронесло. А если бы не пронесло, чтобы делал? Избавляться от ребенка? Нет уж, на такое бы не пошел. В той, прежней жизни, как-то умудрился прожить так, что ни одна из женщин, с которыми имел дело, от меня на аборт не бегала и в этой бы не хотелось.

Но здесь все слегка по-другому. Если бы от меня Наталья забеременела, тогда бы с Леночкой пришлось расставаться, жениться на матери ребенка. А ведь и женился бы. А как иначе? Только, ничего хорошего от этой женитьбы ждать не стоило. Тут и родители выразили бы возмущение, и разница в возрасте. Впрочем, кто его знает? Вполне возможно, что семейная жизнь сложилась бы благополучно.

Нет, лучше не думать. Здесь тоже сослагательное наклонение, как в истории. Ну, коли Наталья Никифоровна забеременела, так дай ей бог счастья.

— Право слово, уже и не помню, от кого слышал, — начал выкручиваться я. Не станешь же говорить, что интересовался котом? — Вроде, кто-то из мужиков сказал. А кто именно, где… Нет, не вспомню. Так, краем уха — мол, следователь наследника ждет.

— Небось, еще и сказали — дескать — куда им ребенок-то, на старости лет? — мрачно предположил Литтенбрант.

Первые роды в тридцать восемь даже в моем времени врачи не рекомендуют, при развитии медицины и ЭКО, но в жизни бывает все. Так что, вполне возможно, родит Наталья здорового младенца. Нет, обязательно родит!

— Глупости это, — хмыкнул я. — Читал, что в Англии вообще раньше тридцати, а то и тридцати пяти не женятся и замуж не выходят. Так что и вы с Натальей Никифоровной недалеко ушли. Ей, насколько я помню, сорока еще нет, а вам, если и есть, то недавно исполнилось.

Не знаю, насколько достоверно то, что я сказал, но, кажется, Литтенбранта информация слегка воодушевила. Но он уточнил:

— Наталье Никифоровне тридцать восемь, а мне сорок три.

— Тогда плюйте на всех и рожайте себе на здоровье, — посоветовал я, а сам подумал — какие совпадения бывают в жизни! У меня тут дело о беременной самоубийце, а здесь — живая история.

— Еще… Уж коли заговорили о моем наследнике… — смущенно проговорил Литтенбрант. — Нам бы с супругой очень хотелось, чтобы именно вы стали восприе́мником. Все-таки, если бы не вы, мы бы не встретились.

Восприемник — это ведь у нас крёстный отец, если не ошибаюсь? А почему бы и нет, если сама Наталья этого хочет?

— Сочту за честь, — прижал я руку к сердцу. Не стану говорить, что крестный из меня выйдет никудышный, уж какой есть. Надо как-нибудь выяснить — в чем состоят обязанности крестного? У Аньки спросить, что ли?

— Теперь откланиваюсь, — сказал Литтенбрант, поднимаясь со стула. Словно бы оправдываясь, произнес: — Хочется домой пораньше вернуться. Теперь, понимаете ли, не хочу супругу одну надолго оставлять… Не обессудьте, за книгами заходить не стану. Пусть пока у вас полежат, потом.

Сельский джентльмен отправился домой, а я его даже и про охоту не спросил, и про Тишку ничего не узнал.

Прошло не больше двух минут, а дверь опять отворилась. Я уж подумал, что Петр Генрихович у меня что-то забыл, но в кабинете появился господин Федышинский.

— Как же хорошо было, пока вас у нас не было! — завел свою обычную песню наш эскулап вместо приветствия.

— Неужели вы уже вскрытие провели? — удивился я. — Вы же куда-то в уезд собирались, к больному?

— Больной, на свое счастье, успел помереть до вмешательства докторов, — бодро сообщил Федышинский. — А я вчера весь вечер трудился над вашей утопленницей. Вот, даже заключение составил. Заметьте — сам принес.

Прочитав заключение патологоанатома, я только хмыкнул. Содержимое желудка… Еще кое-какие детали. Выходит, дело по убийству мне все-таки придется открывать.

Значит, понадобится пристав или городовой, а лучше оба. Сейчас, или после обеда? Времени у нас… одиннадцать, без четверти (раньше бы сказал — без пятнадцати!), пожалуй, до обеда все и изладим.

[1]Виссарион Щепотьев — фельдшер, отравившийся фосфорными спичками — https://author.today/work/366985

Глава 10

Валериана лекарственная

В прихожей скромно переминались с ноги на ногу понятые — преподаватель реального училища Михаил Ильич Куликов и мещанская вдова Мария Улиткина. Оба преисполнены важности и, растерянности.

По дому сновали городовые Смирнов и Савушкин, производившие обыск, а я, как и полагается следователю, сидел за обеденным столом, присматривая за всей процедурой, составлял Акт обыска, время от времени посматривая на Ангелину Никаноровну Михайлову, переместившуюся из разряда свидетелей в статус подозреваемых.

Хозяйка дома сидела на скамейке, под образами, прикрытыми по случаю траура полотенцами. Губы у свекрови (теперь уже бывшей) поджаты, лик обиженный и суровый, но рыдать не пыталась. Наверное, выплакала все слезы. Еще она была очень обижена на следователя. То есть, на меня.

Верно, женщина посчитала, что я повел себя некрасиво. Слова провокация она наверняка не знает, но что-то близкое по смыслу должна понимать.

Расскажу по порядку. Когда мы всей толпой заявились к дому мещанки Михайловой (вернее, это дом ее мужа, старосты артели бурлаков) я вежливо постучал в дверь и, не дождавшись ответа, попросту вошел внутрь. Дав отмашку городовым и понятым — мол, подождите пока в сенях, открыл дверь в избу.

— Ангелина Никаноровна, добрый день, — поздоровался я и, оставив дверь раскрытой, чтобы понятые все видели и слышали, вежливо попросил: — Будьте так любезны, покажите мне обувь покойной невестки.

— Обувь? — слегка удивилась женщина, с недоумением посмотрев на меня и, с еще большим недоумением на людей, стоявших в дверном проеме и с любопытством глазевших на нее. — Зачем вам Катькина обувь?

— Если прошу, значит, надо, — сурово сказал я. — Зимнюю — валенки там, лапти, можете не показывать.

— Да какие лапти? — возмутилась свекровь. Посмотрев на понятых — собственных соседей, гордо сказала: — Мещанка она, чай, в лаптях не ходит. Пашка мой ей и сапоги купил, и туфли. У самой-то, у Катьки, одна пара была, да и та, еще со свадьбы осталась.

— Это хорошо, что муж жене новую обувь покупает, заботливый, — с одобрением кивнул я и поторопил женщину. — Так вы показывайте, показывайте…

— Так чего тут смотреть-то, — хмыкнула хозяйка и принялась стаскивать в прихожую обувь — кожаные сапожки, две пары туфель — одна пара ношеная, но вполне приличная, вторая, судя по всему, праздничная, а еще тапки на кожаной подошве, обшитые холстом.

— Это вся обувь? — уточнил я. Вряд ли у покойной Екатерины была собственная комната, где хранилась обувь. Но даже и то, что мне предъявили, по здешним меркам неплохо.

— Есть еще мои старые башмаки — Катька в них на огороде работала. В сенях стоят. Принести?

— Не надо. Верю на слово.

Значит, здесь вся обувь. Прекрасно.

— Катерина топиться в чем пошла? — поинтересовался я. — Какие туфли у нее на ногах были? Или в тапках?

— Вот эти, — уверенно ткнула Ангелина Никаноровна в новую пару.

— Благодарствую, — поблагодарил я, отставляя новые туфли в сторону. Что ж, теперь это уже улика, заберу эту пару с собой.

Кажется, до свекрови не сразу дошло, что же она такое сделала, а когда дошло, то прошла к лавке, упала на нее и зарыдала. Значит, поторопился я с выводом, что все слезы выплаканы, их еще изрядно осталось. Давно голову ломаю — откуда у женщины столько слез?

Подождав, пока Михайлова-старшая слегка успокоится (в том смысле, что рыдания станут потише), я обернулся к глазевшим понятым, поднял туфли и сказал:

— Господа понятые, в вашем присутствии мещанка города Череповца Михайлова указала на пару обуви, в которой отправилась топиться ее невестка. Видите эти туфли?

Я еще раз продемонстрировал обувь, подождал, пока понятые не кивнут, призадумался — во что бы их завернуть? Не понятых, разумеется, а улику. Посетовал сам на себя, что ничего не взял, да и что бы я взял? Разве что старые газеты, но чисто формально, они не мои, а Окружного суда. Ладно, пока и так постоят.

Умозаключение о том, что свекровь знала о намерениях невестки и, более того — присутствовала на месте ееэ-э… утопления, понятых не касаются. Это будет вписано в мое предложение прокурору по составлению обвинительного акта. И как туфли «вернулись» домой — тоже другой вопрос. Это я выясню на допросе подозреваемой.

По правилам, следовало теперь обратиться к хозяйке и попросить, чтобы она добровольно выдала нам то, что в данный момент интересует следствие. Похоже, что до Ангелины Никаноровны моя просьба пока не дойдет, поэтому я скомандовал городовым:

— Господа, вы знаете, что искать. Приступайте. Все, что заинтересует — тащите сюда.

Опять-таки — следователь сам должен проводить обыск, но полицейских привлекать для оказания помощи не возбраняется.

Долго искать не пришлось. Федор Смирнов сразу же вышел в сени и притащил оттуда охапку сушившейся валерианы, выкопанной прямо с корнями. То, что это именно это лекарственное растение, даже я понимаю. Цветки, хотя и пожухли, но еще сохраняют цвет, и запах характерный.

Спиридон Савушкин принялся открывать дверцы шкафов и буфета. Наконец, с нижней полки он вытащил штоф зеленого стекла, заполненный какой-то жидкостью.

— Открыть, ваше высокоблагородие? — поинтересовался городовой.

Я кивнул, а унтер вытащил пробку, сделанную из вощеной бумаги и в воздухе поплыл убойный запах валерианы.

— Закрывай, — махнул я рукой. Не дай бог поблизости ошивается какой-нибудь котяра — ошалеет, бедняга.

— Там еще бутыль, точно такая же, — сообщил Савушкин.

— Забирай и ее, — приказал я. Обратившись к понятым, сказал: — Господа, на ваших глазах было проведено изъятие валерианы лекарственной сушеной, в объеме… вернее, в весе… — Я запутался, думая — как же мне эту траву правильно вписать в протокол (то есть, в Акт обыска), но подсказала вдова мещанина:

— Туточки фунта два, не меньше.

— Спасибо, — поблагодарил я, вписывая в Акт наименование лекарственной травы и ее примерный вес. Два фунта — почти килограмм. Солидная заготовка. И куда ей столько?

С описанием настойки валерианы в штофах уже проблем не было. Нет, вру, чуть было не написал, что в штофе примерно 1 литр 200 граммов, но передумал. Пока это никому не надо. И туфли еще вписать. Можно даже указать, что они выданы добровольно.

— Прошу вас, господа, распишитесь, — попросил я понятых.

Пока оба оставляли свои автографы, решил, что для пользы дела попрошу преподавателя биологии из Мариинки (или какого-нибудь специалиста по травам или садам) дать мне официальное заключение в том, что это действительно растение валерианы. И настойка (или это что-то другое — наливка, раствор?), разлитая в штофы, тоже требует экспертной оценки. Это мне провизор из аптеки изладит. Или я попросту предъявлю свои улики сведущим людям и допрошу их как свидетелей, вот и все.

В принципе, сушеную траву и «готовое изделие» можно представить суду и так, без экспертизы, на основании собственных рассуждений, а если члены суда засомневаются, то пусть сами специалистов и вызывают. Но я должен поддерживать репутацию добросовестного следователя, педанта, потому все сделаю сам.

— Господа понятые, благодарю вас за службу и понимание, не смею больше задерживать, — обратился я к Куликову и Улиткиной. Посмотрев на Ангелину Михайлову, сказал: — А вы, уважаемая, арестованы по подозрению…

Я опять замялся, потому что пока не мог арестовать женщину по подозрению в убийстве, поэтому сформулировал так:

— … по подозрению в способствовании совершения самоубийства вашей невестки Михайловой Екатерины.

Ух ты, как я завернул-то! Сам половины не понял из того, что сказал. Поэтому, уточнил.

— Вы подозреваетесь в соучастии в самоубийстве.

Нет, опять не то. Но для ареста вполне достаточно, а дело я стану открывать по обвинению в убийстве. Вот так вот.

— Ангелина Никаноровна, собирайтесь. — кивнул я подозреваемой. Увидев, что понятая Улиткина так и топчется у дверей — видимо, любопытство заело, попросил: — Вы, голубушка, помогли бы соседке собраться. Белье там, юбку какую, тапочки, мыльно-рыльное.

— А… — в растерянности открыла рот вдова мещанина, но ей на помощь пришел Федор Смирнов — человек опытный в таких делах: — Давай-ка Глашка, я тебе подсказывать стану, а ты собирай. Не мне же в сундук лезть за бабскими тряпками? — Повернувшись ко мне, уточнил: — Мыльно-рыльное — это мыло с мочалкой?

— Оно самое, — без смущения подтвердил я. — Мыло, мочалку, полотенце, зубную щетку.

Чуть было не брякнул — пусть еще бритву с собой возьмет, но бритвами в этой эпохе женщины не пользуются. Впрочем, утверждать на сто процентов не стану — все может быть. А то, что я не видел, ни о чем не говорит.

— И поесть с собой пусть возьмет, — подал голос Савушкин. — Ангелина, ты же еще не обедала? А ужина у тебя сегодня не будет, только завтра, когда оформим. Хлеба бери, соль — обязательно, она потом в тюрьме пригодится, сахар и чай, если есть. Эх, жалко сала нет, не сезон. Но ничего, вечером чайник спроворим, кипятком тебя напоим, а уж на довольствие только завтра. Да, и теплое что-нибудь надо с собой брать. Кофту какую, платок теплый. Осень на носу, похолодает скоро. Неизвестно, сколько тебе сидеть.

Свекровь утопленницы продолжала сидеть, словно в прострации, поэтому соседка, вместе с городовыми принялись собирать ее в тюрьму. Вернее — в полицейский участок, где имеются камеры предварительного содержания. Потом я ее допрошу и стану думать — домой ли отпустить или отправить в тюрьму?

А вот это будет зависеть от того, что я услышу. Покамест я этой женщиной не слишком доволен. А заодно и собой. Ишь, артистка, разыгравшая убитую горем любящую свекровь. И я хорош — купился!

Что там они собрали, смотреть не стал, но получилось два узла. Тоже правильно. Вполне возможно, что отправится свекровь из участка прямо в тюрьму, а родственники пока далеко, передачку не скоро принесут, так что лучше подготовиться заранее. Проводить досмотр — не сунула ли соседка в узел с вещами напильник, чтобы перепилить решетку, веревочную лестницу или лопату, тоже не стану. Не мое это дело.

Я сам упаковывал вещественные доказательства в такую волшебную штуку, как наволочка. И туфли туда засунул и оба штофа с настойкой. Хотел туда сразу же пристроить и веник из лекарственной травы, но обнаружил на шкафу старую газету, поэтому вначале все завернул, а уж потом засунул в «упаковку» — иначе предъявлю суду не лекарственную траву, а одну труху. Надо было, наверное, еще одну наволочку взять, но постеснялся.

Акт обыска, наволочка с уликами — это все мне, а арестованную женщину пусть забирают городовые. Да, а что с домом-то? Домашней скотины у Михайловых нет, собаки тоже.

— Присмотрю я за домом-то, — пообещала соседка. — И кошечку ихнюю себе заберу.

А где кошечка? А, вон, высовывает из-за сундука испуганную мордашку. Трехцветная. Боязливая киска, чужих боится. Впрочем, правильно делает. Люди чужие пришли, неизвестно, что от них ждать, лучше спрятаться.

Мы вышли из дома и отправились по направлению к Воскресенскому проспекту, где наши пути разойдутся. Я занесу бумаги и улики в свой кабинет, а городовые отведут Ангелину в участок, сами оформят задержание и определят в камеру.

Что я сегодня делать не стану, так это допрашивать Ангелину Михайлову. Не в том она состоянии, чтобы отвечать на вопросы. В тоже время, досада на женщину из-за нашей предыдущей встречи (я ведь поверил!) давала о себе знать. Не исключено, что она снова играет и к допросу будет готова. Значит, пойдем на компромисс.

— Спиридон, — тихонько окликнул я Савушкина, а когда тот замедлил шаг и вопросительно посмотрел на меня, сказал: — Вам, господин унтер-офицер, персональное поручение. Ангелину в камеру определишь, подождешь часок, а потом допросишь. Нет, не допросишь, — поправился я, — а просто спросишь — откуда в желудке у покойной Екатерины две кружки настойки валерианы и отчего у нее вся спина в синяках? Про валериану спроси — зачем ей столько? Можно полгорода вылечить.

С двумя кружками я малость преувеличил, равно как и с количеством синяков. Федышинский написал в заключении, что в желудке «изрядное количество настойки валерианы», а синяков всего два.

— Только спросить? — деловито уточнил Спиридон.

— Спросить, записать ответы, получить подпись. Если неграмотная — пусть крестик ставит. Откажется — так и напиши. Мол, от подписи отказалась. Еще можно сказать, что пока ее не допросил следователь, то можно врать. Потом сравню показания.

— Слушаюсь, — ответствовал Савушкин, перекладывая узел с пожитками в левую руку, а правую вскидывая к фуражке.

Надо бы хоть отчество парня (хотя, какой он парень — мужик женатый) узнать, неудобно как-то. А как исправник вернется из столицы, сказать Василию — пусть смело Савушкина назначает помощником пристава, а Фрола куда-нибудь перемещает. Абрютин пока официально дела не сдал, имеет право. Не сомневаюсь, что из Савушкина в перспективе получится неплохой пристав. Если, разумеется, выкинет из головы закидоны о том, что использовать агентуру нехорошо. Но выбросит, куда денется?

На обед если и опоздал, то самую малость. Проходя во двор, удивился — почему тишина? На месте ли подруга-то наша? Не удержавшись, открыл дверцу сарайки.

— М-ме? — с интересом посмотрела на меня Манька. Дескать — чего надо?

— Думаю, чего хозяина не приветствуешь? — хмыкнул я. — Переживаю — не украли ли тебя?

— Ме-еее-а!

Типа — тебе, хозяин, не угодишь. И так плохо, и этак нехорошо. А вообще — шлепай домой, у меня дела. Все понял, не стану отвлекать рогатое и четвероногое существо от высоких дум. Зато посмотрел на козу — от сердца немного отлегло. Все-таки, не зря мы Маньку завели!

— О, господин коллежский асессор явился, почти не опоздал, — поприветствовала меня вторая козлушка, домашняя. — Мой лапы и за стол. Пока не сели — похвастаюсь. Я сегодня две отметки получила — одну отличную, по математике, вторую хорошую — по Закону Божиему.

— А почему по Закону Божиему четыре? — возмутился я.

— Мне девочки сказали, что у нашего батюшки хорошо — высшая отметка. Дескать — на отлично только он сам Закон Божий знает, потому что семинарию заканчивал, а все остальные не могут.

Странный подход у батюшки. Мне кажется, так делать не стоит. Можно отбить у детей желание учиться. Впрочем, в педагогический процесс вмешиваться не стану.

Щи, постоявшие в русской печке стали только вкуснее, поэтому мы с Анькой добили все, что сварено (барышня — одну миску, а я, разумеется, две), потом приступили к чаю. За чаем, как водится, можно поговорить.

Первый вопрос, что я задал, касался очень важных вещей.

— Ты варенье купила? — поинтересовался я.

— Купила, но его позже привезут, — доложила Аня. — Не самой же мне тридцать банок переть?

Тридцать банок клубничного варенья? Не так и много, но на пару месяцев должно хватить. А при должной экономии, так и на четыре!

Пожалуй, если Леночка собирается попить у нас чаю, так я на службу сегодня не пойду. Прикинусь шлангом, если что. Типа — допрашивал. К тому же, никто не поинтересуется, куда я делся.

Анька, словно прочитала мои мысли, ехидно сказала:

— Да, а Елена Георгиевна сегодня прийти не сможет — какие-то дела в гимназии. Кажется, заседание попечительского совета.

Ну елкин же кот! И тут заседания.

— Но она просила напомнить, что песни репетировать нужно, так что — очень ждет в гости сегодня вечером.

А то бы я сам не догадался!

— Ваня, тебе в гостях покормят? — озабоченно поинтересовалась Анька. — Но ты особо не увлекайся, потому что еще ужин будет.

Глава 11

Похищение века!

— Маньку украли!

Спросонок не сразу понял, какую Маньку украли, где, но через мгновение пришел в себя, а через минуту уже выскочил во двор в чем был — в одних подштанниках. Анька вчера печку топила, из-за жары спал полураздетым. А по здешним меркам это равносильно, если в моем будущем времени расхаживать голышом по Тверской.

Точно — дверца сарайки распахнута настежь, калитка в заборе хоть и закрыта на щеколду, но видно, что не до конца. А тут моя Анька, в одной рубашонке, рванула на улицу. Еле-еле успел ухватить за хвост, за подол, то есть. А он, простите, слегка задрался, приведя меня в некоторое смущение.

— Куда, бестолочь? — остановил я девчонку. Вот, сейчас как выскочит…

Определенно, маменька с сорочкой слегка напутала. Такую девчонке лет двенадцати носить, а моя-то уже взрослая барышня!

Открыв калитку, осторожно высунулся на улицу. Посмотрел налево, потом направо. Конечно же, улица по утреннему времени пуста. Коли украли нашу рогатую подругу, то неизвестно, в какую сторону увели.

— Ваня, что теперь делать-то⁈ — заголосила моя названная сестренка.

— Для начала оденемся, — мудро предложил я, разворачивая девчонку в сторону родного крыльца. — Накинь на себя что-нибудь, не смущай людей. Бегаем, как два погорельца.

И мне самому надо в штаны запрыгнуть, сюртук напялить. Да, еще башмаки не забыть.

Мы собрались, словно по тревоге — сорок пять секунд. Не сговариваясь, выскочили на улицу и побежали в разные стороны.

Судя по тому, что только-только начинается рассвет, времени около четырех утра. Улицы города в это время напоминают нечто апокалиптическое — даже петухи спят и печки еще рано топить. Где-то вдалеке проблеяла коза. Уж не наша ли? Может и Манька, но не факт. Коз в Череповце держат. Да что там — и коров держат, и свиней. Овец ни разу не видел, но и они, скорее всего, имеются.

Пробежался до Воскресенского проспекта, а там-то куда? От него несколько улиц в разные стороны идут. Плюнув, пошел обратно.

Анна возвратилась чуть позже. Уже не плачет, взяла себя в руки, но вся из себя насупленная и грустная. И тоже, судя по всему, сбегала безрезультатно.

— И что теперь делать? — опять спросила девчонка.

Можно подумать, что знаю, что делать. Отродясь коз не искал. Да и не крали у меня покамест ни коз, ни прочий мелкий рогатый скот.

— Раз уж встали в такую рань — можно ложиться досыпать, или окончательно вставать. Кофе попьем, покумекаем — как быть дальше. Иди воду ставь, а я пока в участок схожу.

— Куда ты сейчас пойдешь? — хмыкнула Анька. — Вначале оденься. Вон, грудь у тебя волосатая торчит.

А я разве не одет? А, сюртук-то напялил прямо на голое тело, неприлично. Городовые не так поймут, если заявлюсь с нарушением формы одежды. Но про волосатую грудь Анька свистит. Так, кое-какой пушок.

Отправив сестренку в дом, еще раз внимательно осмотрел место происшествия. Фотоаппарата нет, следы копыт не заснять, отпечатков пальцев тоже не видно. Эксперту-криминалисту здесь точно нечего делать.

Ок, есть улика — огрызок капустного листа. Между прочем — относительно свежий. Если вчера Манькина «кормилица» тетка Ираида и приносила лакомство своей любимице, листик бы уже подзавял. Да и не долежал бы он до утра. Наша козлушка (это про Маньку), при всей свой любви к чистоте, не позволила бы валяться капусте.

Не поленившись, еще раз вышел на улицу и прошелся в ту сторону, куда бегала Анька. А там наша улица выходит на Александровский проспект, на котором Реальное училище, а пройти дальше — Соляной сад. Но сад, созданный стараниями Милютина, пока закрыт для посетителей глухим забором, зато, если пройти вправо, то можно выйти на Покровскую улицу, а там уже окраина, и кладбище.

Спрашивается, и чего ходил? А вот, оказывается, чего. Обнаружил еще один кусочек капустного листа.

Что ж, уже неплохо. Зона поиска сузилась примерно до ста дворов. Кто у нас тут из городовых? Савушкин с Яскуновым.

Анька, мрачная, словно у нее не козу украли, а корову, колдовала у спиртовки, пытаясь вскипятить кастрюльку. Сломала две спички, прежде чем зажгла горелку.

— Ваня, как ты думаешь, почему она не кричала? — поинтересовалась девчонка, принимаясь нарезать хлеб. — Когда не надо — во всю глотку орет, спать не дает, а когда воровали — помалкивала. Или мы не услышали?

— Изменщица Манька, — сообщил я, предъявляя «улики» — два огрызка. — Поманили рогатую капусткой, она и пошла. За капусту родину продаст, а не только хозяев.

— Зараза она, твоя Манька, — с чувством проговорила сестричка.

— С чего это она моя? — удивился я.

— Потому, что мою Маньку не украли бы! — сообщила девчонка, начиная изготавливать бутерброды — намазала хлеб маслом, а сверху уложила ветчину. — Моя козлуха — она приличная, с чужим человеком бы не ушла.

В чем здесь логика, я не понял, даже пытаться не стал. Спорить тоже не стану. Если украли мою козу, значит, мою.

— Не сыпь мне соль на раны, — вздохнул я. — Позор на мою седую голову.

— Где же она седая?

— Смотри внимательнее — на глазах седеет. У судебного следователя по особо важным делам какие-то засранки из женской гимназии козу украли!

— Почему засранки, да еще из гимназии? — удивилась Анька, прекратив свою деятельность.

— Ты мажь маслом-то, мажь, не отвлекайся, — посоветовал я. — Почему из гимназии, сейчас попытаюсь объяснить. Давай, накидаем версии преступления, а лучше — возможных похитителей. Можешь себе представить, что Маньку украли взрослые мужики, чтобы забить на мясо?

Анна Игнатьевна даже задумываться не стала, а сразу затрясла головой, по раннему времени еще не украсившейся косой.

— Какой дурак станет старую козу красть? Это я Маньку люблю, но мясо-то у нее жесткое. А если забить — куда тушу денут? Она же протухнет.

Теоретически, можно предположить, что у кого-то ледник имеется, но, если у человека в доме ледник — он на козу не позарится и воровать не пойдет.

— Идем дальше, — продолжил я. — Маньку украли, чтобы забить на мясо, но не себе оставить, а продать мяснику. У того и ледник имеется, да и мясо можно быстро продать. Возможно такое?

— Фух… — фыркнула Анька. — Это еще большим дураком надо быть, чтобы у тебя козу красть, а потом мяснику продавать. Мясник этому дураку козой по башке даст, а потом к тебе же и приведет. Нет в Череповце дураков, чтобы с тобой связываться!

Я с удовлетворением кивнул. В городе ко мне относятся неплохо, но слегка побиваются. То, что у следователя свели козу со двора, станет известно… часика через два. Вот, как горожане проснутся, так и узнают. Самое забавное, что даже если мы с Анькой никому ничего не скажем, то все равно узнают. Уверен на сто процентов, что мясники получают мясо не только от добросовестных продавцов, но имеют и иные пути поставок. Имеются жалобы, что в уезде овечки пропадают. Пока все списывают на волков, но кто его знает? А мясники — их у нас трое, будут иметь бледный вид, коли узнают, от кого им досталась коза.

А уж какой станет иметь вид воришка — лучше не думать. Убивать-то его не станут, но в морду дадут. И не один раз.

— Теперь, Анна Игнатьевна, самый скверный вариант, — принялся я излагать следующую версию. — Нашу Манюню сперли какие-нибудь бродяги, или цыгане. Шли себе мимо, услышали меканье, не удержались и решили украсть.

— Цыгане могли, — с серьезным видом кивнула Анька. — И бродяги тоже. Бродят они, делать им нечего по ночам.

— Это, к слову, самый скверный вариант. В этом случае мы козу не найдем. Но бродяг мы пока отметаем.

— Почему? — не поняла Анька.

— Ты на их месте озаботилась бы капустой?

Вот теперь барышня задумалась. Скривила губенки, покачала головой.

— Капуста на огороде растет, а у многих собаки во дворах. Бродяги во дворы не полезут. Проще Маньке веревку на рога накинуть, да утащить. Но она же, зараза такая, орать бы стала! А коли с капустой — только бы тоненько проблеяла, мы бы и не услышали.

— Умница! — похвалил я девчонку. — Значит, дорогая моя гимназистка, что остается? Имеется злоумышленник или злоумышленница. Кто-то такой, у кого на огороде растет капуста, кого наша Манька не испугалась. Да, подруга моя боевая — а кто такую байку запустил, что коза — неотъемлемая принадлежность порядочной гимназистки?

— Н-ну… — протянула Анька. — Я же шутила.

— Ага, ты с княжной Геловани тоже шутила, а что получилось? — усмехнулся я. — Пасет теперь твоя подружка козу и козлика, увеличивает козье поголовье столицы. То есть, бывшей столицы. Скоро тебя в Москву позовут, роды у козы принимать.

— Между прочем, я тебе еще вчера собиралась парочку слов сказать, — прищурилась Анька, словно строгая жена, интересующаяся — а где у мужа заначка? — Чего ты там бабке Рае про меня наплел? Какие-такие цыгане меня украли?

— Цыгане обычные — с бубном, гитарой и медведем. Украли, пока ты совсем маленькой была, потом ты сбежала. Или тебя мужики выручили? Детали. Скажем, крестьяне пошли у цыган ворованных коней отбивать, заодно и тебя отбили. В общем — не заморачивайся, придумаем, как нам из рассказика что-то дельное сделать.

— Шутник ты, Ванечка, — вздохнула Анька.

— А я пример со старшей сестры беру, — парировал я.

— Не надо плохие примеры брать, — ответила Анька. Но отвечала без азарта, да еще и теми словами, что я обычно говорю.

Батюшки, неужели я в кои-то веки одержал верх в нашей дискуссии? Да быть такого не может! Спишем на то, что Аня сейчас в расстроенных чувствах из-за пропажи козы.

— У тебя какие-нибудь версии есть? — поинтересовался я. — Что-то самое дурацкое, идиотское, но возможное?

Аня пожала плечами, но высказала предположение:

— Может, кто-то из твоих недругов решил отомстить? Есть ведь такие, кто тебя не любит? Этот, как там его? Виноградов, который из-за тебя место в суде потерял?

— Вряд ли, — отверг я такое предположение. — Виноградов бы кляузу на меня написал, а если бы свистнул что-то, то мог бы на меня стрелки перевести.

— Вань, когда ты человеческим языком разговаривать станешь? Я половины не поняла. Свистнул — это кому-то по голове дал, а потом на тебя указал?

— Свистнул — это украл, — пояснил я. — А стрелки — тут ты права. Сам замутил, а на другого указал. Но давай-ка вернемся к нашей козлухе. Какие еще версии будут? Кражу из корыстных соображений или из мести мы отметаем, что остается?

— Пожалуй, что ты и прав, — согласилась Аня. — Остаются гимназистки, пожелавшие быть настоящими барышнями, как княжна из Москвы.

— Причем, по моему разумению — это девчонки класса этак четвертого или пятого. Такие… лет тринадцати или четырнадцати. Как ты считаешь?

— Похоже. Мелкие до такого не додумаются, а додумаются — так не решатся. А старшеклассницы — хоть наши, хоть из седьмого класса, на такую глупость не пойдут. Они же невесты, почти как Елена Георгиевна. Как ты говоришь — в сухом раскладе останутся безбашенные девочки-подростки!

— А я такое говорил? Про сухой расклад и про безбашенных барышень? — засомневался я.

— Говорил, а иначе откуда бы я такое узнала? — хмыкнула Аня.— Как сейчас помню — ты меня безбашенной барышней называл, а еще трудным подростком. И про сухой остаток ты любишь высказать. А теперь давай мы с тобой кофе выпьем, да по бутербродику схрумкаем. Прикинем, что к чему.

Мы принялись за кофе и за «хрумканье». Печку сегодня решили не топить — от жары уже и так ошалели, а обед и ужин возьмем в кухмистерской.

— В полицию сообщать будем? — деловито поинтересовалась Анька.

— Угу, — кивнул я. — Сейчас, как на службу пойду, заверну в участок. Коза белобрысая, зовут Манька, особых примет нет. Или есть?

— Так вроде и нет, — неуверенно сказала девчонка.

— Родимые пятна? Татуировки? Шрамы?

Анька захлопала глазами, потом вспомнила:

— У нее черное пятно на боку, на сердечко похожее. А ты разве не видел?

Я только плечами пожал. Где уж мне пятна рассматривать. Но одна примета имеется. Уже хорошо.

Про то, что у козы морда наглая, можно не говорить. У всех у них морды на одно лицо. Жалко, фотографии нет, а иначе можно было бы объявления на заборе расклеить.

Самое интересное, что с точки зрения закона, ни я, ни Анька не можем обращаться с заявлением о краже в полицейский участок. Чисто формально, домашнее животное по кличке Манька, принадлежит крестьянину деревни Борок Игнату Сизневу. Стало быть, жалобу должен принести он. Игнат же и потерпевшим должен быть признан. Разумеется, для городовых достаточно и моего устного обращения, искать они нашу козу станут. Если еще и награду предложить (неофициально, разумеется), Маньку отыщут в два счета. Да и чего ее искать-то? Разумеется, если это злоумышленник, решивший украсть Маньку и забить на мясо, концы мы отыщем не скоро. Но все равно — рано или поздно узнаем. А коли коза жива… Городок у нас маленький, появление у кого-то во дворе маленькой и рогатой скотинки (Манька, прости!), не скроешь.

А у нас еще имеется резерв — Ираида Алексеевна. Тетка Рая, узнав о пропаже любимицы, для которой она уже у себя в хлеву и место обустроила, отыщет свою любимицу еще быстрее, нежели полиция.

В голову закрадывалась подленькая мысль — а может, ну ее, эту Маньку? Украли, так и фиг с ней. По ночам блеять не станет, хлопот не будет. Но, нет… Дело даже не в том, что у меня (ладно, у нас) украли козу, что само по себе обидно, но я уже и сам к Маньке привык. Посмотришь на ее нахальную морду, настроение улучшается. Если говорить умным языком, коза помогает снимать производственный стресс. Вспомнился отчего-то мой предшественник, который не то застрелился, не то повесился — уже и не помню. А была бы у него своя Манька, жил бы себе поживал.

К тому же, если козлушка по ночам и будит, так ведь не каждую ночь. А если и каждую, так ведь не каждый час, верно? И то, что на сено приходится тратиться — так это ерунда, издержки. Психотерапевтам в 21 веке больше платят.

— Найдем мы твою Маньку, не переживай, — успокоил я Аньку.

— А я и не сомневаюсь, — хмыкнула девчонка. Посмотрев на меня, пригрозила: — Попробуй, не найди.

— Уже боюсь, — сделал я вид, что испугался. — Ты же мне всю плешь переешь, если не найду.

— Еще как переем! — согласилась моя кухарка. Потом, безо всякого перехода, предложила: — Ваня, а если мы Елену Георгиевну к работе привлечем?

— В каком смысле, к работе? — не понял я. — Полы мыть или кашу варить? Тогда лучше прислугу нанять — я же тебе давно предлагаю.

— Не, к литературной работе, — уточнила моя соавторша и литературный агент. — Правда, гонорары придется делить на троих, но оно того стоит. Сам подумай — Елена Георгиевна сможет и ошибки проверить, и словечки твои заменить.

— Это какие мои словечки? — насторожился я. — Пишу идеально, а рамках великой русской литературы.

— Ага, как же… Я тут недавно править замучилась — чуть мозг себе не сломала. У тебя Фигура главному герою говорит — мол, Вадя, ты на кого батон крошишь, фраер задрипанный?

— Аня, там все оправдано. Фигура — представитель полукриминального мира, поэтому и выражается соответствующе — на блатном жаргоне.

— Я-то это понимаю, только читатель не поймет. Но я исправила.

— И как ты написала? — заинтересовался я.

— Я написала, что Фигура спрашивает: «Ты на кого хвост поднял, козел паршивый?»

М-да, еще не легче. Пожалуй, мы с Анькой изрядно попортим русский язык. Впрочем, язык, он живой.

— Давай привлекать Елену, — согласился я.

— Правильно. Гонорар меньше, зато дело быстрее пойдет, а в итоге в прибыли будем. Главное, чтобы ты сюжеты давал. А уж мы напишем!

Сюжеты… Придется все-таки до Шерлока добраться. А заодно прихватить Пуаро. Надо только имена героям придумать. Как обозвать Холмса с Ватсоном?

Зато имя главного злодея есть. Допустим, Николай Муров. Никмур. Никамура. Страшный японец, который готовит поражение Российской империи.

— Ваня, ты ничего не слышишь? — спросила вдруг Аня, насторожив ушки.

— А что…? — начал я, но замолк, прислушиваясь.

— Ме-е-е…

И ведь орет где-то рядом. Не иначе, перед нашим забором.

Анька выскочила из-за стола со скоростью света и помчалась встречать подругу. А я, заслышав меканье, отчего-то подумал — ну и зачем ты вернулась-то, дура? Как же без тебя-то было спокойно.

Глава 12

Нечто о совести

Допросная камера в полицейском участке вполне симпатичная. Не сказать, что уютно и обстановка домашняя, зато окно без решеток, чистый стол и два табурета. Из-за жары я даже створку окна открыл — типа, птичек послушать, но вместо заливистого пения соловья доносится карканье.

Окно допросной камеры выходит во двор, к полицейской конюшне. Судя по всему — лошадок только что кормили овсом, что-то просыпалось, а каркуши спешно пытаются очистить территорию от просыпавшегося зерна. Тут же суетятся воробьишки, стремившиеся заполучить и свою долю. Да, а где же голуби? В моей эпохе эти летающие крысы уже все бы заполонили, распихали бы и ворон, и воробьев.

Сколько раз собирался потребовать от полицейских, чтобы они приколотили сиденья к полу. Иначе попадется какой-нибудь ретивый подследственный, ухватит за ножку и долбанет по башке допросчику. Если учесть, что чаще всего здесь допрашиваю именно я, так мне и перепадет.

Я каждый раз, как прихожу сюда, в эту камеру, собираюсь потребовать от пристава закрепить мебель, но после заполнения протокола о том забываю. Как полагаю, когда получу по башке (тьфу-тьфу), так сразу и приколотят.

Сегодня, вроде бы, эксцессов не должно быть, потому что допрашиваю женщину. Впрочем, что выкинет женщина — неизвестно. Авось да успею среагировать, а иначе меня можно лишать спортивного разряда. Это у меня которая подследственная? Была хозяйка гостиницы, была гувернантка, а еще старая раскольница. И все, по сути своей, отделались легким испугом. А, была еще потенциальная подследственная, но она, в силу своего возраста, вообще не подлежала суду. Думаю, понятно, о ком идет речь?

Гостиница «Англетер», в которой хозяйничает бывшая глава преступной группировки Анастасия Тихоновна, ненадолго превращалась в «Москву», но отчего-то свалилась вывеска с Медным всадником, открыв людям и городу старую надпись. И объявление появилось, что здесь подают самые лучшие английские завтраки. Надо было еще приписать — Ай эм май брэкфест эври дей!

А мадам Настасья приписала другое — мол, в нашей гостинице подают собственные яйца. Я, грешным делом, собирался отведать английский завтрак в «Англетере», но теперь боюсь.

Дверь раскрылась без стука и возник Федор Смирнов, нынче бывший дежурным.

— Ваше высокоблагородие, арестантку доставил, — козырнул он.

Формально, Ангелина Никаноровна пока не арестована, а задержана, но не стану придираться к деталям.

— Присаживайтесь, госпожа Михайлова, — кивнул я на табурет, а потом кивая городовому, что привел ко мне задержанную — дескать, свободен.

Подумал — закрывать окно или нет? Но если задержанная соберется сигать в окно, ей вначале придется сдвигать в сторону меня.

— Стыдить станете, господин следователь? — ехидно посмотрела на меня свекровь покойной Екатерины Михайловой.

По правилам, спрашивать должен сам следователь. Уж сколько на эту тему понаписано — типа, рыкнул: «Вопросы здесь задаю я!»

Но я так часто слышал от своих подследственных вопросы, что уже перестал обращать внимание на правила. Точнее — готов ответить на все вопросы, ежели, это в интересах дела. Жалко мне, что ли? Иной раз подследственный сам подскажет, о чем его спрашивать. Но если отвечать не в моих интересах, так и отвечать не стану.

Кажется, передо мной сидит другой человек. Недавно же — всего пару дней назад, это была милейшая женщина, искренне любившая свою невестку, переживающая о крепости семьи своего сына настолько, что готова закрыть глаза на измену. И, более того, решившая подыграть изменщице и обмануть собственного сына. Правда, скорее всего, всплывет, но когда это будет?

А я, грешным делом, уже готов был посочувствовать семейному горю Михайловых. Да что там — готов был даже отказаться от проведения вскрытия и посоветовать женщине скрыть истинные причины самоубийства невестки. Чтобы она сказала любимому сыну — мол, настроение у Катьки плохое было, пошла и утопла. Или, того проще — пошла белье полоскать, да в воду упала. А то, что соседи говорят — не верь, сынок, и никого не слушай. Не могла наша Катька руки на себя наложить. А то, что погибла — так поплачем сынок, погорюем, но что поделать? Бог дал тебе жену, бог и взял.

Все могло быть, если бы не обувь, отсутствовавшая на месте происшествия и, как следствие, некоторые сомнения. А сомнения трактуют в пользу подсудимого лишь в суде. Следователь мыслит немного иначе.

И что же теперь? А теперь же передо мной сидела жесткая и очень расчетливая тетка, чем-то напоминавшая Анастасию Тихоновну из бывшей гостиницы «Англетер». А уж такую стыдить — только сотрясать воздух. Если только для очистки совести, но оно мне надо?

— Стыдить? — вскинул я брови, разыгрывая небольшой спектакль. — С чего вдруг? То, что вы давеча передо мной страдалицу изображали — вполне нормальная вещь. Более того — если бы вы стали говорить, что знать не знала, ведать не ведала о том, что Катька беременная, было бы хуже. Не поверил бы, что шило в мешке таить можно. А так все, как по нотам. И про измену узнала, и бедной невестке желала помочь. Так здорово вы печаль изображали, что я и сам едва-едва не расплакался. А вы молодец. Здорово меня разыграли. Так что, я на вас не в обиде. Скажем так — рабочий момент. Вы выкручиваетесь, а я допрашиваю. Не вы первая у меня, не вы последняя. Я вам даже сочувствую. Кому же в тюрьму-то охота?

— Я не про то, господин следователь, про другое, — хмыкнула Ангелина Никаноровна. — Про то, что невестку своими собственными руками утопила. Нехорошо это, верно? Мол, стыдно ведь должно быть? Как же вы перед богом и людьми-то станет дальше жить? Давайте.

— А что вы желаете услышать? — деланно зевнул я. — Чтобы я сказал — ай-ай-ай, как же нехорошо? Напротив, очень даже прекрасно и замечательно, что вы свою невестку решили утопить.

— Вы, господин следователь говорите, да не заговаривайтесь, — насупилась экс-свекровь. — С чего это прекрасно? Смеетесь над старухой?

Ишь ты, она себя уже в старухи произвела.

— Так все с того же — прекрасно, — хмыкнул я. — Я не смеюсь, а вполне искренне говорю. Если бы не такие как вы, у меня бы работы не было. Вот, напоили вы свою Катьку валерианой… — начал я разъяснять свою позицию, а потом, словно бы спохватился: — Да, как вы до этого додумались-то?

— А что тут думать? Ежели много настойки выпить — так квелым станешь и сонным, — усмехнулась Ангелина Никаноровна. — Вот так и Катька — напилась, так можно с ней что угодно делать… Вина напилась — так можно в кусты тащить, а там и… вовсю, а настойки моей — так и в реку. Так что вы там говорить-то стали? Почему хорошо, что я невестку свою утопила?

— Ага, сейчас разъясню, только кое-что быстренько запишу, — пообещал я. Вписав «установочные данные», повернул протокол допроса к Михайловой. — Внизу распишитесь, что станете говорить только правду, как под присягой.

— А чё бы не рассказать? — хохотнула Михайлова, взяв ручку. Подпись свою она поставила уверенно. Ишь, грамотная женщина.

— Приступим, — кивнул я.

— Так отчего хорошо-то? — напомнила свекровь-убийца про мое обещание. — Чего это хорошо, что я Катьку убила?

— Давайте пока по делу, — покачал я головой. — Вы мне все расскажете, а потом я стану говорить. Договорились?

Что хорошо, так это то, что «черновую» работу проделал за меня городовой Спиридон Савушкин, который обстоятельно разъяснил убийце Екатерины Михайловой ситуацию — и про изрядное количество настойки валерианы в желудке утопленницы, и про синяки на теле. Так что, мне не придется тратить время на уговоры и угрожать карами небесными.Моя задача получить показания.

Унтер-офицер записал первоначальные объяснения злоумышленницы — мол, в мыслях у нее не было беременную невестку топить, но сама Катерина попросила свекровь помочь ей уйти из жизни, а она, хоть и колебалась и отговаривала, но отказать не смогла. Мол — грозилась Екатерина, что иначе повесится прямо в доме. А как она — жена и мать, могла бы такое допустить? Грех это великий — самоубийство! Да и удавленник в доме — позор! В таком доме уже и жить-то нельзя будет, съезжать придется. А уедешь, так старый дом никто не купит.

Как называется помощь при самоубийстве? Нет, не эвтаназия. Эвтаназия, добровольный уход из жизни. А если кто-то кому-то оказывает помощь, это ассистированный суицид. Нет, не прокатит. Ассистированный суицид — помощь, которую оказывает врач неизлечимому больному по его просьбе. Катерина была молодой и здоровой женщиной, беременность, как известно, болезнью не считается. В данный момент что эвтаназия, а что и ассистированный суицид приравнены к умышленному убийству. Это, кстати, и в моей эпохе — в будущем, хотел сказать, и здесь, в прошлом, которое для меня настоящее.

А ведь умная тетка! Понимает, что к суду ее привлекут за преднамеренное убийство, но будет лазейка, в которую можно проскользнуть. Вишь, помогла невестке по ее же просьбе… Вроде бы и убийство, но… Не десять лет каторжных работ получит, а года четыре. Да что там — два-три года тюремного заключения. Присяжные и судьи, как правило, к женщинам-подсудимым относятся совсем иначе, нежели к мужчинам. Это я уже по своему опыту знаю. Вечная проблема. Мы сажаем — суд прощает!

— Начнем с самого начала — вам стало известно, что Екатерина забеременела? — принялся задавать я наводящие вопросы. — Понимаю, что эту новость вы восприняли без восторга. Да, она сама вам сказала или вы догадались?

— Догадалась, — кивнула Ангелина Никаноровна. — Тошнить Катьку стало, а иной раз она на табуретку падала — мол, худо мне. И кровить перестала. Я к ней — рассказывай, кто и отчего? Вот, тут она все и рассказала. И про деревню, и про вино. Только не сказала — кто ее в кусты утаскивал. Не пожелала.

— А что дальше?

— А то и дальше… Я к фельдшеру сбегала, тот отказал. Это я уже вам говорила… Нашла бы, конечно, как горю помочь, есть у нас и помимо фельдшера сведущие люди, но куда там! Катька ублюдка своего губить не пожелала. Говорит — Пашеньке все расскажу, как оно есть. Виноватая я, но ребенка губить не дам! Три года ждала от мужа, не получилось, а коли от другого понесла — значит, бог дал. А выгонит Паша — уйду, куда глаза глядят, а простит, так век на него стану бога молить.

— А вы сами-то, как считаете, простил бы сын? — поинтересовался я.

— Пашка-то? — переспросила Ангелина Никаноровна. Усмехнувшись, сказала: — Пашка-то бы простил. Мужик он у меня здоровый вымахал, в артели уже три года за коренного ходит, а с бабой своей тюфяк-тюфяком. И за своего бы чужого вы…ка принял.

Может, стоило бы свекрови оставить невестку и ее ребенка в покое? В конце концов, это проблемы Павла и Катерины, а не ее. Понятно, что ей, как матери, все это неприятно, но что поделать? Могли бы молодые съехать в другой дом, жить отдельно, чтобы не маячить перед глазами. А там, авось, и внука бы бабуля признала.

Но вслух об этом я говорить не стал, потому что вопрос этот был бы из разряда воспитательно-нравственных, а я зарекался кому-то читать нотации или давать наставления. Тем более — задним числом, когда все уже произошло.

— То есть, вы невестке не предлагали выдать чужого ребенка за ребенка от Павла? — уточнил я.

— Еще чего! — фыркнула Ангелина Никаноровна. — Она бля…ть станет, выб…в в подоле носить, а Пашке их кормить? Он с шестнадцати годков лямку таскает, а для чего? Для Катьки с ее выродком? А потом-то что? Один раз себе позволила, значит, и во второй раз, и в третий. Если баба один раз от мужика погулять сходила, так снова пойдет. Ладно, если с умом гуляет, а зачем ублюдков-то приносить? Куда моему Пашке жена-б. ть, он себе лучше найдет.

Разумеется, в протокол не стал вносить слово на букву б., а написал — мол, неверная жена. И все остальные нехорошие слова заменил синонимами, которые не стыдно зачитать в зале суда. А ведь в прошлый раз Ангелина вполне обходилась без мата. Тут, словно прорвало. Нервное.

— Поэтому, вы и решили убить невестку?

— А что с ней еще делать? — удивилась моему вопросу свекровь утопленницы. — К родне деревенской выгнать, к е…й матери, так все равно она Пашкиной женой считаться будет. Так ведь и Пашка не позволит выгнать. А даже, хоть и позволит. Мужик он молодой, как же ему без жены-то? По девкам да по бабам ходить? Пусть и здоровый, но башку быстро свернут. А я внука хочу, но, чтобы своего, кровного! А кто сына-то при живой жене обвенчает? Вдовец — совсем другое дело. Девку-то, положим, с хорошим приданым за вдовца и не отдадут, так и на что Пашке девка-то? Была у него Катька, да сплыла. Есть у меня на примете вдовушка. Правда, Пашку на пару годков постарше, зато дом свой и капиталец кое-какой есть. Баба хорошая, себя блюдет. Пашке-то зачем в бурлаках до старости лет корячиться? С нашими сбережениями, да капиталом супруги можно и здесь торговлишку завести. У нас жить, а в ее доме лавку открыть.

— Настойка валерианы у вас откуда? — поинтересовался я.

— Себе настаивала, — ответствовала свекровь. — Сплю я плохо, поэтому на ночь, иной раз, по рюмочке принимаю. Еще соседки берут.

— Катерине вы сколько валерианы выпоили?

— А Катьке, господин следователь, я валерьянку со зверобоем смешала, — охотно сообщила Ангелина. — Вы, когда обыск-то у меня проводили, траву зверобоя не заметили. В сенях она висит, сушится. И настойка зверобоя у меня есть. Толокнянка еще имеется.

Я только плечами пожал. Федышинский унюхал одну лишь валериану, стало быть, на эту траву мы и сделали установку. Где мне все лекарственные растения знать? Пошлю потом кого-нибудь из городовых, пусть они еще из сеней зверобой притащат. Впрочем… А зачем? Вещественных доказательств у меня достаточно, к чему же мне сено лишнее сушить?

— И как вам удалось невестку валерианой напоить? — спросил я. — Ведь не силком же вы ей вливали?

— Я так ей прямо и сказала — мол, выпей, полегче станет. Если бы одна валерьянка была, спать бы Катька пошла, а коли валерьянку со зверобоем смешать, так не заспится, но квелым будешь. Катька одну чашку выпила, я ей вторую налила.

Интересно. Может, стоить записать рецепт? Вдруг пригодится? Маньку, допустим, спать укладывать. Нет, не стоит эксперименты над беззащитным животным ставить. Да и не дура коза, пить всякую дрянь не станет.

— А невестку не насторожило, что вы ей лекарство предложили?

— Чего ей настораживаться-то? Я ей уже две недели валерьянку давала, но понемножку. А тут она просто побольше выпила, вот и все.

Ишь, потихонечку, значит, приучала. Стало быть, убийство готовилось заранее. Ну-ну…

— Катерина, как вы говорите — стала квелая и вы ее на реку повели? — уточнил я.

— На реку, — кивнула бывшая свекровь. — Сначала собиралась на Святой прудик отвести, дотуда ближе, но побоялась. Народ там и днем ходит, и ночью, а к реке можно задами пройти. Если кто и увидит, так один Ракожор, но кто его слушать станет, убийцу?

— А с одеждой что?

— Так утопленники всегда с себя одежду снимают, — деловито пояснила свекровь. — Толи одежду оставляют, толи в сорочке-то тонуть легче. Катьке раздеться помогла, в воду завела. Она, малость похорохорилась, тонуть не хотела. Пришлось немножко помочь, на коленки поставить, надавить, чтобы воды наглоталась. Так-то бы я с ней и не справилась — крепкая баба, силушки много, но квелая была, шибко-то не сопротивлялась.

— Юбку и блузку вы аккуратно сложили. А почему обувь забрали? — поинтересовался я. — Неужели жалко стало?

— Не, не жалко, — замотала головой Ангелина. — Чего обувку чужую жалеть? Сама не знаю, чего взяла. Пришла домой, а Катькины туфли в руках несу… Кинула в угол.

Что ж, вроде и все. Признание злоумышленницы получено, а допросить сына — пусть его суд допрашивает, когда тот вернется.

— Ангелина Никаноровна, если я вас домой отпущу, не сбежите? — поинтересовался я.

— Да куда я сбегу? — всплеснула руками обрадованная убийца. Но радость быстро сменилась огорчением: — Только, не пойду я домой!

— А что так? — деланно удивился я.

— Куда ж я пойду? Мне же теперь на улицу не выйти, соседи плеваться станут. В доме буду — так того и гляди, подожгут. А Пашка что скажет, когда вернется? Нет, лучше в тюрьму.

Что и требовалось доказать. А теперь можно вопрос задать:

— А вот теперь я вас о совести спрошу — ничего не екает?

— Екает, — понурила голову экс-свекровь. — Думаю — надо было Катьке рожать, а там бы пусть они сами разбирались, промежду собой. А еще лучше — к Катьке-то камушек бы привязать, так не всплыла бы. А коли бы нашли, так тоже ничего. У ней бы брюхо к тому времени рыбы разъели — тогда бы и доктор не догадался.

Глава 13

Из рощи темной

Анька еще разочек оглядела меня критическим взглядом, потом потребовала:

— Поворотись…

— Не поворотись, а повернись, — поправил я девчонку, но услышал в ответ:

— Я знаю, но так смешнее звучит. Как ты говоришь — прикольнее.

И как бы мне выбросить из своей речи анахронизмы? Стараюсь, постоянно себя ругаю, но все равно, лезут.

Послушно повернулся и моя кухарка — а еще камердинерша, воспитанница и ангел-хранитель в одном лице, провела по спине влажной платяной щеткой.

— Теперь не стыдно ваше высокое благородие в люди вывести, — с удовлетворением проговорила Анька.

Можно подумать, что я свататься иду или направляюсь на собственную свадьбу? И всего-то — на вечеринку, посвященную Дню Ангела моей Леночки. Конечно, будут там и родственники, и подруги невесты, но я их уже видел, поздно впечатление производить. Но Анна Игнатьевна так не считала, поэтому особо тщательно нагладила мой парадный мундир, выдала самый накрахмаленный воротничок и приказала прикрепить не «повседневный» — то есть, не «казенный» крестик святого Владимира, а «парадный», присланный батюшкой. Еще и вся изворчалась — дескать, побриться надо почище, и мыльную пену с ушей смыть.

В последний раз меня так старательно собирали лет так… двадцать с лишним назад, когда отправляли в первый класс. Но про бритье родители не говорили.

— Не вздумай напиться, — строго предупредила девчонка. — Рассола у нас нынче нет, за опохмелкой не побегу, будешь мучиться.

— Когда это я напивался? — возмутился я.

— А кто с Пачи на бровях приехал? Кого я с утра рассолом отпаивала?

— Один-то раз в жизни и было, — проворчал я. — Проявил человеческую слабость, составил компанию хорошим людям, а ты меня теперь до пенсии попрекать станешь? Да и с кем там пить-то? С тестем, что ли? С тестем мы позже напьемся, после свадьбы.

— Горе ты мое, — вздохнула Анька, притягивая меня к себе. Чмокнула в лобик, а потом даже перекрестила: — Иди уж, чудо в перьях, невеста заждалась.

Кажется, не я ее удочерил, а она меня усыновила. Немножко стыдно, что ухожу праздновать, а девчонка остается дома. Но не положено Анне по вечерам на праздники ходить.

Так что, бедные гимназистки. А на днях я узнал, что по неофициальным правилам, нынешние учителя тоже бедные. Им, например, полагается находиться дома с 8 вечера и до 6 утра. Посещать рестораны и кафе можно, но засиживаться нельзя. Еще запрещалось выезжать из города без разрешения администрации гимназии. Про такие вещи, как курение, возможность красить волосы — вообще молчу. А если, допустим, седину подкрасить?

Еще запрещено носить одежду ярких тонов. Но здесь, наверное, есть доля истины. Учительница в платье «вырви-глаз» будет отвлекать учеников от уроков.

Но больше всего меня удивило правило, по которому учительница обязана носить под верхним платьем аж две юбки! На кой сразу-то две? Спросить бы у кого — а как это администрация гимназии проверяет? Неужто под юбки заглядывает? Спросил бы у Леночки, так неловко. Ладно, когда поженимся, тогда узнаю.

— Дверь не забудь запереть, — строго сказал я Ане, прихватывая подарки для невесты.

Вроде, бояться некого, но лучше все-таки закрыть дом изнутри. Так спокойнее.

— Не бойсь, не забуду. И Манька предупредит, если что.

Предупредит она, как же. Ее саму недавно украли, а она, зараза, даже не вякнула. И смотрит на нас голубенькими глазками, словно ничего не случилось. А самое главное — не говорит, кто ее воровал? А была ли вообще кража? Подозреваю, что Манька сама пошла за злоумышленницей. Наверняка капустой кормили, поэтому выдавать «похитителя» не желает. Пора бы Маньку к Ираиде Алексеевна переводить, но мы отчего-то все тянем. Подозреваю, что без козы нам станет скучно. Манька, хоть и вредина, но она жизнь украшает.

— Уроки не забудь сделать, — велел я девчонке. — Вернусь — проверю. Получишь неуд по арифметике — надеру и оставлю без сладкого! Пирожное станешь есть не раньше Рождества.

— Сейчас кому-то как наподдам! — фыркнула Анька, запирая за мной дверь. — Таблицу умножения вначале выучи, потом проверять станешь.

Вот так вот, совсем у меня прислуга распустилась — собственному барину угрожает! А таблицу умножения я помню. Ну, почти помню.

Пройти мимо сарайки и не посмотреть на Маньку невозможно. Это все равно, что пройти мимо кота и не погладить его. Но я себя мужественно сдержал, не стал открывать дверцу, а коза только коротко мекнула — мол, все слышу, все понимаю, долго не гуляй.

К невесте пришел вовремя — стало быть, раньше всех. Нет, в доме уже болтаются из угла в угол родители Леночки. Георгий Николаевич и Ксения Глебовна, оставившие все дела, прикатили поздравить любимую дочь.

Поручкавшись с будущим тестем, приложившись к руке будущей тещи, осмелился поцеловать в щечку невесту. Вручая барышне ноты с неизвестным мне Имбердом, чмокнул ее во вторую щечку — не оставлять же не целованной? Одну щечку поцеловал, так и вторую нельзя обижать.

Леночка, вся из себя красивая, только платье, на мой взгляд, уж слишком строгое. Но ее любой наряд красит, пусть это даже сарафан. Да, а как бы моя невеста смотрелась в крестьянском наряде, да в кокошнике? Думаю, здорово! Будь я художником, написал бы ее портрет в народном интерьере.

Когда увидел радость на лице любимой, быстренько подставил собственную щеку.

— Ванечка, как я давно мечтала заполучить этот романс!

Я сделал вид, что очень рад. Разумеется, сунул нос в ноты. В самих-то нотах я мало что понимаю, но текст прочитал.

А из рощи, рощи темной

Песнь любви несется

И с какой-то болью тайной

В сердце отдается.

Если что — это припев. Так что, напрасно все думают, что дурацкие тексты существуют только в двадцать первом веке. В моем, в девятнадцатом, их тоже хватает.

Ограничиться только тетрадью с нотами за два рубля я не смог. Несолидно как-то для состоятельного жениха.

— Еще один подарок, — со значением сказал я, вытаскивая из кармана брошь. — Это для твоего э-э учительского прикида.

Помню у кого-то из художников портрет женщины в строгой блузе, с брошью. Специально заказывал нашему ювелиру что-то подобное, на пальцах разъяснял. Привезли впритык, буквально вчера. Зато штука красивая — эмаль с позолотой. А во сколько мне это влетело — промолчу. Скажу только, что вовремя Литтенбрант долг вернул.

— Ваня, ну я же тебя просила… — радостно выдохнула Леночка, любуясь брошью.

Типа — просила не тратиться? Просить-то просила, но вижу, что моей любимой приятно. Неужели я еще один поцелуй не заслужил? Заслужил, только очень быстрый, потому что невеста не утерпела — побежала к зеркалу прикалывать украшение.

— Не увлекайтесь, молодые люди! — строго сказал статский советник Бравлин, неодобрительно глядевший на наши невинные поцелуйчики. Потом, сменив гнев на милость, сказал: — Собирался лично поздравить вас с титулярным советником и кавалером, а вы уже коллежским асессором стали. Этак, к нашей следующей встрече надворным советником станете.

— Избави господи, — поморщился я. — Мои московские родственники считают, что в этом возрасте и коллежского-то секретаря много, а коллежский асессор — так и вообще перебор. И все уверены, что чины получаю благодаря батюшке.

— Иван, а ты показал бы Георгию Николаевичу свои часы, — вмешалась в разговор тетушка.

Как же без часов императора? В Череповце, кажется, полюбовались ими все, кому не лень, а будущие родственники еще не видели.

Налюбовавшись, будущий тесть кивнул мне на боковую дверь, ведущую на кухню.

— Пойдемте-ка во двор, Иван Александрович. Сейчас гости начнут приходить, не будем у них под ногами болтаться, заодно и покурим.

Сам-то я так и не начал курить, но сходить за компанию — всегда пожалуйста. Заодно и черный вход посмотрю, вдруг пригодится.

А выход из кухни вел вообще на другую улицу. Я-то такой тонкости и не знал. И лавочка тут есть, на которую можно присесть.

Георгий Николаевич, как и положено, предложил мне папироску, а я чуть было ее не взял. Уже и рука дернулась, но передумал. Сам удивился своему порыву. Будущий тесть, к счастью, ничего не заметил.

— Лена вам уже рассказала о нашем горе? — поинтересовался Бравлин-старший, потом вздохнул: — Вот уж, никак не думал, что Николай вырастет картежником.

— Мне кажется, еще рано судить, — осторожно заметил я. — Мальчишке тринадцать лет, будем надеяться, что это лишь глупость.

— Очень хотелось бы верить, — снова вздохнул статский советник. — Правда, надежды мало.

— Это первый проигрыш Николая? Или нет? — спросил я.

— Вам что-то известно? — сразу же напрягся Бравлин.

— Нет, — покачал я головой. Посмотрев на статского советника, замершего в ожидании, пояснил: — В нашу первую встречу вы подумали, что я картежник и очень бурно отреагировали.

— Да? Я так подумал? — нахмурил лоб будущий тесть, пытаясь вспомнить. Пришлось прийти к нему на помощь.

— У меня была слегка порезана физиономия после бритья, вот вы и решили, что будущий зять провел ночь за картами. Соответственно, я сделал вывод, что игроки вам неприятны.

— Теперь вспомнил, — кивнул Бравлин-старший. Похлопав себя по карманам — верно, искал свою походную пепельницу, кинул окурок рядом со скамейкой, старательно его втоптал в землю. И тут же вытащил еще одну папиросу. Прикурив, выпустил клуб дыма и сообщил: — Дело здесь не в моем сыне, а лично во мне.

— Вы играли в карты? — удивился я.

Еще бы не удивиться. Статский советник Бравлин, кавалер орденов Анны 2 степени и Станислава 1-й, человек солидный. И вдруг — карты?

— Увы, — кивнул Георгий Николаевич. — Мне стоило большого труда покончить с этой пагубной страстью.

— Вы много успели проиграть?

— Десять тысяч.

— Ого, — присвистнул я. Слышал, что проигрывали и больше, но десять тысяч… Это даже для мажора, вроде меня, приличные деньги.

— Из-за этого проигрыша Леночке пришлось учиться в Череповце, хотя я мечтал, что девочка будет обучаться в Санкт-Петербурге, — вздохнул статский советник. — Я отдал все семейные сбережения, а еще пришлось одалживать деньги у сестры. Теперь вот думаю — кого винить? Своего сына или самого себя? А девочка, из-за двоих картежников, два раза пострадала.

— Георгий Николаевич, это замечательно, что вы проигрались в карты, — усмехнулся я, а когда будущий тесть с изумлением посмотрел на меня, пояснил: — Если бы ваша дочь училась в столице, то мы, скорее всего, с ней не встретились. А то, что мы свадьбу отложили, тоже не страшно. У нас есть время немного подумать, а главное — немного заработать.

— Приятно, что хоть кто-то посчитал мой проигрыш положительным событием, — покачал головой Бравлин-старший. — Моя жена, например, так не считает. Она до сих пор, нет-нет, да напоминает мне о моем несчастье.

Хорошо, что напоминает только изредка. Иная супруга бы и посуду поколотила за такие вещи. Причем, о голову мужа.

— Вы сели играть с шулером? — поинтересовался я, раздумывая — где у нас водятся карточные мошенники, а коли узнаю — что могу сделать? Если только немного пожурить, вот и все. Но в принципе, можно попробовать устроить ему «веселую» жизнь. Необязательно делать акцент на нечистой игре в карты, а докопаться, как говорят, можно и до столба.

— Да уж с каким там шулером! — нервно ответил Георгий Николаевич, принимаясь тушить очередной окурок. — Играл я с приличными людьми… Даже не стану говорить — с кем именно. Вечер, немного выпили, а потом понесло. Я был единственный, кто проиграл. Знаете, на что они потратили мои деньги?

Я лишь плечами пожал. Не такая у меня буйная фантазия, чтобы предполагать, куда люди тратят выигранные деньги. Куда потратить деньги, свалившиеся с неба? Да на что угодно, на любую хрень. Отчего-то всплывает очередной штамп — на любовниц.

— А все-таки, какие у вас предположения? — настаивал будущий тесть.

— Не знаю. За десять тысяч можно купить несколько домов, можно на несколько лет съездить в Европу. Или на год — но как следует покутить. В конце концов, драгоценностей накупить или картину Репина.

— А вот и нет! — с каким-то непонятным торжеством произнес статский советник. — Все деньги пожертвовали настоятелю храма Иоанна Предтечи, который к церкви придел собирался ставить, а денег не хватало. Вот, на эти десять тысяч и придел поставили во имя Троицы, да еще и на новый колокол осталось.

— Однако, — только и сказал я.

Странные картежники. Делают доброе дело, используя нечестные трюки. Нечестные — потому что никак не поверю, что один из компании проигрывал, а остальные выигрывали. Как минимум — сговор. Не стану спрашивать — а с кем это играл Георгий Николаевич? Уж не с настоятелем ли храма, а то и самим благочинным? Но батюшкам, как помню, в карты играть запрещено да и вообще православная церковь к азартным играм относится плохо.

Только собрался выразить надежду, что шулеры, обыгравшие Николая Бравлина, пожертвуют выигрыш на что-то нужное, вроде помощи голодающим, но не успел. Из дверей высунулась Дуняша — горничная Леночки:

— Господа, барышня просила вас в дом зайти, все гости собрались.

Георгий Николаевич с сожалением посмотрел на папиросу (которую по счету?), спрятал ее обратно в портсигар.

Кое-кого из гостей Леночки я знал. Например — Викторию Львовну, своячницу моего друга исправника, бывшую классную даму моей кареглазки, ставшую теперь ее коллегой. Еще пара преподавательниц — возрастом где-то под сорок. Мне их представили, но я имена и отчества сразу забыл. Понадобится — то разумеется вспомню, а пока — зачем оно мне?

К моему удивлению присутствовали и супруги Лентовские — Николай Викентьевич и его симпатичная супруга Мария Ивановна. Подозреваю, что моего начальника пригласили по просьбе Бравлина-старшего. Они, вроде бы, приятельствовали в те времена, когда Окружной суд пребывал в Белозерске.

Из подружек смогли прийти только двое — высокая костлявая девушка, которую мне представили как Владу. Верно — это и есть та самая умница Влада Иванаева, для которой я выхлопотал стипендию губернатора. Случайно, надо сказать. Еще одну барышню представили как Наташу. Она, как и Влада, поступила на бестужевские курсы, но занятия там начинаются с середины сентября.

Остальные барышни, которых Леночка бы хотела видеть на своем празднике, были кто где. Кто-то уже вернулся домой и готовился выйти замуж, кто-то не смог. А еще две бывшие одноклассницы, ставшие ученицами восьмого класса, теперь не могли явиться к своей подружке. Не положено.

Представив меня гостям, Леночка кивнула в угол, где скромно стояла невысокая полноватая девушка. А эту и представлять не надо. Знаю.

— С Танечкой Виноградовой ты уже знаком, — сказала Лена. Потом, прильнув к моему уху, сказала: — Честное слово, я ее не приглашала. Сама пришла — мол, решила поздравить старую подругу. Не выгонять же?

Я только вздохнул. Понимаю Леночку — выгонять неудобно, но и видеть ее бывшую подругу не очень-то хочется. Надо бы осторожно проверить — не спрятала ли мадмуазель Виноградова где-нибудь пистолет? Чисто внешне — никаких выпуклостей в верхней части фигуры не наблюдается, но остается юбка. Юбки в нынешнее время — это не те, что носили дамы в восемнадцатом веке — в ту пору можно было под подолом гранатомет спрятать, даже не такие, что были в моде лет тридцать назад — АК влезет запросто. Но все равно — револьвер припрятать несложно. И не обыщешь барышню, вот что плохо.

— Подойти к Танечке, поздоровайся, — попросила Лена. — Она сказала, что очень хочет с тобой поговорить, а еще — попросить прощения. За что, кстати?

Глава 14

Игристое вино и шпионские страсти

Пробки ударились в потолок (вру, они уткнулись в салфетки), а два официанта, нанятых хозяйкой дома по случаю празднования Дня ангела любимой племянницы, принялись разливать шампанское по бокалам.

Я, как увидел официантов, очень обрадовался, потому что опасался, что открывать бутылки придется присутствующим мужчинам, а у меня с открыванием шампанского прямо-таки беда — то пробка не туда вылетит, то вообще не пожелает вылезать из бутылки, а то и так оказывалось, что все вино, находившееся внутри, превращалось в сплошную пену. Красиво, конечно, но шампанское жалко! Тем более, что тетушка, отвечавшая за праздник, не поскупилась, а заказала в лавке… И что это у нас? Я покосился на этикетку. Какое-то Blanquette de Limoux. Как правильно написать по-русски? Бланкет де Лиму или Бланжет де Лиму? Никогда о таком не слышал. Осторожненько принюхался. Не понял, мне показалось или нет, что запах — то есть, применительно к винам — аромат, не такой? Возможно, это вообще не шампанское. Сомелье из меня так себе. Знаю, что имеются белые вина, типа водки, а еще красные — это все остальное. А все, что с градусом и в нос шибает, называю шампанским. Об игристых винах знаю только из «Трех мушкетеров», из эпизода, в котором Атос, во время обеда (или это был завтрак?) на бастионе Сен-Жерве, обнаружил, что каналья-трактирщик всучил им вместо дорогого шампанского дешевое анжуйское вино.

Естественно, что первый тост произнес Георгий Николаевич, порадовавшийся, что дочка выросла (будущая теща сразу же пустила слезу), вон, скоро замуж можно выдавать. И жених уже есть. Пожелал мне беречь свое ненаглядное чадо (а то я сам не знаю?) и слушаться советов старших.

Управляющий Белозерской казенной палаты говорил очень долго, вспоминая свою дочку едва ли не с младенчества. Некоторые эпизоды даже вызвали смущение у именинницы и мое недовольство. Мог бы, вообще-то, не вводить девочку в краску!

Разумеется, было интересно послушать, но если говорят слишком долго, то это наскучит. А нам уже и есть захотелось. Я стоял, уже не вникая в слова, думал, что зря не послушал названную сестренку, которая предлагала мне немножко перекусить — дескать, проглоти Ванечка кусочек хлеба с маслом, яичко вареное, а вдруг не сразу накормят? Отказался. Наемся, а как же праздничный ужин? Надо было слушаться. Анька плохого не посоветует.

Все-таки, на оратора нашлась управа. Его собственная жена, промокнув слезы, дернула супруга за полу мундира и тот понял, что пора закругляться.

Есть правило — если ты не знаешь напитка, который пьешь — не увлекайся, поэтому я только пригубил свой бокал. А вроде, и вкусно. Но это точно, что не шампанское.

Мы выпили, перекусили, а тесть уже дал отмашку официантам наполнить бокалы по новой. Этак, все может превратиться в банальную пьянку. Вон, шампанское (то есть, игристое) наливают лишь женщинам, а нам уже тащат коньяк.

Леночку сидела между родителями, хотя я считал, что невесте положено быть с женихом. Видимо, родители и тетушка так не считали, а может — папа и мама просто соскучились по дочери. Поэтому я оказался рядом с Владой. На мое счастье, дочку бывшего помощника прокурора усадили вместе с Марией Ивановной Лентовской. Кажется, Татьяна этому очень рада, потому что она сразу же принялась задавать жене моего начальника какие-то вопросы, а та только улыбалась и отвечала, судя по мимике, односложно.

— Иван Александрович, позвольте вопрос? — услышал я голос соседки.

— Можно просто Иван, — позволил я барышне перейти на ты, тем более, что ее мне представили просто по имени.

— Благодарю вас, — кивнула барышня. — Иван, а позволительно ли задать вам вопрос?

Я лишь кивнул, надеясь, что вопрос не по математике. Помнится, Леночка говорила, что Иванаева по этому предмету успевает лучше всех в классе, потому-то она стала слушательницей физико-математического отделения бестужевских курсов. Но вопрос барышня задала еще хуже. О внешней политике России.

— Мой двоюродный дедушка считает, что в прошлую войну нам следовало обязательно захватить Стамбул, а также взять под свою руку Босфор и Дарданеллы. Как, по вашему мнению, стоило ли нам отступать? Неужели мы снова какой-то Европы испугались? Да сколько можно?

Хорошенькие вопросы задает барышня. А ведь и выпила-то всего ничего. И как бы мне от такого странного вопроса уйти? Сказать — дескать, это не ко мне, а к власть предержащим?

— Мне кажется, стоило, — ответил я. Решив, что следует перевести разговор с проблем внешней политики на внутреннюю, спросил: — Скажите, Влада, а что бы нам дал контроль над проливами?

— Как что? — удивилась барышня. — Если бы мы контролировали проливы, то могли бы поставлять зерно в Европу беспошлинно. А это, как вы сами понимаете, сделало бы нашу империю еще богаче и сильнее.

— А без контроля над проливами никак нельзя империю богатой сделать? — поинтересовался я. — Прибыль от зерна — дело хорошее, но как долго эта прибыль нам идти будет? Вы же в уезде выросли, сами знаете, что год на год не приходится. Нынче урожай неплохой, а на следующий год налетит какая-нибудь саранча, да все и сожрет. Или у нас, мы же почти на севере живем, дожди пойдут, заморозки, все померзнет. Слишком все нестабильно. Чтобы богатыми быть, нужно собственную промышленность развивать. Чтобы крестьянин землю не сохой или плугом обрабатывал, на старой лошади, а на тракторе. В этом случае и земли можно больше вспахать, и засеять гораздо больше.

— На чем обрабатывать? — заинтересовалась Влада.

Елки-палки, как ей ответить? К счастью, слово для поздравления племянницы взяла тетушка, а у меня было время, чтобы обдумать ответ.

Отпив из коньячной рюмки пару глотков, принялся объяснять:

— Трактор — машина такая, вроде паровоза, только поменьше. Паровоз лишь по рельсам ходит, а трактору все равно, где ездить. Он и по дороге сможет ехать, и по полю. А к нему можно разные приспособления прицеплять — хоть плуг, хоть борону, а хоть сеялку. Правда, — был вынужден признать я, — его еще не довели до совершенства, но работа ведется. Так что — если мы только на продажу зерна будем уповать, то и промышленность развивать не станем. А если с промышленностью все сладится, она и сельское хозяйство за собой подтянет.

— Интересно вы рассуждаете, — хмыкнула барышня. — То есть, вы считаете, что превращать Стамбул в Константинополь не стоит?

— Не стоит, — ответил я. Подумав, попытался оценить состояние Влады и осторожно добавил: — По крайней мере, в ближайшее время. Нам требуется экономику подтянуть, промышленность развивать. Вон, даже железных дорог мало. Народ еще образованный нужен. Те же врачи.

Сколько девушка выпила? Кажется, как и все — два бокала. Надеюсь, Владу не слишком развело? Очень не хочется иметь дело с пьяной барышней. Я сам патриот, но не до такой степени, чтобы идти отвоевывать у Турции проливы. Все-таки, освобождать на Балканах славян — это одно, а вести войну ради отмены пошлин — совсем другое.

— Влада, а почему вы мне такой вопрос задали? —спросил я. — Я ведь обычный следователь, к большой политике отношения не имею.

— Но вы же сын товарища министра.И не какого-нибудь там министра юстиции или просвещения, а внутренних дел. Значит, вам известно гораздо больше, нежели нам, простым смертным.

— Вот видите, как я вас разочаровал, — вздохнул я.

— Напротив, я очень рада тому, что услышала. Как только дедушку увижу — обязательно ему расскажу. Он очень обрадуется.

— А что вы ему расскажете? И чему ваш дедушка рад будет? — захлопал я глазами.

— А то, что от вас — от сына товарища министра я услышала, перескажу, а он и рад будет. Про то, что мы никуда не отступали, а просто готовимся к будущей войне. Как Петр Великий после неудачи под Нарвой! И государь император правильно полагает. Промышленность нужна — пушки выпускать, снаряды делать, все прочее. И флот без промышленности не построить, а без современных кораблей нам Константинополь — то есть, Стамбул пока, никак не взять. И на проливах с Мраморным морем не утвердиться. Железные дороги — это тоже понятно. Без железных дорог мы наши армии к театру военных действий не подтянем. А уж когда про образование и врачей сказали — тут уж все окончательно ясно и стало. К современному орудию прежнего неграмотного рекрута не поставишь — это мне дедушка говорил, да и инженеры нужны, чтобы турецкие укрепления взрывать. А уж про то, что врачи на войне нужны, даже говорить не стану.

Интересно, что за воинственный дедушка у Влады? Внучка теперь передаст ему мои слова, решив, что это мнение императора и правительства. Тяжело иной раз быть сыном высокопоставленного чиновника. А начнешь открещиваться, объяснять, что это только мое мнение, то выйдет еще хуже.

— Только, Влада, я вам ничего не говорил, — строго сказал я. — Я не говорил, вы не слышали. Вы меня поняли?

— Конечно, — радостно закивала барышня. Потом, снизив голос до шепота, спросила: — Иван, а высшие женские медицинские курсы передумали закрывать тоже из-за этого?

— Влада, а курсы-то здесь при чем? На них акушерок готовят, гинекологов. В армии они, вроде, ни к чему. Если только женам офицеров помощь оказывать. Абсолютно никакой связи!

Не скажешь ведь, что курсы восстановили из-за того, что одной девчонке захотелось на них учиться.

— Ох, Иван, вы меня не запутаете, — усмехнулась мадмуазель Иванаева. — Женщины-акушерки все равно общую медицинскую подготовку проходят, при случае смогут и врача заменить. А то, что курсы теперь при МВД —тоже правильно. Никакие враги не догадаются. Это все ваш батюшка придумала, верно?

Разговор, разумеется, очень интересный, но он стал меня утомлять. Барышня все правильно говорит, мысли у нее идут в верном направлении. Из того, что я сказал, можно сделать и такие выводы. Жаль, что уж слишком это направление милитаристское, а частное мнение некого субъекта посчитано за истину.

— Так, голубушка, — сказал я, решив пресечь дальнейшие расспросы. — Еще пара вопросов, и я решу, что вы японская шпионка, пытающаяся выведать государственные тайны.

К моему удивлению, барышня пропустила мимо ушей национальность шпионки, а ведь должна бы поудивляться. Вместо этого Влада сделала умоляющий вид, даже ладони сложила, словно в молитве и спросила:

— Иван, дорогой и уважаемый вы человек… Полсловечка… Можно? Для дедушки Влада. Да, его так же зовут, как и меня. Он уже старенький, шестьдесят лет скоро. Вы про эти, про трактора говорили? А ведь их и для военных целей можно использовать? Пушки таскать. Лошади не везде пройдут, а трактора?

На какое-то мгновение я почувствовал себя Остапом Бендером, повествующим не то о прилете в Нью-Васюки инопланетян с Марса, не то про ускорение ирригации в Узбекистане. Но терять уже нечего.

— И пушки могут таскать, а со специальным приспособлением смогут окопы рыть. А если на трактор броню нацепить, маленькую пушку поставить — так можно их в бой пускать. И конницу разметает, и пехоту в пух и прах разобьет.

Я бы еще что-нибудь наговорил — дескать, если, например, на трактор прицепить крылья, так он и летать сумеет, но увидел, что Леночка машет мне рукой.

— Прошу прощения, — галантно произнес я, поднимаясь со стула и направляясь к невесте, уже устраивающейся у рояля.

Вот он, наш звездный час! Сегодня мы споем дуэтом не только для тетушки и прислуги, но и для прочей публики.

Леночка посмотрела на меня, кивнула и я запел:

— В траве сидел кузнечик,

В траве сидел кузнечик,

Совсем как огуречик,

Зелененький он был.

Припев мы исполняли вместе:

— Представьте себе, представьте себе,

Совсем как огуречик.

Представьте себе, представьте себе,

Зелененький он был

Второй куплет пела Леночка. Голос у нее более нежный:

— Он ел одну лишь травку,

Он ел одну лишь травку,

Не трогал и козявку

И с мухами дружил.

Припев, соответственно, опять вместе, а самое грустное вновь досталось Леночке:

— Но вот пришла лягушка,

Но вот пришла лягушка —

Прожорливое брюшко —

И съела кузнеца.

Стоит ли говорить о том, что нам пришлось исполнять песню и на бис, и на трис? А потом уже все гости, включая и статского советника и действительного статского советника дружно пели:

— Представьте себе, представьте себе,

Никак не ожидал он,

Представьте себе, представьте себе,

Такого вот конца[1].

И как после такого исполнения снова не наполнить бокалы и не выпить за здоровье именинницы? И закусить, соответственно, потому что подали замечательные отбивные из баранины. А что еще замечательно, так это то, что песня про бедолагу-кузнечика, мне засчиталась за поздравление невесты. Да, я знаю, что я человек многогранный, очень талантливый и прочее. Увы, быть талантливым во всем не могу. И с математикой не дружу, и в карты-шахматы постоянно проигрываю. Но ведь и на солнце имеются пятна, как же без этого?

А еще — не умею поздравлять своих родных и близких. Постороннего человека поздравлю без проблем, наговорю ему кучу комплиментов, а вот для родных получается не поздравление, а сплошной затык и неудобство.Что бы я, например, Леночке пожелал? Понятия не имею. Говорить какие-то избитые фразы язык не повернется, а сказать что-то сокровенное при всех не смогу. Это я лучше потом Леночке скажу, наедине и на ушко.

Поэтому, иной раз лучше промолчать. Молчишь — на самом деле за умного сойдешь.

Я ел, одновременно посматривая на Татьяну, потому что дочка моего бывшего недоброжелателя опять о чем-то спрашивала у Марии Ивановны, а та вообще не отвечала. И, судя по всему, Татьяна Александровна была этим очень недовольна. Мало того, что недовольна, так еще и демонстрировала свое недовольство соседке — женщине старше по возрасту, и выше по социальному положению. А это, по нынешним временам считается неприличным.

Вообще-то, мадмуазель Виноградовой следовало бы вести себя тише воды и ниже травы. Разумеется, дочь за отца не ответчица, но все (или почти все) присутствующие знали, почему ее папа был вынужден покинуть Окружной суд.

День ангела молодой девушки, это все-таки не банкет провинциальных купцов, где едят от пуза, а напиваются до одури и до поездок к цыганам. Так и у нас — официанты принялись убирать грязную посуду, накрыть стол к чаю, а у гостей появилась возможность сделать перерыв — встать, размять ноги, поговорить. А кому-то, вроде старших мужчин — сходить во двор покурить. Теща и тетушка принялись руководить переменой блюд, а Леночка виновато кивнула — мол, надо бы и с подружками пообщаться, тем более, что мадмуазель Виноградова вдруг резко засобиралась. В наше время бы сказали — девушка «психанула». И чего вдруг?

Но Татьяну никто удерживать не стал, а я облегченно вздохнул — не будет вопросов.

Воспользовавшись случаем, подошел к генеральше Лентовской.

— Иван Александрович, очень кстати, — улыбнулась Мария Ивановна. — У меня к вам огромная просьба…

— Весь во внимании, — обозначил я легкий поклон.

Госпожа Лентовская посмотрела по сторонам — не слышит ли кто, потом спросила:

— Иван Александрович, не могли бы вы в ближайшее время — завтра или послезавтра, зайти к нам в гости? Можно на обед, можно и просто, на чай.

— Конечно смогу, — кивнул я. — По службе у меня ничего срочного нет. Но приглашать лучше на чай.

— А удобно ли будет, если я приглашу вас на завтра, часиков на пять? Вы пообедаете, а потом, не заходя на службу, придете к нам в гости. Очень нужно с вами поговорить. Еще обещаю, что закажу пирожные не только для вас, но и для вашей младшей сестренки.

Весьма заинтригован. А коли взятку обещают в виде пирожных — тем более.

— А мой начальник? — поинтересовался я для приличия.

— О, не волнуйтесь, — заулыбалась госпожа генеральша. — С вашим начальником трудностей не предвидится. Найдется кое-кто, кто замолвит за вас словечко.

Вот в этом я не сомневался. Если жена начальника замолвит словечко перед супругом, так я вообще могу отпуск получить с сохранением жалованья.

— Мария Ивановна, не намекнете — в чем суть будущего разговора?

— Видите ли, разговор будет не со мной… Моя близкая подруга очень хочет поговорить с вами, посоветоваться. Поэтому, сразу же хочу вас предупредить, что она станет присутствовать на чаепитии. К сожалению, не могу рассказать, в чем суть ее проблемы, но она сама все расскажет.

— Заинтриговали, — хмыкнул я. — Буду до завтра голову ломать — о чем хочет поговорить ваша подруга? И почему именно со мной?

— Иван Александрович, у вас сложилась определенная репутация. Вы умный и очень порядочный человек. Очень достойно ведете себя по отношению к женщинам. И вы следователь, который распутал немало дел. В тоже время — вы посторонний человек.

Приятно, разумеется, если тебя хвалят. Но, в тоже время, настораживает. Лучше бы о железной дороге поговорить.

— Мария Ивановна, не перехваливайте, — покачал я головой, потом осторожно поинтересовался: — Ваша подруга оказалась в какой-то сложной жизненной ситуации, ей нужен совет, а доводы близких друзей на нее не действуют?

— Вот видите, вы уже принялись за работу, стали меня допрашивать. Нет-нет, господин следователь, — запротестовала Лентовская, — завтра обо всем и поговорите.

— Хотя бы скажите — что за подруга, сколько ей лет? Намекните — дело семейное или уголовное?

— Если я вам скажу, то с вас станется прямо сейчас начать расследование, а у вашей невесты День ангела.

Это да, у Леночки праздник. Пора бы возвращаться за стол, чай пить. Я краем глаза видел на кухне огромный торт. Надеюсь, для Аньки удастся кусочек урвать? Спрошу у Анны Николаевны. А пока нужно кое-что спросить у Лентовской.

— Мария Ивановна, если не секрет — о чем вас расспрашивала мадмуазель Виноградова?

— Секрет, но вам я его открою, — улыбнулась Лентовская. — Мадмуазель интересовалась — как скоро начнется строительство железной дороги от Череповца до Санкт-Петербурга? А еще — представляет ли Иван Андреевич, какой удар это нанесет по простым людям? По ямщикам, например, не говоря уже о бурлаках или матросах с пароходов? А я, признаться, не слишком вежливо ей ответила, что Иван Андреевич знает о трудной жизни простых людей гораздо больше, нежели кто-то другой, а особенно — вчерашние гимназистки. Посоветовала заниматься своими делами — учиться, например, а еще лучше отыскать себе достойного человека и не забивать голову вещами, в которых она ничего не понимает. Я очень старалась ответить не слишком грубо, но барышня обиделась.

Не иначе, смотритель шлюзов господин Виноградов отправил дочку на разведку. Или Татьяна просто беспокоится за благополучие своего отца, а значит, и за свое собственное. Вслух же сказал:

— Странно. Татьяна гимназию закончила, барышня образованная, должна знать, что железная дорога не угрожает барышам перевозчиков. Речной транспорт — самый дешевый, тем более, что железка просто дополнит Мариинку.

— Иван Александрович, лучше не говорите, — вздохнула Мария Ивановна. — Как только отец стал заниматься железной дорогой, не проходит и дня, чтобы к нему кто-то не обратился. И просят, и умоляют, и угрожают.

Услышав про угрозы, непроизвольно сделал стойку.

— Угрозы серьезные? Если Николай Викентьевич сам стесняется заступиться за тестя, пусть Иван Андреевич мне скажет. Вашего батюшку я очень уважаю — помогу, чем смогу.

Ишь, речники вздумали препятствовать прогрессу. Прогресс такого не потерпит, а пройдется по ретроградам паровым катком, вминая их в нашу болотистую почву. Сейчас начну выяснять фамилии и адреса.

Нет, дочь Милютина не расскажет.

— Батюшка считает, что не стоит обращать внимания. Напротив, он старается убедить противников строительства в том, что железная дорога не только позволит сохранить речные перевозки, но и преумножит капиталы купцов. Глупо не видеть собственной выгоды.

Я только собрался открыть рот, чтобы похвалить Ивана Андреевича Милютина, как Анна Николаевна скомандовала:

— Дорогие гости, прошу за стол. Будем пить чай. Иван, твоя очередь поздравить Леночку.

— А как поздравлять с чаем? — попытался увильнуть я. Ишь, не вышел у меня номер с песней.

Тут вмешался будущий тесть, вернувшийся с перекура.

— Так у нас еще коньячок остался, — радостно воскликнул Георгий Николаевич, кивая официантам на рюмки. — А мы послушаем, как жених поздравляет невесту. Иван Александрович, как-никак писатель, говорить умеет.

Что сказать, я не знал. Решил, что правильнее будет не сказать, а спеть.

— Песни у людей разные,

А моя одна на века.

Звездочка моя ясная,

Как ты от меня далека.

Поздно мы с тобой поняли,

Что вдвоем вдвойне веселей.

Даже проплавать по небу,

А не то, что жить на Земле.

Облако тебя трогает,

Хочет от меня закрыть…

Чистая моя, строгая,

Как же я хочу рядом быть

Знаю — для тебя я не бог,

Крылья, говорят, не те…

Мне нельзя к тебе на небо,

Мне нельзя к тебе прилететь…

Бродят за тобой тученьки,

Около кружат они…

Протяни ж ко мне лучики,

Ясная моя, протяни[2]!

[1] На всякий случай напоминаю, что ГГ спер песню, написанную Николаем Носовым для «Приключений Незнайки и его друзей».

[2] Ольга Фокина

Глава 15

Разговор за столом

На службе дел нет, поэтому развлекался тем, что ломал голову — что за таинственная подруга у госпожи Лентовской и о чем она со мной желает поговорить? В голову лезла всякая ерунда, типа — женщина совершила какое-то преступление или, нечто такое, что она сама считает преступлением, а теперь желает получить консультацию. Не исключено, что со мной хотят посоветоваться насчет развода. Но с этим вопросом не ко мне, а к присяжному поверенному.

Если бы знать — что за подруга у Марии Ивановны, было бы легче. Но не пойдешь же спрашивать у коллег, верно?

Так ничего не придумал, зато систематизировал все бумаги, даже набросал черновик обвинительного акта по отношению Ангелины Михайловой — отдам канцеляристу, пусть переписывает.

С тем и ушел на обед.

— Ваня, ты сразу скажи — ругаться будешь? — поинтересовалась Анька, убирая со стола грязную посуду.

— Буду, — немедленно ответил я.

Аня правильно выбрала момент, когда меня нужно спрашивать. Я нынче сытый, довольный, потому что моя кухарка-гимназистка порадовала рассольничком. Правда, она упомянула какое-то другое название, но, если в мясном бульоне с перловкой и овощами имеется соленый огурчик, значит, это рассольник. Не знаю — за что ее ругать, но коли девчонка спрашивает, будет за что.

— Вот, как всегда, — хмыкнула Анька, принимаясь разливать чай. — Еще ни слова не сказала, а уже ругают. Ваня, ты тортика хочешь?

Я, к радости кухарки, отмахнулся — мол, не хочу. Не так и много у Анечки слабостей, пусть лопает, сам могу и клубничным вареньем с хлебом обойтись. Тем более, что если барышня станет есть торт, то мне варенья больше достанется.

Вчера, после праздничного торжества, Леночка собственноручно упаковала для своей ученицы (или новой подружки?) изрядный кусок торта. Впрочем, я даже не сомневался, что Аньке перепадет гостинец. Все-таки, девчонка оставалась дома, должна быть какая-то компенсация?

Моя гимназистка и вчера тортик ела, а половину оставила на сегодня. Мудрее стала, понимает, что если сразу все слопает, то пузико заболит.

— Н-ну, что за пакость ты на сей раз учинила? — нахмурился я. — Директору на стул клея налила…

— Ой, Ваня, а какой клей нужно лить? — оживилась девчонка. — Самой варить из рыбьих костей или покупной, для бумаги? А клейстер сойдет?

— Анна!

— Да ладно тебе, я шучу. Про клей сама знаю. Если на стул, то лучше всего рыбий варить — он, зараза, варится долго, зато надежный. И штаны со стулом намертво схватятся.

— Анька, не доводи до греха. Юная террористка, елы-палы. Мне на работе убийц хватает, а тут еще дома… Всего две недели учишься, а я скоро седеть начну. Если меня к директору из-за тебя вызовут — точно, надеру. Не посмотрю, что ты почти взрослая барышня. И штаны ему новые на свои деньги покупать станешь.

— Так сама и куплю, — фыркнула Анька. — Че там какие-то штаны? В лавке, если готовые форменные брать, они и стоят-то всего четыре рубля, да за подгонку рубль.

Точно, зажрались мы. Особенно кухарка. Не так давно зудела, чтобы я лишний гривенник не переплачивал, а тут ей пять рублей ерунда. Между прочем, это жалованье кухарки графа Толстого!

На меня нашло озарение.

— О, придумал! Купить-то и дурак сможет, а ты ему новые сошьешь. Сама!

— А если не стану шить?

— Не сошьешь, я с тобой разговаривать перестану, — пригрозил я. А чем эту мартышку еще пронять?

— А так нечестно, — скорчила мордашку Анька.

Я только отмахнулся.

— Излагай — за что я тебя должен ругать? Кого-то убила? Сразу скажу — труп прятать не пойду, сама убила, сама и закапывай.

— Так уж и не пойдешь? — прищурилась девчонка.

— Сказал — не пойду, значит, не пойду. Кто же копать ходит после обеда? Лениво мне. И мозоли набью, а у меня ручки нежные. Вот, от тюрьмы тебя отмазать — отмажу.

— Все, договорились, — кивнула девчонка. — Труп сама закопаю, а ты отмазывать станешь.

Я с опасением посмотрел на Аньку. От этой мартышки всего можно ожидать. Про труп, разумеется, я шутил, а вот она? Нет, если бы кого-то убила, я бы узнал.

Послушал бы кто-нибудь со стороны, решил бы, что оба свихнулись. Впрочем, было такое. Сосед по карете так и подумал, да и сбежал.

— Ваня, а если бы я на самом бы деле кого-то убила? — поинтересовалась барышня.

Фух, от сердца отлегло. Все-таки, пока никого не убила, а может, даже не покалечила. Я хмыкнул с деловым видом:

— Арестовал бы тебя, в камеру посадил, уже бы допрашивать начал.

— Ну вот, а я-то думала, что мы друзья… — набычилась Анька.

— И что с того, что друзья? — хмыкнул я. — Если бы я точно знал, что ты убийца, сразу бы в камеру и упек. И для тебя это было бы самое лучшее место.

— Почему это? — удивилась Анька.

— Ну, смотри сама, — принялся излагать я. — Берем самый худший вариант. Ты кого-то убила, но есть свидетели. Значит, все равно пришлось бы арестовать.

— А разве ты не помог бы сбежать? — огорчилась Анька.

— А зачем? — пожал я плечами. — Аня, в твоем случае бежать нерационально. Ладно, если ты взрослая преступница, ходы-выходы знаешь, а ты девчонка. Сказать, куда ты попадешь, если в чужое место уедешь? Вот-вот, сама понимаешь. Документов у тебя нет, по возрасту не положены, так просто тебя куда-нибудь не отправить, кто-то из взрослых нужен для сопровождения. А где такого взять, чтобы доверять полностью? Допустим, до Питера я сам тебя довезу, батюшке с матушкой с рук на руки сдам, а что дальше? За границу не отправить, у нас ты тоже не усидишь. Да и на кой-тебе всю жизнь прятаться или под чужой личиной жить? Все равно, рано или поздно все наружу вылезет. И тогда всем беда. И тебе, и мне, и моим родителям. Правильно?

— Правильно, — вздохнула Анька.

— Вишь, все-то ты понимаешь. К тому же — не забывай, от расследования твоего дела бы меня отстранили — ты, хоть и числишься прислугой, но всем известно, что являешься моей воспитанницей, а то и родственницей. Книсниц, который прокурор, а то и сам Лентовский, вытащили бы кого-то другого — хоть Литтенбранта, а хоть этих… фамилии не помню… Ну, из Белозерска или из Кириллова. Если ты пустишься в бега, то я становлюсь первым подозреваемым. А вот если я сам тебя арестую, тогда буду молодцом. Или холодцом. И меня от дела не отстранят. Не возбраняется следователю вести дело по обвинению его прислуги, а на то, что ты мне почти сестра, глаза закроют. Я проявил принципиальность, произвел арест и все такое прочее. Понимаешь?

Анька призадумалась, кивнула, потом покрутила головой, поинтересовалась:

— И что дальше?

— Так очень просто, — хмыкнул я.— Посадил бы тебя в камеру — лучше сразу в тюрьму, чтобы в участке не сидела, туда народ ходит посторонний, в сопроводительном листе записал дворянкой — чтобы камера была отдельная. Там и белье меняют, и сухо. И сидеть одной. Сиди себе, книжки читай.

— Одной скучно будет, — запротестовала девчонка.

— Ох, беда… — вздохнул я. — Я что, должен из-за тебя какую-нибудь дворянку арестовывать или чиновницу?

— Тебе трудно, что ли? А мне хоть будет с кем поговорить.

— Тогда арестую твою учительницу рукоделия, — пообещал я. — Предъявлю ей обвинение в соучастии, в непочтении к… не знаю, к чему, да хоть к государю-императору, но точно потом придумаю… пусть она тебе уроки в камере дает.

Анька скривилась, словно Манька, когда я предлагал ей астры.

— Тогда лучше одна посижу. Только рукоделия не хватало!

— Вот так-то лучше. С пропитанием бы твоим все решили — чтобы из ресторации доставляли, подружки бы учебники принесли — сиди, самообразовывайся. Еще можно с преподавателями договориться, чтобы они тебя на индивидуальное обучение перевели. После уроков приходили бы в камеру, учили. Понятно, что за отдельную плату. Недельку или две посидела, пока я свидетелей допрашиваю. А вот дальше — как пойдет. Прикинул бы — какие имеются доказательства твоей вины? Если доказательства хлипкие — свидетели в показаниях путаются, ты не признаешься в содеянном, так можно и выпустить.

— А если доказательства не хлипкие, а твердые?

— Если свидетели стоят на своем, ты сдуру во всем призналась — не мне, допустим, а полиции, то дело по обвинению не закрыть — довел бы все до суда. А там уже с твоим адвокатом бы порешали, что к чему, чтобы присяжные оправдали. Скажем — действовала ты в состоянии обороны, или защищала кого-то. Барышень у нас в тюрьму не любят сажать, отвертишься. И прямо из зала суда — на свободу, с чистой совестью. Но мне надо конкретно знать — как ты убивала? Руками или каким-то предметом? Предмет этот у тебя с собой был или, допустим, ты его на месте подобрала? Кого убивала? В каких ты была отношениях с убитым? Придумай-ка сама, а я консультацию дам.

Анька призадумалась. Пожала плечами:

— Ничего в голову не идет… Тогда просто — вышла на нашу улицу с топором, рубанула по голове какого-нибудь дядьку, вот и все.

— Причина какая? — деловито уточнил я. — С какой стати ты вышла, да еще с топором? На фига незнакомого человека по башке бахнула?

— А просто так, от нечего делать, — хмыкнула Анька. — Сидела дома, скучно мне стало — думаю, а пойду-ка я, да топором кому-нибудь по башке дам!

— Тогда хуже. Значит… — призадумался я. — Мы ищем врачей. Понадобится, из столицы закажем. Из Москвы еще можно, оно солиднее. Доктора проводят консилиум, объявляют тебя не способной отвечать за содеянное. Суд объявляет тебя виновной, но на каторгу не отправляет, в тюрьму тоже не сажает. Зачем сумасшедших сажать? Так что, объявляют тебя невменяемой, отпускает в психиатрическую лечебницу. Я договариваюсь, чтобы тебя в столице лечили, нанимаю карету, везу и сдаю матушке. Она вывозит тебя куда-нибудь за границу.

— И что, меня дурой признают? — возмутилась Анька. — Не хочу дурой быть. И за границу не хочу. Если бы учиться, куда ни шло, так дур в университетах не учат.

Вот здесь гимназистка ошибается. Кого только у нас не учат! И за границей таких дураков учат, что нашим до них далеко.

— Со временем-то ты вылечишься, — пообещал я. — Годика через два или три признают нормальной, учись себе дальше.

— Долго! Мне уже сколько лет-то будет? И потом все равно в дурах ходить. Не хочу.

— Ну, голубушка, ты слишком много не хочешь, — вздохнул я. — В тюрьму не хочешь, дурой тоже не хочешь. Усложняешь задачу. Эх… Пришлось бы свидетелей подкупать, работу с ними проводить, чтобы они показания поменяли. А если бы эти уперлись, то других свидетелей искать. Тех, которые видели, как барышня — приличная, в гимназическом платье, погулять вышла. Шла она себе по улице, никого не трогала, а на нее мужик с топором кинулся. Гимназистка испугалась, побежала, он следом. И тут этот мужик споткнулся, сам на топор упал, целых два раза. Нет, лучше три.

— И что, суд бы поверил? — захихикала Анька.

— Конечно нет. Ни судьи бы не поверили, ни присяжные. Но куда присяжным деваться? Свидетели утверждают, что так оно все и было, подсудимая — то есть, ты, ревешь навзрыд, защитник — мы бы денег не пожелали, заливается соловьем. А вообще, хватит морочить мне голову. Устал я с тобой. Проще лопату взять и труп сходить закопать. Говори — что надумала?

— Завтра с утра печник придет с подмастерьями, — сообщила Анька. — Нужно нашу печку переложить, а к ней подтопок пристроить. Я поначалу думала, что сбоку поставим, будет голландка, но прикинула — лучше прямо на устье, чтобы опоры не ставить. Если плиту прямо на пол ставить, половицы прогнутся.

— Аня, что за фигня? Какие-такие печники? — возмутился я.

Но возмутился вяло. Заморочили мы с Анькой друг другу головы, уже и ругаться нет сил. Да и про плиту мы еще с Натальей Никифоровной говорили — зимой бы, вечерком, погреть дом неплохо, но два раза в день топить русскую печь — слишком жирно. А будет плита — топи-не хочу, и ужин можно сготовить. Так что, я целиком и полностью согласен с Анькой, но повозмущаться обязан.

— Почему со мной не обсудила? Я здесь что, для мебели?

— Вань, не сердись, — вскочила девчонка со своего места, подошла ко мне, слегка приобняла. — Что ты, как маленький? Я про подтопок давно думала, хотела сделать, пока ты в Кириллове был, чтобы за один скрип, когда сруб поднимали. Но печника-то хорошего где взять? У них все лето расписано, и даже осень — где и как. А тут, такая удача. Сегодня утром в гимназию пошла — дядю Федю увидела. Лучший печник, а когда работает, то не пьет! Денег, правда, много берет, но мы же с тобой люди не бедные? Подбежала, спрашиваю — а печку не сможешь перекласть? А он — если завтра, с утра. Мол — у него четыре дня свободных, потом в Кадуй уедет. Я говорю — давай.

Определенно, следовало бы Аню поругать, что задумала передел, не посоветовавшись с хозяином дома, но не стану. Какой смысл? К тому же она права. Действовать надо было оперативно, некогда совещания проводить.

— Сколько нам перекладка влетит? — поинтересовался я.

— Дядя Федя обычно пятнадцать рублей берет, но нам за пятерку сделает.

Пятнадцать рублей? Много для перекладки печи. Но если печник хороший, да еще и не пьет во время работы, возможно, он того стоит.

— А почему тебе скидка? — поинтересовался я.

— Скидка, потому что я его как-то с купцом Высотским свела. Для печек-то железо иной раз нужно — вьюшки делать, заслонки. Плиты, если с подтопком класть. Самому печнику каждый раз заказывать — дорого получается, а если он через господина Высотского, да заказ немалый, то все в прибыли будут. И кузнецы, и печник, и даже купец. И хозяевам, которые заказы делают удобно — не нужно думать, печник все сам принесет. Я-то, конечно, не о печнике думала, о батьке — ему же для купца прибыль нужна, но дядя Федор не позабыл.

Ай да Анька! Можно сказать, что раскидывала добрые дела, теперь они дивиденды приносят.

— Деньги в столе лежат, — кивнул я. — Возьмешь, сколько надо.

— Не, Ваня, я из своих заплачу. Затея моя, мне отдуваться. Дядя Федор еще и кирпич привезет, плиту, за это отдельно платить.

Раз хочет сама — на здоровье. Авось не разорится.

Я оглянулся, посмотрел через плечо на нашу печь, вздохнул:

— Кирпича много понадобится. Вон, печка-то какая большая. Воз, если не два.

— Почему много? — удивилась Аня. — Нашу печечку по кирпичику разберут, старый раствор собьют, да снова в дело пристроят. Конечно, заменят кое-какие кирпичики, да на подпечек понадобится. Я прикидывала — рублей на пять, не больше.

Печку ломать, потом новую строить… Получается, мы с Анькой четыре дня без печи жить станем? Еще, насколько помню, сразу-то новую печь не топят, дают раствору просохнуть.

— Получается, нам с тобой неделю по ресторанам питаться? — поинтересовался я. — А как же мы запреты обойдем? Гимназисткам ведь запрещено кафе с ресторанами посещать?

— Самовар у нас есть, спиртовка имеется, — начала перечислять Аня. — Завтраки да ужины изладим, а на обеды к Анне Николаевне пойдем.

— К кому?

— Как к кому? К тетушке невесты твоей, к кому же еще? Я с Леной — то есть, с Еленой Георгиевной говорила, они нас примут. И обедом накормят, и ты лишний раз с невестой повидаешься. Она ведь тоже обедать домой приходит.

— Ну Анька, ты даешь! — покрутил я головой. Мне бы и в голову не пришло напрашиваться на обеды к невесте.

— Я-то, по правде-то говоря, у Елены Георгиевны только насчет тебя спросила, —призналась Аня. — Сам-то ведь постесняешься. Вот и говорю — мол, печку станут ломать, а Ивана Александровича надо кормить. Сама-то в деревне пообедаю — недалеко, да и тетя Галя давно зовет. А что мне с Иваном делать? По ресторанам пойдет — так кормят там плохо. Лена и говорит — так и приходите к нам оба. Тетушке скажу, что на обеды двое гостей придут.

— Не так и плохо в наших ресторанах кормят, — сказал я, заступаясь за череповецкий общепит.

— А они такие щи или борщи сварят, что я варю? — подбочинилась Анька. — А судака потушат? А картошку?

— Ну, ты сравнила, — развел я руками. — Тебя любой ресторатор шеф-поваром возьмет. Пока ты моей кухаркой считалась, батюшка тебя собирался переманить. А он толк в еде знает.

— Вот и я про то! — вздела Анька указательный пальчик ввысь. — Брюхо у тебя не казенное, а свое. Нечего его по ресторанам портить. А мне, Ванечка, тебя еще женить. Вот, Леночке тебя сдам, пусть она и волнуется, а пока я за тебя отвечаю.

— Подожди, — спохватился я. — Если печник завтра придет, то кому-то нужно его контролировать? Ты в гимназию убежишь, я на службу.

— А зачем? Я его утром встречу, все покажу. Народ надежный, худого про них не слышала. Еще нам надо книжки прикрыть, шкафы. Одежду, что в прихожей висит, пока в чулан вынесем. Станут печку разбирать, пылишшы будет! Еще осколков всяких с обломками. Постели я завтра с утра старыми простынями накрою. Ты говорил, что до пяти часов нынче свободен, так помогать станешь. Столы надо отодвинуть, шкафы, чтобы печникам не мешали. Ты только револьвер свой подальше прибери, да деньги и часы из стола убери. И я свою шкатулочку Лене на сохранение отдам. Тряпки там, посуду никто не возьмет, а вот денежки да часики лучше убрать.

— Ты ж говорила, что люди надежные, так чего убирать?

— Ваня, так от греха подальше. Люди-то, они все честные, но иной раз, если что-то увидят, так нет-нет, да и есть-есть…

Образно, но правильно.

Глава 16

Знойная женщина

Мы сидели в гостиной в доме Лентовских, за чайным столиком и я, с некоторым удивлением, даже испугом, наблюдал, как подруга генеральши поглощает конфеты Я и сам сладкоежка — регулярно с Анькой деремся из-за варенья, но моя новая знакомая уничтожала конфеты, словно божья коровка тлей — методично и не спеша, только фантики отлетали, словно шкурки.

Я еще не бывал в гостях у своего начальника, хотя тот и делал намеки. А вот прямое приглашение, озвученное его супругой, проигнорировать не мог. Да и самому любопытно — что за подруга такая у Марии Ивановны и, почему ей нужна консультация именно от меня? Если что-то касающееся права — так у Лентовской дома собственный знаток имеется, который на этом деле собаку съел и котом закусил.

Зинаида Дмитриевна — подруга генеральши Лентовской, была женщиной… Как бы это сказать помягче? А, можно сказать, что она была женщиной «в теле». Причем, очень и очень в теле. Определенно, при ее росте в метр пятьдесят (не измерял, но она на полторы головы ниже меня), килограмм сорок-пятьдесят можно скинуть. Из-за своей комплекции выглядела значительно старше своей подруги. Марии Ивановне, как я помню, недавно исполнилось тридцать, а Зинаида старшее ее на два года. Как там, у классика? Знойная женщина — мечта поэта. Пожалуй, Наталья Крачковская в роли мадам Грицацуевой — дама достаточно полная, выглядит скромнее и компактнее.

О возрасте барышни мне успела сказать сама госпожа генеральша, равно, как и о том, что Зинаида Дмитриевна не замужем, что ее родители умерли, зато у нее имеется собственный капитал, вложенный в предприятия Ивана Андреевича, а сама она живет на проценты. Свой дом, прислуга, значит, не бедствует. Не нужно иметь аналитический ум, чтобы догадаться, что стабильный доход женщине обеспечил ее покойный отец, некогда бывший партнером нашего олигарха и градоначальника.

Тридцать два года для женщины в нынешнем времени — старая дева, но наличие капитала позволяет Зинаиде Дмитриевне оставаться в категории «выгодных невест». Вот только, женихи отчего-то на такую даму не клюют. Будем считать, что нет в Череповце подходящей партии.

Пока мы с Марией Ивановной съели по одной конфетке (признаюсь — я умял две), она успела опустошить всю вазочку. Но хозяйка дома, судя по всему, привыкла к раблезианским замашкам своей подруги, поэтому только махнула горничной и та вновь наполнила вазочку.

Что интересно — Зинаида Дмитриевна поглощала сладости как-то автоматически, словно не получая удовольствия. А что совсем интересно — у барышни были белоснежные зубы! Как, спрашивается, она умудряется их сохранить? С тем человеком, что остался в прошлобудущем, Зинаида ровесница, а мне вспомнились три имевшихся у меня пломбы и коренной зуб, вырванный во время срочной службы. Собирался поставить имплант, но до стоматолога дойти не успел.

Я с опасением посмотрел на двухэтажную подставку для пирожных, но мудрая Мария Ивановна, перехватив мой взгляд, улыбнулась:

— Для вашей сестренки сверточек уже приготовлен.

Нет, какая же умница Мария Ивановна! Подумала, обо всем позаботилась. Чем-то она мою Аньку напоминает — такая же умная и предусмотрительная, только постарше. Определенно, если Леночка передумает выходить за меня замуж, отобью супругу у собственного начальника. Скорее всего она «отбиваться» не пожелает, но попробовать можно. Нет, не стоит. Знаю, что несмотря на изрядную разницу в возрасте, Мария Ивановна нежно любит своего мужа[1]. Нет уж, пусть дальше любит, и пусть они живут долго и счастливо.

Чай выпит, разговор у нас особо не клеится — о делах мы с Лентовской не говорим, хотя, наверное, нашли бы интересные темы, рассуждаем о погоде, да о том, что неплохо бы Череповцу обзавестись собственным театром. Одна беда — ни актеров нет, ни зрителей.Стало быть, о театре надо мечтать, когда наступят лучшие времена, а население города увеличится хотя бы тысяч до двадцати.

— Зина, ты собиралась о чем-то поведать Ивану Александровичу? — повернулась Мария Ивановна к своей подруге.

— Да? — рассеянно поинтересовалась та, разворачивая очередную конфету.

— Пойдем-те в мой кабинет, там гораздо удобнее говорить о делах, — предложила Лентовская, поднимаясь из-за стола.

Встав на ноги, Мария Ивановна, словно бы невзначай отодвинула вазочку с оставшимися конфетами подальше, а сама подхватила подружку под локоть. Понимаю — конфеты сдвинула не из жадности, а чтобы отвлечь приятельницу от ее важного дела.

Меня же заинтересовало упоминание Лентовской о собственном кабинете. Что там будет? Ни разу не бывал в женских кабинетах. Будуар или туалетная комната с письменным столиком?

Нет, кабинет Марии Ивановны мало чем отличался от мужских. Разве что, письменный стол поменьше и повернут не к дверям, как, например, у моего батюшки, а к окну. Все правильно. У мужчин, являющихся «значимыми» людьми, домашний кабинет копирует служебный. И посетители иной раз бывают, и просители, нужно сидеть к ним лицом, показывая свою начальственность, а здесь все служит для удобства хозяйки. Так, чтобы и света побольше, и вид из окна, если устанешь писать. У нее, кстати, вид на реку Шексну.

Даст бог — будет у меня собственный кабинет, обустрою его для себя, а не для посетителей.

На письменном столе идеальный порядок и минимализм. Наличествует чернильный прибор, бювар, массивные счеты и парочка фотографий. На одной — семья городского головы Милютина, а на другой — сама Мария Ивановна с мужем. Нет ни черновиков, ни клочков бумаги. Нет ни статуэток, ни безделушек.

Из мебели — массивный шкаф, заполненный книгами, да этажерка с газетами и журналами. Никаких кресел с диванами, а лишь три стула.

Что любопытно — этажерка не деревянная, как у меня, а чугунная. При этом, полочки и ножки отличались таким изяществом, что я невольно сказал:

— Напоминает каслинское литье.

— Оно и есть, — подтвердила Мария Ивановна, с удивлением посмотрев на меня.

— Даже не знал, что они еще и мебель из чугуна льют, — покачал я головой. — Думал —только скульптуры.

Доводилось мне видеть длиннорогих козлов, а еще коней, скопированных с моделей Клодта, всадников и скульптуры наших вождей. Про скульптуры лучше умолчать — не знают здесь имен Сталина с Лениным.

— Нет, в Касли еще садовые скамейки льют, столики, — пояснила Мария Ивановна. — Батюшка как-то из Нижнего Новгорода привез в подарок пару этажерок и сундучок. Кстати, Иван Александрович, — заметила госпожа Лентовская, — вы первый, кто правильно определил место производства. Обычно спрашивают — из Гляйвица?

Я только покивал, изображая осведомленность. Однако, умные люди заходят в гости к Лентовским. Я-то, кроме Касли иных мест и не знаю, а тут Гляйвиц какой-то. Судя по названию — где-то в Германии и там тоже изготавливают чугунные изделия.

— Как нам лучше рассесться? — озабоченно поинтересовалась Мария Ивановна. — Верно, Иван Александрович, вам удобнее сесть к столу?

— Нет, к столу не надо, — отмахнулся я, принимаясь устанавливать стулья. — Если мы собираемся о чем-то поговорить, лучше сидеть лицом друг к другу.

Я, вообще, учитель или где? Шаз быстренько создадим Ресурсный круг со всеми методическими составляющими: присоединением, созданием атмосферы доверия, мотивации на предстоящую работу. Активные дети в лице Марии Ивановны станут задавать вопросы, а пассивные — их нам изобразит невеста с капиталом, волей-неволей присоединятся к беседе, а задача следователя, то есть, педагога, отыскать правильный ответ. Но ситуация осложняется тем, что в отличие от учителя, знающего, к чему подвести детей, я этого не знаю. Но кто сказал, что я это не выясню в процессе беседы?

— Необычно, — хмыкнула Мария Ивановна, усаживаясь на стул.

— Ага, — поддакнула Зинаида Дмитриевна, устраиваясь поудобнее. Ей бы, конечно, стул-то с сиденьем пошире, но иных нет.

Я тоже уселся, посмотрел на обеих дам, улыбнулся.

— Как я полагаю, у Зинаиды Дмитриевны есть нечто-то такое, что ее очень тревожит?

Подруга госпожи генеральши посмотрела на меня влажными глазами (волоокая ты наша!), подняла очи к небу и вздохнула. Определенно, не хочет она говорить. А сама Лентовская смотрит на Зинаиду, ожидая, что та сама начнет-таки делиться проблемами.

М-да, у меня сейчас скорее клуб Анонимных алкоголиков, а не занятие по «Истокам». Но никто из «анонимных» не желает начинать разговор. Нет, я так не играю. Раз уж позвали — рассказывайте.И я не психотерапевт, получающий при любом раскладе свою почасовую оплату. Встал бы, да и ушел, но придется пирожные отрабатывать. В кофейне и ресторациях такие не продаются — купил бы, чтобы не клянчить (стыдно ведь!), но их, как я знаю, пекут только у самого Ивана Андреевича Милютина. Эх, Анька, приходится из-за тебя страдать!

Так, попробуем проявить интуицию. О чем же собиралась поговорить со мной Зинаида Дмитриевна? Посетовать или пожаловаться на судьбу? Собиралась, но застеснялась. Явно не о преступлениях. Не тот типаж, чтобы совершить что-то противозаконное. Впрочем, я могу и ошибиться. Вон, как свекровь Екатерины Михайловой уж как убивалась! Я же поверил ее искреннему горю. Ладно, что решил перепроверить.

Итак, попробуем угадать. Зинаида женщина незамужняя. Желает ли она выйти замуж? Скорее да, чем нет. Если бы имелась возможность отыскать супруга в Череповце, она бы это уже сделала. Значит, проблема связана с личной жизнью. А на кой леший нужен именно я? Понятно, что не для сватовства. И на роль жениха я тоже не гожусь.

Как же это может быть связано со мной? Не думаю, что дело в моем уме или красоте. Нет, и в этом тоже. Дело, прежде всего, в моей профессии… Кажется, ниточку нащупал.

— Зинаида Дмитриевна, — задал я нескромный вопрос, — как зовут вашего избранника? Или он ваш жених?

— Маша, я же просила не говорить⁈ — гневно посмотрела Зинаида на подругу. Госпожа Лентовская пожала плечами и развела руками:

— Зиночка, клянусь, ни словечка, ни полсловечка. Ты же знаешь, что Иван Александрович считается лучшим следователем губернии, а то и России. Коля говорит, что он по лицу правду угадывает.

Про Россию не знаю, но в Новгородской губернии я не последний, это точно. Это без ложной скромности. А что за Коля меня расхваливает? Тьфу ты, это же мой начальник. Для жены-то он точно не Николай Викентьевич. Нет, слишком хорошо обо мне Председатель суда отзывается. Не всегда я умею угадать правду.

— Зинаида Дмитриевна, так кто он? — продолжал настаивать я. — Судя по всему, ваш жених живет не здесь, не у нас? И когда он пропал?

— Нет, никуда он не пропал, — замотала головой Зинаида Дмитриевна. — Игорь Модестович проживает в Санкт- Петербурге.

— А кто он? Как вы с ним познакомились? — продолжал настаивать я. Барышня на выданье зажеманилась, а я задал новый вопрос:

— Зинаида Дмитриевна, мне позволено называть вас просто по имени? Обещаю — это только на сегодняшний вечер.

— Соглашайся, — почти приказным тоном сказала Мария Ивановна. Посмотрев на меня, кивнула: — Иван Александрович, меня вы тоже можете звать просто по имени.

— Вот и славно, — кивнул я. Встал, развернул стул и уселся на него, словно ковбой на лошадь. Опершись на спинку локтями, попросил: — Девчонки, рассказывайте. Маша, начинай ты… Что там у Зины нашей, у Зиночки стряслось?

Зинаида не особо поняла, а вот госпожа Лентовская все просекла с ходу и немедленно мне подыграла.

— Все дело в том, Иван Александрович, что наша Зина влюбилась, но влюбилась она не в того, в кого надо! — сказала Лентовская тоном школьницы, решившей из самых лучших побуждений наябедничать на лучшую подругу.

— А вот это уже не тебе решать! — огрызнулась Зинаида. — Я сюда вообще пришла только из уважения к крестному, к дяде Ване.

Нет, дядя Ваня — это не я. Это отец Лентовской. Допускаю, что лучшая подруга дочери называет городского голову попросту.

— Девочки, девочки! — примиряюще произнес я. — Давайте-ка все по порядку. Избранника зовут Игорь Модестович, он живет в Петербурге. А как Зина с ним познакомилась? Зиночка, он сюда приезжал или ты сама ездила? В Петербурге познакомилась у кого-то из родственников или знакомых?

Зинаида немного посопела, потом призналась:

— Я написала в газету объявлений.

Если бы это был допрос, спросил бы — в какую газету, что за текст, но пока это не важно. Сама расскажет, а нет — ничего страшного. Но судя по всему, барышня пыталась отыскать себе жениха именно через объявление. Нет здесь ни сайтов знакомств, ни телепередач.

— Вы написали, откликнулся только Игорь Модестович? Или были еще претенденты?

— Были, — кивнула Зинаида. — Но я ответила только Игорю Модестовичу, потому что он прислал свою фотографию. Он военный, пусть и в отставке. Вдовец, воспитывает девочку десяти лет. Служил в армии, дослужился до майора, но из-за смерти супруги подал в отставку и теперь один воспитывает ребенка. А я как раз и писала в объявлении, что хотела бы выйти замуж за зрелого мужчину от сорока лет, можно и за вдовца. Если будет ребенок — это прекрасно.

Зинаида посмотрела на меня, шмыгнула носом и полезла за носовым платком.

— Я очень люблю детей, — проговорила она сквозь слезы. — Очень хочу детей. Но я не знаю — смогу ли я при своей комплекции родить ребенка? Согласна даже, если у моего будущего мужа будет дети от первого брака. Я знаю, что полюблю их как родных.

И вот тут и Мария Ивановна полезла за носовым платком и принялась вытирать слезы. Ох ты, а ведь у Лентовских-то тоже нет детей…

Да что же такое творится! Свекровь утопила собственную невестку, оттого что та ждала ребенка от постороннего мужчины. А тут две хорошие женщины мечтают о детях.

— Игорь Модестович написал, что влюбился в меня и сразу же готов жениться. Мол — ему от меня ничего не надо, у него достойная пенсия.

Вот здесь все правильно. Ничего не надо, готов пойти под венец. Рыбка прикормлена, нужно забрасывать удочку.

— Зина, а фотография Игоря Модестовича у вас с собой? — поинтересовался я.

Фотография, конечно же, была при ней. В сумочке, в кожаном футляре.

Рослый мужчина — не знаю, красивый он или нет, не мне судить, лет сорока-сорока пяти, в мундире с эполетами, на эполетах две звездочки. Значит, вышел в отставку не позднее мая этого года. Нынче майоров заменили на подполковников, но процесс этот еще идет. А что за род войск? Абрютин бы точно определил — кавалерия или пехота. А я не силен. Скорее всего, раз усов нет, то пехота. Вся грудь в орденах и медалях. Ишь, герой.

Что-то меня в этом портрете смущает. Что именно? А не слишком ли много орденов у простого майора?

— Мария Ивановна, нет ли у вас увеличительного стекла? — поинтересовался я у Лентовской, решив вернуться к обычному обращению.

Спектакль окончен, а мне так легче, если по имени-отчеству. Я даже встал и развернул стул, поставив его правильно.

Мария Ивановна, ничуть не удивившись вопросу, вытащила из ящика стола лупу в медной оправе и вручила ее мне. Конечно, можно и невооруженным глазом все рассмотреть, но с оптикой надежнее.

И что мы увидели? А увидели мы орден святого Станислава 3-й степени, но без мечей. Еще имеется Анна, да не одна, а сразу две — одна на груди, вторая на шее. И обе без мечей. А разве при получении вышестоящей награды, нижестоящая носится? Что-то я такого не упомню. И медалей у господина майора слишком много — аж пять штук. Откуда столько?

— Зинаида Дмитриевна, а дочка Игоря Модестовича не приболела ли часом? — мягко поинтересовался я.

— Болеет Людочка, — вздохнула Зинаида Дмитриевна, потом спохватилась. — А как вы догадались?

Уловив улыбку Лентовской, которую она успела быстренько притушить, ответил с толикой солидностью:

— Это просто мое предположение. Думаю, если бы дочь не болела, Игорь Модестович уже давно бы приехал сюда. А еще бы обязательно прислал портрет своей девочки.

В принципе, мог бы и прислать. Не велика трудность зайти к фотографу и купить у него фотографию какой-нибудь симпатичной девчушки. Вон, даже у нас, в ателье Новикова висят фотопортреты, которые все желающие могут заказать для себя. Правда, не знаю — зачем кому-то фотография чужого человека? А вот если ты не желаешь, чтобы твоя фотография была продана кому-то еще, следует выкупить и негатив. Я бы и сам не знал, если бы как-то не узрел в ателье самого себя. Хотел фотографу морду набить, а пришлось выкупать негатив.

Видимо, жених попросту денег пожалел.

— Да-да, именно так. Я просила, чтобы прислал, а он ответил — мол, девочка больна, доктора не велят ее лишний раз тревожить. И он, к сожалению не может бросить ребенка и приехать.

— А чем Людочка больна? — спросил я.

— Доктора не могут понять. Один считает, что чахотка, другой — что грудная жаба.

— Наверное, лечение требует больших денег? — с сочувствием поинтересовался я. — Доктора ведь, они такие! Готовы последние деньги забрать.

— И не говорите! — с жаром заговорила Зинаида Дмитриевна. — Игорь Модестович пишет, что половина пенсии уходит на оплату счетов и на лекарства, а на вторую половину он снимает себе и дочке жилье. Подумайте — у них нет средств даже для собственной кухарки! Игорь Модестович вместе с девочкой вынуждены питаться на кухне, у хозяйки.

То есть, таинственный Игорь Модестович снимает квартиру с полным пансионом. Так и зачем же ему своя кухарка?

— Конечно же, вы теперь помогаете Игорю Модестовичу и его дочери? — поинтересовался я.

— Разумеется! — подтвердила барышня. — Если я собираюсь стать женой этого человека, то мой прямой долг помочь его дочери выздороветь. Ведь она станет и моей дочерью, верно?

— Зинаида Дмитриевна, вы — молодец, — почти искренне похвалил я женщину. Осторожно спросил: — А ваш избранник называл нужные суммы?

— Ну что вы! Он благородный человек. Игорь Модестович ни за что не возьмет деньги от женщины, которая должна стать его женой. Но я же все понимаю, верно?

Умный аферист. Суммы не называет, напрямую не просит. А а намеки для суда не годятся.

— Вы не считали, сколько денег отправили Игорю Модестовичу? Хотя бы примерно?

— Сколько… — призадумалась Зинаида. Пожав плечами, ответила: — Может пятьсот, а может семьсот…

— Больше, — вмешалась в наш разговор Лентовская. — Зиночка, ты считаешь только те деньги, которые отправила из своей ренты. Но ты еще взяла в счет будущих отчислений две тысячи рублей.

— Да? — удивленно открыла глазки барышня. — А я уже и не помню. Видимо, очень нервничала, поэтому забыла. О, вспомнила. Игорь Модестович написал, что Людочку срочно нужно отправить в санаторий для больных девочек, а это немалые деньги. Он взял в долг крупную сумму, а теперь должен вернуть. Написал — что очень хочет приехать сюда, в Череповец, чтобы сделать мне официальное предложение, но из-за долгов не может этого сделать.

[1] Разница составляла 19 лет. Марии Ивановне Лентовской предстоит пережить своего супруга, умершего в 1909 году. Сама она отойдет в мир иной в 1932 году. В 1918 году все имущество Милютиных и Лентовских будет национализировано. В особняке, где сейчас ГГ пьет чай, разместят кавалерийский эскадрон. До нашего времени дом не сохранится. А вот второй особняк, который отойдет в наследство Лентовской после смерти ее отца, существует и поныне. Там размещен музей И. А. Милютина.

Глава 17

Честное купеческое слово

Неожиданно, Зинаида Дмитриевна засобиралась.

— Мне пора, — заявила женщина. Мечтательно вздохнула: — Эх, вот приду, а меня дома письмо ждет!

— Зиночка, но ведь почта после обеда была, какое письмо? — удивилась Лентовская.

— А вдруг на почтамте забыли, а теперь принесли?

Мы лишь переглянулись с Марией Ивановной и пожали плечами.

Не успела закрыться дверь за подругой, как появился хозяин дома. Все правильно, рабочий день-то закончился. Целомудренно чмокнув в щечку супругу, мой начальник сообщил:

— Встретил по дороге Зинаиду. Надеюсь, удалось выведать ее страшные тайны?

— Не то слово! — хмыкнула Мария Ивановна. — Теперь я знаю, что слухи, которые ходят об Иване Александровиче не просто соответствуют истине, а даже преуменьшают его таланты. Ему удалось уговорить Зиночку, чтобы она показала фотографию своего избранника и назвала его имя.

— Однако, — покачал головой Лентовский, усаживаясь на стул у дверей. — Ступайте, а я разуюсь, переоденусь и приду к вам.

Чтобы не мешать, мы с Марией Ивановной вернулись в кабинет.

— Вы верите, что Зиночка была другой? — поинтересовалась Мария Ивановна. — Мы с ней вместе в женском училище учились — у нас тогда даже прогимназии не было, не говоря уже о гимназии. Была она тоненькая, худенькая… Отец ей жениха подобрать не мог — тот неказист, этот беден, а этому бы надо родственников поменьше иметь, а то, не дай бог, всем помогать придется. Зиночке, иной раз, кто-то из молодых людей нравился, но на своем она настоять не могла. Я оглянуться не успела — а Зиночку разнесло.

Я многозначительно покивал. Общеизвестно, что женщины — да и мужчины, стараются «заедать» стрессы сладким, а в результате начинается борьба с лишним весом.

Мария Ивановна встала, приоткрыла дверь кабинета — видимо, хотела проверить, а где же муж. Посмотрев на меня, с заговорщическим видом сказала:

— Мой батюшка-то поначалу не хотел, чтобы я за Николая Викентьевича замуж выходила. Говорил — Машка, так он же тебе в отцы годится! Но я уперлась, а батюшка лишь рукой махнул — мол, перечить не стану, поступай, как хочешь. Жить-то тебе, а я твой выбор приму. И вот, больше десяти лет вместе, а я счастлива.

— Ничего не могу сказать, Мария Ивановна, — покачал я головой. — Одно понимаю — нет готовых рецептов семейного счастья. У Зинаиды Дмитриевны тоже все иначе могло сложиться. Дала объявление, откликнулся на него достойный человек, и стали бы они жить долго и счастливо.

— А что вы скажете об этом, об Игоре Модестовиче?

— Уверен, что этот — если он и на самом деле Игорь Модестович, просто жулик. А ваша подруга — очень несчастная женщина.

— Мы с мужем что-то подобное и предполагали, — кивнула Лентовская. — Всей правды она нам не говорила — высказала только, мол, скоро и я обрету свое счастье. Но так, очень туманно. И деньги стала переводить.

— А как про деньги стало известно?

— Зинаида обычно все деньги из конторы не забирала, а тут все стала брать, — сообщила Лентовская.

— В каком смысле? — не понял я. — Из какой конторы?

Мария Ивановна пояснила:

— Из батюшкиной конторы, где у него расчеты производят. Покойный Дмитрий Степанович — батюшка Зинаиды, вместе с Иваном Андреевичем торговал зерном. Деньги свои тоже в наше дело вложил: часть в акциях — пароходство, Рыбинская биржа, Волжский банк, часть — в доверительном управлении. Потом он умер, а в наследниках только Вероника Сергеевна — вдова, да сама Зина. Завещания Дмитрий Степанович не оставил — умер скоропостижно, но иных наследников нет, претензии никто не предъявлял. Вероника Сергеевна и Зина решили, что деньги они из дела выводить не станут, а будут получать по три тысячи рублей в год. Согласитесь, для двух женщин — приличная сумма.

Еще бы! Три тысячи в год — все равно, что в моем времени миллионов двенадцать, а то и двадцать.

А Мария Ивановна продолжила:

— Вероника Сергеевна в позапрошлом году тоже отдала богу душу, стало быть, Зиночка теперь единоличная наследница. Ей ежемесячно выплачивалось по двести пятьдесят рублей, но она, иной раз, брала по сто, по сто пятьдесят рублей — мол, а зачем ей больше? Все у нее есть, всего хватает. По лавкам да швейным мастерским она не ходок, а сладости-то не так много и стоят. А начиная с весны — с апреля или мая, стала по двести пятьдесят брать, а потом две тысячи взяла в счет следующих выплат. Приказчики жалуются — мол, у них же лишних денег нет, все под расчет. Потом выяснилось, что Зинаида деньги в Санкт-Петербург переводит. Вот тут-то я и забеспокоилась. Стала приставать — а она только отмахивается и краснеет. О счастье проговаривалась, но постоянно приговаривала — не стану ничего говорить, чтобы не сглазить. Я к ней и так, и этак.

— Тоже объяснимо. Поверила в грядущее счастье, только спугнуть боялась. Еще, что вполне возможно, так называемый жених просил вашу подругу пока никому не говорить.

— Но я просто восхищена вашей работой! И то, как вы все правильно угадали. Словно клубок разматывали.

Если бы угадывал! Да я много читал о таких вещах, нередко случающихся в мое время. Что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом, несчастные женщины, желающие любить и быть любимыми, отдают и себя, и свои деньги негодяям.

Любопытно, а женщины «разводят» мужчин на деньги? Отчего-то не слышал о таком, но не исключаю, что бывает.

В кабинет супруги вошел сам Лентовский. При виде начальника, я встал.

— Иван Александрович, я вам и на службе сто раз говорил, что не надо вставать, а уж в гостях-то… — укоризненно сказал Николай Викентьевич. — Тем более, что я уже не при мундире, а в халате.

— Виноват, привычка, — быстренько повинился я, потом пошутил. — Говорят, лучше при появлении начальства лишний раз встать, нежели один раз остаться сидеть.

Председатель окружного суда только рукой махнул в ответ на мою не слишком удачную шутку и тоже уселся на стул, а супруга быстренько поведала ему факты, которые удалось узнать — и о знакомстве Зинаиды Дмитриевны по переписке, и о майоре, и его, якобы, больной дочери.

— А я сразу сказал, что если у Зинаиды появился избранник, но она не хочет о нем говорить, то это жулик, — заявил господин генерал. — Что за жених, если невеста отправляет ему деньги?

— Николай, доподлинно-то мы не знали, только предположения имелись, — покачала головой Мария Ивановна. — А Иван Александрович очень ловко попросил, чтобы Зинаида показала фотографию. Кажется, он в карточке что-то нашел. Верно?

— Нашел, — кивнул я. — Липовый он офицер, Игорь Модестович. Два креста Анны — на груди, и на шее, но без мечей. Впрочем, вполне возможно, что этому майору разрешили носить две Анны сразу. Но вот чего точно не должно быть — так это медали «За защиту Севастополя». Разве что, он Севастополь в десять лет защищал. Но где же тогда медаль «В память войны 1853–1856 годов»? Скорее всего, нацепил регалии, что под рукой оказались, да и пошел к фотографу. Медалей с Крымской войны много чеканилось, а ордена мог у знакомых взять. Решил, что чем больше наград, тем лучше. Известно, что одинокие барышни на офицерский мундир с орденами хорошо клюют.

— Брачный аферист, специализирующийся на таких простушках, как Зинаида, — мрачно сказал Лентовский.

Надо бы мне закругляться. Судя по виду начальника — он хочет есть, а я отвлекаю. Но десять минут Его превосходительство не убьют. Главное — не соглашаться оставаться на ужин.

— Как я полагаю, беседовать с Зинаидой Дмитриевной о том, что ее жених жулик — бесполезно? — поинтересовался я.

— Совершенно верно, — согласилась Мария Ивановна. — Но ведь и вы ей не стали свои подозрения высказывать?

— Кто я такой, чтобы мешать женщине делать глупости? — хмыкнул я. Признался: — Мелькнула такая мысль, но подумал и понял, что пока это делать бессмысленно. Ваша подруга влюбилась в неизвестного субъекта, верит ему, да еще и желает вылечить его дочь. Благородная женщина, что тут сказать? Думаю, она уже нарисовала себе картину прекрасного будущего и никому сейчас не поверит. Уверен — будь живы ее родители, она бы тоже поступила по-своему.

— И что же делать? — спросила Лентовская. — Николай…?

Николай Викентьевич только руками развел:

— Если Зинаида не подаст жалобу на мошеннические действия, то мы ничего не сможем поделать. Но я считаю, что она не подаст.

— Точно, не подаст, — согласилась Лентовская.

— Если только Иван Александрович как-нибудь попросит своего батюшку посодействовать, — предложил Председатель суда. Потом сам же и опроверг свои собственные слова: — Но это содействие незаконно. Мне кажется, товарищ министра Чернавский на такие действия не пойдет. Да и я подобное не одобряю.

Я-то, возможно, попросил бы батюшку посодействовать — но в отношении кого? Даже не в смысле какого-то прямого воздействия, а хотя бы «пробить» — что за типчик? Вполне возможно, что за ним уже числятся подобные грешки. Надо бы вначале фамилию «майора» узнать, адрес.

— Известен адрес, куда Зинаида Дмитриевна переводила деньги? — поинтересовался я.

— Только почтамт, — покачала головой Мария Ивановна. — До востребования, господину Синявскому.

Фамилия известна, уже хорошо.

— Так может, пока ей и не мешать? — предложил я. — Потеряет еще тысячу или две и все поймет. Деньги большие, но не последние.

— Если бы тысячу или две…— покачала головой Мария Ивановна. — Приказчик старший сказал, что Зинаида интересовалась — может ли она вывести все деньги? Конечно же, доложил батюшке. Деньги принадлежат Зинаиде, но вывести их сейчас, в сентябре — неразумно. Да батюшке и не найти столько денег. В конце октября нужно рассчитаться с поставщиками зерна, с владельцами арендованных барж, а казна перечисляет деньги лишь в ноябре–декабре. И акции ей сейчас невыгодно продавать — половину потеряет.

Чисто формально, Зинаида права. Ее деньги — имеет право отдать их кому угодно, хоть брачному аферисту. Так и Милютина понять можно. Он человек богатый, но деньги у него в сундуках не лежат, а вложены в дело. Вытаскивать — это и время, и финансовые потери.

— Может, у Зинаиды Дмитриевны хватит ума пока не требовать деньги? — высказал я предположение. — Пусть подождет до более благоприятных времен.

— Хотелось бы надеяться. Но в таком деле следует рассчитывать на самое худшее. Зиночка может закусить удила, да и начать

— А если сделать так… — задумчиво изрек я, посматривая на Лентовского. — Допустим, сам Иван Андреевич напишет жалобу — дескать, у него имеются подозрения, что его делового партнера собирается облапошить мошенник. Конечно — не облапошить, нужно другое слово подобрать…

— Обмануть, чего тут думать? — усмехнулся Лентовский.

— Точно, напишет просто — пытается обмануть, — согласился я, сетуя, что забыл довольно-таки простое слово. — Итак, господин Милютин обращается к нам с жалобой, а я, как исправляющий некоторые обязанности товарища прокурора, начинаю проверку. И Зинаиду Дмитриевну опрошу, и в Петербургскую сыскную полицию запрос отправлю — мол, что за фрукт такой, господин Синявский?

— И что это даст? — нахмурилась Мария Ивановна, зато ее супруг сразу же понял.

— А это, Машенька, дает возможность твоему батюшке слегка потянуть время, — хмыкнул Николай Викентьевич. — Даже если Зинаида обратиться в суд, у Ивана Андреевича будет повод заявить — дескать, он не против вернуть деньги, но давайте вначале разберемся — а не достанутся ли средства в нечистоплотные руки? Разумеется, от мошенника суд Зиночку не спасет, но хотя бы сам Иван Андреевич потерь не понесет. Спокойно выведет деньги, отдаст их Зинаиде.

— А сколько всего у Зинаиды средств? Не тех, что в акциях, а в пароходство и в зерно вложенных? — осторожно спросил я. — Или это секрет?

— В общем-то, не секрет, а коммерческая тайна, — со значением сказала Лентовская. — Ее и мне-то не полагается знать. Батюшка бы не открыл, сама Зинаида как-то сказала. Вам, как должностному лицу, который собирается проводить проверку, могу сказать — почти триста тысяч.

Триста тысяч⁈ Ни хрена себе! А если присовокупить акции, так верно, приданое у подруги Марии Ивановны не меньше, чем поллимона? И она до сих пор не замужем? Совсем женихи спятили. За такие деньги не то, что полную даму (а она не такая и толстая, просто пышная!), а нашу Маньку можно сосватать. Представляю себе объявление: «Одинокая дама по имени Манюня желает познакомиться со свободным мужчиной. Из недостатков — рога и копыта. Из достоинств — наличие капитала в сумме 500 тысяч рублей. Требование к кандидатам в мужья — умение косить траву и заготавливать сено на зиму». Еще и очередь выстроится.

— Машенька, за всем этим имеется одно маленькое но, — усмехнулся Николай Викентьевич. — Я твоего батюшку двадцать лет знаю, если не больше. А ты еще дольше. Как ты считаешь, если Зинаида сама явится к Ивану Андреевичу, скажет — мол, хочу забрать свои деньги, что он сделает?

Мария Ивановна призадумалась на краткий миг, вздохнула:

— Зная батюшку, могу сказать, что попросит вначале — дескать, Зиночка, не можешь ли ты немножко подождать? Но если Зина ответит — мол, деньги нужны прямо сейчас, то он их отдаст. Из кожи вылезет, взаймы возьмет, с процентами, но все вернет. Мне отчего-то кажется, что у Зинкиного отца с моим батюшкой и договора-то никакого не было — принес дядя Митя деньги, отцу отдал и сказал — вот, Иван, хочу в дело войти. А тот ему — давай, положи на стол. Руки пожали друг другу, вот и все. А раз Дмитрий Степанович умер, то все договоренности и обязательства на его наследников переходят, безо всяких бумаг.

Зеркала в кабинете нет, а себя со стороны не видно. Подозреваю, что в этот момент мои глаза если не вылезли из глазниц, то изрядно округлились. Взяв себя в руки, спросил:

— И что, вот так просто? Принес деньги, попросил в дело вложить? И никаких договоров? И все на слово?

Мария Ивановна улыбнулась мне слегка покровительственно и ответила:

— Иван Александрович, когда Дмитрий Степанович принес деньги — это было не триста тысяч, а тысячи три, а то и меньше. Как-никак, уже лет тридцать прошло, деньги подросли. И сам мой батюшка начинал с пяти тысяч, которые торговлей скотом заработал. В приходо-расходные книги деньги вписали, а что еще? Думно бы Дмитрию Степановичу — приходи и бухгалтерские книги смотри. А договор какой-то — так он зачем? Если бы в Петербурге или в Москве — тут бы и договора заключали, и у нотариуса заверили. У нас пока все на слово верят.

— Машенька, по-разному бывает, — перебил супругу Лентовский. — Если бы все такими честными были, как мой тесть, мы бы без работы остались. Имею в виду — судьи по гражданским делам. А у нас, что ни месяц, то тяжба. И врут безбожно, и обманывают.

С гражданскими делами я пока не связывался. И не надо. Мне моей уголовки хватает. Но как историк, я абсолютно согласен с начальником. И врали, и обманывали. Сиживал я в архивах, смотрел жалобы купцов друг на друга — мол, пообещал, но денег не отдал. Или — я ему полностью заплатил, а он другому перепродал и теперь уверяет, что деньги вернул. Купеческое слово, блин.

А дело, что у меня было по Любови Кирилловне Зуевой, которая рассказала, что друг отца — дворянин, кстати, деньги занял, а вовремя отдать не смог. Конечно, причина для того, чтобы залезть в казенные деньги уважительная, но полковнику Зуеву стреляться пришлось.

— По-разному бывает, не спорю, — сказала Мария Ивановна. — Люди все разные, есть честные, есть не очень. Но я сейчас не за всех говорю, а за своего батюшку. Иван Андреевич как-то под свое слово миллион брал — позарез деньги были нужны. Вернул, как обещал, в положенный срок и с процентами. Невыгодно слово купеческое нарушать. Один раз нарушишь, во второй не поверят. Честным быть — гораздо выгоднее.

Глава 18

Возвращение Василия Яковлевича

По субботам рабочий день в наших бюрократических учреждениях заканчивается рано — аж в четыре часа. А я нынче гуляю. Анька, вместе с подругами-гимназистками наводит генеральную уборку, необходимость в которой возникла после разборки старой и строительства новой печки. Или про печку как-то иначе следует говорить? Да, перекладка. Я заглянул — особо печка не изменилась, разве что стала поменьше, потому что печники использовали старое основание, чтобы встроить подпечек. Или подтопок? В общем, что-то такое, которое можно топить и на котором можно варить. И яичницу жарить, потому что на нашу спиртовку горючего не напасешься, да и спирт приходится заказывать то есть, по нынешнему — выписывать. Купил как-то водки, так на ней спиртовка, хоть и работает, но плохо. Скорее бы керосинку изобретали.

Еще она теперь страшная и некрасивая (это я про новую печку), кирпичи отчего-то не красные, а какие-то бурые, а некоторые вообще белые. Никакой эстетики. Ну да, кирпичик-то старый, оставшиеся от прежней печки. Анька пообещала, что как только раствор «схватится» (слово-то какое!), она все побелит.

Потом меня выгнали — дескать, иди гулять, Иван Александрович, мы тут с барышнями сами все сделаем, а от вас, ваше высокоблагородие, лучшая помощь, если не мешаете. И куда бедному хозяину деваться? Пошел, а мне в спину еще немножко похихикали. Это моя Анька, и две ее новые подружки, которых она «припахала» к грязной работе. Ладно, пусть трудятся. Труд облагораживает любого человека, а уж гимназисток, тем более.

Ну и куда пойти? К Леночке бы сходил, но мы с Анькой там обедали нынче, да и время пока не «гостевое». У всех свои дела, заботы, раньше семи –восьми вечера в гости приходить неприлично.

Вышел со своей улицы, повернул в сторону Александровского проспекта, а потом мне отчего-то понесло на городское — то есть, на Покровское кладбище.

Некоторые фамилии на памятниках, да на крестах знакомы — вон, Милютины, Волковы, Высотские. Вот тут я бывал на похоронах — семейное захоронение Сомовых. Крест, а на нем табличка, что здесь лежит предводитель дворянства господин Сомов Николай Сергеевич. А где Сомов-младший? А, он же не здесь, а за церковной оградой. И еще за церковной оградой имеются могилы, к появлению которых я имею самое прямое участие. М-да…

Нет, пойду-ка я отсюда.

Сделал по кладбищу крюк, обошел кладбищенскую церковь и на выходе наткнулся на свежую могилу, на которой установлен временный крест с надписью «Вараксин Сидор Пантелеймонович. 1818–1884 гг.»

Вараксин… Что-то фамилия знакомая? Имя-отчество тоже слышал. Откуда? А, вспомнил. Это же тот самый дедушка, который приходил ко мне с жалобой на соседей. Дескать — у него курятник, а соседи хорька приручили, а он, мерзавец, кур душит. А наш служитель пояснил, что это лишь выдумка старика. Вараксин, став свидетелем смерти своих деток, слегка тронулся умом, но в гибель детей не поверил, а считал, что они живы, а его прямая обязанность — помогать сыну и дочке. Фантазировал себе курятники, крольчатники. Мол — курочек там, кроликов продать, а вырученные деньги деткам послать. И жена у него, со слов Петра Прокофьевича — святая женщина. И деток пережила, и за мужем ухаживала. Вон, детки у старика теперь рядом лежат. Два холмика, уже начавших оплывать, два креста, потемневших от времени. Мальчик Степан, 12 лет от роду и девочка Ксения, 10 лет.

Значит, Вараксину и было всего-то 64 года? По моим меркам прошлобудущего — не такой и старый. А мне он показался едва ли не дряхлым стариком. Впрочем, время другое, старятся здесь пораньше. А с такой бедой, как у него, немудрено и в тридцать пять стариком стать.

Сняв фуражку, перекрестился. Надо бы молитву прочесть, но кроме «Отче наш» ничего не помню. Что ж, прочту хоть ее.

— Отмучился, Сидорушка-то мой, — услышал я сзади.

Обернувшись, увидел невысокую сухонькую старушку.

— Здравствуйте, Нина Николаевна, — поздоровался я. Как хоть и имя-то вспомнил? А ведь вспомнил же.

— Здравствуйте, молодой человек, — поздоровалась со мной женщина. Слегка удивленно посмотрев на меня, подслеповато прищурилась, пытаясь рассмотреть, потом спросила: — Вы уж меня простите, но я вас не признала. Верно, старая стала, людей перестала узнавать или сослепу ничего не вижу.

— А вы меня и не знаете, — успокоил я женщину. — Сидор Пантелеймонович однажды ко мне в кабинет приходил, а потом мне рассказали, какое у него горе. И ваше имя назвали, я и запомнил.

— А звать-то вас как? — поинтересовалась женщина.

— Иваном меня звать, — назвался я. — Фамилия Чернавский, служу следователем.

— Слышала, — кивнула женщина. — Чернавский Иван, а по отчеству Александрович. Городок-то у нас небольшой, все люди на виду.

— Вам можно без отчества, и на ты, — сказал я. — Мы не на службе, да и вообще…

Хотел сказать, что по возрасту я ей даже не в дети гожусь, а во внуки, но не стал. Не стоит напоминать женщинам о возрасте. А на кладбище, так вообще нелепо представляться полным именем.

— На ты, так на ты, — согласилась женщина. — Посидишь немножко со мной? Вон, у соседей скамеечка есть. У нас тоже была, но как Сидорушку хороняли, снесли, а новую пока не поставила. А может — не стоит и ставить?

Не знал, что и ответить, но послушно прошел к другой могилке и уселся рядышком со старушкой. Впрочем, почему старушка? Вернее будет — пожилая женщина.

— Иван, можно тебя попросить? — спросила вдова Сидора Вараксина и полезла в старенькую сумочку. — Я тебе «семишник»[1] дам, а ты свечку купи, да за упокой души мужа моего, да деток наших поставь. Сама-то я каждый день ставлю, но хорошо, если бы еще кто-нибудь в церкву пришел, да помянул рабов Божиих Сидора, да Степушку с Ксюшенькой.

Накрывая своей рукой руку старушки, остановил ее:

— Не надо мне денег, не разорюсь. В церковь приду, куплю свечей и поставлю. Хотите — еще и записочки подам, за упокой души Сидора Пантелеймоновича, и за деток.

Бабушка отказываться не стала, а погладила меня по руке.

— Добрый ты человек Иван. Слышала — девочку-сиротку у цыган отбил, у себя приютил, а теперь еще и в гимназию ее определил.

Я мысленно простонал. И чего я такое брякнул, не подумав? Надо было соседке сразу правду сказать, а теперь, вишь, уже в народе интерпретация — следователь барышню сам отбил, а теперь учит! Кому бы другому бы только кивнул, но этой старушке врать отчего-то не мог.

— Слухи все это и сплетни. Никого ни у кого я не отбивал. Нанял себе в прислуги девчонку из деревни, а она умной оказалась. Если выучить — так может, из нее что-то толковое и выйдет.

Нина Николаевна усмехнулась, но быстро согнала улыбку с лица.

— Прости Господи, посмеялась бы, да нельзя, не место здесь, — перекрестилась старушка. — А я, как услышала, удивилась — отродясь не было такого, чтобы цыгане детей воровали. Коней уводят, кур крадут, а дети-то им зачем? У них, чай, своих детишек хватает.

— Это я виноват, — повинился я. — Соседка спросила, а я сдуру пошутить решил — дескать, у цыган барышню отбили, а она моей сестрой оказалась.

— Милый, тебе бы романы писать, — опять улыбнулась старушка. — А барышню, коли сестрой назвал, придется сестрой считать.

— Так я и считаю, — проворчал я. — Не то сестрой, не то племянницей. А иной раз она мне дочкой кажется.

Про то, что Анька иной раз ведет себя как моя мамка, промолчу. Я и так слишком разоткровенничался перед совершенно незнакомой женщиной. И чего вдруг? Наверное, потому что она вызывала уважение.

— Это и хорошо, — похвалила меня старушка.

— Нина Николаевна, а вы давно тут сидите? — спохватился я. — Вы, вообще, сегодня обедали? Может, я вас в трактир свожу? Супчика там возьмете, еще чего?

— Милый, ты, небось думаешь, что бабка рехнулась? — искоса посмотрела на меня женщина.

— Нет, на рехнувшуюся вы непохожи, — твердо ответил я. — Знаю только, что в горе человек о себе забывает. Думаю — а вдруг вы поесть забыли? Да и на бабку вы не слишком похожи.

— Про горе-то милый, я поболе тебя знаю, — покачала головой женщина. — А бабка, так это не от возраста зависит, от человека.

— Как знать… — хмыкнул я. — Может, все-таки в трактир сходим?

— Да не тревожься ты, — снова похлопала меня по руке старушка. — У меня дома и супчик сварен, и здесь я недавно. Нельзя на могилах долго сидеть. Вон, Сидорушка мой, когда деток похоронили, места себе не находил. Днем-то я его уводила, а он по ночам ходил. Сидел, разговаривал. Так вот, ходил он, ходил, да и доходился. Уверовал, что деточки живы, сам умом тронулся. Иди-ка ты милый, а я здесь еще немножечко посижу, да и пойду.

Я встал, поклонился бабушке, надел фуражку.

— Как думаешь — признаю я на том свете деток, или нет? — спросила вдруг Нина Николаевна.

— В смысле? — не понял я, потом дошло. — Почему вы их не признаете?

— Так выросли они, чай. Им же теперь годиков много. Или ты думаешь, что они так маленькими и остались?

Я дипломатично пожал плечами. Дескать — чего не знаю, того не знаю. Потом сказал:

— Вот, когда встретитесь — так и поймете. И мне расскажете, когда Там увидимся.

— Ой, милый, тебе-то туда рано, — покачала головой бабушка. — Да и я еще поживу. Но верно сказал — как попадем туда, так и узнаем. Пожалуй, я тоже пойду.

Я протянул Нине Николаевна руку, чтобы помочь, но она фыркнула:

— Старая я, да не дряхлая.

Мы разошлись. Нина Николаевна, как я надеюсь, пошла домой, а сам отправился в Воскресенский собор ставить свечи за упокой Сидора Вараксина и его детей, подавать записки. Покровская церковь ближе, но она кладбищенская и службы там проводят не каждый день. А Воскресенский собор уже стал для меня родным.

Из собора пошел по Воскресенскому, рассчитывая, что еще намотаю пару кругов, а потом-таки пойду в гости к невесте. Или домой вначале заглянуть?

Решив, что все-таки нужно посмотреть — как там дела у отчаянных гимназисток, проводивших субботник, решил немного срезать и пройти мимо здания с каланчей, где у нас и Городская управа, и Городская дума, да и управление полиции.

В иной день заглянул бы в управление — у них служба заканчивается позже, но без Абрютина там и чай разучились заваривать, а трудиться вместо господина Щуки не намерен. Опять, небось, господин надворный советник попытается спихнуть на рассмотрение Окружного суда какую-нибудь хрень, которую сам должен решать.

— Иван Александрович, а почему мимо проходишь?

Ба! Сам господин исправник собственной персоной. Нет, он уже должен стать исполняющим обязанности начальника какого-то структурного подразделения департамента полиции МВД. Забыл, правда, какая должность у Василия, но знаю, что почти генеральская. А генералам высовываться из окна несолидно. Исправникам, к слову сказать, тем более. В столице начальников как стерляди в Шексне, а исправник у нас один.

Через минуту уже обнимался с начальником нашего уезда. А ведь я и на самом деле соскучился по Абрютину. Все-таки, не хватает мне его мудрого слова, а то и насмешки.

— Ты что это, господин кавалер, ходишь, как неприкаянный? — поинтересовался Абрютин.

— Из дома выгнали, — поспешил наябедничать я. — Причем, собственная прислуга.

— Эта, которая Нюшка, а теперь гимназистка? — хохотнул исправник. — Эта может… Она что, полы моет?

Ну вот, даже неинтересно. Хотел на судьбу пожаловаться, а Василий сразу просек.

— Их там у меня трое. Сама Анька, а с ней две подружки. Печку у меня перекладывали, а барышни уборку устроили.

— О, тогда правильно сделали, что выгнали, — авторитетно заявил Абрютин. — Меня тоже, если Верочка с горничной убираются, из дома во двор выгоняют. А грустный-то ты чего?

Отделаться шуточкой не удалось, пришлось рассказывать.

— На кладбище был, старушку встретил — вдова Вараксина, может помнишь такого? Поговорили, я немного расстроился.

— Помню, конечно, — кивнул исправник. — И старика помню, и Нину Николаевну знаю. Очень достойная женщина. А Сидор Пантелеймонович, насколько помню, еще весной умер. Дай Бог ему Царствие небесное.

Василий Яковлевич перекрестился и пошел давать указания заваривать чай. Канцелярист, судя по его унылому тону, за время отсутствия начальства подрасслабился, и хотел уйти домой. А тут, начальство.

Дождавшись, пока исправник озадачит канцеляриста подготовкой к чаепитию, спросил:

— Василий, ты за вещами? А когда окончательно переберешься в столицу?

— А я, Иван, насовсем вернулся, — вздохнул Абрютин.

— В каком смысле — насовсем? — не понял я. — Тебе что, столица не показалась?

— Да бог с ней, со столицей, — махнул рукой Василий. Поморщившись, пояснил: — Понимаешь, Верочка снова кашлять начала. Я к докторам, а они — давайте-ка вы свою жену обратно увозите. Климат в Петербурге не подходящий. Я к господину товарищу министра — дескать, простите, Ваше превосходительство, обстоятельства. Он только руками развел, нахмурился, да и сказал — что тут поделать, езжай назад. Губернатору Новгородскому депешу сам отправлю — мол, не ищите в Череповецкий уезд исправника, прежний останется. Так что, прости меня Ваня, не оправдал я твоих надежд.

— Вася, ты на мои надежды плюнь, — махнул я рукой. — Ты же знаешь, что Веру Львовну — твою Верочку, я очень люблю и уважаю. Не стоит карьера здоровья жены. Правда, — вздохнул я, — придется свадьбу в Череповце играть. Тебе так и так шафером на ней быть, а без Веры ты в Петербург не поедешь.

— Ты сначала до свадьбы доживи, потом думать станешь — кого шафером звать.

Заметно, что Василий Яковлевич повеселел. Он что, на самом деле считал, что я обижусь, что он отказался от повышения?

— Василий, а знаешь, я даже и рад, что ты остаешься, — сообщил я. — Мне в Череповце еще год, а кого на твое место назначат — неизвестно. Ладно, если Щуку, он хотя бы дров не наломает, а если какого-нибудь дуболома?

Хотел сказать — вроде кирилловского коллеги Абрютина, но не стал. Тем более, что мрачный канцелярист принес нам чай и мы на какое-то время отвлеклись.

Вон, как начальство вернулось — опять чай в полиции нормальный, а не тот, которым меня Щука угощал.

Абрютин, горделиво выпятив грудь, звеневшую наградами, отхлебнул из стакана и сказал:

— Думаю, господину тайному советнику проще найти управляющего делопроизводством, нежели исправника.

— А ты с каким тайным советником дело имел? С министром? А я-то думал, что ты с отцом договаривался.

— Иван, а ты что, газет не читаешь? — удивленно вытаращился Абрютин.

— Почему не читаю? Читаю, — слегка обиделся я. — Вот, как мне делать нечего, так я газеты и читаю. И «Новгородские губернские ведомости» и «Биржевые». Правда, в последнюю неделю дел навалилось. Сам понимаешь — не каждый день печку перекладывают, а тут аж на три дня затянулось. Еще козу у меня украли — слава богу, что вернули потом.

— Да, если хочешь — подскажу, кто твою козу похищал, — развеселился Абрютин.

— Не надо, — отмахнулся я. — Вернули — так уже хорошо. Подозреваю, что гимназистка увела, класса так… четвертого — пятого.

— Силен! — восхищенно покачал головой Абрютин. — Только не одна гимназистка была, а две. Ко мне папаша одной из похитительниц приходил — мол, христом-богом молю, заступитесь, Василий Яковлевич. Просыпаюсь — а во дворе коза чужая блеет. Дочка Маринка, а с ней подружка Светка. Спрашиваю — откуда коза? Говорят, у господина Чернавского ненадолго взяли, хотим барышнями настоящими стать. Папашу аж в холодный пот кинуло. У самого Чернавского козу украсть? Он ремень схватил, девок отлупил не разбираясь — где своя, где чужая, а козу к тебе и отвел. Подвел, а сам деру дал. Теперь две семьи трясутся — мол, а как Чернавский прознает, кто украл? А ты бы прознал?

— Если бы цель поставил — прознал бы, — кивнул я. — Психологический портрет похитителя я сразу составил, следы преступления были — капуста, а дальше ерунда. Дома около Покровского кладбища — вроде их и много, но сколько там гимназисток четвертого класса живет? Вот и все. Городовому всех дел на час. А теперь мне и раскрывать ничего не нужно — исправник уже сам все раскрыл. Когда и успел?

Надо было сказать, что с семейств «похитительниц» в пользу Маньки следует взять хоть какой-нибудь штраф. Даже на пару кочанов капусты согласен за моральный ущерб.

— Я сам только вчера узнал, как из Вологды приехал.

— Яшу в гимназию возвращал? — догадался я. Яша, вроде бы, помладще моего будущего шурина, в один класс учиться не попадут.

— А что делать? — хмыкнул Абрютин, потом вернулся к «газетной» теме: — Если бы ты помимо розыска коз еще и газеты читал, знал бы, что твоему батюшке чин тайного советника пожаловали.

— Да? — удивился я. — И чего это меня никто не поздравил?

— Тебя-то за что поздравлять? — усмехнулся Василий. — Да и от печки тебя не хотели отвлекать. И от утопленницы твоей. А еще — если бы на твоем месте кто другой был — бегали бы, суетились. А про тебя знают — поздравишь, так ты скажешь, что-нибудь — мол, поздравления беру вареньем, можно без хлеба. Будут сидеть и думать — пошутил господин следователь, или нет?

Вона как. Выходит, я уже и с Абрютиным прикалывался?

— Ну и ладно. Значит, я теперь сынок тайного советника? А мой батюшка теперь Высокое Превосходительство или нет?

— Пока просто — Превосходительство, — пояснил Абрютин. — Но думаю, так дела пойдут, так и Высокопревосходительством станет. Если только ты своего батюшку не обгонишь. Да, Его Превосходительство мне сказал, что ты что-то государю-императору задолжал. Дескать — гневается царь-батюшка, ножкой топает.

— Так и сказал? — удивился я.

— Так и сказал, — подтвердил Абрютин. — Господин товарищ министра мне лично сказал — мол, господин надворный советник, знаю, что вы на моего балбеса — Ваня, прости, так твой батюшка сказал, влияние имеете — напомните. Государь подождет-подождет, а потом и обидится может. Обещанная Тунгуска Ванье раем покажется.

— М-да… — вздохнул я. Я ведь и на самом деле государю кое-что обещал.

— Иван, я смогу чем-нибудь помочь? — с беспокойством спросил Абрютин.

— Нет, пока не надо. Думаю, что обещание выполню, просто не сразу.

— Ты лучше Александру Ивановичу напиши — пусть он государю передаст, так спокойнее. И ему, и тебе.

— Так и сделаю. Сегодня приду и напишу.

— Вот и славно, — обрадовался Василий. — Не понадобится для тебя фальшивые паспорта готовить, деньги искать, к границе сопровождать… А не то мы с Верочкой уже гадали — будем ли дом продавать, чтобы тебя деньгами выручить?

Интересно, Василий Яковлевич так шутит? Или он и на самом деле готов ради друга поступиться служебными обязанностями? А кто его знает?

Исправник, между тем, продолжал:

— Представляешь — не успел приехать, а нужно снова уезжать.

— А что стряслось?

— Урядник из Ольхова рапорт прислал — дескать, в лесу, неподалеку от Выксиной пустыни, языческое капище обнаружили. Спрашивает — что теперь делать?

— И что делать? — заинтересовался я.

— Разбираться поеду. Сомнительно, что у нас капища имеются, но лучше самому съездить.

Мне тоже сомнительно, что такое возможно, но любопытно. Капища лишь на картинках видел, да в кино.

— Когда поедем?

— Иван, а тебе-то это зачем? — воззрился на меня исправник. — Преступлений там точно нет. Не то чья-то глупость, не то шутка.

— А вдруг там действительно капище? А если капище, то могут быть человеческие жертвоприношения. И как ты без меня?

— Типун тебе на язык, — огрызнулся исправник. Подумав, тяжко вздохнул: — Куда же я без тебя? Вижу, шило у тебя зашевелилось. А поедем… Так… вот, давай, через пару дней. Собраться надо, то-се, но и затягивать не след. Скоро в Луковце ярмарка, придется еще туда ехать.

[1] «Семишник» — 2 копейки

Глава 19

Домашняя нечисть

За пару дней нужно собраться в дорогу. Сентябрь выдался теплым (зато весна запоздала), но осенняя погода обманчива.Так что, нужно отыскать дождевик, некогда подаренный Ухтомским, а теперь оказавшийся погребенным среди барахла в чулане, раздобыть высокие сапоги (Анька у отца одолжила). И шинель — а это само-собой. Не стану на себя надевать, так вдруг укрыться придется? И синие штаны — осенне-зимний вариант, а не белые, летние. Комплект белья на смену, носки теплые, а еще — портянки! Охотничьи сапоги лучше с портянками, не с носками. Подзабыл уже, как наматывать, но более опытные товарищи помогут, ежели что.

Ехать не так и далеко — всего тридцать верст, но постоялого двора по дороге не будет, поэтому провизию следует брать с собой. И оружие прихватить. Вроде, отцовский подарок мне пока еще ни разу не пригодился, но пусть будет. И Абрютин с собой «пушку» возьмет, и городовые.

Решили, что с нами поедут Спиридон Савушкин и Федор Смирнов, а отправимся на бричке. Городовые на облучке, а мы сзади. Ежели дождь — можно поднять верх, а парням свои плащи отдадим.

А еще мы с Абрютиным договорились пока никого не посвящать, зачем нам понадобилось ехать в Выксинскую пустынь. Не стоит раньше времени тиражировать слухи о языческом капище. У нас через четыре года юбилей — 900-летие Крещения Руси, а тут язычество! Может, ничего там и нет, чего болтать? А если что-то и есть, тем более болтать не стоит.

У нас с Василием огромные сомнение насчет капища, но проверять все равно придется. С меня-то что — как с гуся вода, но господину исправнику, если выяснится, что проморгал в своих владениях язычников, грозят огромные неприятности.

Анна Игнатьевна, собирая меня в дорогу, немного дулась — чего это братец не захотел рассказать, зачем он едет? С другой, вроде бы, слегка радовалась, что я не буду мешать. Ей же учиться надо, печку белить, а самое главное — вместе с Леночкой «оживить» образ Женечки-гимназистки и обозначить, что Вадим барышню действительно любит. А если любит, так пусть хотя бы букет полевых цветов принесет и положит их на крылечке, где живут сестры.

Думаю, это не Анькина идея, а Леночкина.

Интересно — это намек? Типа — я-то своей невесте ни разу не приносил полевых цветов и не клал на крылечко?

Еще Леночка сказала, что все неприличные слова, которые я написал, а потом Анька переправила, нужно убрать, заменив их более приличными, потому что женская часть читателей может обидеться. И, вообще — не следует засорять русский язык вульгарностями.

Я собирался психануть, но передумал, сказал — правьте, заменяйте. В общем — режьте по живому, а я, весь такой из себя гений (пусть и плагиатор), непонятый… Короче — вы соавторы, разбирайтесь, а я уехал.

Пустынь, как помню — это маленький монастырь, до которого очень трудно добраться. Кстати, в чем разница между пустынью и скитом?

Выксинской пустыни в наших краях давным-давно нет, зато имеется село Никола-Выкса Ольховской волости. Село, кстати, не такое и бедное, если может позволить себе собственный приход с двумя храмами. И народа там проживает аж сто с лишним человек. Но как название закрепилось когда-то, в веке, этак, в шестнадцатом, так и осталось. Местность так называется.

Оказывается, историк, что сидел во мне, не ушел в глубокую спячку, а лишь подремывал. Как только я услышал от господина исправника место, куда собираемся отправиться — Выксинская пустынь, в голове начали шевелиться какие-то винтики, цеплявшиеся за шпунтики. Странно, вообще-то. Сознание-то мое, а мозги-то, чужие. Впрочем, все равно не пойму, как это все работает (это я про мозги), так что и заморачиваться не стану.

Значит, какие у меня ассоциации со словом Выксинская пустынь? Ага, такие: в оной пустыни пребывала инокиня Марфа, в миру — Мария Нагая, последняя жена государя Иоанна Васильевича, прозванного Грозным, мать царевича Дмитрия. Да-да, того самого, что погиб при загадочных обстоятельствах в Угличе в 1591 году. Историки до сих пор не смогли прийти к единому мнению — была ли смерть наследника престола насильственной или же это несчастный случай? Если убили, так кто стоял за смертью? Самая распространенная версия — убийц подослал Борис Годунов. Но версия укрепилась благодаря Александру Сергеевичу Пушкину и опере «Борис Годунов» господина Мусоргского. Помните — «и мальчики кровавые в глазах»? Но в числе интересантов был еще и Василий Шуйский, и Федор Романов — претенденты на престол.

По моему скромному разумению, не стоит лишний раз искать конспирологические теории, а причиной смерти мальчика стал несчастный случай, но здесь вопрос — как же ребенку, страдающему эпилепсией, позволили взять в руки нож?

В той своей жизни я юристом не был, но право нам в университете читали, да и по своей работе кое-что помню. Кто отвечает за безопасность ребенка? Разумеется, сама Мария Нагая. И здесь с ее стороны допущено даже не административное правонарушение за ненадлежащее исполнение своих родительских обязанностей, а уголовное — заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии и лишенного возможности принять меры к самосохранению по малолетству. А за это, по закону положено до года лишения свободы.

Видимо, не случайно царь Федор приказал постричь в монахини Марию Нагую и сослать ее в удаленную пустынь.

Но суть не в том — кто виноват или не виноват в смерти мальчика, а в том, что эта смерть вызвала самое страшное явление в нашей истории — Смутное время!

Видимо, я настолько погрузился в воспоминания по истории (правильно сформулировал или нет?), что не услышал, как Абрютин, сидевший рядом со мной, о чем-то меня спрашивает.

— Иван Александрович, ты на месте?

— Прошу прощения, отвлекся, — смутился я, потом пояснил. — Историю вспоминал. Марию Нагую, которая отсюда на встречу с Дмитрием Самозванцем поехала, да своего сына в нем признала.

— Слышал про это, — кивнул Абрютин. — А знаешь, как тут пустынь возникла?

— Про это не знаю, — честно признался я.

— Так вот, народ до сих пор рассказывает — дескать, приезжал сюда как-то сам государь Иван Грозный, увидел, что в лесу часовня стоит, а в ней по ночам кто-то свечу зажигает. Послал тута царь людей, а они обнаружили, что там отшельница живет. И молится старица за здоровье государя. Вот, приказал тогда Иоанн Васильевич основать тут женский монастырь. Правда, недолго он здесь был. Как Шуйский на престол сел, сильно он на пустынь обижен был из-за Марфы, которая в Самозванце сына признала, так приказал монахинь выгнать, а населить монахами. Теперь, сам понимаешь, монастыря уже нет, село тут, да две церкви — зимняя и летняя.

— Ваше высокоблагородие, — обернулся через плечо Федор Смирнов, бывший за кучера. — Разрешите с уточнением влезть?

— Давай, — кивнул исправник. — Только ты сперва вожжи Савушкину отдай. Заболтаешься, а мало ли — лошади рванут, сам вылетишь, да и мы из-за тебя бедные будем.

Старший городовой послушно передал вожжи коллеге, повернулся к нам и сказал:

— Ваше высокоблагородие, сама-то пустынь не в селе была, а подальше, в лесу, где река Выксинья. А Никола-Выкса на двух речках стоит — на Выксинье и на Самосорке Когда мужской монастырь здесь устраивали, баб… виноват, монахинь не сразу удалось выгнать. Да и куда их — там же одни старухи остались, гнать-то было? Пустынь оставили, чтобы монахини свой век доживали, а мужской монастырь у села обустроили. А пустынь и мужской монастырь потом ляхи спалили. Монастырь-то восстановили, а из монахинь в живых никого не осталось — не то ляхи убили, не то сами от голода померли.

— А ты откуда знаешь? — удивился Абрютин.

— Так я ж из Ольхова родом, — пояснил Смирнов. — А Ольхово-то рядышком, десяти верст не будет.

— Бывал я в Николе-Выксе, но думал, что и пустынь там же была, — хмыкнул Абрютин, покачав головой. — И сколько от села до бывшей пустыни?

— Недалеко, верст пятнадцать, — жизнерадостно сообщил Смирнов. Потом уточнил. — Худо только, что по лесу идти.

Мы с исправником переглянулись. Пятнадцать верст туда, пятнадцать сюда. Да еще по лесу. Хреново.

— Чем в ваших краях народ живет? — поинтересовался я.

— Так тем же, что и все, — неопределенно ответил Смирнов. — Ячмень и лен у нас плохо растут, зато овес с рожью хорошо. Овес такой, что не только самим остается, но на продажу везут. Вон, в Луковеси ярмарка скоро, туда и повезут. Еще картошка хорошо родит, зато лук худой.

— А промыслы какие?

— Углеморы у нас — кузнецы по всему уезду наш уголь берут.

Углеморы… Нет, все-таки нужно форсировать проект с железной дорогой, а иначе, при таком количестве кузнецов, все леса на уголь переведем. А каменный уголь придется с Донбасса завозить, до воркутинского еще далеко.

Часа через два решили сделать остановку. Конечно, лошади могут скакать и дольше, только зачем? Пусть отдохнут, да и нам нужно размяться, а еще можно перекусить.

Смирнов начал обихаживать лошадей, остальные, невзирая на чины-звания, принялись обустраивать бивак. Вон, господин исправник отправился за сухими ветками, а господин следователь за водой. Савушкину только и оставалось, что сварить кашу. Еще я притащил к общему столу припасы, которыми снабдила меня Аня. Как же без пирожков и без вареных яиц в дорогу? Анька, как я полагаю, снова обобрала все насесты в родной деревне, а тетя Галя всю ночь пекла пирожки.

Самое прикольное в том, что и мои спутники везли пирожки и вареные яйца. Ладно, уж как-нибудь, но в четыре хари управимся.

Некогда меня удивило открытие, что перловая каша может быть вкусной — это когда Наталья Никифоровна приготовила ее в русской печи. Сегодня сделал второе открытие — перловка может оказаться не только съедобной, но и вкусной, ежели ее варить на костре. Правда, при условии, что кашеварить станет мастер. А Спиридон определенно им был!

Мы уплетали кашу, заедая ее пирожками и крутыми яйцами, а я еще раз понял, что Савушкин точно заслуживает повышения и, нужно обязательно составить о нем разговор с Абрютиным. Если человек умеет варить перловку, так точно, что в перспективе из него получится отличный пристав. Логики тут никакой, зато каша понравилась, а это, поверьте, иной раз важней логики.

Каша съедена, котелок вымыт, опять установлен над костром в ожидании закипания.

— Ваше высокоблагородие, думаете, и впрямь языческое капище отыщем? — спросил Смирнов у исправника, а тот, усмехнувшись, кивнул на меня: — А про то нужно господина следователя спрашивать. Он у нас человек ученый, университет закончил с отличием.

В мою сторону уставились три пары глаз. Не иначе, ждут лекцию по славянской демонологии. Ага, щас. Я, конечно, читал труды академика Рыбакова о язычестве древних славян, но основные сведения на уровне школьного учебника.

— А кто-нибудь из вас раньше язычников встречал? — спросил я, вместо того, чтобы начинать мудрствования. — Вы-то, в отличие от меня, в армии служили, а там народ со всей России собран.

Все трое запожимали плечами. Наконец, Абрютин сказал:

— У нас в полку все больше православные были. Имелось пара поляков, так те католики. Мусульмане были, но эти аллаху молятся, тоже не язычники.

— У нас в эскадроне калмык служил, — вспомнил Савушкин, потом поправился. — Не полностью калмык, наполовину. Отец у него из наших — не то из хохлов, не то из казаков, а мать калмычка. Говорил, что мать у него буддистка какая-то, но сам-то он по батюшке, православный.

— О, вспомнил я, — встрепенулся городовой Смирнов. — В нашей роте двое парней служило, они себя зырянами называли. Между собой на своем языке лопотали, а с нами по-нашему. Если бы не сказали, что они зыряне, никто бы не догадался. В церковь они ходили, к причастию тоже, но поговоривали, что у них священные деревья есть, которым дары приносят.

— А что за дары? — заинтересовался Савушкин. — Скотину, что ли режут да в дар приносят?

— Да ну, какую скотину, — отмахнулся Смирнов. — Девки весной ленточки на березы подвязывают, а парни на елки рукавицы старые приносят.

— У нас в Белозерском уезде вепсы живут, — вспомнил Абрютин. — Эти тоже и в православные храмы ходят, но в хозяина леса верят.

— А у нас не так? — усмехнулся я. — У нас и в лешего верят, и в водяного, и в домового. А еще — в баннушку с овинником.

— Так это же совсем другое! — возмутился Савушкин. — Одно дело язычество, когда идолам кланяются, жертвы приносят, а это наши, родные. Вроде и нечисть, да не совсем. Домовой дом стережет, а леший лес охраняет. Как в лес пойдешь, так лучше у лешего разрешения попросить, чтобы не завел куда-нибудь не туда.

— Ну да, ну да… — повеселел я. — Духи дома, душа бани, душа леса. Это, друзья мои, голимое язычество. А если по-научному говорить — так двоеверие. Это я вам как кандидат скажу. Вот, скажите-ка уважаемые коллеги — у кого дома принято домовому молочка наливать, кусочек пирога ему оставлять?

Засмущались не только городовые, но и сам Абрютин. Потом Василий Яковлевич признался:

— Прислуга у меня девка из деревни, как пироги напечет, обязательно кусочек на загнетке оставит. И молоко в две мисочки наливает. Спрашиваю — а зачем Муське две мисочки? она застеснялась, а потом призналась — мол, одна для кошки, а вторая для домового. Я даже ругаться не стал. Верит девка в домовых — пусть себе верит, кому от этого плохо?

Хотел сказать — и Муська довольная, из двух мисочек молочко лакает, но не стал. Кошка у Абрютина — главная в доме, про это помню. К тому же — если домовой на самом деле существует, зачем старика обижать?

— И моя для домового молочка наливает, — признался и Федор Смирнов. Посмотрел на Савушкина, а тот только заулыбался, виновато развел руками. Как говорят — ясно-понятно. И все либо на жен валят, либо на прислугу.

— Вот так вот, господа служители закона и порядка, — хмыкнул я. — Ежели хорошенько копнуть, то в каждом из нас язычника отыскать можно.

— И что, и в вас, господин кандидат права язычник устроился? — ехидно поинтересовался исправник.

Ишь, Василий решил своего друга припозорить при подчиненных. Ладно, я ему это припомню. Отомщу и мстя моя будет страшной!

— А я что, рыжий, что ли? — хмыкнул я. — Язычник во мне сидит, как в засаде. Однажды в бане пришлось мыться после полуночи — это когда мы с Савушкиным из Кириллова приехали, по сторонам смотрел. Мылся и опасался, что баннушка из-под полки выскочит, да и начнет с меня шкуру сдирать.

Спиридон Савушки смущенно крякнул, потом признался:

— А я в тот вечер вообще в баню не пошел. Бабе своей велел воды согреть, да в сенях сполоснулся.

— Э, какие же вы непрошлые-то, — усмехнулся Смирнов, потом смутился: — Простите, ваше высокоблагородие, я не про вас.

— Да ничего страшного, — засмеялся я, потом кивнул: — Так что делать-то нужно?

— А нужно, ваше высокоблагородие крестик снять, да баннушку крестиком и лупить, — авторитетно заявил Смирнов, а Савушкин подхватил: — Еще можно домового на помощь позвать. Орать нужно громко — дедушка-домовой, выручи! Домовой враз прибежит, баннушке рыло свернет.

— У меня вместо домового Анька на выручку прибежит, — хмыкнул я.

— Анька у вас, ваше высокоблагородие, девка боевая, — засмеялся Савушкин, потом поправился, — барышня, хотел я сказать. Она не то, что от баннушки, от самого черта спасет! Помню я, как она господ офицеров самоваром шарахнула.

Точно, это ведь Савушкин вместе с Фролом Егорушкиным прибежали, когда заслышали выстрел.

— Неудобно выйдет, — заметил я. — Барышня прибежит, а я с голой задницей.

— Глупости это, — махнул рукой Абрютин. — Поверьте моему опыту, господин следователь по особо важным делам — если до такого дойдет, вам уже все равно, какая у вас задница — голая ли, одетая ли. Главное, чтобы эту задницу уберечь.

Глава 20

Земская учительница

В село Никола-Выкса мы добрались не так, чтобы и поздно — часов в шесть вечера. Коляска сразу же подъехала к самому богатому дому — в два этажа, под железной крышей. Судя по всему, исправник здесь бывал.

— Староста здесь живет, — кивнул Абрютин на шикарное крыльцо. — Волостного правления нет, оно в Ольхове, сейчас прикажу — на постой нас определит.

А местный староста — черноволосый и чернобородый дядька, похожий на цыгана, при виде гостей уже выскочил навстречу.

— Ваше высокоблагородие, какая честь для меня! — раскланялся староста.

— Здравствуй, Андриан, — поздоровался исправник, потому хмыкнул: — Честь, или нет, не могу сказать, а вот постой ты нам предоставь. А еще начет ужина расстарайся.

— Мигом, ваше высокоблагородие, — засуетился Андриан. — На ужин, милости прошу, ко мне. Щечки сварены, не побрезгуете? А лошадок ваших, не извольте беспокоиться — распрягут, обиходят и накормят.

К коляске подбежали люди — не иначе, работники старосты, все вещи были мигом сняты и перенесены в дом, а лошадей куда-то повели.

Странно, пора бы привыкнуть, что тебя встречают словно большое начальство, а вот, поди же ты, до сих пор стесняюсь. Свалились на голову человека нежданные гости, корми их, размещай. Добро бы, если какие-то дальние родственники, а здесь совершенно чужие люди.

В доме у старосты спешно накрывали на стол — женщина лет сорока, верно, супруга, а вместе с ней невестка. Еще у старосты было двое сыновей. Я услышал, как Андриан говорил: «Сейчас господ покормим, потом сами есть будем». И снова стало неловко.

За ужином, наворачивая щи, исправник спросил:

— Урядник ваш где? В волости?

— Тамотка, в Ольхове, — кивнул Андриан. — Велите послать? Если что — мальчишку отправлю, вмиг доскачет.

— Посылай, — приказал Абрютин. — Скажешь — исправник прибыл, а с ним еще сам господин следователь из Окружного суда. И пусть мальчишка передаст — мол, в лес он начальство поведет, так что, пусть собирается соответствующе.

Староста чуть испуганно посмотрел на меня. Ишь, начальник уезда запугивает народ следователем. Или я такой страшный? Скорее — непривычный. Исправник-то свой, зло привычное.

— Сёдни уряднику-то приехать? — поинтересовался Андриан.

— Нет, сегодня не надо, что ему тут делать? — отмахнулся Василий Яковлевич. — Пусть завтра с утра приезжает.

Андриан только кивнул и выскочил. Видимо, пошел отправлять какого-то мальчишку в волостной центр. Вернувшись к тому времени, когда мы все умяли, староста спросил:

— Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие, в лес-то, небось, капище искать пойдете?

— Именно так, — подтвердил Абрютин и поинтересовался: — Сам-то, Андриан, как считаешь, есть в вашем лесу капище?

— Эх, ваше высокоблагородие, да какое у нас может быть капище? — всплеснул руками староста. — Слышал, что где-то в Выксиной пыстыни — у нас ее теперь пустошью называют, кто-то камней накидал. А Серафим Макарыч — урядник наш, человек уж слишком суровый. Услышал, стал шум раньше времени поднимать. Чего шуметь-то? Накидал кто-то камней, так и ладно. Не лень было дураку таскать?

— А ты, Андриан, сам эти камни видел? — спросил Абрютин.

— Так мне-то они почто? — с удивлением вскинулся староста. — До пустоши пятнадцать, а то и двадцать верст лесом, чего там делать? У нас в ту сторону никто и не ходит. Лес там сплошной, полян, чтобы обкашивать, нет. Пустынь, которая пустошь, вроде большая, так до нее еще добраться надо. Обкосишь, а сено как потом вывозить? И за грибами да ягодами далеко, а углежоги в другую сторону ходят.

— Урядник-то откуда узнал?

— Да бог его ведает, — хмыкнул Андриан. — Верно, кто-нибудь из охотников забрел, увидел, да рассказал. Вы, ваше высокоблагородие, лучше самого господина урядника спросите.

— Спрошу, — пообещал исправник, потом перешел к более прозаическим вещам: — Ты где нас размещать станешь? Учти — может, мы здесь не на одну ночь, а на две или три.

— Две или три ночи — это не месяц, — философски отозвался хозяин. — Вас, ваше высокоблагородие, у себя оставлю, кровать лишняя есть. Господ полицейских тоже могу — только в горнице. Авось, не замерзнете, тепло. У меня там сын с женой спят, но нынче у свата переночуют. А господина следователя даже не знаю, куда и определить…

Староста задумался, а я пришел к нему на помощь.

— По возможности, где маленьких детей нет, — попросил я. — Если с детьми, то и мне морока — поспать не дадут, да и хозяевам плохо.

Староста опять задумался. Нерешительно сказал:

— Так у нас, окромя меня, у всех малые дети есть. А не дети — так внуки. Вот, если только… Учительница у нас живет, у той деток нет. Только, примет ли?

— Как это не примет? — удивился исправник. — Ты что, не власть здесь?

— Власть-то я власть, вот только…— вздохнул Андриан. — Зоя Владимировна у нас дама с характером, так что не обессудьте, если что не так.

— Андриан, имей в виду, что господин следователь, хоть и холостой, но у него невеста, — предупредил исправник, заодно показывая ухмыляющимся подчиненным кулак.

— Не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, наша учительница себя блюдет, да и старовата она, чтобы господина следователя с пути истинного сбивать, — утешил меня староста.

Определенно, дядька здесь с чувством юмора. А меня никто с пути истинного не собьет, потому что я твердый, аки… не знаю кто.

Оставив народ устраиваться на ночлег, я, в сопровождении старосты и его работника, тащившего мои пожитки — саквояж и мешок с оставшимися припасами отправился на другой конец села, где стояли два храма — надо полагать, зимний и летний, дом, напоминавший барак — видимо, это здешняя школа, а еще домик в два окна.

Староста вздохнул, перекрестился и постучал в дверь.

— И кого там несет? — послышался из-за двери скрипучий женский голос.

По голосу сложно определить возраст. Определенно, что карга. Но старая или не очень?

— Зоя Владимировна, постояльца к тебе привел, — сообщил староста.

— А я, Андриан Федорович, от постоя свободна, — ответила учительница. — Так что, бери постояльца и домой иди. У тебя соседи, у них разместишь. Я женщина бедная, у меня для постояльца даже ужина нет.

— Так я его ужином-то уже накормил, — сообщил староста. — Ты ему лавку какую-нибудь дай, да укрыться.

— Если сытый, так и в сенях у вас поспит. А я уже спать легла. И темно у меня.

Я, прямо-таки, обомлел от удивления. Определенно — если она разговаривает с местной властью так независимо, то это порядочная стерва. Мне захотелось развернуться и куда-нибудь пойти. Только, куда пойти-то? Гостиниц здесь нет, а есть кабак на другом конце, но туда идти смысла нет. Кабак — не придорожный трактир, где имеются комнаты для проезжих.

— Зоя Владимировна, а я тебе керосина привезу, — пообещал староста, но из-за двери послышалось:

— Андриан Федорович, вы мне его уже второй месяц везете, а я сальными свечками пробавляюсь. Ищите дурочку в другой волости. В Череповец съездите, там дур пруд пруди.

— Ей-богу привезу. Мне самому второй месяц обещают в лавку привезти, но не везут.

— Вот, как привезут, тогда и постояльца ведите. Я нынче на кошку наступила, не разглядела. Но кошку-то жалко, а коли на постояльца наступлю, жалеть не стану.

— Зоя Владимировна, не впустишь, я тебе дров на зиму не дам, — пригрозил староста.

— Дров не дадите? Так и ладно, и черт с вами, стану сидеть в нетопленной избе. Замерзну, не велика важность. Будете копарям из своего кармана платить за мою могилу. И в школе работать некому будет.

Староста беспомощно развел руками:

— Вот что с ней поделаешь? Господин следователь, может, ко мне? Как-нибудь разместимся. Или у соседей вас поселю.

Но на меня тоже нашло упрямство. Ишь, меня в дом не впускают. А что делать? И тут мне взбрендило запеть:

— Я в доме у вас не нарушу покоя,

Скромнее меня не найдешь из полка.

Староста захлопал глазами, его работник выронил саквояж (мой!), а дверь раскрылась и на пороге появилась сухопарая дама в черном.

— Что это у нас за певун? Поет хорошо, только начал не с первого куплета. А надо так…

Тетка прокашлялась, потом запела:

— О бедном гусаре, замолвите слово.

Ваш муж не пускает меня на постой!

Оборвав на полуслове, хмыкнула:

— И так далее…

— Совершенно верно, — согласился я. — Но там про нежное сердце поется, не рискнул.

— И правильно. И кто вы будете?

— Чернавский Иван Александрович, — представился я. — В ваших краях оказался по служебной надобности.

— Чернавский? — заинтересовалась учительница. — Если судебный следователь — то заходите. Так уж и быть, молодой человек, лавку для вас найду.

Я забрал свое барахло, а староста, вроде бы, перекрестился. Дескать — слава-те господи, сплавил.

Хозяйка прошла внутрь, а я немного замешкался.

— И где вы там? — недовольно спросила учительница.

— Пытаюсь кошку увидеть, — честно ответил я. — Наступлю ей на хвост, она обидится, да и вы рассердитесь. Но вы-то ладно, переживу, а кошке-то каково?

— Хм…— отозвалась хозяйка. — Сейчас свечку зажгу. А кошка у меня умная, спать ушла.

Хозяйка зажгла свечу и я немного огляделся. Слева кухонный закуток, куда выходит устье русской печи, одна-единственная комната, разгороженная занавеской. Верно, тут гостиная, раз имеется широкая лавка, парочка стульев, стол и шкаф, забитый книгами, а за занавеской хозяйская спальня. Скромно, не не бедно.

Украдкой я пытался рассмотреть саму Зою Владимировну. Возраст… Примерно под сорок. То, что сухопарая, я уже разглядел. Вздорная. Чем-то она напоминала мою коллегу из прошлой жизни — математичку Галину Васильевну. Тетка неплохая, за дело радела всей душой. Но уж слишком радела! Особенно за свой класс, в котором была классным руководителем. Я-то пофигист, мог отпустить детей с последнего урока минут на пять пораньше. Но ее класс побаивался отпускать. Шума потом будет на всю школу — почему дети бесхозные ходят? А если ребенок из ее класса жаловался, что историк поставил двойку, прибегала с выпученными глазами и требовала, чтобы я объяснил — за что? Первое время я честно пытался разъяснить — мол, все в соответствии с инструкциями по выставлению отметок, а потом говорил с суровым видом — за дело! На следующем уроке спрошу жалобщика еще разок, и еще разочек двойку влеплю.

Еще Васильевна постоянно устраивала для своего класса какие-нибудь мероприятия — то их в музей возила, то на спектакль, а то и просто устраивала классный час, посвященный какой-нибудь теме. Если кто-то из ребятишек не явился в школу, принималась названивать родителям, интересоваться — что же случилось? Из-за «своих» детишек могла сцепиться с кем угодно, даже с директором, поэтому в школе ее ценили, но званий не давали.

Ученики ее побаивались, поругивали, но любили безмерно. Вот, на таких училках и держится наша школа.

— Вы, разумеется, живете шикарнее? — насмешливо спросила хозяйка.

— Конечно. У меня дом побольше, перегородки имеются и целых четыре комнаты.

— В которых живете вы, а еще ваша странная прислуга, — хмыкнула Зоя Владимировна. — Говорят — непонятно, кто в вашем доме хозяин? Не то вы, не то барышня?

— Еще более странно, что все обо мне знают, а еще о моей прислуге.

— А что вы хотите? — пожала плечами Зоя Владимировна. — Следователь Чернавский — почти легендарная личность. А в нашей глуши не так много поводов, чтобы почесать языки.

— Зоя Владимировна, а не хотите ли пирожка? — предложил я. — Сам-то я ужинал, а у меня пирожки остались. Завтра зачерствеют, уже не то.

— Знаете, а ведь отказываться не стану, — раздумчиво произнесла женщина. — Я сегодня ничего не готовила — было лень, чаю попила, да хлеб доела. Думала, что и хватит, а есть хочу.

— Прекрасно. У меня еще и вареные яйца остались. Будете?

— Яйца? Яйца буду. Вы самовар поставите?

М-да… Интересный подход. Коли явились незваными, делайте все сами! Но куда я теперь денусь? Ладно, что вода нашлась, а в тушилке оставались угольки.

— Заварки у вас тоже нет? — поинтересовался я.

— Нет, заварка-то как раз имеется, — гордо сообщила учительница. — Мой бывший ученик — он, кстати, сын нашего старосты, не забывает, балует. А его жена — тоже моя ученица, иной раз мед приносит. У ее родственников своя пасека. Так что, могу вас медом угостить, но без хлеба.

Тоже знакомо. Ученики, порой и бывшие, и их родители, нередко оказывают «шефскую» помощь учителям. Помнится, моя коллега из прошлого лечила зубы за полцены у стоматолога, являющегося папашей ученика.

Самовар у учительницы небольшой, вода закипела быстро. Ответственное дело — заваривание чая, взял на себя, а Зоя Владимировна с удивлением смотрела, как я споласкиваю чайник кипятком, засыпаю заварку, укрываю полотенцем, потом выжидаю какое-то время и перемешиваю.

— Вот вы как… — покачала женщина головой. — А я просто бухаю две щепотки, да кипятком заливаю.

Чай заварился, я выложил на стол припасы. Вроде, есть не хотел, но за компанию, да под чай, съел пирожок, а остальные скушалаучительница. И оставшиеся вареные яйца, в количестве четыре штуки, тоже умяла сельская интеллигенция. Это я не в упрек, просто подумал — а чем сам-то завтракать стану?

— Я ведь уже спать собиралась, когда вы явились. Читать нечего — все читано-перечитано, тетради проверять рано — учебный год через две недели начнется, а что еще делать? Думаю — засну, так и есть перестанет хотеться.

— И правильно. Что не доешь, то доспишь.

Треская пирожки, Зоя Владимировна принялась спрашивать:

— Все-таки, утолите мое любопытство. Все знакомые голову ломают — кем следователю прислуга приходится? Недавно услышала, что она вам сестра, которую вы отбили у цыган. Бред какой-то…

Ну отчего людей интересует такая хрень? Нет бы поинтересовались чем-то действительно стоящим. Например — каковы перспективы политики россии в Средней Азии?

— Конечно бред, — согласился я. — Все проще. Взял я девчонку в прислуги, а она умной оказалась, поэтому учиться отдал. Теперь учится, а заодно в доме убирает и стряпает. Пирожки, между прочем она пекла.

— Нет, так неинтересно, — вздохнула Зоя Владимировна. — Умненькая девчонка — уж слишком просто.

— Зато чистая правда, — хмыкнул я и тоже спросил: — От Череповца до вашего села — тридцать верст. Как же слухи приходят?

— Так я сама их и привожу. Земство раз в месяц собирает учителей на совещания. Гостиниц или квартир, разумеется, не предоставляет, ночуем у знакомых. А коли у знакомых — то новости всегда узнаем. А о чем бывают новости? О знакомых или не слишком знакомых. Кто от жены ушел, кто кому изменяет, да кто кого убил. Про убийства у нас давно не слыхали, а как только вы в уезде появились, так сразу убийства посыпались.

Что и ответить-то? Сказать, что все по законам жанра? Там, где появляется сыщик (или следователь) происходит преступление. Но мне на такие вопросы отвечать неинтересно. Интереснее другое — оказывается, здесь тоже проводят совещания? Собирают учителей со всего уезда, но гостиницы им не оплачивают?

Во мне немедленно проснулся учитель, который сам иной раз выезжал по служебной надобности в другие города. Скажем — проверять ЕГЭ по истории. Но мне и гостиницу оплачивали, и билеты, и командировочные платили.

— Как это так? — возмутился я. — Гостиницу не предоставляет? Небось, командировочные тоже не дают? Я бы на вашем месте не поехал. Тридцать верст! За один день не обернешься, а где ночевать?

— Не поедешь — жалованье не выдадут. Нам же его не по почте шлют, а из рук в руки дают. К тому же, до нас всякие циркуляры доводят. Начальников много — и местное земство, и губернское, и инспектор из министерства, а все что-то требуют.

Нет, прямо-таки, бальзам на душу. Все, как у нас!

— Тридцать верст — ерунда, — продолжила учительница. — Когда была помоложе, к любовнику в Череповец бегала.

— Ничего себе!

— Вы про то, что неприлично учительнице любовника иметь? — насторожилась Зоя Владимировна.

— Нет, про то, что вы бегали на свидание тридцать верст, — хмыкнул я. — Это сколько времени займет? Часов пять, если не больше.

Конечно, не увязывается традиционный образ скромной земской учительницы и тридцать верст, которые она пробегает для встречи с любовником. Ишь, марафонка. Вообще-то, если бы я прошел или пробежал тридцать верст (сколько это в километрах-то?), то на финише было бы не до амурных утех.

— При желании, тридцать верст можно за одну ночь пробежать. Но мы с ним встречались на половине дороги, — пояснила учительница. — Пятнадцать верст вполне можно пройти. Шалашик построили, в нем и встречались.

— И зимой?

— Нет, до зимы наши отношения не продлились, — усмехнулась учительница. Попросила любовника — если уж жениться не хочет, так чтобы мне новые башмаки справил. Старые-то сносились — ноги-то пятнадцать верст вытерпят, а башмаки нет. А новые у сапожника тачать — треть жалованья. Конечно, я бы старые починила, а то и новые заказала, но интересно было узнать — что же он скажет?

— А он?

— А он на следующее свидание не пришел, — с толикой грусти поведала учительница. — Потом, когда я его в Череповце увидела, сказал — мол, не знал, что я такая меркантильная особа, которой башмаки дороже любви.

М-да, не повезло бедной женщине с кавалером. Впрочем, может у него и на самом деле были романтические представления? А любовница — раз, и все испортила. Он-то к ней с чувствами, а она новые башмаки потребовала!

— Кстати, а деревенские вас не отследили? — полюбопытствовал я. — Поверьте — интересуюсь из чисто служебных соображений. Череповец — больше Николы-Выксы, так и то, все на виду. Как это вы умудрялись тайно на свидания ходить?

— Так я и не тайно, — хохотнула женщина. — Если бы тайком, околицей, точно бы заприметили. А я прямо по улице шла, со всеми здоровалась. А если кто спрашивать начинал — куда, дескать, отвечала — мол, хотите узнать, пошли вместе.

— Слов нет! — пришел я в восхищение.

И снова на ум пришел Эдгар Аллан По. Чтобы надежно спрятать — не стоит прятать. Оставьте на видном месте — никто ничего не найдет.

— А вот теперь ваш черед, — сказала женщина.

— В смысле? — не понял я.

— Так я же с вами разоткровенничалась, — пояснила Зоя Владимировна. — Можно сказать — душу излила незнакомому мужчине, да еще и следователю. Значит, и вы в ответ должны правду сказать.

Эх, голубушка, ничего я тебе не должен. Изливать душу незнакомцу — обычное дело. Но если женщина так считает — пусть и дальше считает. И что же она хочет спросить? Надеюсь, не про Маньку?

— Для начала скажите — зачем вам коза?

Елки-палки, далась же всем эта Манька.

— А я и сам не знаю, — пожал я плечами. — Прибилась, а что с ней делать — ума не приложу. На мясо забивать смысла нет, продать — так никто не купит. Пусть живет. Но коли живет, ее кормить надо. Зато по утрам петуха не надо, можно и будильник не заводить.

— Убедительно, — хмыкнула Зоя Владимировна с некой учительской интонацией — дескать, немного не дотянул, четыре.

Я только повел плечами — мол, хотите верьте, хотите нет.

— Ладно, бог с ней, с вашей козой, — махнула рукой учительница. — Поведайте главное — вы ведь, на самом-то деле ссыльный?

И что, этот вопрос еще до сих пор кого-то волнует? Впрочем, отвечу. Конечно, не всю правду, а так, краюшек.

— Отнюдь, — отозвался я. — Не сказать, что я здесь добровольно — все-таки, юристом не планировал становится, но так мой батюшка решил. У него свои планы на мою карьеру. Верно, подумал, что сыночку вице-губернатора полезно поработать в провинции — а уж что он дальше решит, не знаю. Будь я ссыльным, разве бы получал чины с орденами? Да и кто бы ссыльного чиновником сделал?

— Всяко бывает, — вздохнула учительница.

— Вы разочарованы?

— Немного.

— А что вы надеялись услышать? Что меня вытурили из университета за расклеивание прокламаций, поэтому я здесь?

— На самом деле, рассчитывала, что вы мне скажете — дескать, отправился в провинцию по зову сердца, чтобы своим трудом наводить порядок и справедливость. А то, мне иной раз в голову приходит — я тут одна такая дура, или еще кто-нибудь есть? С коллегами разговариваешь — одна в учительницы пошла, потому что больше ничего не умела, другая — потому что замуж не пожелала идти, а третью наоборот — замуж не взяли, а жить на что-то нужно.

Свеча дает не слишком много света, но если внимательно присмотреться — можно разглядеть и обстановку, и пол в комнате.

— Зоя Владимировна, а скажите — кто ваши родители? — спросил я. — Явно, ваш батюшка был не мелким чиновником, и не крестьянином.

— С чего вы решили? — с интересом посмотрела на меня учительница. —

— Давайте я пальчики начну загибать, — предложил я. — Обстановка в доме — не слишком богатая, но и не нищенская, какой бы должна быть обстановка учительницы, что получает пятнадцать или двадцать рублей в месяц. Из-за занавески угол кровати торчит — она с шарами, десять рублей, такая не у каждого чиновника есть. Самовар — рублей пятнадцать…

— Двадцать, он из Тулы, с медалями, — перебила учительница.

— Книг у вас… По самым скромным подсчетам, здесь рублей на триста, а то и больше. Ведете себя не так, как полагается учительнице — и старосту не боитесь, мне вопросы не стесняетесь задавать. И дом, как мне кажется, ваш собственный.

— И каков ваш вывод?

— Дочь купца, не меньше, чем первой гильдии, потому что раньше у вас собственная прислуга была — готовить не любите, вас даже голод к этому не подвигнет. Пол — вы уж меня простите, в последний раз мыт давно.

— А чего его каждый день мыть? — удивилась учительница. — Я полы по большим праздникам мою. И готовлю, пусть и не каждый день, но готовлю. И посуду регулярно мою, после обеда, а иной раз и после ужина тоже. После завтрака — если я позавтракать не забуду, не мою, потому что в школу спешу.

Ну вот, я и не посмотрел — чистая ли чашка, из которой пил? Вроде чайных колец не было.

— Подозреваю, что родители вам до сих пор деньги присылают. Верно?

— Верно, господин следователь. Правда, батюшка мой купец второй гильдии, но он в Москве, а тамошние второгильдейцы денег имеют побольше, нежели ваши. Разве что Милютин с москвичами потягается. И прислуга у меня была.

— Еще подозреваю, что вы замужем успели побывать? От мужа сами сбежали?

— И здесь угадали. И от мужа сбежала через неделю после свадьбы, и от родителей. Отец даже проклясть хотел, но мать не позволила. И деньги мне шлют. А взбрендило мне в народ пойти — деток учить. Я даже Лубянкинские курсы закончила. Книжки читала о тяжкой доле народа, о том, что нужно жизнь к лучшему изменить. Вначале думала к революционерам прибиться, но кишка оказалась тонка. Решила в учительницы пойти. Но отговаривала себя. Думала — если замуж выйти, авось и пройдет. Нет, не прошло.

— Вот это правильно, что в революцию не пошли, — похвалили я женщину. — От учительницы больше пользы, нежели от революционера. Еще вижу, что учительствовать вам нравится, и дети вас очень любят. Сколько вы здесь? Верно, лет десять?

— Уже двенадцать. И да, вы правы — учительницей быть нравится, и дети, как я очень надеюсь, меня любят.

— Тогда простите — какого хрена вы переживаете? — развел я руками. — Зоя Владимировна, на самом-то деле вы очень счастливый человек. Занимаетесь тем, чем хотите. А еще… Вы посетовали, что остальные пошли учительствовать по стечению обстоятельств. Думаю, что добрая половина такие же, как и вы, просто признаваться не хотят. Так что — примите мою признательность и уважение. Вы — настоящий учитель!

— Спасибо, конечно, за добрые слова. А мой рассказ о том, что я бегала на свидание к женатому мужчине, вас совсем не смущает?

— Земную жизнь не ангелы творят, а простые люди, вроде вас. Потом, разумеется, когда вашу биографию станут писать, опишут все в лучшем виде — целиком отдала себя детям, забыв о личной жизни.

— Да кто мою биографию станет писать? — усмехнулась учительница. — Да мне этого и не надо. Давайте-ка спать. Я вам даже подушку найду — обманула я вас, их у меня не одна, а четыре. Или вообще — ложитесь-ка на мою кровать.

На кровать? Заманчиво, конечно, но неудобно. Нет, не дамся!

Глава 21

Выксинский лабиринт

Выспался неважно, зато завтраком меня Зоя Владимировна накормила — не поленилась, встала пораньше, напекла оладушек. К ним бы еще сметаны — совсем бы прекрасно, но остатки сметаны хозяйка скормила кошке. Как я полагаю — в возмещение морального ущерба. Все-таки, ночью я на несчастную животинушку наступил. Пошел, понимаете ли, по некой ночной надобности, а в доме темно — даже лампадка у иконы погасла, а Мурке угораздило сунуть свой хвост под мою ногу. Ох, как орала! Не знаю — кто больше испугался — кошка, проснувшаяся хозяйка или я?

Сметаны нет, зато имелся мед — подарок бывшей ученицы, а горячие оладьи с медом — вкусно и замечательно! Так что, к тому времени, когда прибежал мальчонка, чтобы позвать меня к старосте, я уже был готов. Осталось лишь облачиться в плащ и сапоги Анькиного отца. Зря, что ли вез? А барахло, с разрешения хозяйки, оставил у нее. Все равно еще одну ночь здесь ночевать.

В лес мы вошли гуськом. Впереди урядник — коренастый невысокий дядька с рыжими прокуренными усами и кривыми ногами кавалериста, за ним Федор Смирнов. Потом шли мы с Абрютиным, а замыкал шествие Спиридон Савушкин.

Конечно же пошел дождь. Нет бы ему чуть раньше разродиться — может, подождали бы малость, авось и прошел бы мимо. Так нет же, он, зараза, пошел именно в тот момент, как мы вошли в лес и отступать уже было поздно.

— Сыренько будет, — отметил господин исправник, оглядываясь через плечо.

— Ничо, он недолго, — пообещал проводник, услышавший слова начальства.

— Откуда знаешь? — заинтересовался Абрютин.

— Шея у меня ушибленная, к большому дождю болит, а щас ничо, не тревожит, — пояснил урядник.

— С войны подарок? — уточнил надворный советник.

— Ага. Долбануло как-то, но ничего, отлежался. Зато своя выгода есть, знаю — какая погода будет.

Да, точно, мне же Абрютин говорил, что здешний урядник тоже из ветеранов. Василий вообще старался брать на службу своих, понюхавших пороха, особенно на должности сельских полицейских — и урядников, и стражников. Вот только желающих было не так и много, потому что отставники, особенно те, кто прошел русско-турецкую войну или иные «горячие» точки, устраивались куда лучше. Этих и купцы охотно брали в приказчики, и правительственные учреждения в канцеляристы, без чина. Отставные солдаты, худо-бедно и грамоту знали, и складывать-вычитать умели. Грамотные люди, при нашей нынешней малограмотности, везде ценились. А медаль или Георгиевский крестик (знак отличия Военного ордена) на груди ветерана, еще и прибавляли уважения хоть к фирме, а хоть и к государственному учреждению.

К тому же, на должность в полиции могли рассчитывать только те, кто имел армейское звание (то есть, чин) не ниже ефрейтора и «аннинскую» медаль. Медаль — это ладно, а вот чины, вернувшиеся со службы, как правило, были нижними. Это в моем времени подсмеиваются над ефрейторами, а здесь нет.

В дороге разговаривать хочется первую пару верст, потом не до разговоров. Тем более, что тропа, намятая ягодниками и грибниками закончилась быстрее, чем мне бы хотелось, а идти по лесу, перебираясь через поваленные деревья — удовольствие так себе. Но все-таки, обратил внимание, что там, где мы шли, угадывалась какая-то дорога — вернее, воспоминания о просеке, бывшей здесь двести с лишним лет назад. Тут и деревья пониже, зато крапивы побольше. Видимо, во времена Бориса Годунова и Смуты, через лес шла торная дорога до Выксинской пустыни.

В Кирилловском уезде, как слышал, где через лес проходил кусок волокового пути, проложенный в незапамятные времена, там даже трава растет плохо — земля утоптана до твердости камня.

Читал у кого-то — кажется, у Арсеньева, что дождь в лесу — это двойной дождь. И сверху на тебя течет, да еще и с деревьев вода стекает. Но читать-то это одно, а прочувствовать на своей шкуре совсем другое.

Часика через два — а по моим прикидкам, верст через шесть, хотя я могу и ошибаться, решили сделать привал. Скучковавшись под могучей елью, расселись. Все мокрые, словно курицы. И плащ -дождевик не слишком помог. Промок до самой задницы. Но что толку стонать? Нужно искать что-то светлое и радостно. Например, что нынче сентябрь, тепло, а если бы в октябре под дождем — было бы совсем хреново.

— Ваше высокоблагородие, может, по глоточку? — поинтересовался урядник. — Мокрые все, как бы не простудиться.

Городские полицейские притихли, ожидая, что сельский коллега получит разнос, а Абрютин, неожиданно усмехнулся:

— А у тебя есть?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — засуетился Серафим Макарович, залезая в свой «сидор». Вытащив из него фляжку, гордо сказал: — Вот, туточки четушка. У меня даже и чарочка есть.

— Спросим у господина следователя, — хмыкнул Абрютин. Повернувшись ко мне, спросил: — Ваше высокоблагородие, не возражаете?

— Водку? — переспросил я. — В лесу? Без закуски? А, наливай…

Вредно, конечно водку пить, но сугубо из профилактических соображений. А чарка — в ней грамм пятьдесят с небольшим.

Четушка ушла влет. Да и что там пить-то, на пятерых мужиков? И закуска здесь ни к чему.

Вроде и потеплело, кровь в жилочках потекла. Даже не так сыро стало.

Курильщики (а здесь они все, кроме меня), немедленно вытащили портсигары и кисеты, и выдали общими усилиями такой сноп дыма, что я закашлялся. Откашлявшись под насмешливыми взглядами заядлых курцов, постарался настроить нос по ветру, чтобы он не вдыхал дым и заметил:

— Со стороны, подумают, что пожар.

— Некому нас тут видеть, только медведи, — усмехнулся Абрютин.

— Ежели, медведь выскочит, то ваша задача, господин исправник, защищать самого ценного среди нас, — сообщил я, намекая на собственную значимость.

— А кто у нас самый ценный? — хмыкнул господин исправник. — В данный момент самым ценным считается тот, кто дорогу знает. А дорогу знает только урядник. Стало быть — его и должны в первую очередь защищать. А вы, господин следователь, сами от медведя отбивайтесь. Но из вашего «бульдога» стрелять не рекомендую — только раздразните.

— Лучший способ борьбы с медведем — это ноги, — выдал старший городовой Смирнов и запел:

— Что мне снег, что мне зной,

Что мне дождик проливной,

Когда медведь бежит за мной!

Абрютин покачал головой и с укоризной посмотрел на меня — мол, научил ты подчиненных плохому. Помню-помню, меня уже Ухтомский в том упрекал.

Местная полицейская власть — урядник Серафим Макарович, фамилию которого я не спросил, наших прибауток не знал, поэтому все воспринял всерьез:

— Медведь нынче сытый, да и попадаются они нечасто. Ежели что — стрельнем в воздух, так он сам убежит.

— Но все-таки встречаются? — решил уточнить Савушкин.

— Бывает. В прошлом году парня у нас напугал, что по миру ходил.

— У тебя по миру ходят? — насторожился Абрютин. — Сирота? Ходит по миру, а я не знаю?

Хм… Оказывается, исправник должен знать еще и про своих нищих? Любопытно. Но в сущности, логично. Начальник уезда должен знать все, тем более, про потенциальных правонарушителей.

— Так это, ваше высокоблагородие, особый случай, — принялся объяснять урядник. — Сергунька — который по миру ходит, он и не сирота. Был бы сирота, давно бы я рапорт вам написал, в приют бы определили. Дом у него есть, мать с отцом. Только, отец пьет шибко, и мать с отцом заодно. Скотины никакой нет — была когда-то корова, так пропили, огород не сажают. Чем сажать-то, если даже картошки семенной нет? Дом-то, уже и в землю врос, крыша прохудилась. Соседи бы помогли, если бы попросили, но кто помогать станет, если им самим наплевать? Иной раз на работу к кому-нибудь нанимаются — отец к углежогам, а мать рожь убирать. Но работники из них ненадежные, берут их, когда уж совсем с работниками худо.

Серафим Макарович нервно принялся сворачивать еще одну цигарку, а я задумался. Что меня всегда удивляло — на что люди пьют, если они не работают? Еще в том, своем мире, задумывался. Допустим, начну я пить. Со службы меня турнут, а что дальше-то? Раз-другой в долг дадут, потом перестанут. Дом я продам, и все, что в доме. А что потом? Украсть или ограбить кого? Посадят. Да и характер нужно определенный иметь, чтобы красть. Нет, я, хоть теперь и следователь, но для меня сплошная загадка — на что пьют бездельники, которые, между тем, не крадут, и не грабят?

Урядник, между тем, продолжил свой монолог:

— А я Сергуньке много раз говорил — давай, парень, к кому-нибудь в работники нанимайся. Двенадцать лет уже, лоб здоровый — пора работать, а не милостыню просить. Если к Андриану — тот на весь год возьмет, с крышей, но за харчи, без жалованья. В лавке помочь, по дому подсуетиться. Конечно, работать много придется, а спать мало, зато и сам будешь сыт, и родителям какую краюху принесешь. В батраки — но это на сезон, сено косить, хлеб убирать. Но там уже и харч, и жалованье. Много не заработаешь, даже корову не купишь, но хоть штаны себе справишь. Все понимаю, что жизнь у тебя хреновая, но если работать не станешь, на блюдечке тебе деньги не принесут. Тебе же в возраст скоро входить, а кто за тебя замуж пойдет, если ты милостыню просишь? Уважение-то сызмальства зарабатывать надо. Я ж сам сызмальства работал — и в подпасках ходил, и с углежогами — сучки обрубал, уголь в мешки складывал — то, что по силам было, потом в батраки нанимался. Повезло, что на службу пошел, грамоте выучился, чин и медали получил, да в люди выбился. А он только ржет, да отвечает — мол, птички божие не жнут, и не сеют, а сыты бывают. Врезал я ему пару раз, а что толку? Еще и заскулил — вот, мол, нехорошо сироту обижать! Я, правда, еще раз поддал, чтобы родителей живыми не хоронил, да не прикидывался сиротинкой.

— А что там с медведем-то вышло? — полюбопытствовал я.

— Шел Сергунька по лесу — из Пусторадиц к нам, в Ольхово, а из кустов к нему под ноги медвежонок выскочил. Сергунька, не то от страха, не то от великой дурости его и пнул. Медвежонок-то, понятное дело, не один был. Медведица парня по лесу версту гнала. И догнала бы, если бы он свою котомку с сухарями в нее не кинул. Та, вроде как отвлеклась, а он до поля, а там народ. Штаны обделал, да заикается теперь.

— Может, уроком парню послужит? — предположил я.

— Какое там, — махнул рукой урядник. — Штаны простирнул, да снова по миру пошел. Недавно вон, домой в дымину пьяный явился, налили где-то. Отец его воспитывать стал — мол, сынок, нехорошо это, так он отцу в морду дал. Ладно, что отец пока в силе, накостылял сыночку, а что дальше-то будет?

Вопрос, в общем-то, тоже риторический. Точно, что ничего хорошего не будет.

— Что, орёлики, покурили? — спросил исправник, решивший, что привал слегка затянулся. — Тогда вперед!

Господин надворный советник встал, а личный состав, включая судебного следователя, дружно последовал примеру отца-командира.

До пустоши, некогда бывшей пустынью, дотопали. К тому времени уже и дождь закончился, но мы успели промокнуть по самое не могу.

И что мы узрели? Узрели поляну довольно-таки приличных размеров. По моим прикидкам… полверсты — это точно. Наверное, бывают лесные поляны и побольше, но мне такие не встречались.

Что интересно — кустов на поляне нет, зато имеется несколько участков, где густо росла крапива. Не иначе, там кельи монашеские и стояли. Крапива, как известно, хороший подсказчик для археологов — там, где она гуще всего, там и стояло жилье. А еще могли быть помойки. Кстати, тоже ценная вещь для историка. Так что, копай, не ошибешься.

— И где тут капище? — с недовольством спросил Абрютин.

Определенно, никакого капища на пустоши не было. Спрашивается, где идолы? А где ограда, на которую положено насаживать черепа? Пусть не человеческие, а звериные. В такой глуши, в дремучем лесу, если и должно было быть капище, то непременно посвященное Велесу — покровителю всякой живности, а заодно и охотников с пастухами.

— Так вот же оно! — ткнул урядник куда-то вперед и едва ли не побежал к концу поляны. Мы следом.

Капищем тут и не пахло, зато имелись камни, выложенные по земле в виде змейки. Или спирали. И впечатление, что работа над ее созданием только-только началась. Не поленившись, я ухватил один из камней, сдвинул с места. Похоже, совсем недавно лежит — даже земля под ним не промялась, и червяков нет.

— И что за х…? — удивленно вытаращился Абрютин.

Василий Яковлевич, несмотря на свое армейское прошлое, матерился нечасто. Как правило, это случалось тогда, ежели мой друг исправник был либо чем-нибудь сильно недоволен, либо если он сталкивался со сложной проблемой. А здесь, как я понимаю, и то, и другое сразу.

— Ваше высокоблагородие, как по мне — это капище и есть, — твердо ответил урядник. — Небось, сделали его, чтобы духов каких-нибудь вызывать. Был у нас в роте ефрейтор, он раньше на севере жил. Говорил — мол, шаманы у них есть, вокруг костра прыгают, в бубен стучат, страшными голосами орут. И камни лежат, в змейку свернутые. Шаман поорет, к нему духи слетаются. Батюшки, конечно, шаманов этих гоняют, но толку-то?

— Так у нас-то не север, откуда шаманам взяться? — развел руками Василий Яковлевич.

— А вот это не могу знать, ваше высокоблагородие. Я узнал, начальству доложил, провел и все показал, а вы уж решайте, что и как.

— Иван Александрович, вы у нас университет заканчивали, говорите — что это за х…я?

— Судя по всему — кто-то пытается строить лабиринт, — сообщил я.

— Лабиринт? — удивился исправник. Сдвинув брови, принялся вспоминать. — Что-то такое Яшка в гимназии, на уроках по древнегреческому языку, изучал и нам рассказывал — лабиринт — всякие коридоры запутанные, а в нем чудовище живет, еще и герой какой-то, который из лабиринта по нитке вышел. Сказка, в общем.

— Ага, было такое, — кивнул я.

— А что за сказка такая? — заинтересовался Савушкин, а следом за ним и остальные.

Скорее всего, в юнкерском училище Василий Яковлевич читал легенды и мифы Древней Греции, но за давностью лет забыл. Поэтому я быстренько рассказал полицейским о том, как супруга царя острова Крит Миноса загуляла с быком, родила от него Минотавра — чудовище, у которого туловище и конечности человека, а голова теленка, да еще и людоед, а ее муж, вначале загрустивший из-за измены жены, решил обернуть позор к своему благу — приказал выстроить на острове дворец, с запутанными ходами и выходами, посадить туда чудовище, а потом начал собирать со всего Средиземноморья дань юношами и девушками. Из-за сынка-людоеда все в округе очень боялись царя, слушались и повиновались, платили дань, пока в Греции не отыскался герой, по имени Тесей, пробравшийся в Лабиринт и отрубивший голову бедному чудовищу. Да, у него с собой был клубок, что дала ему дочь царя Миноса Ариадна. Тесей привязал кончик нити к входу, а потом, по этой же ниточке, вернулся обратно.

Ариадна влюбилась в Тесея и ради него пожертвовала семьей, а герой, на обратном пути, оставил девушку на необитаемом острове.

— Герой он, только сволочь порядочная, — резюмировал Федор Смирнов. — Девка ему поверила, а он… Тьфу.

Народ, включая самого рассказчика, с ним согласился. Впрочем, что взять с древних греков[1]?

Мне еще вспомнилась некогда популярная песня, со словами: «У тебя в руке клубок, волшебный шелк. И какой бы я дорогою не шел. Он покатится клубок, в золотых лучах зари. Ариадна ты мне ниточку надежды подари»[2].

Песня замечательная, только из меня в этот момент лезет «заклепочник». Откуда в Элладе в те времена шелк взялся? Наверняка Ариадна дала Тесею клубок шерстяных ниток. Но они непрочные, рвутся.

— Значит, лабиринт? — хмыкнул Абрютин.

— Не такой, как в Греции, а скорее, как на Соловецких островах. Не помню точное название острова — вроде, Заячий? Нет, Заячий это в Питере, а там Заяцкий, — поправился я. — Там из камней тоже лабиринт выложен. Конечно, не такой хилый, как у нас, а посолиднее. Там и камни побольше, в спираль заворачивается. Идешь между камней, доходишь до центра, а потом обратно.

— И на кой он? — не унимался Василий Яковлевич.

— А никто не знает, — пожал я плечами. — И кто их построил неизвестно, когда построили — может, тысячу лет назад, а может и пять. Кто говорит, что это тамошние лопари построили — дескать, душа по такому лабиринту на небо улетает, а кто вообще считает — что это схема ловушки для рыбы — во время прилива рыбины заплывают, а когда отлив, то они среди этих камней остаются. Народ приходит, да забирает. Так что, никаких злых духов или языческих богов здесь нет. На Соловках монастырь уже сколько лет? Лет четыреста, точно не помню, а монахи на эти лабиринты внимания не обращают. Так что, пусть эти камни лежат, худа от них не будет.

— Интересно, — покачал головой исправник. — И кто же это додумался такую глупость сотворить? Откуда камни-то взял?

— Так это просто, ваше высокоблагородие, — улыбнулся урядник, повеселевший от мысли, что никакого капища в его владениях нет. — Чуток пройти, за лесом, саженей двадцать отсюда, речка течет, Выксенья. Она мимо Ольхова, и мимо Николы-Выксы протекает, потом крюк делает, да сюда бежит. Речка небольшая, несудоходная, а дно у нее каменистое, и по берегам камней много. Верно, оттуда и натаскали.

— Посмотреть надо, — решил я.

— Надо, — согласился исправник.

Кивнув уряднику, чтобы тот вывел нас к реке, мы двинулись, но остановились, услышав слова Смирнова:

— Ваши высокоблагородия, дозвольте, пока вы тут местность изучаете, мы со Спиридоном кашу сготовим? Мы-то думали, что всяко в лесу воду найдем — хоть из лужи, а коли речка есть, так оттуда и зачерпнем.

— Действуй, — милостиво кивнул Абрютин и городовые принялись заниматься биваком. Не знаю, как они собираются разводить костер на сырых ветках, но народ бывалый — все у них получится.

Смирнов помчался к реке, погромыхивая котелком, а Савушкин отправился к елкам, окружавшим поляну, за сухостоем.

Мы же пошли к реке.

— А ведь тут кто-то дорожку прорубил, — заметил урядник. — Кусты убраны, а там дерево срублено под самый корень, а оно само в стороне лежит. Если бы мужики рубили, то утащили бы. Да и не поедут сюда мужики лес воровать — далеко.

Берег речки был и на самом деле усыпан камнями, а еще вблизи высились две пирамиды, сложенные из камней.

— Вишь, кто-то заготовку сделал. — кивнул исправник.

— Точно, ваше высокоблагородие, — согласился урядник. — Верно, камни он собирал летом, потому что зимой заметет все, замучаешься искать. — Подумав, Серафим Макарович добавил: — Стало быть, летом и осенью заготавливает, а зимой возит и этот… как его? лабиринт делает.

— В общем, если соберемся строителя искать, нужно искать кого-то, у кого свободного времени много. И еще — у кого лошадь есть, — предположил я. — Само-собой, чтобы этот кто-то про Соловки знал. Есть какой-нибудь шибко ученый бездельник?

— Так у нас, вроде, никого такого и нет, — развел руками урядник. — Если бездельник — так лошади своей нет, или не умный. Под Ольховым усадьба есть, там господин Тутосов живет, у него и лошади имеются, но он только летом здесь, а на зиму в Петербург уезжает. Чего ему зимой-то тут делать?

— А если он вообще не наш? — предположил Абрютин. — Тут же до Весьегонского уезда всего ничего — пять верст, а до самого Весьегонска от Николы-Выксы — я по карте прикидывал, верст десять.

Вся эта ситуация могла бы мне показаться забавной, если бы не пришлось шлепать пятнадцать верст по лесу, да еще и промокнуть насквозь. В иное время и посмеялся бы, но сейчас сурово сказал:

— Так что, сидит где-то в Весьегонских лесах дикий помещик, от нечего делать нам загадки подкидывает.

— Я Весьегонского исправника знаю, наверняка в Луковец приедет на ярмарку, поговорю, — пообещал исправник. — Авось, да отыщет он шутника этого.

Развернувшись, пошли назад. А там, судя по дыму, парни уже и костер развели. Пока шли, Василий вздохнул:

— Может, и напрасно мы приезжали, но все равно — теперь на душе легче. Сейчас погреемся, каши поедим, да и обратно. Даст бог — завтра домой вернемся.

Домой — это замечательно. Но пока бы в село вернуться. Как хорошо, что догадался взять смену белья, носки. И сапоги форменные сухие, ждут меня в доме учительницы. Переоденусь в сухое. Не знаю, правда, как я буду перед хозяйкой в нижнем белье ходить, но выбора все равно нет. А мундир, надеюсь, к утру и просохнет.

Видимо, вид у меня был кислый, потому что Абрютин поспешил подбодрить:

— Ниче, господин следователь, бывает и хуже. Перекусим — все веселее. А у Смирнова — я точно знаю, в мешке бутылка.

Урядник, шедший впереди нас, верно, услышав последние лова, обернулся и хитренько посмотрел на нас:

— А у меня, ваше высокоблагородие, еще одна фляжечка имеется. Прихватил на всякий случай.

— Вот, господин следователь, какие у меня подчиненные толковые, — похвалил полицейских исправник. — Знают, что настоящему солдату в трудную минуту чарка-другая помогает. — Потом, словно бы оправдываясь передо мной, Василий сказал: — Если в городе, да в спокойной обстановке, то пить с подчиненными — ни-ни. А вот в походе, тут уже можно. Но, опять-таки — понемножку, чтобы без панибратства.

— Получается, что уже не чуть-чуть, а прилично, — заметил я. — Вы-то ладно, к старосте ночевать придете, а я к учительнице. А она дама строгая — возьмет, да меня на горох поставит.

Я услышал, что урядник заржал, пусть и деликатно. Ишь, он тоже училку знает. Не исключено, что от Зои Владимировны уже и ему перепадало. А Василий поспешил утешить лучшего друга:

— Иван Александрович, нам до села еще переть и переть. К тому времени весь хмель из тебя вылетит и останется только запах, да благодушие.

[1] Более подробно о быте и нравах древних греков можно почитать в книге автора https://author.today/work/255123

[2] Римма Казакова

Глава 22

Земская учительница — 2

— Как хорошо, что у меня нет детей, — мрачно заявила Зоя Владимировна, поглядывая на веревку, на которой сушилось мое барахло. — Висели бы всякие пеленки да распашонки.

Поначалу до меня не дошло — какая связь моего нижнего белья и мундира, с детской одеждой, потом въехал. Ведь я даже Наталье Никифоровне казался молодым, так кем меня считает учительница, которой за сорок? Это у меня в башке до сих пор сидит иной возраст, но смотрят-то на мою морду.

Увы, про таинственный лабиринт на поляне учительница ничего не смогла прояснить. А я-то втайне надеялся, что ей кто-нибудь из учеников рассказал. Известно же — хочешь узнать, что случилось или случится, спрашивай учеников.

Я сидел абсолютно счастливый — в сухом и чистом белье, в накинутом сверху шерстяном покрывале, с чашкой горячего чая в руках. Было тепло и хорошо, а уюта добавляла свернувшаяся в клубок Мурка. Кошка, нужно сказать, меня простила за покушение на ее хвост и даже дозволила погладить.

— Так вы ж из купечества, — заметил я. — Вряд ли детское белье развесили бы в вашей спальне или гостиной. Наверняка оно сушилось у прачки.

— Да? — удивленно вскинула брови земская учительница. — А я уже и забыла, что существуют такие полезные люди, как прачки или горничные. Сама все, своими ручками. Вы обратили внимание, что я помыла полы?

— Конечно-конечно, — заторопился я. — Но замечу, что у вас и до этого было вполне прилично.

— Эх, Иван Александрович, не умеете вы врать, — сурово заметила Зоя Владимировна. — Я еще вчера видела, что на вашем личике недовольство написано.

Неужели прямо-таки написано? Если да, так это Анька меня избаловала. У нас в доме идеальный порядок. Зое Владимировне положено по должности настроение с лиц учеников «считывать», но я соглашаться с хозяйкой не спешил:

— Нет, здесь вы ошибаетесь. Врать я очень даже умею, а в данный момент сказал чистейшую правду.

Вообще-то, в данный момент мне было все равно — чисто ли в этом доме, нет ли. Мысли совсем о другом — чай, конечно, штука хорошая, но будет ли хозяйка кормить своего постояльца? Завтрак, допустим, был очень даже хорош, но подозреваю, что Зоя Владимировна исчерпала свой хозяйственный пыл и азарт на неделю вперед. Теоретически, я мог бы встать, одеться и отправиться на ужин к старосте. Но ужас, как не хотелось влезать в мокрый мундир, да и вообще вдруг напала лень. Наверное, хозяйка на меня плохо действует.

Словно бы услышав мои мысли, хозяйка спросила:

— Иван Александрович, вы, наверняка есть хотите?

— Хочу, — радостно подтвердил я.

— Увы, у меня только консервированный горошек, — сообщила Зоя Владимировна.

Ага, шутка удалась. Правда, дурацкая. Хотя, интересно другое.

— У вас есть консервированный горошек? — удивился я.

— Староста наш, который еще и лавочник, из Ярославской губернии консервы выписывает, — пояснила хозяйка. — Зеленый горошек хорошо к мятой картошке. Но картошки у меня нынче нет, купить не сподобилась.

Про то, что консервы в Российской империи уже выпускают, знал не понаслышке. Видел в череповецких лавках и рыбные консервы, а еще гороховую кашу с мясом. Но это производят в Санкт-Петербурге, а про Ярославскую губернию, где консервируют зеленый горошек, слышу впервые.

Здешние консервные банки мало напоминают банки из моего времени — большие и тяжеленые. Чтобы открыть, нужно покупать специальный консервный нож, именуемый тут ключом. Открыть нынешнюю консервную банку обычным ножом или иным способом невозможно. Кто сомневается — перечитайте Джерома К. Джерома.

У меня пару раз мелькала мысль купить и попробовать — что за консервы? Но мысль, как приходила, так и уходила обратно. Слышал, что банки запаивали свинцом, а это вредно для моего молодого и растущего организма.

Видимо, кто-то из горожан покупает консервы, пусть они и не очень дешевые — восемьдесят копеек за банку, а иначе бы они в лавках не стояли. Пока не слышал, что кто-то из черепан отравился свинцом, но даже если и отравятся, так вряд ли об этом узнаю. Симптомов подобного отравления не знаю, а лабораторный анализ при всем желании мне не провести.

Зеленый горошек это замечательно, особенно под Новый год, но для ужина маловато. Эх, придется вставать, да отправляться к старосте.

— Стучит кто-то, — заметила хозяйка.

Стучит? А я и не слышал. И кошка, как лежала, так и лежит, даже ухом не повела.

Зоя Владимировна пошла открывать дверь, а я попытался принять более пристойный вид, соорудив из одеяла нечто напоминающее римскую тогу. Мало ли кто придет, а тут судебный следователь, как древний грек. Пусть уж лучше как римлянин.

Беспокоился я напрасно. В избу никто не зашел, а учительница скоро вернулась с корзиной, накрытой платком.

— Вот! — радостно потрясла она емкостью. — Господин староста сына с невесткой послал, чтобы господин коллежский асессор ноги у их любимой учительницы не протянул. Надеюсь, асессор и кавалер поделится со старой женщиной?

— Само собой, — деловито кивнул я, надеясь, что староста прислал достаточно провизии, чтобы поделиться с хозяйкой. Понятно, что даже малым количеством поделюсь, но жалко будет. Увы, такой уж я мелочный субъект, самому стыдно.

А Андриан, от своих щедрот, послал нам целый горшок картошки, тушеной с мясом, жареную рыбу и даже с десяток соленых огурцов.

Мурка, только что спавшая, учуяв запах рыбы, немедленно соскочила и принялась тереться о ноги хозяйки, требуя свою долю. И как не поделиться с девочкой? Кошек вообще нужно кормить в первую очередь.

— Подумать только — давно ли я их учила, а они теперь уже муж и жена, — вздыхала учительница, раскладывая на тарелки наш ужин. — А Юлька — такая пигалица с косичкой была, уже и мама.

— Это вы про кого? — поинтересовался я.

— Так про Степку с Юлькой, — пояснила учительница. — Они же, едва ли не первые мои ученики. Первый раз набирала — семь человек пришло. Помню, что Степка поначалу кричал — не сяду на одну лавку с девкой! А Юлька одна среди мальчишек была. Сначала поплакала, а потом взяла, да торбочкой своей ему врезала. Так врезала, что он с лавки слетел. Едва их разняла. Четыре года они у меня учились, и все четыре года дрались. А потом узнаю — Андриан к Юлькиным родителям сватов заслал!

— Вот так она, любовь-то и начинается, — заметил я, подтягивая к себе тарелку. — Есть у меня знакомые, так они вообще совсем маленькими познакомились…

Вот тут я оборвал свой рассказа, чтобы не рассказывать о своих друзьях, подружившихся еще в детском садике, потом вместе ходившими в школу и в институт. А нынче, уже больше десяти лет они муж и жена. Детишек двое. Но если начну, то придется что-то додумывать и придумывать, поэтому лучше ограничиться общими фразами.

— Вы по родственникам не скучаете? — поинтересовался я у хозяйки, благо, что у нее, в отличие от Натальи Никифоровны или Аньки не было такой дури — помалкивать за едой.

— Пока учебный год идет — скучать некогда, а летом я к ним в гости наезжаю, — ответила Зоя Владимировна, вытаскивая самый красивый огурец и принявшись им хрустеть. Отхрустев, сказала: — Они, поначалу сильно сердились. Я же вам говорила — отец даже проклясть собирался, да матушка не дала. Теперь попривыкли, даже хвастаются — вот, мол, дочку какую вырастили. Сама в деревню уехала, детишек учит. И мне, каждый приезд, словно возвращение в детство. И отосплюсь, и отъемся, а самое главное, что гувернантки не мучают! Правда, по детям начинаю скучать, да по школе.

— А муж бывший?

— А что муж? Поначалу не хотел давать разрешения на мое отдельное проживание — меня из-за этого чуть было не выслали. Обидно было — я, понимаете ли, от всей души, в глухое село, а меня в Москву собираются отослать! А супруг вашей бывшей квартирной хозяйки вообще поначалу замужнюю даму в учительницы не желал брать, пришлось в учебный округ жалобу написать, только тогда и взяли.

— Вы знали покойного Селиванова? — удивился я, вспоминая рассказы Натальи Никифоровны о своем муже. Ну да, коллежский асессор какое-то отношение к образованию имел. И умер, насколько помнится, лет пять назад. Нет, уже шесть. А вот имени-отчества покойного мужа я и не помню. А вот Зоя Владимировна его помнила.

— Как же не знать? — хмыкнула Зоя Владимировна. — Василий Кондратьевич как раз в ту пору стал инспектором учебных заведений Устюженского и Череповецкого уездов. Зануда был редкостный, а еще и дурак, каких мало. Простите, что о покойном так плохо говорю.

Любопытно, почему она у меня прощения просит? Обычно говорят — прости Господи. И вообще, я уже обратил внимание на некоторые детали. Икона в доме есть, но лампадку хозяйка не зажигает. И молитву перед едой не читает. Вон, мы с Анькой перед едой всегда молимся. Да что там мы в лесу, перед тем, как поесть каши, лбы крестили, а Абрютин, как старший, еще и молитву прочитал.

А меня, если уж честно, к этому Наталья Никифоровна приучила, когда вместе со мной начала столоваться. И ворчала — дескать, студенты, пусть и бывшие, нехристи. И так вот, попривык, а теперь уже на «автомате», если не вслух, так хоть про себя помолиться. А учительница не похоже, что человек верующий. Но я такие тонкие вещи как религия трогать не стану, а уж тем более спрашивать Зою Владимировну — почему она лоб не крестит, глупо.

— И почему господин Селиванов вам дураком казался? — поинтересовался я.

— Он от нас требовал, чтобы каждый месяц ему докладывали в письменном виде, насколько благопристойно поведение наших учеников. Говорил, что в округ отчет посылать нужно, но не уверена.

От удивления, я даже есть перестал.

— А как определить благопристойное поведение? В чем оно выражается?

— Вот и мы его спрашивали — как определить? Он отвечал — мол, написать насколько хорошо ученики ведут себя на уроках, доволен ли ими батюшка, который Закон Божий преподает, нет ли жалоб от родителей на неуважительное поведение, замечены ли кто в пьянстве или сквернословии. Особо отметить — не был ли кто замечен в крамоле?

— И что, на каждого ученика подробную характеристику писать? — ужаснулся я.

Я-то был просто «предметником», от классного руководства бог миловал, а сделать отчет по успеваемости несложно — все данные в электронном журнале есть, сам все подсчитает. Но наши классные руководители жаловались на множество отчетов. Вполне возможно, что и в мое время нечто подобное есть. Разве что — про Закон Божий не нужно указывать, а «Истоки» они «безотметочные».

— Если на каждого писать — у меня бы бумаги не хватило, — хмыкнула Зоя Владимировна. — Скопом писала, на всех. А учеников иной раз и двадцать бывало, а в один год и сорок. Писала — мол, поведение удовлетворительное, жалоб нет, в пьянстве и сквернословии никто не уличен, батюшка замечаний не высказывал. Да и батюшка наш, если что не по нему, может и за ухо дернуть, а то и оплеуху отвесить. Сколько раз ему говорила — мол, телесные наказания запрещены, а он отмахивается — мол, не телесное это наказание, а воспитание. Мол — его самого еще розгами драли и на коленки ставили за баловство.

— А как на самом деле? Все прилежные?

Не поверю, что все хорошо и замечательно. Тем более, не представляю, как можно вести занятия в классе, где разновозрастные ученики, разные темы и прочее? Точно, что дисциплина станет хромать.

— Грех жаловаться, — постучала по столу учительница. — Силой никого в школу не тащат, а кто пришел, так теучатся. Девчонок стало побольше — почти треть. Бывает, конечно, шалят, так на то они и дети. А если уж что-то такое, сверх меры, сама разберусь. А инспектору зачем обо всем знать? Да и толк какой? Напишет в ответ — дескать, необходимо обратить внимание, побеседовать и все прочее. Так это я и без инспектора знаю. Так что, пусть он отчет благостный в Новгород шлет, а мы сами управимся. Детишек мне учить нравится, а вот отчеты писать — не желаю.

Золотые слова! Сколько раз я это слышал от своих коллег.

— Да, Зоя Владимировна, а как вас вообще взяли? — поинтересовался я. — Скажем, моей невесте порекомендовали в первый год службы замуж не выходить.

— В гимназиях привередничать могут, у них педагогов хватает. А у нас? Не слишком-то много желающих в народных школах служить. У меня жалованье двадцать пять рублей, а у начинающего учителя только пятнадцать. Казенные квартиры должны давать, а у кого свои — дрова оплачивать и за свечи платить, так не дождешься. За квартиры земство в конце года платит, а кто тебя бесплатно впустит? Из своих платить приходится, а потом тягомотина — вытребуй-ка с земства свои кровные деньги! Если замужних не станут брать, кто преподавать станет? Каждый год в уездах — что у нас, что в ближних, школа, а то и две открываются. Учителей нет, всех берут — и холостых, и женатых. Вон, в Ольхове — а оно в два раза больше, чем наше село, в школе шестьдесят учеников, так там муж и жена служат. Детишек у них двое. Иной раз младшего с собой приносят, или кого-то из девчонок посидеть отправляют, вместо няньки. В Нелазском хорошо сделали — и школа, и учительская квартира в одном доме.

Про школу в Нелазском я знал и сам. Но не уверен, что хорошая мысль селить учителя при школе. Получается, 27 на 7 быть учителем? Это ж свихнуться можно.

— Еще, уж вы простите за любопытство, — не удержался я. — А что с вашим мужем теперь?

— Так он три года подождал, надеялся, что я в Москву вернусь, а потом в белые голуби подался, — сообщила учительница.

— Простите, в какие голуби? — не понял я. — В белые?

— В белые, — подтвердила хозяйка. — А вы что, про них никогда не слышали?

Для меня податься в белые голуби, сродни тому, как детки и взрослые становятся кандибоберами. Нет, правильно говорить — квадроберами. Но там рядились в кошек и собачек, а чтобы кто-то на себя перья налепил — не слышал.

— Их еще скопцами именуют, — разъяснила хозяйка.

Вот, теперь все встало на свое место. Кто такие скопцы я знал. Имелась у нас такая секта, читал. Не знаю, насколько нужно не дружить с головой, чтобы расстаться с самым сокровенным, даже рассуждать об этом не стану. Вроде бы, секта была запрещенной — хоть в царской России, а хоть в советское время. Не исключено, что в постперестроечный период она тоже существовала, но в это время ее вряд ли кто-нибудь запрещал.

— Мужа моего да его младшего брата — этот-то, вслед за старшим в голуби подался, в Сибирь отправили. Будь я в Москве, могли бы и меня вместе с ними. А теперь я женщина свободная. Не знаю — может и девицей могу считаться?

Признать бывшую замужнюю женщину девицей может лишь государь-император. Вроде бы, Николай Павлович такие резолюции накладывал, а про его внука сказать ничего не могу. Но кто помешает Зое Владимировне считать себя девицей? Точно, не я.

— Кстати, кто-нибудь из ваших учеников дальше пошел учиться? — поинтересовался я.

— А как же, — горделиво вскинула голову Зоя Владимировна. — Троих мальчишек я в гимназию подготовила, один потом даже в университет поступил. Четверо в Александровское училище пошли, двое в учительскую семинарию. Авось, скоро и сами учительствовать пойдут.

— Вы молодец, — искренне похвалил я учительницу.

Жаль, что в эту эпоху нет никаких званий и отличий для учителей. Моя бы воля — я бы Зое Владимировне звание отличника народного образования присвоил.

— Спасибо, конечно, за похвалу, — усмехнулась учительница. — Но это ученики мои молодцы, а я просто им помогаю. И мне, Иван Александрович, моя работа нравится. Денег бы еще за нее побольше платили, чтобы у своих родителей помощи не просить — было бы вообще замечательно. А мне-то самой грех жаловаться. Вот, мои коллеги только на жалованье живут, бедствуют, на новое платье по пять лет деньги копят, башмаки сами латают, разве что не нищенствуют, но не стонут.

Поужинали, чаю напились, а теперь пора, по примеру кошки, ложиться спать. Мурка, успевшая совершить обряд умывания после перекуса, уже улеглась. Между прочем, на лавке, где мне полагается спать. Как я ее прогонять-то стану?

Но хозяйка разрешила все просто — ухватила Мурку и утащила на собственную кровать. Потом принесла мне одеяло с подушкой. Помедлив, спросила:

— Иван Александрович, еще спросить вас хотела — что бывает за воинские преступления? Например — если солдатик из своего полка сбежал?

С чего это она интересуется?

— Не иначе, кто-то из бывших учеников в дезертиры подался? — полюбопытствовал я, но ответа не получил, а Зоя Владимировна лишь пожала плечами.

О воинских преступлениях я почти ничего не знаю. Но ими военные окружные суды занимаются. И уже не гражданское Уложение о наказаниях действует, а Воинский устав о наказаниях.

Как мог, попытался объяснить:

— Насколько помню, много зависит от частностей — например, когда солдат со службы сбежал? Если до полугода — одно наказание будет, мягкое, а дольше — так другое. Если ничего отягощающего нет — ну, оставил пост, украл оружие или казенную лошадь, так и наказание не слишком строгое. Гауптвахта.

— То есть, на каторгу не пошлют и палками насмерть не забьют? — уточнила хозяйка.

— Господь с вами. Палками уже давно никого не бьют, а на каторгу отправляют, если мне память не изменяет — после третьего побега. А если впервые, так дадут дней двадцать. Не сахар, конечно, но это не тюрьма и даже не арестантские роты.

Зоя Владимировна повеселела, а я немного насторожился. Определенно, не так просто она спрашивала. Нужно взять на заметку.

Глава 23

Дезертир

Завтракали мы гречневой кашей, которую доставили из дома старосты. Еще презентовали полкаравая свежего хлеба и масло.

— Как жаль, что вы уезжаете, — вздохнула Зоя Владимировна. — С таким постояльцем, как вы, и готовить не нужно, да и веселее с вами. Будет что вспомнить.

Учительница весело рассмеялась.

Ага, вспомнить. Мне почему-то вспоминать нынешнюю ночь было неловко.

— Обидно только, что никто не поверит, что сам следователь Чернавский у меня в ногах валялся!

Как же, не поверят. Поверят. Если бы Чернавский совершил что-то дельное — могли бы не поверить, а когда казус — в это верят. Хохота будет больше, нежели после того раза, когда я оконфузился с печкой, забыв открыть заслонку.

Посреди ночи проснулся от звона и грохота. Повернулся посмотреть — что стряслось, но малость не рассчитал и… брякнулся на пол. У меня дома кровать, пусть и узкая по моим меркам (в этом мире отчего-то все кровати узкие), но все-таки шире, нежели скамья.

Почти не ушибся, зато грохота добавил.

— Твою мать! — проникновенно произнесла хозяйки, а уже потом чиркнула спичкой, зажигая свечу.

Конечно, педагогу такие слова произносить вслух неприлично, но, когда появился свет, я ее и понял и простил — на полу валяется опрокинутая миска, осколки тарелки, а Мурка утаскивает в угол половину жареной рыбины, которую мы вечером не доели. А еще, для полного счастья, на полу растянулся целый коллежский асессор и кавалер — фигура важная и значительная в пределах уезда, пусть и в одном нательном белье.

Вот уж не знаю, как сам удержался от крепкого словца? Наверное, из-за врожденной интеллигентности.

Изумление Зои Владимировны сменилось хохотом, из-за чего и ночную хулиганку сразу простила. Конечно, она бы ее и так простила, на пару минут попозже.

Я поворчал, поднимаясь с пола, а потом и меня самого обуял смех. Видели бы меня в этот момент мои подследственные или череповецкие мещане.

Ладно, что падать невысоко. Вот, если бы с верхней полки в плацкарте навернуться, то куда хуже. Один знакомый уверял, что брякнулся с багажной и хоть бы хны. Врет, наверное.

Отсмеявшись, земская учительница поднялась, вышла из своего закутка и пошла за веником. Я, тем временем, собрал крупные осколки, а хозяйке осталась мелочь и рыбьи кости. Повернувшись к кошке, хозяйка укоризненно сказала:

— Дура ты, я бы тебе ее и так отдала. Зачем варакосить было? Еще и тарелку расколошматила.

А кошка даже не сделала попытки слопать рыбу, уселась рядом, прижав лапкой добычу, демонстрируя — мол, попробуй, отними! Дураков нет, у кошечки отнимать.

— И почему ей обязательно нужно украсть? — вздохнула учительница. — Можно подумать, что не кормят? Да я сама голодом посижу, а Мурку покормлю.

— Украсть, оно интереснее. Тем более, что с точки зрения кошки, она не ворует, а берет свое. Нет умысла на хищение чужого имущества. Мы ее даже к ответственности за кражу привлечь не сможем.

— Жалко, что не сможем. Вот бы ее в участок! У, так бы по заднице и дала! — пригрозила учительница кулачком своей Мурке, а та лишь презрительно зевнула.

— Тогда беру. Оформим ее мышеловом без жалованья.

Обычно в участок городовые приносили своих котов, чтобы те немножко прореживали мышиное поголовье.

Осколки битой посуды замели, свечку потушили и легли досыпать.

Легли, как же… Да только я плюхнулся на лавку, как она вдруг обрушилась и я опять оказался на полу. Вот на этот раз не выдержал. То есть, не сдержался, помянул нехорошим словом и скамью, а может, хозяйку.

Пока я барахтался на полу, Зоя Владимировна ухохатывалась.

— Ох, Иван Александрович, забыла предупредить — ножка у лавки плохая, давно заменить нужно, но все забываю. Еще вчера вам хотела сказать, но тоже забыла. Подумала — уж как-нибудь да поспите, а потом старосте скажу, чтобы прислал кого. Вы пока книжку какую-нибудь подложите. Снизу в шкафу берите — там старые учебники, их не жалко. Свечку не стану зажигать — спички на опечке забыла, а вставать лень. Только осторожно идите, на Мурку не наступите.

Выезжать домой мы планировали в восемь утра, а сейчас, если судить по «отцовским» часам (царские дома оставил) еще половина восьмого. Можно немного поболтать с хозяйкой. Только о чем? Есть, конечно, одна тема, но как мне к ней подступиться? Но учительница сама плавно подошла к ней.

— Удивительно, я собиралась вас о чем-нибудь расспросить, а вышло так, что сама о себе рассказывала. Как так вышло?

Все просто. Тут и эффект откровения с незнакомцем, которого никогда не увидишь, а самое главное, что Зоя Владимировна соскучилась по урокам и ученикам. Учителя, из своего опыта знаю, больше сами любят поговорить, нежели слушать. Не все, разумеется, но большинство. Но об этом я с учительницей говорить не стану.

— Зоя Владимировна, зато вы мне не рассказали самое главное, — осторожно приступил я к нелегкому разговору, — где прячется ваш бывший ученик?

— Какой ученик? — захлопала глазами учительница.

Эх, ей бы у своей кошки поучиться делать невинный вид.

— Вы, давеча, меня упрекнули, что врать не умею, — усмехнулся я. — Но вы тоже не мастерица в этом деле. Вы интересовались — что бывает, если солдат со службы сбежал, я вам ответил, из чего делаю вывод, что кто-то из ваших знакомых подался в бега. А кто ваши знакомые подходящего возраста? Только бывшие ученики, так? Скорее всего, парень скрывается где-то неподалеку.

— Нет, Иван Александрович, вам показалось, — твердо, даже чересчур твердо, ответила Зоя Владимировна. — Я просто из любопытства интересовалась.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Когда вашего бывшего ученика хоронить станут, наш разговор вспомните. Зато ученика бывшего не выдали, совесть чиста.

— Почему станут хоронить? — не поняла учительница, своим вопросом выдав себя с головой.

— А что с ним еще делать? Покойника поверх земли не оставят, — хмыкнул я. — Знаете, как дезертиров ловят?

— Откуда мне знать?

— Так вот, послушайте, как оно бывает, — начал я. — Если солдат сбежал, сразу искать не станут. Вначале подождут — не вернется ли сам? Так чаще всего и бывает — сбежал, побегал немного, да и вернулся. Чего раньше времени шум поднимать? В наряды его поставят или в караул вне очереди, чтобы службу знал. Так что, подождут недельку, а может и две, потом ротный командир батальонному доложит, тот командиру полка. Полковник, скорее всего, тоже немного выждет, а уж потом в министерство доклад отправит. А как доклад в министерство попадет, все зашевелится. Ориентировку на беглеца в МВД пошлют, министерство по всем губерниям копии разошлет. Но вначале дезертира в нашем уезде искать станут. А коли беглец из Ольховской волости, значит, скорее всего, домой прибежит.

— Почему домой? — перебила меня учительница.

— А куда еще? Чаще всего домой и бегут. И каторжники беглые домой идут, а уж солдатики тем более. Есть, конечно такие, кто к шайке какой примкнет, но это редкость. Дезертиру и кушать хочется, и в бане помыться. Манна небесная с неба не валится, на хлебушек надо самому зарабатывать, либо у своего ближнего отобрать. А иначе, почему дезертира стараются побыстрее отловить? Не только потому, что присягу нарушил, свой пост бросил, но и потому, что опасен для окружающих. На работу беглого не возьмут, да такие и сами не захотят работать. Вот и остается, что на большую дорогу выходить, с кистенем. Образно, конечно, но вы меня поняли. Разве не так?

— Петенька — очень хороший мальчик, в школе очень послушным был. Учился хорошо. И родители у него замечательные. Не пойдет он на большую дорогу, родители прокормят.

— И сколько они Петеньку кормить станут? — усмехнулся я. — Ну да, пока родители в силе, и накормят, и напоят, и ночью в баньку сыночка сводят. А что потом? В лес уйдет? Так беглые только в книжках в лесу сидят. В лесах и холодно, и картошка с жареной рыбой не растет. И охотой он прокормиться не сможет.

Зоя Владимировна задумалась, а я продолжил:

— Как вы считаете, как быстро Серафим Макарович узнает, где Петька прячется?

— Думаю, если я о том знаю, так и исправник знает. Соседи у нас неплохие, но о беглом солдате или арестанте сразу же донесут.

— Почему донесут? — хмыкнул я. — Соседи, в отличие от вас, прекрасно понимают, что он уже не Петька, хороший мальчик, а бывший солдат, без пяти минут преступник, который опасен. У соседей, небось, дочери есть?

— А при чем здесь это? — не поняла учительница. Или сделал вид, что не поняла.

— Да при том, что мужскую природу никто не отменял. Изнасилует какую-нибудь девку, а то украдет, к себе утащит. Мужики, конечно, отыщут Петьку. Если не убьют, то отметелят и властям сдадут, только зачем до этого дело доводить?

— Иван Александрович, вы начали говорить про то, что Петю хоронить станут… — напомнила Зоя Владимировна.

— Ах да, отвлекся. Так вот, если урядник своими силами Петьку не поймает, или Петька ему сам не сдастся, то он исправнику рапорт пошлет, а тот из Новгорода солдат вызовет. А с солдат какой спрос? Не захочет Петька сдаваться — пальнут по нему, вот и все. Так даже проще, чем живым брать. Живым — это значит караульных к нему приставлять, в Петербург везти, в военную тюрьму сдавать. А с мертвым и вошкаться не нужно. Бумагу составят — так мол, и так, во время задержания оказал сопротивление, был убит. Опознание проводить не надо — все и так ясно. И могилу ваши мужики копать станут.

Я, конечно, сгущаю краски. Не станет Василий Яковлевич помощь у Новгорода просить, а если и попросит, скорее всего, из-за одного дезертира солдат сюда не пошлют. Накладно это, да и времени много займет. Все будет проще: Абрютин отдаст команду, соберет и городовых, и конную стражу, а потом нагрянет в Ольховскую волость. Место, где прячется беглый, здешний урядник выяснит (соседи помогут), оцепит его полиция, вот и все. Удастся живым беглеца взять — отлично, нет — тоже ладно. В полиции бывшие солдаты служат, некоторые из них фронтовики (пусть нет пока такого слова), дезертиров они шибко не любят.

— И что ему делать? — спросила учительница.

Ладно, что не спрашивает — кто виноват, что Петька сбежал? Вот уж не знаю. Мог и скрысятничать, за что и огреб от сослуживцев, да и пустился в бега. Возможно, парень просто не выдержал тягот и лишений воинской службы. Скорее всего, так оно и есть, но разбираться в таких деталях не стану. Петька — пусть он сто раз примерный ученик, хороший мальчик и прочее, сейчас для меня потенциальная угроза благополучия уезда. Да, именно так.

— Самое лучшее, что вы можете сделать — сходить к Петьке и уговорить его сдаться. Либо уряднику, либо пусть в Череповец едет, — заявил я. Подумав, предложил: — Желаете — сходите к нему, поговорите. Приведете, я его сам арестую, потом до Череповца довезу. Присмотрю, чтобы парня не обижали, в камеру определю. На суде потом приговор смягчат — не месяц дадут, а дней двадцать.

Вру я госпоже учительнице. Не имею права ни арестовывать беглого солдата, ни даже задерживать, не мое это дело. Если бы он по какому-то «моему» преступлению проходил, тогда да, имел бы. Но потом обязан военной прокуратуре отдать. Присмотреть за соблюдением законности имею право. Только не как следователь, а как помощник прокурора.

— И что потом?

— Вначале нужно узнать — объявлен ли Петька в розыск? Если объявлен, и у исправника на него ориентировка имеется, тогда я вашего ученика господину Абрютину передам. Василий Яковлевич обязан губернатору обо всем доложить, тот с военным прокурором свяжется, потом за дезертиром военный конвой прибудет. Да, а фамилия-то у Петьки есть?

— Фамилия у него Опарышев. А если он в розыск не объявлен?

— Все равно Абрютину. Исправник в уезде третий после господа бога и губернатора.

Я снова вытащил часы. Ба, а уже без пяти минут восемь, пора бежать. Хотя, чего бегать, заедут за мной, не забудут.

— Вам пора? — поинтересовалась учительница. — Вы идите, а я посижу, подумаю. Наверное, схожу и попрошу мальчика, чтобы он сам вышел и сдался. Но потом, позже.

— Но мне не скажете — где прячется? — уточнил я.

— Нет, Иван Александрович, даже не просите. Понимаю, что вы правы, но выдать своего ученикам властям не могу, совесть не позволяет.

— А не боитесь, что он вас ограбит?

— Грабить у меня особо и нечего. Но коли ограбит — я сама виновата. Плохого ученика воспитала.

Святая простота. Что ж, остается только поблагодарить за ночлег, забрать свое барахло (тьфу ты, а плащ и сапоги Анькиного отца так и не высохли) и отправиться к дому старосты.

И с этим Петькой надо решать. Можно, конечно надеяться, что дезертир поддастся увещеванию любимой учительницы, а потом сдастся, но это вряд ли.

Когда я пришел к дому старосты, там шла суета — городовые увязывали мешки, готовясь к отъезду. Завидев меня, исправник покачал головой:

— А я решил, что господин следователь разоспался, радовался, что сейчас приедем, да и разбудим, а он, вишь, сам пришел.

Я кинул на землю плащ, сверху опустил саквояж и тихонько спросил:

— Василий Яковлевич, можно тебя на пару слов?

Мы отошли в сторонку, чтобы нас не слышали подчиненные.

— Неужели узнал — кто каменную змею соорудил? — улыбнулся исправник. — Быстро же ты.

— Нет, про змею я ничего не выяснил, — покачал я головой, — сам потом все выведаешь и мне расскажешь. Скажи-ка лучше, ты о беглом солдате из этих мест что-нибудь знаешь? Фамилия у него Опарышев, зовут Петькой. Петром, то есть.

Василий Яковлевич мгновенно стал серьезным.

— Ничегошеньки не знаю. Или что-то без меня пришло, какая-нибудь бумага, а я еще и не видел. А ты что знаешь?

Вполне возможно. Господин Щука, оставленный за исправника, мог какую-то из бумаг и не передать своему начальнику. Запамятовал.

— Хозяйка моя интересовалась — что бывает, если солдат со службы утек, — пояснил я. — Я, как сумел, объяснил, но интересно стало — зачем ей это? Так, слово за слово, узнал, что где-то дезертир скрывается. Не уверен — спохватилось ли военное ведомство, или нет, но информацию я получил, до тебя довел. Проверять станем? Еще нужно, чтобы источник информации не разглашался. Ему, ей, то есть, принципы не позволяют на учеников доносить.

Василий Яковлевич думал недолго. Кивнув старосте, подозвал его к себе.

— Андриан, что у вас в волости есть такое, о чем я не знаю? Н-ну?

Староста зачесал затылок, но думал недолго и сразу сказал:

— Если про Петьку Опарышева, но про это сам лишь вчера узнал.

Абрютин посмотрел на старосту таким взглядом, что тот стал ниже ростом.

— Мне почему не доложил?

— Так ваше высокоблагородие, говорю — сам я вчера узнал. А еще побоялся, что поперек Серафима Макаровича влезу.

— Андриан, тебе в старостах надоело ходить? Или нужно твою лавку закрыть? Проверить — все ли у тебя в порядке, нет ли каких нарушений? Так я закрою, — пообещал Абрютин очень «ласковым» тоном. Таким, что даже мне стало не по себе.

Мне даже стало жалко старосту. Вроде, гостей принял как положено, следователю и ужин отправил, и завтрак. А все равно начальству не угодил.

— Ваше высокоблагородие, простите дурака. Не любит у нас урядник, чтобы через его голову скакали. Подумал — пусть господину исправнику урядник докладывает, ему положено. Я-то хотел Серафиму Макарычу сообщить, но он вчера целый день с вами был, а вечером не успел. Вы-то уедете, а мне потом с ним оставаться. Да вон он, — радостно затараторил староста, указывая куда-то вдаль, — сам господин урядник скачет. Верно, он вам все и сообщит.

И впрямь, на полном скаку к нам несся урядник. А ведь похоже, что Серафим Макарович служил в кавалерии — уж слишком он уверенно в седле держался. Видел я пару раз здешних наездников — далеко им до волостного урядника.

Подскакав, полицейский соскочил с седла и вытянулся во фрунт.

— Разрешите доложить ваше высокоблагородие? — обратился урядник.

— Разрешаю, — кивнул исправник.

— Доложили мне, что в старой бане, в деревне Избища, дезертир скрывается, — доложил урядник.

— Давно скрывается? — спросил Абрютин.

— Со слов Ефрема Опарышева — это дядька его, второй день. А так ли, не могу знать.

— Дядька доложил?

— Так точно. Ефрем Опарышев — дядька, да еще и сосед. С утра пришел, сказал — так мол, и так, Петька прошлой ночью явился. Митрофан — Петькин отец, да мать, накормили его-напоили, но от греха подальше в баню отправили спать. Брат к нему приходил посоветоваться — мол, че делать-то? Ефрем сказал надобно Петьке самому властям сдаваться. Дескать — прятаться будет, ничего хорошего не выйдет. Все равно отыщут, а у Митрофана с женой, кроме Петьки еще четверо. И у Ефрема пятеро. Митрофан с Петькой потолковал, а тот сказал — мол, сдаваться не будет. Мол — фельдфебель ему морду набил, да сослуживцы избили. Лучше он потом сам уйдет. Только, куда пойдет?

— Ладно, пусть с этим военный следователь разбирается, — прервал Абрютин урядника. — Петька с оружием сбежал или как?

— Про оружие Ефрем ничего не говорил, — побледнел урядник, — а я, дурак, не спросил. Но могу съездить, да разузнать.

— Чего уж теперь узнавать? — хмыкнул Абрютин. — Поехали-ка лучше дезертира ловить, пока он у отца с матерью. В лес убежит — свищи его потом. Андриан, — обернулся он к старосте, — лошадь запрягай, с нами поедешь. Вдруг телега понадобится, на подхвате будешь. И сына прихвати.

Андриан, радуясь, что грозу пронесло, рванул запрягать лошадь, а господин надворный советник повернулся ко мне:

— Иван, ты ведь небось на месте не усидишь?

— Не усижу, — хмыкнул я. — К тому же, я первым сведения раздобыл.

— Тогда так, господин коллежский асессор, — строго сказал исправник. — Тебе при поимке дезертира нечего делать, но зная твою неуемную задницу, приказываю — да-да, Иван Александрович, я тебе приказываю — вперед не лезть, держаться рядом со мной, а еще лучше — чуть позади. Про оружие неизвестно, может и нет, но кто знает?

— Понял, самодеятельности не будет.

— Ваня, ты точно понял? — еще раз поинтересовался Абрютин.

— Василий, я тебе еще ни разу не врал. Ты здесь начальник, командуй.

— И вот еще что, — слегка задумался Абрютин. — Если увидишь, что у него винтовка и он ее вскидывает, падай на землю.

— А что у него за винтовка? — зачем-то поинтересовался я.

— Скорее всего бердана, но может еще и крынка[1]. Если из караула бежал, то с крынкой.

Про «берданку» я слышал, а что за крынка такая? Но расспрашивать Абрютина неудобно, да и ехать пора.

До деревни Избища (кто такое название дал?) доехали за пятнадцать минут. Там и вся деревня из десяти дворов. Подъехав почти что к самому дому Опарышевых, остановились, а исправник спросил:

— Ну, кого на разведку пошлем? Где дезертир сидит? В доме или в бане? Господин следователь, вы даже не высовывайтесь.

— Дозвольте сбегаю? — предложил свои услуги староста, но сын его опередил. Соскочив с телеги, сказал: — Я сейчас быстренько все узнаю.

Сын старосты (да, его же Степаном зовут, учительница говорила), вернулся минут через пять.

— Дядька Ефрем сказал, что в бане он как сидел, так и сидит. С ружьем он.

— Да что б тебя, — выругался сквозь зубы исправник. — Так он ружьем или с винтовкой? Впрочем, уже без разницы. Андриан, вы с сыном идите, попридержите Петькиного отца с матерью, чтобы не бегали, не рыдали и под руку не лезли. А мы пошли.

Думал, что мы начнем изображать разведчиков, которым нужно незаметно подкрасться к штабу неприятеля, а мы пошли напрямую. И верно — чего нам прятаться и от кого?

Прошли мимо дома, миновали одну баню — эта новая, нам она не нужна, вышли к старой. Судя по всему, она и есть. Крыша завалилась, жить здесь нельзя, но переночевать можно. Повинуясь жесту исправника, городовые разошлись по сторонам, прикидывая — нет ли в этой лачуге запасных выходов? Вроде, в бане только один вход-выход, но мало ли? Вдруг там в стене дыра?

— Иван, — кивнул Абрютин и я послушно зашел за его плечо, а Василий Яковлевич, расстегнул кобуру и, откинув у нее крышку, громко скомандовал:

— Опарышев, выходи! Не прячься, мы знаем, что ты там.

В бане какое-то время была тишина, потом раздался плачущий, почти мальчишеский голос:

— Не выйду!

— Петр, по хорошему выходи, — продолжал увещевать исправник. — Штурмовать мы баню не станем, я попросту прикажу ее поджечь к едреной матери. Сгоришь или в дыму задохнешься — не велика потеря. Еще и дом отца сгорит. Считаю до трех…

Не знаю, блефовал ли Абрютин, нет ли, но голос быт таков, что невольно поверишь.

— Раз…

— Выхожу, не жгите!

Из бани вышел человек в солдатской шинели, с ружьем в руках. Или это винтовка? Нет, ружье.

— Оружие выбрось и руки подними! — приказал Абрютин, положив руку на рукоять револьвера, но оружие пока не вытаскивал. Я теперь знал, почему. Если достал оружие — нужно стрелять.

— Все, бросаю, — уныло сказал дезертир, оглядываясь — куда бы кинуть ружье, а потом вдруг резко вскинул оружие, заорав: — Да будьте вы прокляты!

А я, вместо того, чтобы падать, как приказал Василий, или стрелять, сообразил, что сам исправник не успеет выхватить револьвер, а стоит он на линии огня. Все, что успел, так это оттолкнуть Василия в сторону.

Увидел вспышку, потом мне стало очень больно. Но боль быстро прошла.

[1] Разумеется, винтовка системы Крнка — чешского оружейника, но выговорить четыре согласные буквы сложно.

Эпилог

Открыл глаза, но тут же их и закрыл — глазам больно, словно посмотрел на солнце без защитных очков. Но здесь не солнце, а яркое освещение. Откуда взялось? У нас свечи, в основном, в лучшем случае — керосиновая лампа, но она редкость.

— Пришел в себя, — услышал я.

Потом, будто сквозь вату, до меня стали доноситься незнакомые голоса и слова. Клиническая смерть. Кома. Три года.

Это что же, дезертир меня подстрелил, я пережил клиническую смерть и пролежал в коме три года? Чудеса!

Все-таки, критическое мышление меня еще не покинуло. Неужели в 1884 году существует способ «запустить» сердце? Да быть такого не может. В каком-то фильме, молодой доктор использовал для оживления пациента раскаленную кочергу. Тоже нет. Чтобы использовать кочергу, нужно знать, как ее использовать. И три года в коме… Нет, нереально. Разве существует внутривенное «кормление»?

— Глазки-то открой, — попросил меня нежный девичий голос.

С трудом открыв глаза, опять закрыл, пытаясь привыкнуть к яркому свету.

Стоп. Не солнце это, и не керосиновая лампа, а самое банальное электрическое освещение. И что, я не в 1884 году, а в 2021-м? Или в каком? Три года в коме кто пролежал? Я? А может, это не обо мне?

— Дима, знаю, что ты очнулся, не симулируй.

Прищурившись, посмотрел — рядом со мной сидит… Аня. Только не та, что была моей прислугой и подругой. В смысле — другом. В общем, как-то так, но вы меня поняли.

А тут барышня постарше, лет этак… двадцати, может и двадцати пяти. Но кто нынче угадает возраст девушки? Белый костюмчик — куртка и брючки, на шее приличествующий профессии стетоскоп. Стало быть — врач, не студентка-медичка.

— Анька, а где я? — спросил я. Точнее — прошептал. Губы слушаются плохо. Но барышня-медик меня услышала.

— Для кого Анька, а для кого Анна Игнатьевна. А где — сам догадайся.

Ну да, уже догадался. Кровать, белоснежное белье. Какие-то мониторы кругом, датчики. И от меня идут не то трубки, не то провода.

Антураж явно не 19 столетия. Был я как-то в нашей земской больнице — ничего хорошего.

— Год у нас какой нынче? — поинтересовался я.

— Двадцать пятый.

— Две тысячи двадцать пятый? — уточнил я.

— Дмитрий Владимирович, понимаю, что историки любят точные даты, но даже козе понятно, что две тысячи двадцать пятый.

— Козе? Маньке что ли?

Барышня вздохнула, с грустью посмотрела на меня и сказала:

— Ничего, отдыхайте. Травмы у вас серьезные, но, слава богу, все обошлось. Если умеете шутить и соотносить даты — очень хорошо. Конечно, восстанавливаться придется долго.

То, что после трех лет комы придется восстанавливаться, догадался. Это только Ума Турман, пролежав в коме невесть сколько времени, почти сразу начала прыгать и махать мечом.

— А почему вы меня вначале по имени назвали? — поинтересовался я.

— Думала — может вы меня вспомните.

— А мы знакомы?

— Я же соседка ваша, — пояснила молодая докторша. — Вы со своей девушкой в однокомнатной жили, а я рядом, в двушке, с родителями. До вас там ваша бабушка жила, я ее тоже помню. Вы поселились, когда я школу заканчивала. Мы с вами на лестнице все время здоровались, даже однажды представлялись друг другу. А ваша Лена мне как-то раз ноутбук ремонтировала. Я еще удивилась — позвонила по объявлению, а мастер по соседству живет.

А, вспомнил. Барышня была, наша соседка. Но я даже не знал, как ее зовут. Может и знакомились, но вылетело из головы.

— А с девушкой моей что?

— Почти два года сюда приходила, навещала. Потом попросила, что если… то есть, когда из вы комы выйдете, ее поняли и простили. Она из квартиры съехала, куда — не знаю.

М-да…

— Анна Игнатьевна, вы генералу позвонили⁈ — услышал я мужской голос. — Он просил — чтобы сразу, как сын из комы выйдет, ему сообщили.

— Пыталась, но связи нет. Я матери пациента сообщила — она сама с мужем свяжется.

Генерал? Это в той жизни мой отец генерал, пусть и гражданский, а тут полковник. И почему связи нет? Или, пока я в коме был, что-то стряслось?

И голос врача отчего-то знакомый. Напоминает голос Абрютина.

— Анна Игнатьевна, у вас кроме Максимова и другие больные есть. Хорошо, что в сознание пришел.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга восьмая

Content

Господин следователь. Книга восьмая

Глава 1 Августовская ночь или утопленница

Глава 2 Юные помощники полиции

Глава 3 Ракожор

Глава 4 Начало учебного года

Глава 5 Родственники

Глава 6 Вадим и его команда

Глава 7 Горькая правда

Глава 8 Я не Карлсон

Глава 9 Горе и счастье

Глава 10 Валериана лекарственная

Глава 11 Похищение века!

Глава 12 Нечто о совести

Глава 13 Из рощи темной

Глава 14 Игристое вино и шпионские страсти

Глава 15 Разговор за столом

Глава 16 Знойная женщина

Глава 17 Честное купеческое слово

Глава 18 Возвращение Василия Яковлевича

Глава 19 Домашняя нечисть

Глава 20 Земская учительница

Глава 21 Выксинский лабиринт

Глава 22 Земская учительница — 2

Глава 23 Дезертир

Эпилог

Nota bene