Ли Мунёль

ВСПЫШКИ ВОСПОМИНАНИЙ

рассказы

ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ

Ли Мунёль (р. 1948) — один из крупнейших писателей Республики Корея, лауреат многих национальных литературных премий. Соотечественники считают его достойным претендентом на Нобелевскую премию по литературе. Выдающийся эрудит, он прекрасно знаком не только с корейской, но и в целом с восточной, а также с западной историей и культурой. Десять томов его переложения на современный корейский язык знаменитого классического китайского романа «Троецарствие» разошлись рекордным для Республики Корея почти двадцатимиллионным тиражом. Писатель всегда остро реагировал на социальную обстановку, но никогда не пытался подстроиться под нее, не скрывал своих достаточно консервативных взглядов, которые периодически вызывали недовольство то общественных организаций, то коллег по цеху. Произведения Ли Мунёля переведены на двадцать один язык, включая русский.

«Книга — это лестница к мечте, — говорил Ли Мунёль в одном из интервью. — Не имея возможности попробовать все на свете, мы обращаемся к опыту других людей, книга дарит нам возможность более интенсивного получения опыта».

В настоящий сборник вошли лучшие из ранних рассказов Ли Мунёля. В этих рассказах, написанных в 1970–1980-е годы, затрагиваются самые разные темы, как-то: социальное неравенство, отношения власти и общества, трагедия Корейской войны, жизнь сирот в приюте, служба в современной армии, отношения мужчины и женщины, кризис среднего возраста, одиночество среди людей. Опираясь на национальный (и не только) материал, Ли Мунёль поднимает проблемы, актуальные для читателей всего мира, задает вопросы, на которые нет однозначного ответа. С его взглядами можно соглашаться или нет, но любое его произведение заставляет надолго задуматься.

Мария Солдатова

Ро Чжи Юн

Ксения Пак

Инна Цой

ЯБЛОКИ И ПЯТЕРО СОЛДАТ

Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн

Деревня, застывшая под августовскими лучами, казалась нарисованной на традиционной картине. И хотя цикады шумно стрекотали в тени деревьев, их стрекот, к которому не примешивалось ни малейшего постороннего звука, только усиливал впечатление покоя.

Его захлестнули трудновыразимые эмоции. По прошествии двадцати семи лет вернуться домой — впрочем, правильнее было бы сказать не вернуться домой, а приехать в незнакомое место… Ведь он покинул деревню в три дня от роду, не успев в ней ничего разглядеть, а потом рос в уединенном буддийском храме в горах, не помня о ее существовании.

Не то чтобы он, мужая в пустяковых заботах под мерный стук колотушек, не интересовался историей своего появления на свет и родителями. Но каждый раз, когда он подступал с расспросами, настоятель, воспитывавший его чуть ли не с самого рождения, туманно отвечал:

— Ты же буддист. Твои родители — Небо и Земля.

И пока его не призвали в армию, позиция настоятеля не менялась. Только когда он, демобилизовавшись, решил уйти из храма, познав за время службы, насколько это оказалось возможно, мирскую жизнь, настоятель впервые разговорился с ним:

— Не знаю, какая карма ведет тебя, но останавливать не стану. Хотя вряд ли та земля, однажды отвергнув, теперь примет тебя с распростертыми объятиями. Возвращайся обратно, когда захочешь. Ворота храма всегда открыты.

И, восстановив когда-то оборвавшуюся связь воспитанника с внешним миром, с трудом вспомнил отвергнувшую мальчика землю и оставившую его в храме глубоко религиозную женщину. Но настоятель, похоже, сам толком не знал, почему та женщина поручила новорожденного (с небольшим полем в придачу) заботам горного храма, удаленного от мира на сотни ли[1].

Слова настоятеля несколько поколебали его намерение посетить родную землю. Он инстинктивно ощутил, что в истории его тайного появления на свет было что-то запретное и постыдное. Но делать нечего. Монахом ли полагался бы он на Триратну[2], мирянином ли жил бы обычной жизнью, та земля была его кармической родиной, куда он хоть раз, да должен был наведаться.

Дом и сад «чиновничьей» семьи, которые он искал, располагались чуть в стороне от деревни под горой на берегу реки. Густая акациевая роща между садом и прибрежной насыпью, свежо пахшая зеленью, отбрасывала плотную тень. Он ступил на ведущую через рощу дорожку. Та была достаточно узкой — повозка или мини-трактор проехали бы по ней с трудом, — зато прямой, и вдалеке посреди живой изгороди из понцирусов виднелись деревянные ворота.

Охваченный трепетом и неясным волнением, он направлялся к воротам, как вдруг увидел группу странных людей. Это были пятеро солдат, одетых в такие обноски, каких в наши дни на военных, пожалуй, и не увидишь. Каски без камуфляжных чехлов, потрепанная форма без приметных знаков различия и именных нашивок, армейские ботинки — все было порвано, поцарапано, покрыто грязью. А лица и того хуже. Они блестели от жира, будто их не мыли несколько дней, торчащие скулы и воспаленные глаза говорили о недоедании и крайней изнуренности. Отросшая щетина и брови были покрыты белесой пылью. Один из солдат, похоже вконец изголодавшись, механически подъедал недозрелые яблоки, наполнявшие каску.

Мороз пробежал у него по коже, и он замедлил шаги. От жуткого ощущения, сопровождавшегося догадкой, что эти пятеро были дезертирами, а может, совершили еще более страшное преступление. Солдаты же, не обращая на него внимания, просто шли своей дорогой. Двое — взвалив на плечи куртки, в которые были завернуты недозрелые яблоки, двое — поглаживая карманы, набитые теми же яблоками, а один — жадно жуя очередное недозрелое яблоко.

Когда он поравнялся с солдатами, дрожь обуяла его с новой силой. Потому что солдат, жевавший яблоко, в отличие от своих товарищей, прошедших безучастно мимо, стрельнул в него острым взглядом. Из всех пятерых у этого солдата было самое юное и спокойное лицо, а его взгляд, пробиравший до костей, отличался вдумчивостью.

И всё. Солдаты продолжили свой путь, и, когда через некоторое время что-то заставило его оглянуться, оказалось, что все пятеро уже скрылись за насыпью. Вскоре он совершенно забыл о них: внезапно оказавшиеся перед ним деревянные ворота с облупившейся краской и старый дом, окутанный тишиной, вызвали напряжение и волнение уже другого свойства.

Хотя ворота стояли полуоткрытыми, дом, похоже, был пуст, и под ближайшими фруктовыми деревьями не мелькало ни одной человеческой тени. Только старая собака, дремавшая под верандой, лениво открыла глаза и посмотрела на неуверенно вошедшего гостя. Но не залаяла, а просто повела ухом и опять закрыла глаза.

— Есть кто-нибудь? — Прочистив горло, он позвал хозяина, достал носовой платок и вытер не успевший вспотеть лоб.

Как и ожидалось, ответа не последовало. Он позвал еще несколько раз и, наконец увидев неподалеку деревянный топчан в тени деревьев, направился к нему. Собираясь подождать хозяина и выкурить сигаретку. Но не успел он сесть на топчан, как из глубины дома донесся слабый женский голос:

— Кто там?

— Могу ли я увидеть хозяина?

— Он сейчас в поле, приходите позже.

— Нет, я подожду.

— Вы, наверное, приехали издалека, так заходите в дом.

Женщина все не появлялась. Он вообще не мог понять, где находится обладательница голоса.

— Где вы?

— Поднимитесь на веранду, поверните налево и сразу увидите.

Посомневавшись, он неуверенно сделал, как ему велели. Дом внутри был намного просторнее, чем выглядел снаружи. Этот дом, которому, судя по остеклению и планировке в японском стиле, насчитывалось не так уж много лет, казался старым, придя в упадок без регулярного ремонта. Деревянные опоры и оконные рамы местами прогнили до черноты, на оштукатуренных стенах там и тут виднелись пятна. Половицы веранды шумно скрипели при каждом шаге гостя.

Как и обещал голос, в левом углу веранды он сразу увидел открытую дверь в комнату. У окна, выходившего во двор, стояла старая кровать, а обладательницей голоса оказалась лежавшая там женщина средних лет. Не меняя положения, женщина рассматривала отражение гостя в маленьком ручном зеркале. Должно быть, свободно двигать она могла только руками.

— Зачем вы приехали? — спросила женщина все тем же невыразительным голосом, увидев, что он вошел в комнату. Он почувствовал себя неловко. Не мог сообразить, с чего и как начать рассказ о себе. Судя по возрасту, женщина никак не могла быть той, что отвезла его, новорожденного, в храм, и все-таки, не зная наверняка, кто в семье есть кто, нельзя было необдуманно бросаться словами.

Однако благодаря женщине неловкость вскоре исчезла. Она внимательно следила в своем зеркале за приближением гостя и вдруг, вздрогнув, спросила то ли с удивлением, то ли с испугом:

— Может быть, молодого господина зовут… Мансо? Пэк Мансо?

— Да, но… — Он был озадачен. Не столько даже тем фактом, что она знала его мирское имя, неведомое и наставнику, сколько выражением ее глаз, совершенно утратившим осмысленность. Услышав его слова, женщина с рыданиями, похожими на стоны, в исступлении забила изможденными руками.

— Ах! Мое дитя. Ты жив! Наконец вернулся!

Слезы залили бледное лицо женщины. Поддавшись внезапному порыву, он схватил ее изможденные руки. Томительное предчувствие, зародившееся у Мансо в глубине души, как только он впервые увидел ее, не обмануло его. Не было больше беспокойства, тоски и злобы, и, несмотря на то что они совсем ничего не знали друг о друге, ему казалось, будто он уже давным-давно понял, что эта женщина — его мать. Он чувствовал себя — без преувеличения — так, словно вернулся из далекого путешествия. Женщина по-прежнему рыдала, дрожа всем телом.

— Я знала, что ты вернешься. Сынок… Неужели вернулся…

Стоило Мансо отпустить руки женщины, как та вновь с жаром забила ими, пытаясь обнять его. А у него защипало в носу и перехватило горло. Подсознательно уже готовый к этому, почти естественно, он наклонился и спрятал лицо у нее на груди. Он впервые вдохнул этот запах — запах матери из долгих детских снов. По его щекам тоже потекли ручейки слез.

Через некоторое время он привел в порядок свои чувства, оторвался, успокоившись, от ее груди и сел на краешек кровати. Мансо подумал, что пришло время узнать ответ на давно мучивший его вопрос о собственном происхождении. Но, взглянув на мать, решил сдержать нетерпение. Лицо ее горело от лихорадки и волнения. А дыхание было тяжелым до боли. Она, как безумная, осыпала его бесконечными вопросами. Где и как он рос, чем занимается сейчас и что намеревается делать в будущем, здоров ли, женат ли, и прочее, и прочее…

Пока он вразброс отвечал на эти вопросы, с поля вернулись брат матери с женой. Они были обычными крестьянами среднего возраста. При виде их Мансо понял, что дом принадлежит семье матери, и испытал волнение от первой в жизни встречи с родственниками. Но реакция обоих супругов оказалась совершенно неожиданной. Несмотря на эмоциональные объяснения матери, с их лиц не сходило выражение холодности и злости. Как Мансо ни подбирал слова, они нарочито почтительно отрицали свое родство с ним. Очевидно, его появление являлось абсолютно невообразимым и нежелательным.

А еще более странным было то, что и они почти ничего не знали о его рождении. После того как мать, растерявшая силы от чрезмерного волнения, в конце концов впала в забытье, похожее на обморок, он прямо спросил дядю о том, что не давало ему покоя. Но получил, к своему разочарованию, такой ответ:

— Столько времени прошло, да и я тогда был совсем мал… Вообще из этого делали секрет… Распоряжалась всем мать, но она уже скончалась, а сестра ничего не рассказывала.

По искреннему выражению дядиного лица было ясно, что он, по крайней мере, не лгал. И у Мансо не возникло протеста, когда дядя, несколько напрягшись, обратился к нему с просьбой:

— Несмотря на всю внезапность твоего появления, я, видя реакцию сестры, отрицать наше родство не буду, но пусть все останется между нами. Наш род живет здесь триста лет. Все считают, что сестра состарилась непорочной девицей. К тому же, насколько я знаю, именно из-за событий, приведших к твоему рождению — хотя ты, естественно, в этом не виноват, — у нас погибли отец и средний брат, а семья оказалась на грани выживания. Пойми мои чувства: уважение к праху отца и брата не позволяет мне принять тебя.

В общем, загадок оставалось слишком много, а нити, ведущие к разгадкам, были в руках у его матери. Но хотя он допоздна прождал у ее постели, женщина так и не очнулась — всю ночь металась в сильном жару и стенаниях.

Не очнулась она и на следующий день. Дядя даже пригласил волостного доктора, но тот ничем особо не помог. Все, что мать с трудом делала, изредка приходя в себя, — это крепко сжимала руки сына в своих пышущих жаром ладонях, словно желая убедиться в его существовании. Даже если бы не совет доктора беречь ее нервную систему, ситуация совершенно не располагала к каким-либо расспросам. Дядя и его жена молча ходили вокруг них, беспокоясь, но в то же время всем своим видом выражая недовольство.

Проведя первую половину дня в этой напряженной и неуютной атмосфере, сразу после обеда он пошел к берегу реки. Потому что, с тех пор как мать погрузилась в сон, близкий к коме, исчезла жесткая необходимость сидеть возле ее постели. Чем ждать в напряженной и неуютной атмосфере душной комнаты больной, куда не проникало ни единого дуновения ветерка, лучше было освежиться прохладной речной водой и определиться с дальнейшими действиями.

Искупавшись в реке, Мансо устроился в тени акаций и попытался все обдумать, но он не знал, за какие нити хвататься, чтобы добраться до разгадок. История его рождения оказалась еще более темной, чем он предполагал, и, судя по всему, в чем-то даже трагичной, да только за ночь его любопытство разгорелось во много раз сильнее. Сказать, что он не собирался убегать от этой страшной тайны, — ничего не сказать: душевное состояние просто не позволяло ему шагнуть, не узнав тайны, в новую жизнь.

Через некоторое время он все в том же тяжелом и смутном настроении, в котором вышел из дома, направился к саду. И в акациевой роще опять встретил вчерашних солдат. Все повторялось — это удивляло и пугало. Потрепанная форма, признаки изнуренности и недоедания. Двое шли, взвалив на плечи куртки, в которые были завернуты недозрелые яблоки, двое — поглаживая карманы, набитые яблоками, а один — жадно жуя недозрелое яблоко.

Разве что солдат, жевавший яблоко, проходя мимо, посмотрел на него пристальней и задумчивей. И Мансо на этот раз, несмотря на жгучую дрожь, почувствовал в парне что-то знакомое и близкое и ответил ему прямым взглядом. На приятном лице солдата с левой стороны лба зияла глубокая рана — вчера Мансо ее не заметил.

Он вернулся в сад, где царил покой. Дядя с женой отсутствовали, только дремала старая собака. Само собой разумелось, что эти пятеро солдат раздобыли яблоки здесь, в саду, но следов их визита не было. Никто, очевидно, не мог продать или дать им яблок, а высокая и частая понцирусовая изгородь не позволила бы украдкой пробраться и стащить их.

— Что ты там высматриваешь? — раздался из дома голос матери, когда он стал крутить головой по сторонам. Он заглянул в комнату — мать, полностью пришедшая в себя, снова держала в руках зеркало. Он вдруг спросил:

— А что это были за военные? Ну которые только что заходили…

— Сюда никто не заходил.

— И вчера заходили. Похоже, купили яблок…

— Купили яблок? Но мы не продаем недозрелые яблоки, даже падалицу.

— Может быть, дядя им дал.

— Дядя уже второй день подряд обрабатывает химикатами дальнее поле.

— Тогда украли?

— С чего ты взял? Изгородь защищает сад со всех сторон, пройти можно только через ворота. А сколько было тех военных?

— Пятеро.

— Они бы обязательно попались мне на глаза. Я вчера весь день глядела на улицу в это зеркало, и сегодня, с тех пор как ты исчез, все высматривала тебя.

— И все же они вышли именно отсюда.

— Странное дело. Не понимаю…

Выслушав мать, Мансо еще больше заинтересовался этими пятерыми. С мыслью, что, возможно, сумеет догнать их, он выскочил из дома. Но, промчавшись через рощу до насыпи, обнаружил, что тех и след простыл.

Оглядевшись на берегу по сторонам, он заметил неподалеку в сторожке на бахче старика, курившего сигарету. Мансо подошел к нему и спросил:

— Дедушка, вы здесь военных не видели?

— Военных? Не видел.

— Но они точно здесь проходили.

— Сколько человек?

— Пятеро.

— Странно. Не один-два… В этих местах нет воинских частей. Иногда появляются местные парни, получившие увольнительную, да только по одному, по двое. Но чтобы пятеро…

— Если так, это и впрямь странно. Я и вчера их видел.

— Вчера? Не может быть. Вчера я тоже весь день просидел в сторожке и обязательно заметил бы, если бы кто-то вышел из сада «чиновничьей» семьи. А ведь ты тот самый молодой человек, что вчера приехал к «чиновничьей» семье в гости!

— Так вы видели, как я приехал?

— Конечно, видел.

— И, говорите, не заметили парней, которых я встретил?

— Да, пожалуй, никого не было.

— А эту рощу нельзя пересечь в другом месте?

— Сходи посмотри. Деревья так переплелись, что сквозь них и полевой зверек не проскочит. А лучше поднимись сюда ко мне. Жарко, отдохни минутку.

Мансо, у которого сердце было не на месте, поколебался немного, но, уступая настояниям старика, поднялся в сторожку. Тот сразу же, будто спохватившись, спустился к реке и достал из впадавшего в нее ручейка арбуз. Старик очень сильно хромал — просто удивительно было, как он обходился без костылей.

Арбуз оказался сладким и освежающим. Мансо не стал отказываться от угощения и попытался разузнать что-нибудь о семье матери. И вот, вкратце, что он услышал от старика. Род матери издавна пользовался в деревне почетом, в недалеких предках у семьи был один чиновник восемнадцатого подранга[3], поэтому ее и называли «чиновничьей» семьей; в общем, род вполне себе достойно продолжался, пока во время Корейской войны не лишился главы и двоих его сыновей. О матери старик сказал именно то, что, по мнению дяди, и должны были говорить о ней в деревне. Старик полюбопытствовал насчет него самого, и Мансо, слукавив, сказался дальним родственником семьи. Не столько из-за просьбы дяди, сколько повинуясь инстинкту самосохранения.

Некоторое время старик болтал на разные темы, а потом, о чем-то подумав, наклонил голову и спросил:

— Так ты давеча сказал, тех военных было пятеро?

— Да, точно пятеро.

— Раз уж заговорили об этом… Число «пять» не дает мне покоя.

— Почему?

Старик, подумав еще немного, яростно замотал головой:

— Не может быть. На этом свете… Нет…

Мансо с подозрением посмотрел на него.

— О чем вы?

— Ни о чем. Просто вдруг вспомнилась давняя история.

— Какая же? — спросил Мансо, и старик, помявшись, начал свой рассказ.

— Здесь произошла настоящая трагедия. Как раз в тот год, когда разразилась Корейская война. Помнится, по ту сторону горы шли тяжелые затяжные бои за реку. Как-то среди ночи взмыли вверх осветительные ракеты, и на фоне красного неба нарисовался черный силуэт горы… Ходили страшные слухи, будто американцы вылили в воды Нактонгана горючку и подпалили зажигательными снарядами, поджарив разом всех бойцов Народной армии, переправлявшихся через реку под покровом темноты. Но одна дивизия северян под командованием генерала[4], чье имя гремело еще в грозной китайской 8-й армии, сражалась не на жизнь, а на смерть и оттеснила южан, защищавших устье рукава реки, — в результате наша деревня вместе с четырьмя-пятью соседними более чем на месяц попала под власть противника.

Тут речь старика стала более размеренной, повествование наполнилось конкретными деталями, казалось, он теперь излагал подоплеку какой-то длинной истории. Но слушателя это нисколько не напрягало. Томимый надеждой или даже предчувствием, что старик расскажет именно то, что ему нужно было узнать, Мансо решил не встревать с лишними комментариями.

— Это случилось за день до того, как дивизия северян, прорвавшись сквозь артиллерийский огонь, которым их из-за горы поливали южане, перешла через рукав реки и заняла эти земли. Ноги мои уже тогда были не в порядке, работать толком я не мог и так же, как сейчас, сидел в сторожке, охранял поле. Только тут вместо дынь да арбузов росли поздняя картошка да маис, и их нужно было оберегать от стекавшихся отовсюду беженцев. Да, именно тогда… Когда поползли тревожные слухи, что южнокорейские части, защищавшие рукав реки, ослабели и линия обороны вот-вот будет прорвана… Я с тревогой смотрел в сторону реки и видел, как с гребня горы к нам в деревню спустились пятеро южан. То ли они участвовали в другом бою и, отстав от своих, были загнаны сюда северянами, то ли под прикрытием горы защищали рукав реки и, оголодав из-за проблем со снабжением, оставили линию фронта, но оружия у них не было, а форма выглядела ужасно.

Пройдя вдоль насыпи, они, как будто заранее обо всем договорившись, направились к саду «чиновничьей» семьи. Что такое люди в военной форме, я прекрасно знал, поэтому внимательно следил взглядом за теми пятерыми, наблюдал, так сказать, за их передвижениями. Я видел все, что произошло, от начала до конца и во всех подробностях. Акациевая роща тогда еще не успела разрастись, и обзор был гораздо лучше.

Те пятеро вошли в сад «чиновничьей» семьи, и некоторое время все оставалось тихо. И вот надо ж такому случиться! Пока они были в саду, появились трое из южнокорейской военной полиции. Унтер-офицер с тремя галочками и маленькой звездочкой на погонах и двое рядовых. У всех троих имелись пистолеты, а у одного из рядовых еще и винтовка. Видимо, они уже от кого-то узнали, что у солдат нет оружия. Ни о чем не спросив, они направились прямиком к воротам и затаились за понцирусовой изгородью. Сердце у меня екнуло, но вообще-то я не особо переживал за солдат. Подумал, ничего ужасного не случится, даже если полицейские их арестуют — ведь все они из одной армии.

Когда пятеро солдат, завернув и взвалив на спины сорванные зеленые яблоки, вышли из сада, полицейские, угрожая оружием, заставили их остановиться. Потом полицейские повели солдат через акациевую рощу к сосновому лесочку на берегу. Рядовой с винтовкой подгонял их, тыча дулом в спины, но я и представить не мог, что они своих же, всех пятерых разом… В те времена там была еще одна, обходная дорога в деревню. Я думал, ну отведут их в полицейское управление, вытрясут души. Но нет. Не успели все они вместе скрыться в тени молодых сосенок, как раздались громкие выстрелы, и трое полицейских вышли из лесочка обратно. От пистолета, который сжимал в руке унтер-офицер, вроде бы даже шел голубоватый пороховой дымок. Но может быть, я выдумал это, поняв, что трое полицейских застрелили пятерых солдат…

Жителям деревни, привлеченным выстрелами, унтер-офицер на повышенных тонах объяснил за что. Сказал, мол, оборона Нактонгана не сегодня завтра падет, а эти пятеро оставили линию фронта, да еще и причинили своим воровством ущерб добрым людям — за это их и приговорили на месте… Добавил, что военные полицейские обязаны следить за порядком в армии и имеют право за капитуляцию и дезертирство расстреливать без суда и следствия…

Я думаю, проблемы со снабжением, связанные со стремительными переменами на фронте, заставили тех пятерых солдат прийти в форме, но без оружия в деревню. Изголодавшись, они ненадолго спустились сюда, съели по нескольку яблок, а остальные собирались отнести своим боевым товарищам, да на беду столкнулись с полицейскими. Поэтому в их куртки были завернуты неспелые яблоки, а карманы брюк оказались так туго набиты, что чуть не рвались. Ну да, один солдат нес каску, наполненную яблоками. Когда деревенские жители пошли хоронить погибших, то увидели, что один из них сжимает в руке надкусанное недозрелое яблоко. Страшные были времена — надеюсь, они никогда не повторятся! Все пятеро погибли в расцвете лет. Чьи-то любимые сыновья… Познавшие вкус крови, люди будто сошли с ума. Да хоть бы эти солдаты совершили преступление еще более страшное, чем дезертирство… Юные жизни, пять сразу…

Старик говорил долго, но логично и связно, отнюдь не как деревенщина. Мансо, и не думая отвлекаться, слушал его с ужасом в душе. Но тут старик прервал свой рассказ, проглотил несколько крупных кусков арбуза, чтобы освежить горло, а потом, внимательно, будто по частям, рассмотрев лицо Мансо, сказал:

— Есть в твоем облике что-то роднящее тебя с «чиновничьей» семьей, и что-то странное. Знакомое — и в то же время пугающее. Вот почему я так подробно рассказал тебе об этих давних событиях.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мансо, будто очнувшись от дремы. Старик изучающее посмотрел в глаза Мансо и подчеркнуто спокойно пояснил:

— Взять, к примеру, твой взгляд. Ты вроде бы глядишь на меня, а кажется, что всматриваешься в глубь, в даль, за мою спину. И раз уж дошло до этого, расскажу тебе конец истории. Который касается «чиновничьей» семьи.

И будто подгоняемый кем-то, он, со своей отличной памятью и несвойственной деревенским старикам речистостью, воскресил события двадцатисемилетней давности так легко, словно они произошли на днях.

— На следующий день после этого расстрела южнокорейская армия оставила деревни к югу от рукава реки (их называли «островными»), ушла за основное русло Нактонгана и вернулась только через месяц. Всякие там политкомиссары и политруки из северян вели просветительскую работу, собирали жителей и умасливали красивыми речами, но, к счастью, наши пять-шесть деревень не успели обзавестись ни одним так называемым народным комитетом, а уже опять перешли к южанам. И тут же возникла проблема. Появились политкомиссары и полицейские из южан и вдруг озаботились возданием дани усопшим. Провозгласили место, где были расстреляны пятеро солдат, временным захоронением павших в войне и насыпали там холм, на начавших уже разлагаться трупах нашли номерные бляхи и передали в соответствующие инстанции. Заявили, что пятерых солдат убили переодетые южнокорейскими полицейскими северокорейские разведчики или диверсанты, но мне, видевшему все с довольно близкого расстояния, это не показалось убедительным. И унтер-офицер, который после расстрела солдат велел жителям деревни похоронить их тела, и рядовые полицейские говорили без северного акцента. Да и в их обмундировании не было ничего подозрительного. Все четыре номерных бляхи солдат были кучкой сложены так, чтобы их легко удалось найти, что тоже казалось странным.

— Это что, была попытка стереть или исказить воспоминания? Неужели полицейское управление развило подобную бурную деятельность, поняв, что тот расстрел без суда и следствия был перебором? — в ужасе спросил Мансо.

— Не знаю. Жители деревни, мобилизованные на работы по перезахоронению, дружно поверили, что расстрел был делом рук северян. Почти все быстренько подогнали личные воспоминания под сведения, полученные от только прибывших полицейских. Чудеса да и только! Наслушавшись других, я и сам засомневался. То ли сознание у меня помутилось — ведь несколько месяцев подряд непрерывно рвались авиабомбы, ночами за горой гремела артиллерийская канонада и трещали, как бобы на сковородке, винтовки, — то ли, постоянно слыша от людей одно и то же, я начал верить, будто это правда. Что северокорейские диверсанты забрались сюда и убили южнокорейских солдат за то, что те оставили линию фронта и причинили ущерб мирным жителям. Что тем солдатам просто не повезло.

— Да уж… А вот вы упомянули четыре номерных бляхи, куда же делась еще одна?

Почему-то этот вопрос не давал Мансо покоя. Старик был озадачен.

— Да, интересно. Возможно, один из пятерых погибших не надел свою бляху, потому что шел к гражданским, а возможно, в суете убийств и похорон одна бляха оказалась закопана отдельно и потому не сыскалась…

Старик скомкал конец истории и, чтобы выйти из неловкой ситуации, сменил тему.

— В общем, когда «чиновничья» семья стала подвергаться преследованиям, воспоминания вернулись ко мне. Не знаю, слышал ты или нет, но старший сын главы семьи в период японского правления учился в Токио. С юности он тяготел к левым и после Освобождения вступил в Комитет по подготовке воссоздания государства, а потом вслед за Пак Хонёном уехал на Север, и это с запозданием стало проблемой. Тот факт, что пятерых солдат убили перед садом «чиновничьей» семьи, вдруг показался всем невероятно подозрительным. После возвращения этих территорий к южанам пошли слухи, будто старшего сына главы семьи видели под Андоном в форме офицера северокорейской армии, а один человек утверждал, что тот проскакал мимо него на лошади где-то у железнодорожного моста в уезде Чхильгок. Все это только запутывало дело. Пустые домыслы, будто северокорейские диверсанты неслучайно забрели в деревню, а были направлены старшим сыном хозяина, сменились перешептываниями: якобы сын хозяина, переодетый полицейским, приходил сюда лично. Я ведь успел хорошенько, хотя и издалека, рассмотреть не только полицейского унтер-офицера, но и двоих его подчиненных, а вот услышал эти разговоры и почувствовал: «чиновничья» семья вляпалась во что-то нехорошее. Заявление, будто пятерых южнокорейских солдат убили северокорейские диверсанты, являлось наглой ложью…

Но все обернулось еще хуже, чем можно было предполагать. В день, когда южане отвоевали Сеул, главу «чиновничьей» семьи притащили в оживший полицейский участок и несколько дней сурово допрашивали. Тем временем его средний сын, отсиживавшийся в доме тетки в Тэгу, пошел добровольцем в южнокорейскую армию, а жена продала тридцать маджиги[5] плодородных земель и давай окормлять всех вокруг, пытаясь вызволить благоверного. Когда задули холодные ветры, глава семьи все же освободился, пусть и с подорванным здоровьем, и тут, как гром среди ясного неба — с передовой пришла похоронка на среднего сына. Тот погиб вскоре после неожиданного вступления в войну китайских коммунистов. Глава семьи, который и так был в плохом состоянии из-за перенесенных мучений и неведения о судьбе старшего сына, узнав о гибели среднего, зачах, как старое дерево. Получив похоронку, он лишился чувств и, не дождавшись конца зимы, скончался. Да и жена его, казавшаяся крепкой, как кремень, протянула не намного дольше. В мае следующего года она повезла дочь в больницу в Тэгу, но вскоре после того, как их, уложив рядышком, доставили обратно в яблоневый сад, покинула этот мир. В огромном саду остались больная дочь да младший сын, которому тогда только исполнилось пятнадцать.

На протяжении десяти лет, пока младший сын, который в годы войны был сопливым подростком, не отслужил в армии — окончив среднюю, а потом старшую школу — и не занялся выращиванием яблок, дом «чиновничьей» семьи, где лежала больная девушка, поглядывая на улицу в зеркало, оставался самым неприветливым и печальным в деревне. Ким, живший в сарайчике и ухаживавший за немой матерью, жена Кима и такая же молчаливая, как они, девчушка, которая присматривала за больной, но, как только молодой хозяин, демобилизовавшись, вернулся домой, поторопилась препоручить ему свою прикованную к постели подопечную, как будто сдала смену — все они, когда бы я ни проходил мимо сада, словно духи, не боящиеся света дня, безмолвно исполняли свои обязанности, напоминая персонажей причудливой картины. А в окне комнаты виднелись сжимавшие ручку зеркала синеватые пальцы больной девушки.

На этом старик закончил захвативший его самого рассказ, на который употребил всю имевшуюся речистость. Устыдившись, похоже, своего энтузиазма, он, подобно человеку, который пил в одиночку и вдруг пришел в себя, с сомнением добавил, словно извиняясь:

— Что-то я разболтался — рассказал о «чиновничьей» семье всю правду и неправду, хоть ты меня и не просил. В молодости я оказался свидетелем того, как эта некогда процветавшая семья вдруг пришла в упадок, а сейчас вспомнил обо всем и уже не мог остановиться. Ты ведь представился их родственником. Не знаю, родственником по какой линии ты им являешься, но тебе наверняка было неприятно слышать все это. Когда ты упомянул о встрече с пятерыми солдатами, несшими яблоки, в моей памяти всплыли те давние события. Но они произошли, наверное, еще до твоего рождения и вряд ли имеют отношение к пятерым солдатам, якобы виденным тобой…

И тут Мансо похолодел от предчувствия, что те, кого он встретил, имеют самое непосредственное отношение к пятерым солдатам, о которых рассказал старик. С чувством, будто он слишком много времени потратил впустую и не сделал того, что должен был, Мансо торопливо вытер полотенцем руки, липкие от арбузного сока, и встал.

— Ну, я пойду. Спасибо за арбуз, дедушка.

С колотящимся без причины сердцем он бегом вернулся домой, где мать с нетерпением ждала его, глядя в зеркало на улицу.

— Догнал ты их?

— Нет, как сквозь землю провалились.

— Ну-ка, подойди сюда и еще раз расскажи про них: говоришь, их было пятеро?

— Вы что-то знаете?

— Мне жутковато от мысли, что это могут быть они.

— Кто они?

Когда он, вновь охваченный странными предчувствиями, потребовал ответа, мать на некоторое время растерялась. А потом ласковым голосом сказала:

— Расскажи мне еще раз про этих пятерых.

Он подробно описал солдат, которых встречал два дня подряд. И на лице матери появилось выражение глубокого сомнения, смешанного с удивлением.

— Похоже, это они. А не было ли случайно на лице посмотревшего прямо на тебя парня какой-нибудь раны?

— Левая сторона лба была разодрана.

— Его задело осколком снаряда. Ведь и правда он… — рассеянно пробормотала женщина, ни к кому не обращаясь.

— Да кто он?

Вместо ответа женщина достала из наволочки небольшой сверток в промасленной бумаге. Бережно развернув его, она протянула Мансо номерную бляху без цепочки. Достаточно было мельком взглянуть на эту бляху с шестью цифрами, чтобы понять, что она старая.

— Это его. Твоего родного отца.

В голове у Мансо стало пусто, под ложечкой засвистел холодный ветер, от которого по телу пробежал мороз. И тут мать с горящим от лихорадки лицом, без какого-либо намека или предупреждения ударилась в воспоминания:

— Несколько суток подряд по ночам гремела артиллерия, хребет горы озаряли осветительные ракеты. Но вот артиллерия поутихла, южан оттеснили от рукава реки, и пошли слухи, что здесь, того и гляди, окажутся северяне. Мама ушла на рынок, располагавшийся возле управы, чтобы разведать обстановку, а все остальные разошлись из дома кто куда, и только я оставалась в этой комнате. Мне был двадцать один год, но я уже тогда лежала тут с разрушающимися костями — могла шевелить только руками и головой.

Ночью из-за освещавших небо ракет и непрестанной стрельбы я не смогла сомкнуть глаз, поэтому средь бела дня уснула мертвым сном. И тут явились они. Те пятеро, о которых ты говорил. Я, подняв зеркало, посмотрела на улицу, потому что громко залаял Пятныш, и увидела пятерых солдат южнокорейской армии, которые, вцепившись в яблоню, лихорадочно обрывали и ели ее плоды. Яблоки сорта «джонатан», конечно, можно есть, не дожидаясь, пока они покраснеют, да и с пропитанием в военное время было плохо, но ведь солдаты эти яблоки, совсем еще невкусные в конце июля, даже не ели, а жадно глотали — так набивали ими рты, что щеки чуть не лопались.

Вот так обрывать и есть не дошедшие до товарной кондиции зеленые яблоки, забравшись без разрешения хозяев в сад, — в мирное время подобное считалось непростительным. Поведение этих солдат, которые, не стесняясь и не остерегаясь, воровали и ели чужое, должно было вызвать у меня как у хозяйки негодование. Но с того момента, как я впервые увидела их отражение в зеркале, и до той минуты, когда они, наполнив животы и завернув в куртки зеленые, но уже пригодные в пищу яблоки, покинули наш сад, я ни разу не испытала злости. Наоборот, меня смешили их чуть не лопавшиеся от яблок щеки, напоминавшие набитые орехами щеки белок, и та наглость, с которой они обрывали, будто свои собственные, яблоки самых дорогих по тем временам сортов — «голден» и «индиана».

Солдаты наполнили животы, напились из обнаруженной поблизости колонки, а поскольку дом был лишен признаков человеческого присутствия, решили, наверное, что сад в их полном распоряжении, и бессовестным образом расслабились. Ходили, смотрели, яблоки каких сортов лучше было бы взять с собой в часть, курили в тенечке, сидели под деревьями, вытянув ноги… А потом случилось нечто неожиданное. Один из них неуверенно направился к дому и исчез во внутренних воротах. Из прихожей послышалась поступь армейских ботинок, к которой добавился скрип осторожно открываемых по очереди дверей. Шаги затихли у моей комнаты. Беззвучно отворилась дверь, что ведет во внутренний двор, соединяя мою комнату с прихожей и верандой, — она как раз напротив окна, через которое я и тогда, выставив зеркало, смотрела на улицу.

Не хочется сыну говорить про отца плохое, но, если честно, когда на пороге появился этот парень, я не на шутку испугалась. Заболев еще в старшей школе, я лечилась в нескольких больницах, но в итоге снова оказалась здесь, и за пять лет, минувших с тех пор, как я слегла, ни один мой ровесник мужского пола не побывал в этой комнате. В самых строгих наставлениях, слышанных мною от твоей бабушки, упоминались горести и печали женщин, потерявших честь, и вплоть до того самого дня я мечтала подарить свое непорочное тело и душу законному супругу в первую брачную ночь. Будь я поздоровее, схватила бы, наверное, палку, лежавшую у изголовья, и закричала. Но мне оставалось лишь прижать к груди руки — тогда гораздо более подвижные, чем сейчас — и приготовиться отталкивать приближавшегося парня.

А он, опасливо подойдя к изголовью кровати, стоял и смотрел на меня сверху вниз. Я ждала, что парень набросится на меня, собиралась защищаться, но он ничего не делал, и я, замерев, просто смотрела на него, обхватив грудь руками. У парня был на удивление ясный и спокойный взгляд. На заострившемся, загрубевшем лице проглядывали следы былой красоты, обгоревшая шершавая кожа не полностью утратила прежнюю чистоту и гладкость. И вдруг сердце мое забилось сильнее: в его облике мне привиделось что-то знакомое. Что-то не от потрепанного солдата, оставившего линию фронта и только что поглощавшего ворованные яблоки.

Лицо матери покраснело от лихорадки. Он осторожно спросил:

— Как вы? Может быть, потом дорасскажете мне эту давнюю историю?

— Ничего. Мне гораздо лучше, чем было утром. А щеки у меня горят, потому что я впервые делюсь своей тайной.

И мать, будто опьяненная чем-то, продолжила прежним тоном:

— В какой-то короткий напряженный момент я попыталась вспомнить, где и когда я могла его видеть. Но, несмотря на проблески памяти, сообразить не смогла. И вдруг он сказал, что много раз видел один и тот же сон, а в том сне была я. Что мечтал успеть, пока жив, встретить такую девушку. Словно продолжил начатый разговор. Сейчас я думаю, что все это было очень странно, но тогда меня просто потрясли его слова. Я сразу вспомнила, где и когда его видела. Это точно был он. Любимый, о котором я грезила с детских лет. И не прекратила грезить, даже оказавшись из-за тяжелой болезни запертой в четырех стенах. Он. Это был он. Не знаю, поймешь ли ты, но именно поэтому я ему не сопротивлялась, хотя двигалась тогда свободнее, чем сейчас.

Будто спеша исполнить давно данное друг другу обещание, мы занимались любовью, отчаянно и торопливо. Когда остальные солдаты, заметив его исчезновение, принялись угол за углом обыскивать дом, он успел выбежать и увести их из сада. Где-то на кромке мрачного поля боя между двумя ровесниками двадцати одного года от роду расцвела и увяла печальная и пламенная любовь. Выбегая, он сорвал с шеи бляху, которую я дала тебе. Сказал, что, если только сохранит в этой страшной войне свою грязную никчемную жизнь, обязательно найдет меня. А если не найдет, я буду знать, что он погиб.

Конечно, я тоже слышала те злосчастные выстрелы со стороны акациевой рощи, прозвучавшие вскоре после ухода солдат из нашего сада, и разговоры о том, что их расстреляли. И разошедшиеся потом слухи о северокорейских диверсантах. Но я не верила всему этому. Думала: вдруг он обманул смерть и когда-нибудь найдет меня. Тяжело больная, я жила только ради новой встречи с ним.

И еще ради тебя — я очень обрадовалась, когда впервые почувствовала, как ты зашевелился во мне. Выяснилось, что и в моем больном теле могла зародиться новая жизнь, а кроме того, у меня возникло ощущение неразрывной связи с ним. Говорили, что это временное помешательство от долгого одиночества и боли, но в конце концов я родила тебя.

Мои родные не могли тебя простить. Ведь вину за уход старшего брата на Север, смерть отца, добровольное вступление в армию среднего брата — за все беды семьи — они возлагали на твоего отца и его компанию. К тому же они должны были защищать так называемую честь семьи. Моя мать скрыла от всех твое рождение и, вместе с несколькими маджиги земли, урожай с которых шел на обряды поминовения предков, поручила тебя заботам удаленного храма возле прикладбищенской молельни. После кончины матери я уговорила твоего дядю сжалиться надо мной и послать в храм человека, но тот принес весть, что ты умер от кори. Однако я верила, что ты где-нибудь растешь и однажды тоже обязательно найдешь меня.

— И вот, теперь ты вернулся. И он, хотя сама я не видела, вернулся наконец… — Тут дыхание матери участилось, голос стал затихать. — Говорят, что духи, опаленные огнем войны, никогда не докучают людям. Бродить по свету их заставляет тяжесть неизбывной тоски. Им нужно избавиться от нее. Эта тоска берет начало в слепой ненависти, в безумии прошлого, и ее не побороть новой ненавистью… И новым безумием…

С последними словами она впала в кому.

На третий день женщина, не приходя в сознание, скончалась. Все это время он бродил в тревожном ожидании по акациевой роще, но те пятеро солдат больше не появлялись.

На четвертый день гроб матери опустили в могилу, и он сразу же покинул те места.

Этот рассказ, который я во время одного из путешествий услышал от буддийского монаха, собиравшего милостыню, поначалу показался мне небывальщиной. Но сейчас я думаю вот что. Даже хорошо, что эти пять душ бродят уже тридцать лет, не вселяясь в новые тела. Думаю бессонными ночами, думаю, когда натыкаюсь на свидетельства жестокости тех времен на страницах случайно открываемых книг или слышу что-то от пожилых людей, когда осмеливаюсь печалиться и сокрушаться по поводу нашей истории. Хитрая память, благосклонная только к светлому, близорукий эгоизм и повседневная суета, а также безразличие и инертность, ставшие настоящими болезнями нашего времени, мешают нам увидеть их, но только ли те пятеро бродят вот так по нашей земле?..

ВСПЫШКИ ВОСПОМИНАНИЙ

Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн

Это, наверное, прозвучит странно, но мне однажды довелось заглянуть внутрь живого человека. Я не то чтобы прочитал благодаря особому дару чьи-то тайные мысли или, как хирург, произвел торакотомию, а в прямом смысле заглянул внутрь живого человека. Внутрь своей бабушки: она тогда, словно створки двери, раздвинула тонкую желтую кожу, и я увидел сизую на периферии грудную полость и иссиня-черное сердце.

— Это из-за твоего деда, это из-за твоего отца, — говорила она, по очереди касаясь открытых моему изумленному взору участков своей плоти, то крошащихся голубовато-серых, то гноящихся иссиня-черных. Я только со временем осознал, что сказанное было правдой. Бабушка одинаково сильно любила мужа и сына, при этом к двум их безвременным смертям относилась по-разному. Ведь мой дед в тридцать девять скончался в своей постели от болезни, а отец в двадцать девять погиб на войне. К тому же с тех пор как, промучившись десять лет, умер ее муж, минуло около трети века, а родившийся после его смерти сын, которого она воспитала одна, вернулся домой изрешеченным пулями трупом буквально пару лет назад, когда невестке было двадцать семь, а внук едва успел встретить свой первый день рождения.

Люди, с которыми я делился своими воспоминаниями, не верили мне. Первейшим их аргументом являлось отсутствие у бабушки сверхъестественных способностей, позволивших бы ей отворить свою грудную клетку. Поразмыслив, они предполагали, будто я хранил в голове искаженные воспоминания о том, как бабушка выразила свою душевную тоску, — но все равно не верили. Потому что бабушка умерла, когда мне шел пятый год, а значит, это могло случиться, лишь пока со мной, максимум четырехлетним, рано еще было делиться накопившейся в душе тоской. Уверенность людей в том, что, если бы даже бабушка откровенно посетовала при мне на судьбу, я в столь юном возрасте не смог бы понять смысл ее слов, а тем более столь отчетливо запомнить его, заставила меня усомниться в своих воспоминаниях.

Эти воспоминания пришли ко мне во втором или третьем классе и подкрепили мою репутацию лжеца. Их сочли не по-детски наглой ложью. Даже люди, относившиеся ко мне снисходительно, решили, что все это лишь красивая интерпретация разговоров о бабушке, которые я мог слышать из-за плеча тети, таскавшей меня на спине.

Если подумать, обычно меня несправедливо обзывали лжецом именно из-за подобных воспоминаний. Пронизывая смутные ощущения юности, воспоминания вспышками высвечивали минувшие дни, но, когда я заговаривал о них с чувством, будто отыскал давно потерянную любимую игрушку, девять из десяти собеседников обвиняли меня во лжи. Беда заключалась в следующем: я помнил о том, чего для других людей вообще не существовало.

Чаще всего вступали в конфликт с реальностью, эффективнейшим образом характеризуя меня как лжеца, мои воспоминания, связанные с Корейской войной. Например, о красных партизанах, которыми в то время леса за селом кишели, как швы нашего зимнего белья гнидами. Сельчане отлавливали партизан и либо отрубали им головы, которые потом выставляли на камни вдоль берега ручья, либо подвешивали их на дерево жожоба перед полицейским участком и забивали палками до смерти. Я, само собой, с интересом наблюдал за этим вместе с ровесниками и перепуганными взрослыми. Но потом, когда ко мне чудесным образом стали возвращаться воспоминания, выяснилось, что такого не случалось. Когда не только взрослые, но и ребята, которые глазели вместе со мной, искренне заявляли, будто ничего подобного не было, у меня внутри все переворачивалось. Не желая слыть лжецом, я старался живее и подробнее излагать свои воспоминания в надежде пробудить память ребят, но только все портил. Если мои слова достигали ушей кого-то из взрослых, я огребал в лучшем случае нагоняй, а в худшем — оплеуху, от которой искры сыпались из глаз. Как-то один из дядьев попытался докопаться до истоков моих искаженных воспоминаний, да нисколько не поспособствовал избавлению меня от клейма лжеца. Потому что заявил, что в моих фантазиях смешались перешептывания взрослых о партизанах и воспоминания о том, как, бывало, рыбу в ручье ловили голыми руками и, выпотрошив, клали на камни, а в летнюю жару собак забивали палками, подвесив на росшее перед полицейским участком дерево жожоба.

Так же обстояло дело и с головными уборами. В моих воспоминаниях о временах Корейской войны все носили головные уборы. Дети зимой и летом, днем и ночью бегали в остроконечных шапочках. Взрослые мужчины ходили в потрепанных шляпах, катах[6], беретах, кепках, меховых шапках, а еще полицейских фуражках и касках. Взрослые женщины носили на головах намбави и пхундени[7], куколи, платки и полотенца, а время от времени — ведра, горшки, корзины и чаны. Проблема была в том, что одежда мне вообще не запомнилась. Женщины то прикрывали, то не прикрывали груди и бедра, а мужчины, и стар и млад, все как один ходили голыми. Даже люди, которые терпеливо сносили мои слова про головные уборы, когда я заводил речь об одежде, качали головами — мол, чепуха все это, а если я приводил конкретные доказательства, заливались смехом.

Повадившись обращаться к этим воспоминаниям, я здорово веселил всех рассказом о младшем лейтенанте. Младший лейтенант, который командовал взводом сил обороны, размещенным на следующий год после начала войны в нашей конфуцианской школе, завсегда шлындал без одежды, но в блестящей каске. Однажды я видел, как он сидел на веранде школы, а два овода, опустившись на его чернющий член, сосали оттуда кровь. Мне казалось удивительным, что яйца лейтенанта, когда он без седла скакал на лошади, расплющивались по ее спине — но стоило мне дойти до этого места, слушатели со смехом решали: я либо отпетый враль, либо малолетний придурок.

Удивительным, по моему мнению, было и вознесение моего отца на небо. Взрослые говорили, будто мой отец вернулся домой изрешеченным пулями трупом, но я помнил не это. А то, как он в своих белых холщовых одеждах с края могилы на нашем семейном участке взмыл, словно журавль, в небо. Я, очевидно, наблюдал за этим мистическим действом из-за плеча рыдавшей матери, но когда потом заговорил о нем, был в очередной раз уличен в абсурдной лжи. Оказалось, описанный мною облик отца соответствовал его фотографии, что висела в рамке в прихожей старшего дяди, а на семейном участке, с которого, по моему убеждению, улетел отец, просто располагалась могила. Мне разъяснили, что пережитое на могиле отца, к которой мать таскала меня на спине, смешалось в моей голове с увиденным на фотографии, и в придачу дали строгий наказ впредь подобного не болтать.

На самом деле, эти воспоминания воспринимались людьми относительно спокойно. Но были среди моих детских воспоминаний и такие, от которых я, заплатив суровую цену, вынужден был отказаться или даже отречься.

К таковым, в частности, следует отнести воспоминания о слипшихся мужчинах и женщинах. В пору моего раннего детства все взрослые жили слипшись по двое, но потом как-то незаметно разлиплись. Вдруг заинтересовавшись, когда и почему это произошло, я обратился к жене двоюродного брата — ведь касавшиеся ее, весьма свежие, воспоминания мне легко было подкрепить доказательствами. Тогда она еще не злилась на меня так, как впоследствии.

— Невестка, а невестка, когда вы с моим братом разлиплись?

— Чего? О чем это вы, деверь, толкуете? — спросила она, глядя на меня так, словно я нес околесицу.

— Прежде вы с моим братом жили вроде как слипшись, а потом разлиплись — вот о чем.

— Ерунда какая, когда это мы…

— Невестка, но ведь вы и правда завсегда лежали слипшись, сидели слипшись, разве нет? — сказал я, изобразив, будто притягиваю ее к себе.

Невестка почему-то покраснела, хотя к тому времени она уже четыре года пробыла замужем, а я только успел пойти в младшую школу. В буравивших меня глазах мелькнула настоящая злость. От взгляда невестки я смешался, но, начав уж, продолжил:

— Слипшись, ходили в поле, дергали сорняки, таскали воду — разве нет? Так когда же вы разлиплись?

— Куда это, деверь, годится говорить такое?! Ну-тко попробуйте еще раз — все расскажу мужу, ужо он вам всыплет!

Не показавшаяся мне пустой угроза рассказать все мужу была довольно жестокой. Ее исполнение привело бы к серьезным последствиям. В те времена мы с матерью обретались на правах приживалов в доме умершего уже старшего дяди, и двоюродный брат, который оставался единственным взрослым мужчиной в семье, относился ко мне весьма строго. Из страха перед братом я отстал от невестки, но, надеясь все-таки удовлетворить свое любопытство, начал расспрашивать других женщин села, которые, по моим воспоминаниям, когда-то жили, слипшись с мужчинами. Судя по тому, что женщины либо смущались, либо сердились, это было похоже на правду, однако все они отнекивались, словно сговорившись. И наконец я таки получил взбучку. Я пристал с расспросами к какой-то молодухе, и тут перед глазами у меня замелькали искры. Это невесть откуда взявшийся двоюродный брат отвесил мне оплеуху своей тяжелой, как крышка чугунка, рукой.

— Каков поганец! Эта безотцовщина опять за свое! Проклятое отродье!..

Он притащил меня домой и хлестал прутом так, что тот истрепался — только признавшись, что соврал насчет якобы виденного прежде, я смог избавиться от незаслуженной экзекуции.

Еще больше страданий принесли мне воспоминания о прокаженных. Только успели исчезнуть из окрестностей нашего села красные партизаны, как появились прокаженные. Из-за прокаженных мы перестали ходить за съедобными цветами и сосновой мезгой в ближайший лес, за земляникой и диким виноградом в долину и из-за них же чуть было не бросили подворовывать пшеницу и картошку на полях. Ходили слухи, что прокаженные на придомовых участках в зарослях ячменя подстерегали детей в надежде подкрепиться их печенью, и кое-кто уже исчез, играя в прятки.

И вот что случилось однажды. Придя вслед за братом и его женой в поле, я там слонялся от скуки, как вдруг в зарослях начавшего созревать ячменя услышал шорох, свидетельствовавший о человеческом присутствии. Я, конечно, испугался, но резкий шум, который примешивался к шороху, заставил меня побороть страх. К счастью, поблизости стояла старенькая сторожка — как раз на таком расстоянии, чтобы прокаженный не успел поймать меня, если заметит, и чтобы можно было увидеть то место, откуда доносились звуки, — и я бросился туда.

Это и правда был прокаженный. Здоровенный, он, крепко держа девушку, выжирал у нее печень. Издалека было не очень хорошо видно, но девушка стонала, изогнувшись, наверное, от боли, а на ее наполовину открытой груди точно была кровь.

Я в ужасе ринулся вон из сторожки. То ли потому, что прогнила прошлогодняя соломенная веревка, то ли потому, что я, опешив, потерял осторожность, перила, служившие мне опорой, отвалились, и меня угораздило с криком грохнуться на землю. Потревоженный, прокаженный поймал меня и стал, обнажив желтые зубы, грозить:

— Тут в селе живешь? Если сболтнешь кому об этом, останешься без печени!

Я удрал с поля, синий от страха, и действительно никому не рассказал об увиденном. Какое-то время я мучился ночными кошмарами, но в конце концов успокоился. Я тогда еще не ходил в школу, значит, мне было от силы шесть.

Я снова вспомнил тот случай вскоре после того, как получил взбучку от брата. Не столько даже из-за ассоциаций со «слипшимися», а из-за того, что однажды на базаре встретил ту девушку, у которой, как я думал, прокаженный выжрал печень.

— Странненько…

Забыв про угрозы здоровенного прокаженного, я в упор смотрел на девушку. Она тоже, похоже, узнала меня. Бросила торговаться за комусины[8], а может, кроссовки, повернулась и, больно ухватив за запястье, потащила меня на задворки рынка.

— А ну, поди сюда! Чего странненько?

Как только мы отошли от торговых рядов, она впилась в меня взглядом. Но я не особо испугался, может быть, потому, что был уже второклассником и смотрел на нее, как на девчонку, свысока, а может быть, потому, что поблизости толпились покупатели.

— Как ты живешь без печени?

— Чего?

— Тогда, на ячменном поле, прокаженный выжрал у тебя печень… Как же ты выжила?

— О чем ты? Где ты чего видел? Только попробуй, сказани такое еще раз!

Когда она в ответ на мои беззлобные слова больно меня ущипнула, я тоже разъярился:

— Вот стерва, чего щиплешься? Печень у тебя выжрал прокаженный, а виноват я?!

— Да ты достал уже!

Она двинула мне кулаком, я в слезах повалился на землю и давай голосить — и тут появились парни из нашего села.

— Ну у тебя, девка, и характер! Нипочем замуж не выйдешь! Этак сцепиться на базаре с мальцом!..

— Да уж, тому, кто захочет на такой жениться, придется заняться карате! У нее талант людей мутузить…

На самом деле, они просто флиртовали с ней, а не меня спасали.

И все же с их появлением ей пришлось отпустить мое запястье.

— Попробуй сказани про меня еще что-нибудь! Рот порву!

Она стрельнула в мою сторону угрожающим взглядом, но я уже не мог сдерживать злость. К тому же у меня имелись надежные защитники, чего было теряться?

— Девчонка без печени, думаешь, я боюсь твоих угроз?

Я и не подозревал, какую страшную бурю навлекаю на себя! Прошло три дня с тех пор, как сельские мальчишки, заинтересовавшись, попросили меня пояснить сказанные слова, и я без колебаний выложил, что видел, а потом смылся от них. Давно утратив всякую привязанность к дому, я шлялся по улицам до темноты, а когда вернулся, мать плакала на краю веранды, двоюродный брат же в злости поддакивал какой-то суровой старухе.

— Вот он, гаденыш! Который распустил все эти слухи…

Осознавая тревожность обстановки, я с дрожью вошел в ворота, и брат, замолчав, показал на меня пальцем. Тут же старуха, сверкая взглядом, грубо схватила меня и повалила на пол, придавив коленями мои руки.

— Проклятое отродье! Рот бы тебе порвать!

Она вдруг засунула свои указательные пальцы мне за щеки и изо всех сил потянула в разные стороны. Я перепугался, почувствовал жгучую боль и солоноватый привкус крови. Мой рот действительно порвался. Но старуха на этом не угомонилась. Оставив меня, из-за травмы неспособного даже реветь в голос, она бросилась в угол двора, схватила с дядиных чиге[9] острый серп, и, вернувшись, занесла его надо мной:

— Признавайся, поганец, правда ли, наша Ынним липла к дровосеку? Ты своими глазами видел их на ячменном поле?

Я был ни жив ни мертв — не мог взять в толк, о чем она говорила, к тому же надо мной висел готовый в любую минуту опуститься серп. Я, словно в затянувшемся дурном сне, силился понять, чего хотела от меня старуха. Мать, которая всхлипывала на краю веранды, попыталась вмешаться, но не тут-то было.

— Что, мальчик испугался?! Стерва, мальчик твой испугался — большое дело, а у нашей Ынним жизнь сломана — это, по-твоему, ничего? Грязная тварь, шлюха, и отродье твое ничуть не лучше! Совсем совести нет!.. Куда годится болтать такое?!

Орала старуха с пеной у рта, а двоюродный брат, полностью с ней согласный, отчитывал мою мать:

— Лучше бы ты, тетка, сидела спокойно! Только так и можно вылечить его от этой странной болезни. Да и сама вела бы себя поосторожней!

Мать рухнула на пол как подкошенная и разразилась слезами, больше не отваживаясь вмешиваться. А я, отданный на растерзание старухе, наконец потерял сознание, благодаря чему освободился от ее хватки.

После этого случая я три дня проболел, а придя в себя, поторопился утратить речь. Люди по большей части говорят о том, что видят или помнят, но те два случая заставили меня потерять уверенность в собственных воспоминаниях. И после я уже не заводил разговоров о том, что видел или помнил.

Но есть два воспоминания, о которых я просто обязан поведать — дабы объяснить, как оказался в нынешнем положении. Первое — что у моей матери печень тоже выжрал прокаженный, а второе — что я в детстве видел лицо своей жены, с которой познакомился двадцатью годами позже. Прокаженный выжрал печень у моей матери вскоре после того, как старуха порвала мне рот. Я в страхе убежал, увидев это издалека, а на следующий год мама умерла. Я услышал, что она в пустом доме шаманки умерла, потеряв несколько литров крови, и хотел было сообщить брату, будто это все потому, что прокаженный выжрал у нее печень, но, боясь нарваться на неприятности, в конце концов решил не раскрывать рта. А жену свою и увидел благодаря одному суеверию, бытовавшему среди нас в те времена. Это суеверие гласило, что, взглянув ночью в зеркало в сортире, можно увидеть лицо женщины, с которой сойдешься в будущем. В тот год, когда мама умерла, а тетя вышла замуж, мне очень не хватало женского тепла, а я давно уже хотел знать, на ком женюсь, и в припрятанном осколке зеркала действительно увидел свою будущую жену. Узрев в сортире без крыши нечетко обрисовавшееся под тусклым лунным светом лицо, одновременно и знакомое, и совершенно незнакомое, я от испуга выронил осколок зеркала в очко, над которым сидел. Но, не желая прослыть брехуном или дураком, я и об этом никому не сказал.

Я слишком долго предавался воспоминаниям — с одной стороны, ненадежным, а с другой — несущественным. Но, уважаемые, для вас, отправляющих меня перед судом на психиатрическую экспертизу, они могут оказаться более ценными, чем все мои последующие показания. Я не разбираюсь во всяких там науках вроде психологии и прочих, анализирующих нутро человека, но знаю, что самый пустяковый детский опыт может сыграть решающую роль в формировании характера.

Когда мама умерла, мое положение стало еще более плачевным. Смерть бабушки существенно осложнила ситуацию, и нам пришлось сделаться приживалами, но, пока мама оставалась со мной, я хотя бы не являлся в селе изгоем. А тут пал последний оплот, и в доме старшего дяди, где самого его уже не было, ко мне начали откровенно относиться как к лишнему рту. Десятилетний сирота, ненавидимый даже родными, мог ли я рассчитывать на симпатию односельчан?

Их жестокое презрение только усилилось, когда вскоре после случая с прокаженным у меня проявился аутизм, сопровождавшийся чувством бессилия. Страх и недоверие к собственным воспоминаниям привели к другим проблемам. Во-первых, в учебе. До второго класса я был чуть ли не лучшем учеником в классе, а в третьем начал съезжать и закончил младшую школу хуже всех. Страх и недоверие к воспоминаниям мешали мне повторять услышанное от учителя и прочитанное в книгах, писать контрольные. Во-вторых, в отношениях с людьми. Взаимодействие между людьми обычно осуществляется посредством разговоров, но я, как вы уже знаете, потерял уверенность в воспоминаниях и стал опасаться взаимодействия с другими.

Если бы не это, если бы я хорошо учился и не имел привычки при любой возможности прятаться в каком-нибудь уединенном уголке да сидеть там в прострации, может быть, двоюродный брат хоть частично исполнил бы свои обязанности в отношении меня. Ведь поскольку отец умер, не успев зажить своим домом, в имуществе деда, которое целиком и полностью перешло двоюродному брату, сохранилась моя скромная доля.

Жизнь в дядином доме была утомительна и печальна, но из-за одного этого я вряд ли опрометчиво сбежал бы оттуда в столь юном возрасте. Страшное воспоминание заставило меня распрощаться с деревней и встать, в конце концов, на известную вам дорожку. Открывшаяся правда о смерти отца ураганом ворвалась в мою душу.

Как я уже говорил, от взрослых мне доводилось слышать лишь то, что отец был застрелен во время войны. Я, конечно, интересовался, где и как это произошло, но ответом на мои расспросы оказывалось в лучшем случае укоризненное молчание, а в худшем — какое-нибудь презрительное ругательство. Поэтому я сам, как захотел, составил себе представление о смерти отца. Но тут-то и крылся подвох. Объединив базовые антикоммунистические представления о Корейской войне, привитые нам в младшей школе, и воспоминания о вознесении отца, непринимаемые взрослыми всерьез, но накрепко запавшие мне в душу, я сочинил невероятно красивый миф. Будто мой отец, являясь храбрым бойцом южнокорейской армии, убивал северокорейских марионеток, но был застрелен и, оказавшись дома, превратился в журавля да улетел на небо. До части про журавля, поскольку в нее никто не верил, я доходил все реже и реже, и все равно отец в качестве героя красивого мифа, на который я употребил всю силу своего воображения, не переставал пользовался безграничным уважением моих одноклассников, пока я не утратил речь, то есть до нашего перехода в третий класс. Потому что дети, не имевшие ни критических способностей, ни причин возражать, искренне верили моим словам.

Только вот, когда я с воодушевлением начинал рассказывать о ратных подвигах моего отца, один мальчишка непременно влезал с воспоминаниями о своем. Мальчишку звали Ким Джонду, и его отец не был отважным бойцом южнокорейской армии, но тоже потерял жизнь в борьбе с коммунистами. Однако этот Ким, кроме упоминания о смерти своего отца, ничего не мог противопоставить моему красивому мифу и всегда оставался в тени, а вот после того, как я потерял речь, воспрянул духом и взял на себя все рассказы о Корейской войне. С огромным энтузиазмом, будто желая в полной мере насладиться светом, который я прежде ему застил. В общем, в пятом классе, в день начала Корейской войны Ким прицепился ко мне. Я к тому времени уже утратил речь, и только вышел по окончании мероприятия из школы, как он, успев собрать компанию одноклассников, окликнул меня:

— Эй, ты! А ну-ка стой!

Я, оробев, застыл на месте. На лице приблизившегося ко мне Кима, который благодаря воодушевленным рассказам о своем отце стал среди ровесников героем, читалась отсутствовавшая прежде недобрая уверенность.

— Ты болтал, будто твой отец был отважным бойцом южнокорейской армии?

В его словах была какая-то враждебность или даже издевка. Я молча кивнул головой.

— И будто он в одиночку перестрелял несколько сотен северокорейских марионеток? — хмыкнув, добавил он.

Именно так я и говорил, поэтому мне оставалось лишь снова бессильно кивнуть головой. И тут Ким, словно не в силах больше сдерживаться, пнул меня под зад и выкрикнул:

— Проклятое отродье, все это враки! Ты отродье коммуняки!

— Что?! — возмутился я, сразу забыв о боли. Я очень хотел бы избежать ссоры, но спускать такие слова было никак нельзя. А Ким, маленький дьяволенок, продолжал издеваться:

— Да не просто коммуняки, а свирепого красного партизана!

— Кто тебе это сказал?!

— Дядя мой, вот кто! Сказал, твой отец кучу невинных людей убил. Ясно тебе?! — И тут Ким резко занес кулак и со всей силы двинул мне, стоявшему в ступоре, прямо в нос. — Сказал, что и моего отца убили дружки твоего. А ты что болтал? Что он был отважным бойцом нашей армии?

— Как же так?! — поспешил спросить я, не успев ни вытереть текшую из носа кровь, ни увернуться от пинка по голени.

На самом деле меня давно уже терзали смутные сомнения насчет отцовской смерти. К реакции взрослых на мои вопросы и причитаниям матери, которая порою плакала, сжимая меня в объятиях, я прибавлял и кое-какие факты. В основном подслушивая перешептывания взрослых. И может быть, именно из-за чувства беспокойства, вызванного реакцией людей, я стал изрядно приукрашивать смерть отца.

— И брат твой мне ничего не ответил, только понурил голову. Пойди спроси его сам!

И тут я совсем пал духом. Как ни странно, у меня было такое чувство, будто я давно уже все это знал. Прежде чем уйти, Ким несколько раз пнул меня, молча утиравшего текшую из носа кровь.

— Проклятое отродье! Не перестанешь врать — все кости тебе переломаю!

Но еще более жестоко повел себя двоюродный брат.

— Думаешь, твой отец одного только отца этого Кима убил?! — нимало не колеблясь, ответил он мне, когда я вернулся домой и задал ему свой вопрос. И с нескрываемой злостью добавил: — Не только противники пострадали от него. Твой отец увел за собой в леса шестерых односельчан, из которых никто не выжил — считай, он и их убил, да и мой отец умер, не дожив до пятидесяти, не иначе как из-за страданий, причиненных младшим братом. И это еще не все. У меня, совсем еще не старого человека, кости смертно ноют в дождь.

Казалось бы, ребенок двенадцати лет лишь с большим трудом мог осознать подобное, но, удивительным образом, для меня разом все прояснилось. Только вот открывшаяся суровая правда сделала и без того едва выносимую жизнь в дядином доме совершенно невыносимой. Я до последнего не хотел отказываться от воспоминаний об отце, взмывшем журавлем в синее небо. Лишь мечта, что он однажды, спустившись журавлем обратно, утешит меня в печали, придавала мне сил сносить холодность и все усиливавшееся презрение окружающих — а тут ей пришел конец.

Весной, в год окончания школы я оставил тоскливое, ненавистное село. Мои ужасные оценки дали брату отличный предлог не отправлять меня в среднюю школу, а отдать в дровосеки, но однажды я снял со спины чиге, повесил их на священное дерево у окраины села и двинулся по трассе, от которой поднимались волны жара. Без припасов и без плана, я чувствовал себя легко от мысли, что мне везде будет лучше, чем в родном селе.

Вы уже, наверное, тщательно изучили мою непростую биографию. Бродяжничество, приют, побег, работа чистильщиком обуви, помощником водителя грузовика — пройдя через все это, я стал взрослым. Из-за задержки психического развития при невозможности доверять собственным воспоминаниям, а также чувства бессилия, от которого мне никак не удавалось избавиться, жизнь у меня была многократно труднее, чем у ребят, оказавшихся в сходной ситуации. Став в девятнадцать лет помощником водителя грузовика, я обрел средство спасения. Им оказалась техника. В отличие от прочих воспоминаний, воспоминания, связанные с техникой, не приводили ни к спорам, ни к ссорам, и содержание их с течением времени не менялось. Вскоре я привык доверять им, постепенно они превратились в знания, обернулись силой и вытащили меня со дна жизни.

В армии я получил права. Демобилизовавшись, поработал в службе переезда, а потом отучился в техникуме на водителя-механика тяжелой техники, устроился в двадцать восемь лет водителем бульдозера в достойную, быстро развивавшуюся строительную компанию и наконец вышел из социальной тени. Тем временем душевные раны, полученные в детстве в родном селе, подзатянулись, что положительно сказалось на моем внешнем облике. Я не так уж много узнал, но как-то приспособился к жизни и превратился в молодого человека пусть немного замкнутого, но без явных признаков аутизма, чувства бессилия и комплекса неполноценности.

Старые раны вновь дали о себе знать вскоре после женитьбы. После то долгого, то краткого сожительства с несколькими женщинами я женился, когда мне уже было за тридцать. Она работала брадобрейшей в моей любимой цирюльне, и, провстречавшись полгода, мы все-таки поженились. А в первую брачную ночь ко мне впервые за долгие годы вернулись детские воспоминания. О том, как я более двадцати лет назад под тусклым лунным светом в сортире увидел в осколке зеркала женское лицо. Я понимал, что не могу доверять этим воспоминаниям, но при осознании, что лицо жены нисколько не похоже на то нечетко обрисовавшееся лицо, у меня вместе с ощущением, будто я неправильно женился, возникло какое-то дурное предчувствие. Не обнаружь я вскоре в лице жены знакомые черты и не избавься от этого предчувствия, семейная жизнь у нас, возможно, с самого начала пошла бы наперекосяк из-за моих ненадежных воспоминаний. А обнаружил я эти знакомые черты в нашу страстную первую брачную ночь. В момент оргазма лицо жены приобрело то самое выражение.

Еще одну детскую рану, про которую я уже и думать забыл, разбередила командировка на Ближний Восток, замаячившая передо мной на следующий год после женитьбы. Наша строительная компания выиграла крупный тендер в Саудовской Аравии, и я, следуя вместе со всеми ближневосточному поветрию, принял трудное решение подать заявку на командировку, хотя со времени моей женитьбы едва прошел год. Потому что у меня к тому времени уже родился старший сын, а других способов зашибить по-быстрому большие деньги не предвиделось. Однако с раскрытием моих персональных данных этот заветный план лопнул, как мыльный пузырь. Я и подумать не мог, что во взрослом мире столкнусь с усвоенным мною в детстве представлением о приверженности коммунизму как о преступлении более страшном, чем любое другое — убийство, грабеж, воровство, поджог, мошенничество… Даже для убийства установлен срок давности в пятнадцать лет, а я по прошествии тридцати лет пострадал только за то, что родился сыном красного — к счастью, на следующий год проблема разрешилась. Как вы знаете, уже два года как объявлено, что сын за отца не отвечает.

И я, распрощавшись с темным прошлым, уехал на Ближний Восток. На этом я хочу закончить свою банальную ближневосточную историю. В общем, я год работал там на износ и за это время перевел жене почти десять миллионов вон. Жена аккуратно писала мне письма, и в последнем из них сообщила, что, если я переведу ей еще немного денег, она сможет организовать нам квартирку в двадцать пхёнов[10] где-нибудь на окраине. Компания как раз предложила мне продлить контракт на еще более выгодных условиях, и я, конечно, посоветовался с женой. Ее ответ был холоднее, чем я ожидал. Она сказала, что готова, несмотря ни на что, подождать еще год. И добавила, что в этом случае сможет организовать квартирку побольше, не залезая в лишние долги.

Я кое-как протянул еще год, а вернувшись домой, обнаружил, что жена сбежала, забрав с собой даже квартирный залог. Со мной случилось то, о чем я время от времени читал в газетах, которые, хоть и с небольшим опозданием, регулярно получал на Ближнем Востоке. Я отправился к жившей неподалеку свояченице, и та под нажимом вместе с информацией, что жена месяц назад ушла, оставив ей мальчика и девочку, выдала мне двоих малышей. По ее словам, жена, желая преумножить переведенные мною деньги, хваталась то за одно, то за другое, но постоянно терпела неудачи, растратила все, а тогда уж оставила малышей и уехала, заявив, что стыдится смотреть мне в глаза и не вернется, пока не добудет денег, — но все это звучало как-то странно.

И что ж вы думаете? Месяца два пособирав слухи, я отыскал жену: она жила с каким-то бездельником. Чего-то подобного я и ожидал. Неожиданным оказался исход дела. Когда я вошел в красиво обставленную комнату, у меня глаза закатились от злости, но, думая о недавно отлученной от груди дочери и четырехлетием сыне, я свою злость подавил. Решил успокоить жену и предложить ей начать все сначала. Я все простил, ведь не так уж много на свете женщин, никогда в жизни не изменявших мужьям. Не из-за денег же мы сошлись, заработали бы еще, не стоило переживать — я пытался успокоить жену, но она и не думала менять свои намерения. Наоборот, валя с больной головы на здоровую, принялась увещевать меня. Начала с извинений за растрату денег и обещаний вернуть их, коли представится возможность, а закончила просьбами отпустить ее с миром, будто между нами ничего и не было. Сдержав всколыхнувшиеся эмоции, я еще раз предложил ей вернуться, а она, якобы объясняя, почему это невозможно, давай тревожить мои старые раны. Обосновывая правильность собственного решения, она ткнула меня по очереди в такие больные места, как сиротство, бедность, скромное образование и бесперспективная работа, а потом неожиданно взялась за моего отца.

Все вроде бы наладилось, говорила она, но насчет твоего отца нет уверенности — сейчас милостиво дали временное послабление, но, случись что, затянут гайки в разы сильнее. Раньше тоже принимали подобные меры, но не проходило и нескольких лет, как все возвращалось на круги своя.

Догадавшись, что все сказанные слова были сняты ею с языка бездельника-сожителя, я вдруг схватил ее за горло. В порыве внезапного гнева я схватил ее за горло, поняв, что никакие грозные слова не возымеют на нее действия. И тут произошло нечто странное. Ее лицо, искаженное болью, постепенно начало походить на то, которое я видел в детстве в осколке зеркала, и вдруг вспомнил отчетливее, чем когда бы то ни было. Осознав это, я испытал неуемное любопытство, и никак не мог разжать руки, сомкнувшиеся на горле жены. Неужели это было то самое лицо — мне хотелось до конца убедиться, что воспоминания, от которых я отказался, сочтя детскими фантазиями, имели отношение к действительности.

Меня охватила странная дрожь: лицо жены с каждой секундой становилось все больше похоже на то, которое я видел в осколке более двадцати лет назад. И когда сходство стало очевидным, я, наконец, разжал руки, но в теле жены уже не было признаков жизни. Я говорю правду, у меня просто не имелось времени на умысел, о котором вы спрашиваете…

Порядок дальнейших перемещений, или, как вы это называете, маршрут бегства, почти не сохранился у меня в памяти. Я, подобно мотыльку, летел прямо на свет воспоминаний, вспыхнувших со смертью жены. Когда выяснилось, что некоторые воспоминания, от которых я отказался без особого сопротивления, имели отношение к действительности, другие воспоминания, от которых я в страхе или смятении вынужден был отказаться, превозмогая боль, отречься, вдруг навалились на меня всей тяжестью, требуя доказательств своей подлинности. Я с раскаянием вспомнил, что моя жизнь приобрела жалкий и печальный оборот именно после того, как я отрекся от истины, — и счел, что это-то и заставило меня сыграть свою роль в жизненной драме, окончившейся таким жутким актом, как убийство. Вернуть в положенное русло мою потекшую как не надо жизнь можно было, лишь найдя утраченную истину и начав все сначала, — обжигаемый горячими вспышками воспоминаний, я вынес это единственно возможное заключение. Не знаю, сможете ли вы меня понять…

Я умудрился восстановить спокойствие только через пять-шесть часов после того, как вышел из комнаты, в которой оставил лежавшую, словно спавшую, жену. За это время я успел выбраться из Сеула и сесть в городке А. на последний автобус, заезжавший в наше село. Хотел увидеть двоюродного брата, который заставил меня отступиться от наибольшего числа воспоминаний. В автобусе я внимательно огляделся. Не из желания убедиться в отсутствии преследователей, а из опасения, что кто-нибудь не ровен час узнает меня, и на моем пути к брату возникнут препятствия.

В наполовину заполненном, словно вовсе и не последнем, автобусе были знакомые, но они, со своей стороны, меня не узнали. Ведь прошло больше двадцати лет.

Вздохнув с облегчением, я направился к свободному месту и тут заприметил женщину средних лет, пристально смотревшую на меня из дальнего угла автобуса. Несмотря на городской прикид и хороший макияж, я сразу узнал ее. Это была, пусть и изменившаяся, девчонка, у которой, как я в детстве видел, прокаженный выжрал печень.

Она относилась к тем, с кем мне непременно нужно было хоть раз да встретиться для восстановления своих воспоминаний, поэтому я прямиком направился в ее сторону. Однако, как только я приблизился к ней, она в растерянности спешно уставилась в окно. Ее вид словно говорил, мол, я вас вообще не знаю и давеча пристально смотрела совершенно не нарочно.

— Здравствуйте! Давненько не виделись!

Несмотря на ее поведение, я плюхнулся на соседнее место и поприветствовал ее. Она, передернувшись, изобразила удивление:

— Я вас знаю?

— Вас ведь зовут Ынним? Вы жили в нижнем селе…

— Пусть так, но я вас не помню.

Даже из ее речи исчез местный акцент. Но я еще поднажал, и она нехотя сделала вид, что, наконец, узнала меня. Как раз когда я в раздражении собирался завести разговор о прокаженном, она, очевидно, чтобы сломить мой дух, подпустила фамильярности.

— Где вы теперь живете?

— Где может жить женщина?! Там, где живет ее муж!

— А чего едете в Сонха?

— Узнала, что мать находится при смерти. Так чем ты сейчас занимаешься? Я знаю, что ты давно уехал из села…

Она невозмутимо расспрашивала о моих делах тоном слишком спокойным для дочери, едущей проводить мать в последний путь. Я съежился было от нахлынувших воспоминаний о суровом выражении лица дюжей старухи и остром серпе, но, кое-как собравшись с духом, спросил:

— Она тоже относится к тем, с кем мне непременно нужно встретиться. Неужели уже поздно?

— О чем ты? Что у тебя за дело к моей матери? — спросила она, глядя на меня откровенно предостерегающе.

— Она лишила меня ценных воспоминаний. Я должен их вернуть…

— Да о чем ты? Воспоминаний его лишили. Каких еще воспоминаний?

— Воспоминаний, как у одной девчонки прокаженный выжрал печень.

— Прокаженный выжрал у девчонки печень? Такое только в сказках случается!

— Это была ты! Я тогда все видел. Но твоя мать насела на меня, бедного-несчастного, и лишила воспоминаний, — сказал я повышенным тоном, не в силах больше терпеть ее напускное спокойствие. Но она и глазом не моргнула:

— Странный ты человек! Вынь да положь тебе незнамо что. Выдумал какого-то прокаженного.

Если бы она тогда просто вернула мне мои воспоминания, ничего бы не случилось. Но она безжалостно отказалась, и я посуровел.

— Я смотрю, ты довольно удачно вышла замуж, не бедствуешь — а муж-то все о тебе знает?

Я нарочно сменил тон на суровый и недобрый — и все-таки добился эффекта. На момент ее бесстрастное лицо омрачилось. Но и только. Вновь обретя хладнокровие, она, как ни в чем не бывало, ответила:

— Ну, услышит муж, с которым мы прожили почти двадцать лет, весь этот вздор… Что, ты думаешь, случится?..

— Вот управлюсь со своими делами и наведаюсь к твоему мужу. Расскажу ему во всех подробностях, что видел тогда, да и спрошу, похоже это на враки или нет…

— Ты, однако, здорово испортился за то время, что мы не виделись! Угрожаешь?

— Верни мне мои воспоминания!

Право слово, если бы она честно во всем призналась и извинилась передо мной, я не совершил бы того ужасного поступка. Но она решила упираться до конца.

— Чем дальше, тем хуже. Ты и тогда нес что-то странное…

— Хочешь сказать, что я ошибаюсь? Или, может быть, вру?

— Кто поверит в эти небылицы?!

— Ладно, попробую рассказать их твоему мужу. Может, он поверит.

— Мой муж засунет тебя в тюрьму. Или в психбольницу. Он довольно влиятельный человек.

Со мной говорила умудренная опытом горожанка средних лет. Что ни спроси — на все у нее был готов ответ.

— Ясно. Я учту.

На этом я замолчал. Я познал силу молчания в те времена, когда страдал аутизмом. Бывало, я не знал, что говорить, или не имел ничего сказать, а собеседник вдруг сдавался и все выкладывал.

Проверенный способ возымел действие. Сколько же времени прошло?.. Когда показалась последняя перед нашей остановка, она подавленно спросила:

— Ну… и чего же ты хочешь?

— Верни мне воспоминания! Чтобы я мог доверять тому, что видел и слышал, и жить, полагаясь на это.

— Но как?

Автобус остановился. До поворота на наше село оставалось прогуляться около десяти ли по горной дороге, и я с самого начала собирался тут выйти.

— Выходи! Я не хочу появляться в Сонха до темноты. Прогуляемся вместе, поговорим!

Не имея никакого определенного плана, я поднялся со своего места, но даже не взглянул на нее. Она немного поколебалась, но все-таки вышла вслед за мной. С тяжелым вздохом — то ли испугалась, поскольку, при всем своем городском опыте, имела деревенское происхождение, то ли по моей уверенности поняла, что сказанное не было пустым трепом. Над западной горой еще виднелся ноготок июньского солнца. Из-за засухи закат был необычайно красивым. Я вспомнил, как двадцать два года назад четырнадцатилетним юнцом шел из села этим путем, погрузился в трудноописуемые переживания и даже забыл о шагавшей рядом женщине.

Если бы она и дальше шагала молча, великолепный закат и мои переживания по поводу возвращения на родину защитили бы ее. Но не успели мы одолеть и половины подъема, как она, наверное чувствуя неловкость, некстати раскрыла рот и спугнула свою удачу:

— Чего ты хочешь? Денег?

Я, по-прежнему погруженный в переживания, ничего не ответил, но она сама приняла решение и продолжила:

— Больших денег у меня нет. Не знаю, что ты там себе надумал — у моего мужа деньги, конечно, водятся, но со мной он не особо щедр. Сколько же ты хочешь?

Тут я, наконец, услышал ее. Как будто меня во время сна окатили водой. И моя суровость переросла в мстительность и жестокость.

— Ничего такого мне не нужно! — выплюнул я и потащил ее за руку с дороги в молодой сосновый лесок. — Тоже хочу отведать твоей печени!

В этот момент на ее лице, в придачу к испугу и смущению, отразилась насмешка, будто она чего-то подобного и ожидала. Она даже не сопротивлялась.

— Делай все, как тогда! — скомандовал я, когда мы забрались туда, где нас никто не мог увидеть.

— Мне уже сорок два… — проронила она, не то оправдываясь, не то ерничая.

А я уже предвкушал жестокую месть.

— Делай, что велю!

— Неужели это обязательно?

— Хватит болтать!

Я уже был готов наброситься на нее и схватить за горло. Она, похоже, почувствовала это, потому что больше не раскрывала рта. Посмотрев на меня отсутствующим взглядом, она принялась медленно раздеваться.

Ее тело оказалось красивее, чем я ожидал. Но это было тело незнакомой женщины, не имевшее отношения к моим воспоминаниям более чем двадцатилетней давности. К тому же, заметив у нее послеродовые растяжки и первые морщины на шее, я испытал необъяснимое отвращение. Обнаженное тело не вызывало у меня влечения.

— Как прокаженный выжрал тогда у тебя печень? — поинтересовался я совершенно искренне. А она прикрыла в раздражении глаза и, разлегшись на снятой одежде, бросила:

— Хватит придуриваться!

Тут я, будто вспомнив давние события, сообразил, что означала поза женщины, и отчаянно возбудился. Но ненадолго. На ее облик наложился облик матери, у которой тоже выжрал печень прокаженный, и ко мне вернулось столь раздражавшее в юности чувство бессилия. Оно моментально смыло расползшееся по телу влечение, принеся обратно предвкушение жестокой мести.

— Вставай. Не получится сейчас вернуть мои воспоминания. Прокаженные едят печень совсем по-другому! — заорал я и пнул обнаженную женщину. Всерьез напуганная случившейся со мной переменой, она села и поджала под себя ноги. Тогда я ударил женщину наотмашь, прогоняя, и принялся со страшными воплями рвать ее валявшуюся на земле одежду: — Иди так в село! Иди и скажи своей матери и остальным. Что я действительно видел тогда… как прокаженный выжрал у тебя печень. Что не я наврал, а вы…

Еще какое-то время я бушевал, будучи не вполне в себе. Она, посинев лицом, смотрела на меня, а потом, словно подгоняемая интуитивным страхом, поковыляла в тень недорослых сосенок. Превратив ее одежду в кучу лоскутков, я направился к дому двоюродного брата. Что бы вы там себе ни надумали, какие бы показания она ни дала — больше ничего не было.

Тем временем окончательно стемнело. Но в моей голове ярчайшими искрами вспыхивали всевозможные воспоминания. Ориентируясь по этим искрам, я, не сбитый с толку переменами, которые тьма и годы привнесли в наше село, благополучно добрался до дома двоюродного брата.

Изрядно постаревший брат находился в гостиной.

— Что тебя принесло? — холодно спросил он, не поведя даже бровью при виде меня. Эта холодность, словно качественная горючка, заставила мои неукротимые воспоминания полыхать еще ярче и жарче.

— Хочу вернуть себе воспоминания!

— Да уж, огорошил ты меня… О чем речь-то?

— Как умер мой отец?

— Ты заявился через двадцать с лишним лет, только чтобы спросить об этом? Как умер, так и умер… Твой отец партизанил и был застрелен в лесу.

Он держался точно так же холодно и жестко, как и двадцать с лишним лет назад. Я, не колеблясь, всадил в пол припасенный на такой случай нож и закричал:

— Нет!

— Нет?!

При виде острого ножа, всаженного в пол, брат несколько сник.

— Он защищал родную землю в рядах нашей армии, а потом журавлем улетел на небо!

— Чего?!!

Заметив ненормальный блеск в моих глазах, он окончательно пал духом и, мелко дрожа, ответил:

— Ладно… Думай, что хочешь!

— А как умерла мама?

— Бедная женщина. Осталась в двадцать семь одна с тобой, малышом, на руках, вот и совершила ошибку. В тридцать три она, при попытке самостоятельно сделать аборт, умерла от сильнейшего кровотечения…

— Да нет же! Прокаженный выжрал у нее печень!

— Хорошо! Если тебе легче так думать… Пусть это будет проклятый прокаженный…

— Когда я был маленьким, вы с невесткой жили слипшись?

— Пожалуй, так. Я думал, ты ничего не понимаешь…

— Сельчане отлавливали партизан и отрубали им головы, а потом выставляли эти головы для просушки на камни вдоль берега ручья?

— Возможно… Безумные были времена, партизаны и сами насаживали головы противников на бамбуковые копья.

— Партизан подвешивали на дерево жожоба перед полицейским участком и забивали до смерти?

— Ну, били их, если отлавливали, как собак — это точно.

Я, одно за другим, возвращал себе воспоминания, от которых отказался, но тут с улицы донесся шум, и ворвались вы, с оружием. Кто-то из домашних подсмотрел за нами и донес в полицейский участок. Но, я клянусь вам, тот всаженный в пол острый нож был лишь инструментом возвращения утраченного, а не орудием убийства, как вы опасаетесь.

Я сказал бы, что вы пришли слишком рано. Вы должны были, по крайней мере, подождать, пока я не закончу дела с братом. А еще лучше, дать мне один или два дня на то, чтобы найти либо перышко отца на семейном участке, откуда он улетел журавлем, либо его ссохшуюся до размеров кулака голову среди камней на берегу ручья. А еще я собирался отыскать того лейтенанта сил обороны и проверить, остались ли на его постаревшем члене следы от укусов оводов, а потом разузнать, куда подевались прокаженные, которые раньше постоянно прятались в зарослях ячменя и земляники.

Я хотел так же, как и вы, чувствовать доверие и любовь к тому, что сам видел и знаю. На этой почве я хотел взрастить доверие и любовь к миру и к людям, привести в порядок жизнь и мечты. Но вы пришли слишком рано, все, что я хотел вернуть, так и осталось вспышками воспоминаний. Печальными или тревожными, бесполезными вспышками.

ОСТРОВ АНОНИМНОСТИ

Перевод Инны Цой

— Тц-тц-тц! — осуждающе поцокал языком муж.

Был поздний вечер, он уже поужинал и смотрел телевизор. Как обычно, показывали полицейский участок: в помещении, скрючившись, сидели мужчины и женщины, камеры снимали их с разных ракурсов, а они закрывали лица руками и воротниками. Можно было подумать, что их привезли из казино, но на деле они оказались посетителями подпольного ночного клуба. День был в самом разгаре, а они танцевали в полутемном зале, откуда их и забрали в участок. Только диктор говорила не «танцевали», а «прижимались друг к другу», подчеркивая, насколько безнравственным было их поведение.

— А все потому, что нашему поколению стало слишком легко скрываться под маской анонимности.

Муж скорбно смотрел на экран. Эти речи я слышала много раз и знала, что он сейчас скажет. Проедешь в городе хотя бы одну остановку на автобусе, попадешь в соседний район и уже не встретишь знакомых. Легко можно спрятаться, превратиться в анонима, вот это и лишило людей страха. Наше поколение развращено, женщины становятся распущенными… С этого муж всегда начинал, а заканчивал тем, что тоскует по родной деревне, по родной общине, которой очень гордился.

— Все друг друга знали, насквозь видели. Хоть в близких отношениях, хоть нет — все связаны кровными узами, так что женщины, кроме совсем уж отчаянных, даже и думать не смели о том, чтобы нарушить заведенные порядки. Бывало, прикрывались поездками в уездные городишки, но рано или поздно правда выходила на свет…

Каждый раз, когда я слушала мужа, в памяти словно в протест на его слова всплывала одна давняя история. Да, я должна была чувствовать свою вину перед ним, испытывать стыд, но эта история, случившаяся десять лет назад, была — да и сейчас остается — лишь воспоминанием о минувших днях.

В тот год в начале весны я закончила педагогический институт и получила первое распределение в начальную школу в деревне, название которой и упоминать-то не хочется. Это было горное ущелье в шестидесяти ли от местной администрации; чтобы добраться до школы, нужно было преодолеть два высоких и обрывистых горных перевала. Совершенно непригодное для жизни людей место.

Когда я приехала туда впервые, то, выйдя из автобуса, оказалась на чуть скошенном склоне. Некоторое время я просто стояла — на душе было тяжело. Высокие горы, окружавшие склон, казались мне стенами тюрьмы, из которой я никогда не выйду, а виднеющаяся вдалеке деревня, где проживало около ста семей, выглядела заброшенной и безлюдной. Школу же, где мне предстояло работать, я так и не разглядела, наверное потому, что она стояла в тени гор.

Два-три пассажира, которые вышли вместе со мной, разбрелись кто куда, и я направилась к ближайшему магазинчику, чтобы спросить дорогу. Пройдя несколько шагов, я вдруг ощутила, будто мою кожу пронзил острый луч. Я остановилась, огляделась и заметила мужчину, который, сидя на деревянном помосте у магазина, рассеянно смотрел на меня. Штаны у него были настолько грязными и потрепанными, что невозможно было понять, из какой они ткани, да и куртка цвета хаки с потертыми рукавами выглядела совсем изношенной. Мне стало любопытно, что это был за луч, и я невольно взглянула в лицо мужчины — смуглое, худое, с выступающими носом и скулами… Вот тогда это и случилось. Мне вновь показалось, что под мою кожу проник какой-то свет. И хотя глаза у незнакомца были безумными, я поняла: этим лучом был его взгляд.

Бывает, зайдешь поглубже в лес и вдруг увидишь в листве змею, испугаешься, и страх не отпускает тебя, пока не выйдешь из леса. Но тот мой страх был другим: что-то вроде внезапного удара, к которому примешивался неуловимый проблеск надежды. Как будто ты вышел из леса, а на душе неладно. Вот таким был свет, исходивший из его глаз.

Вскоре наваждение рассеялось: дверь открылась, и на улицу вышел хозяин магазина.

— Эй, Кэчхоль, что это ты тут сидишь, тебе делать нечего?

Хозяин на вид был лет на пять-шесть моложе мужчины, но, не стесняясь, обращался к нему на «ты». Судя по всему, мужчина этот был вовсе не проходимцем, а жителем деревни. Но Кэчхоль будто не слышал хозяина и продолжал смотреть на меня. Повторюсь: его взгляд не вызывал брезгливости, он, скорее, пробуждал во мне беспричинный страх.

— Дурень, ты что, оглох? Давай вставай.

Хозяин подошел к мужчине и, хлопнув его по спине, обратился ко мне — я уже робко подошла поближе:

— Добро пожаловать. Вы что-то ищете?

Только тогда я, стараясь избавиться от взгляда, словно прилипшего к моему телу, холодно спросила:

— Где начальная школа N?

— А, так вы новая учительница, которую тут ждут. Погодите-ка…

Лицо хозяина стало приветливым, он осмотрелся. Тут из-за магазина показался мальчик, которому на вид было немногим больше десяти.

— А ну, подойди-ка сюда.

— Зачем, дядя Тогок?

— Это новая учительница. Проводи ее до школы. — И, уже обращаясь ко мне, виновато пробормотал: — Школа-то не больше свиного пятачка, вот ее и не видно, спряталась вон там у подножия горы…

Я уже собиралась последовать за мальчиком, послушно вставшим передо мной, но Кэчхоль по-прежнему не сводил с меня глаз. Я успела немного успокоиться, напоследок бросила на него суровый взгляд и пошла прочь.

Следуя за мальчиком, я с удивлением осознавала, какие люди живут в этой деревне. Каждый раз, когда по пути нам встречался кто-то из местных, паренек кланялся и здоровался: то это оказывался чей-то дядя, то чей-то дед. Мне, выросшей в городе и видевшей родственников пару раз в год, когда я ездила к ним в гости, это казалось странным.

То же самое было и в классе. Ученики в большинстве своем имели одну и ту же фамилию, но даже те, у кого фамилии отличались, являлись их родственниками, пусть и не близкими. Да, это оказалась одна из редких кровных общин. Уже потом я узнала, что со всех сторон деревню плотной стеной окружали горы, кольцо которых разрывала лишь узкая дорога, шелковой нитью протянувшаяся с юга на север страны; деревня не славилась какими-либо местными продуктами, поэтому чужие — люди с другой фамилией — сюда почти не приходили.

И хотя первое впечатление от этого места было странным, я на какое-то время позабыла о Кэчхоле. Да, он постоянно слонялся по деревне без дела, и я по нескольку раз за день видела его, такого же потрепанного и с тем же рассеянным взглядом, но у меня началась новая жизнь, появились заботы и трудности, и думать о нем было некогда. Это была моя первая работа, и к тому же мне пришлось начать жить по-новому: ведь прежде я никогда не покидала родного дома и не жила отдельно от семьи.

Но когда я немного пообвыклась, то обратила внимание и на мир вокруг. И первым на ум мне пришел Кэчхоль.

Прежде всего, мой интерес вызвало его происхождение. Он был не местным и никому в деревне не приходился родственником. Как-то раз случайно забрел сюда, да так и остался. И хотя ему перевалило за сорок, для всех — и для взрослых, и для детей — он так и оставался Кэчхолем.

А еще я не могла понять, как и на что он живет. Сначала я думала, что он берется за мелкую и грязную работу, но оказалось, что он вообще не работает и сутками бездельничает. При этом ест три раза в день и находит ночлег в деревне.

Вопрос с пропитанием он решал так. Вечером, когда пора было садиться за стол, он заходил в какой-нибудь дом и говорил:

— Дай-ка поесть.

Как ему никто не выказывал почтения, так и он обращался ко всем на «ты». Что было странным, так это реакция хозяина. Его, как правило, не раздражали требования Кэчхоля, а даже, наоборот, радовали.

— Дуракам-то ведь тоже надо есть. Дай-ка ему плошку риса.

И жена хозяина смешивала в одной латунной миске и рис, и суп, и кимчхи[11], подавала Кэчхолю, а тот, взяв миску, садился где-нибудь с краю на рогожке или на деревянном полу, ел и уходил.

— Поел я, ухожу.

— А спасибо сказать не хочешь?

— Свой рис я ем своим ртом, за что ж спасибо говорить?

Сказав так, он неторопливо уходил и месяц-другой в этом доме не показывался. По моим подсчетам, до следующего его визита проходило столько дней, сколько домов было в деревне.

То же самое происходило с ночлегом. Обычно Кэчхоль спал или под навесом, или в комнате, пустовавшей после отъезда новобрачной[12], но, если становилось холодно, а он не успевал заготовить дров для отопления комнаты, ему приходилось искать другие варианты.

— Буду спать в твоем доме.

— Пущу на ночь, если помоешься.

— Одеяло мне не нужно. А ты же можешь пойти к своей женушке да лечь рядом с ней.

Как правило, все так и происходило. И казалось, будто так и надо.

Отношения между ним и жителями деревни определенно были очень странными. Все мужчины обращались с ним как с тупицей, но, похоже, про себя они сомневались, таков ли он на самом деле. Женщины, как и мужчины, считали его дураком, но казалось, что в душе им хочется его защитить. И это было не просто сострадание. Как бы то ни было, он жил на содержании у всей деревни и уже стал одним из членов общины, хотя хорошим работником не был, не обладал умениями, каких не было у других, и не развлекал жителей шутками и смешными историями.

Но один случай немного прояснил мои сомнения. Я уже работала в деревне шесть или семь месяцев и однажды, вернувшись из школы, увидела, что на лужайке перед домом, где я снимала комнату, случился какой-то переполох. Молодой парень придавил Кэчхоля к земле, но, странное дело, ни нападавший, ни лежавший на земле не произносили ни слова. Парень молча бил Кэчхоля то ли палкой, то ли поленом куда придется, а Кэчхоль, как всегда, лишь изредка постанывал, съежившись.

Я не знала, что делать, и просто стояла и смотрела, а вокруг стали собираться жители деревни. Они-то и объяснили причину жестокого избиения.

— Хвачхон, что это ты делаешь? Мы же всё друг про друга знаем и друг за другом смотрим, неужто могло случиться что-то из ряда вон выходящее?

— Дядя Хвачхон, успокойтесь. Разве этот тупица способен натворить что-нибудь серьезное?

— Верно, Хвачхон, ты же посмешищем себя выставляешь. Наш род живет здесь уже триста лет, и ни одну женщину еще не изгнали за измену.

Мужчины все как один пытались усмирить Хвачхона, но мне казалось, что убеждают они скорее себя, чем его.

— Хвачхон, послушай. Не позорь свою семью. Разве мало на свете мужчин, чтобы ей с таким тупицей связываться?

— И правда, зачем твоей жене этот придурок, когда есть ты, такой достойный мужчина?

— Не перегибай ты палку, веди себя достойно. Это же кастрат, ему уже за сорок, куда ему о женщинах мечтать…

Так говорили женщины постарше, и их слова о том, что не нужно бить дурачка, звучали как волшебное заклинание, призванное спасти Кэчхоля. Но еще более странно вели себя молодые женщины, которые не осмеливались осадить драчуна. Их сердитые взгляды были устремлены не на Кэчхоля, а на парня, который размахивал поленом.

К счастью, переполох продолжался недолго. Однако благодаря этому происшествию я стала смутно догадываться о том, почему жители деревни терпят Кэчхоля. Ведь все здесь приходились друг другу родственниками и сразу замечали, если кто-то нарушал приличия. Конечно, появление Кэчхоля и то, что он остался здесь, в этой отрезанной от мира деревне, имело отношение к тому, что называется физиология.

Я еще больше утвердилась в своем предположении, когда случайно подслушала, о чем шептались у ручья местные женщины. В ту летнюю ночь было очень душно, я вышла к ручью ополоснуть ноги и, вероятно, оттого, что вода хорошо отражала звук, ясно слышала их шепот, хотя стояли они далеко.

— Разве ребенок из дома Ёнгок непохож на Кэчхоля?

— Сестра, не говори так. Хочешь, чтобы бедного Кэчхоля опять избили до полусмерти?

— А что такого, я ведь просто говорю.

— И все же… ведь Кэчхолю некуда будет пойти, он же дурачок.

— Ну да, тупица он. Ясное дело — дурачок.

Казалось, женщины хотели сами себя в чем-то убедить. Но тон их был как у преступниц, связанных общей тайной. Только тогда я поняла, какую страшную роль играет Кэчхоль и почему деревенские женщины, хоть и отзываются о нем презрительно, инстинктивно стремятся его защитить. Благодаря деревенским женщинам Кэчхолем всегда найдет что поесть и где поспать, даже если не будет работать. Но я по-прежнему не знала, почему же мужская половина деревни — мужчины — терпят такого, как Кэчхоль.

Возможно, оттого, что жизнь в деревне была монотонна и ничто не могло изменить ее незыблемый уклад, я проявляла такое любопытство и внимательно наблюдала за деревенскими жителями и Кэчхолем, а теперь так подробно о них рассказываю. Что касается школы, то в ней было всего шесть классов, в некоторых из них не хватало учеников, а так как школа находилась в горной долине, сюда почти никогда не приезжали с проверками.

Впрочем, во втором полугодии мне стало некогда следить за Кэчхолем и деревенскими обитателями. Летние каникулы в тот год я провела дома и, когда мы с друзьями поехали купаться на море, познакомилась с будущим мужем. Он тогда учился на четвертом курсе университета. Поначалу мне казалось, что это мимолетное увлечение, но постепенно наши отношения переросли в бурный роман. Мы быстро сблизились, и причиной было не только то, что мы родились в одном городе, но и сходство наших интересов и характеров.

Вернувшись в деревню, я все ночи напролет читала его письма, которые обрушивались на меня таким мощным потоком, что я не успевала регулярно и подробно отвечать на них. Все мои мысли были только о нем, в своем воображении я все время бродила по нашему городу.

Ничто в мире не интересовало меня, если это не было связано с ним.

Так прошел остаток года, и вновь наступила весна. К счастью, моя и его семьи не были против наших отношений, поэтому после окончания университета мы обручились, а после помолвки мой будущий муж должен был уйти в армию. К тому времени я уже стала женщиной, познавшей близость с мужчиной. На зимних каникулах мы с будущим мужем съездили в трехдневное путешествие, но больше всего времени мы провели вместе, когда обручились и ему дали короткий отпуск перед уходом в армию.

Даже находясь на службе, он продолжал мне писать, а я с еще большим воодушевлением, чем раньше, отвечала на все эти письма. Иногда в деревне я вдруг натыкалась на Кэчхоля и ловила на себе его взгляд, от которого становилось не по себе, но по-прежнему не обращала на него особого внимания.

Но однажды Кэчхоль вдруг ворвался в мою жизнь, и причиной тому послужили перемены в армейской жизни мужа. Спустя пять или шесть месяцев после начала службы ему сообщили, что его отправляют на фронт во Вьетнам. Я-то думала, что буду спокойно ждать три года, пока он отслужит и вернется домой, так что новость меня ошеломила. В то время считалось, что послать человека во Вьетнам — все равно что отправить его на верную смерть, и меня охватили паника и отчаяние. В скором времени этот страх превратился в мучительную тоску по мужу. Мучилась не только моя душа — тело тоже сгорало от тоски и желания.

Я без всякого стеснения писала мужу. Хотя бы раз, хотя бы на мгновение хочу вновь оказаться в его объятиях… Вновь хочу ощутить его тепло и горячее дыхание… Пусть придумает что-нибудь, чтобы хоть раз приехать ко мне… Ответ мужа не заставил себя ждать. Он написал, что, к счастью, перед отправкой во Вьетнам у него будет недельный отпуск и на пару дней он приедет ко мне.

Неделю в ожидании мужа я провела словно в горячке. Но он в итоге так и не приехал. Лишь потом я узнала, что муж, встретившись с друзьями, не рассчитал силы, чересчур много выпил и те два дня, которые думал провести со мной, пролежал больным.

В последний день я тоже ждала мужа и, когда в пять вечера ушел последний автобус, была настолько измучена, что готова была упасть на месте. Я ругала себя за то, что не отменила работу и не помчалась к нему, но было уже поздно. Со мной творилось что-то странное: я была очень расстроена, но мое тело по-прежнему терзал неугасимый жар. А когда поняла, что последняя неделя, когда у меня была возможность ощутить тепло мужниных объятий, прошла и он больше не сможет ко мне приехать, жар только усилился.

Ощущая душевную пустоту и странный телесный жар, я, опьяненная этими ощущениями, растерянная, пошла прочь от автобусной остановки. До дома оставалось полпути, как вдруг хлынул ливень, который немного привел меня в чувство. Стояла ранняя осень, но это был по-настоящему проливной дождь. Осмотревшись, я заметила у дороги небольшой склад и побежала туда. Сначала я хотела переждать ливень, укрывшись под стрехой складской крыши, но дождь оказался слишком сильным, а тут еще подул ветер, порывом которого меня прижало к незапертой оцинкованной двери.

Я довольно долго стояла так, но поняла, что дождь лишь усиливается, и спустя некоторое время открыла дверь и вошла внутрь. Обычно склад был завален удобрениями, но почему-то именно в тот день внутри оказалось пусто и тихо. У меня мелькнула мысль о том, что здесь может кто-то прятаться, но внутри стояла такая тишина, что я даже не подумала внимательно осмотреться. Я просто стояла и равнодушно наблюдала за струями проливного дождя сквозь щель приоткрытой двери. А может, дело было вовсе не в спокойствии, а в горячем желании, таком сильном, что казалось, будто у меня по телу ползают крохотные насекомые. Я все никак не могла освободиться от этого жара.

Как бы то ни было, я совершила большую ошибку, не осмотрев склад. Когда, прячась от дождевых брызг, я зашла поглубже внутрь, кто-то вдруг выскочил из темноты, подбежал к двери и закрыл ее на засов. Я не успела даже глазом моргнуть.

— Кто это? Открой дверь! Я буду кричать!

От неожиданности меня охватил животный страх, и я закричала.

— Шуметь бессмысленно. Ты видела, чтобы в такой ливень по полю кто-нибудь ходил? — произнес сипловатый голос, и чьи-то руки словно щипцами сжали мои запястья.

Силуэт незнакомца напомнил мне Кэчхоля, и это действительно оказался он. Удивительно, но стоило мне понять, кто передо мной, как охвативший меня было страх мгновенно исчез.

— Кэчхоль, это ты? А ну отпусти!

Подражая деревенским, я говорила с ним грозным тоном. Но вместо того чтобы отпустить мои руки, он повалил меня на землю, на соломенную рогожу, и резким движением задрал подол моей юбки.

— Если хочешь вернуться домой в приличном виде, снимай сама.

Я продолжала вырываться, но он, прижимая меня к земле и жарко дыша мне в ухо, забормотал:

— Кэчхоль, конечно, много чего не знает, но он точно знает, когда нужен женщине. Сейчас твое тело горячо.

После этих его слов силы покинули меня. Вернулся странный, прожигающий тело насквозь жар, о котором я успела позабыть. А Кэчхоль опять зашептал мне на ухо, будто издеваясь:

— Я следил за тобой все это время после обеда. Видел, как ты стояла на остановке, ждала, вся извелась…

Он стал умело ласкать мое тело. Это был уже не проходимец в лохмотьях, а настоящий мужчина. Постепенно я словно впала в какой-то чудной сон и перестала сопротивляться. Стыдно об этом вспоминать, но тогда я не чувствовала себя жертвой, а, наоборот, испытывала что-то вроде удовольствия от близости с мужчиной. Единственным моим оправданием — оправданием женщины, которая принадлежала другому мужчине, став его женой, — было то, что в момент экстаза я видела перед собой лицо мужа.

Некоторое время случившееся не давало мне покоя. Я боялась, что Кэчхоль ворвется ко мне в комнату, думала, что все вокруг могут узнать о произошедшем и моя жизнь будет разрушена. Но совесть меня не мучила, я не испытывала вины перед мужем — по крайней мере, я этого не помню и, как это ни удивительно, до сих пор не сожалею о случившемся.

Несмотря на мои переживания, Кэчхоль вообще не попадался мне на глаза, что было довольно странно. Да и в деревне обо мне не судачили. По-видимому, никто ни о чем не подозревал. Слишком уж тихо закончилась эта история, которая представлялась мне чем-то из ряда вон выходящим. Но через несколько месяцев я поняла, что молчание и сдержанность Кэчхоля, которые не всем давались бы так легко, были для него еще одной важной защитной завесой. Даже окажись я в том положении, которого так опасалась, я бы все отрицала, и пострадал бы от этого сам Кэчхоль, и он прекрасно это понимал. Так же обстояло дело и с деревенскими женщинами.

Теперь мне стало ясно все, о чем я прежде только догадывалась. Я осознала, что происходит в душах деревенских женщин. Если говорить начистоту, для всех них он был любовником — настоящим или возможным. Я не сразу поняла, почему Кэчхоля молча терпят деревенские мужчины. Но один случай все прояснил. Это было в том же году, незадолго до зимних каникул. Как-то после обеда я случайно оказалась в учительской вместе со своим коллегой, который был родом из этой деревни. Мы грелись у печки, сидя напротив друг друга, и я незаметно завела разговор о Кэчхоле, о котором уже давно хотела его расспросить.

— Он же идиот. И к тому же бесплодный, — сказал он.

Хотя речь его отличалась от речи деревенских мужиков, смысл его слов был таким же. Эта небрежная фраза раззадорила меня, и я начала по порядку рассказывать обо всем, что успела заметить. Конечно же о том, что случилось со мной, я умолчала.

— Вы очень наблюдательны. Даже я, родившийся и выросший в этой деревне, только в последнее время стал обо всем догадываться. Я не знал, что вы, госпожа Хан, настолько тонко все подмечаете.

Пока я рассказывала, он молчал, но теперь вынужден был согласиться со мной. Не желая упускать выпавший шанс, я расспросила его обо всем, что меня интересовало.

— Но почему же деревенские мужики молчат и позволяют Кэчхолю так поступать?

— Причин много, но, думаю, среди них важнее всего две. Первая причина — чувство собственного достоинства, а вторая — расчет.

— Гордость и расчет?

— Что касается гордости, то, конечно, если кто попадет в такую ситуацию, его самолюбие пострадает. Это ведь унизительно: признать, что такому никчемному человеку, как Кэчхоль, удалось совратить твою жену. Гораздо проще обзывать его тупицей, чем согласиться с тем, что он нормальный мужчина. Что до расчета, то Кэчхоля прощают, когда пострадавшим оказывается кто-то другой. Как вы знаете, все в нашей деревне родственники, близкие или дальние. Уж лучше Кэчхоль, от которого нет особого вреда, чем страдать от болезней или покрываться позором, если вдруг сватья окажется с животом.

Я хотела найти другие объяснения. Рациональные доводы меня не устраивали. Мне хотелось услышать, что местные боятся дурного влияния, хотя и желают его, избегают столкновений с Кэчхолем, потому что не могут отбросить нормы старой морали, от которых он свободен. Словно отождествляясь с Кэчхолем, деревенские мужчины обретают душевную компенсацию. Но подтвердить эту версию я ничем не могла и поэтому спросила:

— А как же тот человек, который избил Кэчхоля на глазах у всей деревни?

— Это лишь мои домыслы, но мне кажется, что у Кэчхоля есть свой кодекс чести, свои правила. Он избегает слишком молодых, второй раз не вступает в связь с теми, с кем уже имел близость. Почему? Потому что молодые мужья, бывает, чуть что машут кулаками, а если жена изменит дважды, такое и старый муж вряд ли стерпит. Возможно, в тот раз Кэчхоль нарушил какое-то негласное правило, отчего и разгорелся сыр-бор.

Тут коллега, видимо вспомнив о том, что я не местная и пока живу без мужа, вдруг покраснел и, запинаясь, произнес:

— Да нет, это я так, только предполагаю. Вы сами так много подметили, а я просто высказал свои мысли. Прошу вас, будьте осторожны, не рассказывайте в деревне о нашем разговоре, а то начнутся раздоры.

При этих словах лицо его напомнило мне лица пожилых деревенских мужчин. Под конец я попыталась расспросить его о прошлом Кэчхоля, но мой собеседник уже утратил интерес к этой теме.

— О его прошлом я тоже не знаю. Впрочем, тут нет ничего странного. И в других местах зачастую можно встретить людей, о которых ничего не известно. Такие люди похожи на острова.

В той деревне я проработала больше трех лет. Едва муж сообщил мне, что вернулся из армии и устроился на работу, где служит по сей день, я тут же написала заявление об уходе из школы, чтобы сыграть свадьбу. Но уехать сразу у меня не получалось, иначе школа на какое-то время осталась бы без учителя, а в то время школа должна была иметь строго определенное число сотрудников. Поэтому мне пришлось задержаться еще на три дня, и, только проинструктировав нового учителя, я смогла покинуть школу.

Наступил день отъезда. Новая учительница, оказавшаяся моей младшей коллегой по институту, вышла проводить меня на автобусную остановку. Внезапно я увидела Кэчхоля, который, сгорбившись, сидел на деревянном помосте у магазина перед остановкой и точно так же смотрел на новую учительницу, как смотрел когда-то на меня, буквально сверлил ее взглядом.

Заметив это, я хотела было рассказать ей о Кэчхоле, но не стала. Он был единственным островком анонимности, блуждавшим по деревне, где все знали друг друга по именам и все приходились друг другу родственниками. Вдруг однажды у нее, как у деревенских женщин или как у меня два года назад, возникнет желание, чувство, которое нужно непременно выплеснуть, иначе не выдержишь, и ей понадобится такой вот остров анонимности, как Кэчхоль.

Вместо того чтобы давать своей преемнице совет, я, слегка нахмурившись, посмотрела на Кэчхоля, который не сводил глаз с моей коллеги. Но он поймал мой взгляд. И в тот момент (хотя, возможно, мне просто показалось) в его глазах мелькнуло нечто вроде улыбки. Но длилось это всего лишь миг. Он отвернулся к косогору, под которым расстилались рисовые поля, и принялся созерцать их и деревню. Ему не принадлежало ни единого клочка этой земли, в деревне не было ни одного дома, куда без разрешения хозяина он мог бы войти и где мог бы переночевать, но он был похож на великого человека, владельца всей этой земли — он был похож на императора.

ПАНОПТИКУМ ИДИОТИКУСОВ

Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн

Повествуя о своем возвращении на родину, не могу обойти вниманием первые выборы в Объединительное собрание[13], что состоялись зимой. К тому времени, как я вернулся, со дня выборов минуло уже полгода, а обсуждали их с не меньшим интересом, чем свежие выпуски телесериалов.

Сразу хочу предупредить: я решил обратиться к этим событиям не из политических соображений, а только из желания показать мою любимую родину с новой стороны.

Когда распространились слухи о выборах, односельчане пришли в ажитацию. Ведь, по их словам, это были «первые настоящие выборы». Прежде, конечно, уже случались выборы президента и депутатов Национального собрания, но президент был далек от сельской жизни, а за депутатов Национального собрания голосовали по многомандатным округам, и элита из соседнего, более благополучного уезда всегда побеждала — в общем, предыдущие выборы представлялись какими-то не вполне реальными.

А эти выборы, впервые за десять лет после выборов в Собрание провинции, проводились по волостям, и жителям нашего села предоставлялась возможность почувствовать их на собственной шкуре. Анатомию каждого кандидата хоть кто-то из избирателей да знал вплоть до количества дырок в зубах и родинок в паху.

Еще не был опубликован официальный график избирательной кампании, а односельчане уже вовсю обсуждали вероятных кандидатов. В любой дыре есть люди с политическими амбициями и способностями, ждущие своего часа, и наше село не было исключением — основные надежды возлагались на троих.

Первый из них рано оставил родное село и сумел разбогатеть, открыв в городе несколько фабрик и кинотеатров, но несколько лет назад вернулся и для демонстрации своего благосостояния отгрохал новый шикарный дом на месте старого; второй, занимая высокий пост в государственных структурах, имел и власть, и определенный политический опыт; а последний на нескольких выборах отвечал в местном отделении партии за пиар и в придачу к организационным способностям обладал выдающимся талантом к публичным выступлениям.

Наконец график избирательной кампании был опубликован. Постепенно приближался последний день регистрации, однако по каким-то своим соображениям эти трое даже не думали шевелиться. Тут-то и началась суета. Видя их бездействие, озабоченные политикой второсортные людишки, которые из последних сил сохраняли приличия, под конец толпой в тринадцать человек зарегистрировались кандидатами. Ума не приложу, как они себе представляли свои потенциальные обязанности, но, по слухам, если бы власти не налагали ограничений, кандидатов оказалось бы больше тридцати. Если честно, кое-кто за день до окончания регистрации думать о ней не думал, но, услышав во время попойки, что ни один из трех влиятельных односельчан не выдвинул своей кандидатуры, подсуетился и успел в последний момент подать документы.

Тринадцать кандидатов на волость с пятью тысячами жителей — намечалась знатная неразбериха. Надо сказать, среди кандидатов шестеро принадлежали к нашему клану, и члены клана были в шоке. И хотя собрания клана подутратили смысл из-за раскола, было решено-таки собраться ограниченным составом, чтобы определиться с единым кандидатом. Из-за опасений, что, если так пойдет, клан, даже располагая третью голосов избирателей, уступит мандаты депутатов Объединительного собрания чужим семьям.

Это было первое за несколько лет настоящее собрание, только вот определиться с кандидатом никак не удавалось. Ни искренние увещевания стариков, ни убедительные уговоры представителей среднего поколения не возымели действия на шестерых кандидатов, вооруженных своей собственной логикой и верой в победу.

У нас на родине, как, наверное, и в других селах, честь клана блюли не самые талантливые и способные люди. Не то чтобы совсем никто не оставался на родине из высоких побуждений, и все же, по большей части те, кто обладал хоть мало-мальскими способностями, уезжали и уезжали в город, а у тех, кто застревал в нашем отдаленном селе, имелись на то непреодолимые причины. Грубо говоря, эти люди не нашли бы себе в городе занятий.

К таковым же относились и кандидаты от клана. «Умными» их можно было считать с большой натяжкой — как говорится, на безрыбье и рак рыба. Так что не приходилось ожидать, что хотя бы кто-то из них, адекватно оценив свои способности, с достоинством отойдет в сторону.

В общем, с попытками определиться вышло так, что лучше бы их вовсе не было — первыми из всех сняли свой кандидатуры те двое, на которых возлагались наибольшие надежды, у кого, объективно, были самые высокие шансы на победу. Первый — единственный сын вдовы — являлся представителем среднего поколения, еще во время учебы в университете он женился, а по окончании университета вернулся на родину и умудрился поднять захиревшую семейную винодельню, только он один из всех имел высшее образование и обладал финансовыми возможностями для участия в выборах. Второй, возрастом под шестьдесят, был представителем старшего поколения, окончил в колониальный период колледж и несколько раз избирался главой волости — при такой карьере да ресурсах он был вполне способен оправдать возложенные надежды. Ну так вот именно эти двое, не будучи особо политизированы, на второй день после начала дискуссии отступили под натиском прочих четверых, бившихся не на жизнь, а на смерть.

А когда упомянутые двое самоустранились, собрание клана превратилось в бардак, не сказать в собачью свару. Несмотря на упреки и угрозы членов клана, четверо оставшихся кандидатов и не подумали прекратить борьбу.

И все-таки через неделю двое из них сдались. Один незлобивый выпивоха, которого пойти в кандидаты подначили собутыльники, поддался на уговоры родственника, позволив тому воспользоваться своими слабостями. По слухам, когда пронырливый и настойчивый племянничек, щедро проставившись, принялся со слезами умолять его уступить, он со смехом согласился. А другой, который ввязался в предвыборную кампанию, чтобы оттянуть голоса у заклятого недруга, с чистой совестью снял свою кандидатуру, как только тот, просекши, что к чему, извинился за прошлые ошибки.

Клан с удивлением и радостью ждал компромисса от двоих оставшихся кандидатов. Но дальнейшего прогресса не последовало. Клан кланом, а те двое тоже предприняли — исходя из своих соображений — все возможные усилия, чтобы был выдвинут единый кандидат, но все без толку.

— Вот упертые!

Под эти слова стариков клан наконец принял решение выдвинуть двоих кандидатов. Засим многочисленные голоса разочарованных членов клана утекли к чужим семьям. Это было началом конца.

Но у семи представителей чужих семей тоже не все шло гладко. Ходили слухи, что в семье, где в кандидаты подались сваты, дочь с плачем вернулась в отчий дом, а там, где шурин и зять, — право баллотироваться разыграли в цветочные карты. Такие вот результаты предвыборной гонки вызрели из поспешной регистрации в уверенности, что победить при отсутствии достойных соперников может кто угодно.

Однако понемногу все устаканилось: зять проиграл в карты, отец, к которому вернулась дочь, уступил свату, некоторые, пав духом, сами сняли свои кандидатуры. Поговаривали, что эти «некоторые» получили от соперников денежки. И к тому времени, как наш клан выдвинул своих двоих кандидатов, количество кандидатов из чужих семей тоже сократилось до двух.

А теперь давайте посмотрим на этих четверых, что продержались до конца. Ко времени выборов я из-за учебы уже более десяти лет практически не жил на родине — родина была тем местом, куда я ненадолго возвращался, когда чувствовал усталость от жизни, отчаяние или боль, — но этих четверых я знал довольно хорошо.

Двое кандидатов от клана были полными противоположностями.

Один — представитель моего поколения не основной ветви клана — держал на рынке шелушилку[14]. Второй сын богатеньких родителей, он окончил старшую школу, был не так уж привязан к родному селу и никогда нигде не работал, а шелушилку получил в качестве доли семейного имущества, когда зажил своим домом. Старая шелушилка, построенная сразу после Освобождения[15], была единственной в округе и обеспечивала хозяину не только приличный доход, но и хорошую репутацию среди местных жителей, большая часть которых была его клиентами. Он, по разговорам, порой становился объектом грязных слушков, какие обычно гуляют по рынкам, имел немного замкнутый характер, но человеком был добрым и умел отличить добро от зла. За ним не стояла никакая организация, и ожидать от него целостности политических воззрений и решительности не приходилось. Получается, из достоинств у него только и было что принадлежность к клану да полное среднее образование. Другой — представитель младшего поколения основной, но захудалой ветви клана, перебравшейся в крестьянскую деревушку, — был старшим сыном в семье, которая зарабатывала на жизнь сельским хозяйством. Он закончил только среднюю школу, был привязан к селу, причем понятие «родная земля» ставил выше понятия «клан». При изрядной дотошности был несколько склонен к преувеличениям, искренне верил в Бога, вежливо общался с людьми и пользовался в округе доверием. С юных лет примыкал к Движению за новую деревню и к движению 4-H[16], так что мог рассчитывать на поддержку дружественных организаций, обладал боевым характером и политическими убеждениями.

Отношения между этими двоими были сначала не особо враждебными. Новая Деревня, чувствуя, что уступает сопернику, только и искал причину снять свою кандидатуру, но не обладавший гибкостью Шелушилка все испортил. Позвал конкурента вроде как на серьезный разговор и давай мусолить все по очереди его слабые стороны: происхождение, образование, репутацию, финансовые возможности — да убеждать отойти в сторону.

Кто угодно придет в ярость, начни его тыкать в больные места. Род, видите ли, захудалый, а сам из тех же местных Ли; образование, видите ли, не то, да только средняя ли, старшая ли школа — что в лоб, что по лбу. По репутации, факт, он уступал, зато мог рассчитывать на поддержку организаций, связанных с Движением за новую деревню и движением 4-H. Что касалось финансовых возможностей, неизвестно, сколько успела принести старая шелушилка, но по всем прикидкам получалось, что, выставив на продажу поле в несколько маджиги, он мог бы мобилизовать не меньшую сумму, чем ее хозяин. С чувством, будто его унизили безо всяких на то оснований, он в ярости набросился на соперника.

В чужих семьях сложилась сходная ситуация. Из двоих оставшихся кандидатов один был тот сват, которому уступили, а другой — член правления кооператива табачников из села, что располагалось в долине на отшибе. Они тоже весьма отличались друг от друга.

Сват был из крестьян, в колониальный период окончил начальную школу и устроился в волостную управу мелким порученцем, где и возмужал. Двадцатилетним встретив Освобождение, стал волостным чиновником и получил шанс избавиться от извечной нищеты и унижений. Тогда как раз пошли слухи о земельной реформе. Пока наш клан в панике раздавал арендаторам земли за бесценок, он, наоборот, скупал таковые где попало. Каким-то образом он догадался, что реформы будут не настолько последовательными и долгими, насколько все боялись. Хитрым манером объединив после войны свои разрозненные участки, он стал владельцем поля, приносившего более ста соков[17] риса в год. С этим заделом он вышел на рынок и продемонстрировал прекрасные способности к бизнесу — к описываемому времени у него было уже три магазина, по размерам не уступавших магазинам сети Сельхозсоюза.

Если Сват приумножал свое имущество годами, Кооператор был, можно сказать, нуворишем. Сын лесника, он еще буквально десять лет назад бродяжничал и выпивал на халяву на задворках трактиров и игорных заведений. В год, когда ему исполнилось тридцать, пошло поветрие освоения целинных земель, и он, решив наладить свою жизнь, вместе с двумя младшими братьями уехал в глухомань в тридцати ли от центра волости. Они расчистили десятки тысяч пхёнов лесных угодий и занялись выращиванием табака.

В течение пяти лет братья были в волости основными поставщиками листового табака. Вообще, цвет гораздо лучше у табака, выращенного не на плодородных староосвоенных, а как раз на новоосвоенных землях, а угодья, расчищенные братьями, оказались самыми что ни на есть подходящими из всех подобных. К тому же места, где жили трое братьев, действительно были глухоманью, и расходы там сами собой сводились к минимуму. Через шесть лет братья вернулись в свое село с изрядным состоянием. Нет нужды уточнять, что самая большая его часть досталась старшем брату.

Он стал в селе влиятельным человеком и вскоре вошел в правление кооператива табачников. Понемногу он опять стал похаживать на рынок, а его умением общаться с людьми восхищался даже соперник Сват. И года не прошло с возвращения Кооператора на рынок, а он уже был вась-вась с владельцем винодельни и начальником автопарка, звал братьями главу волости и начальника полицейского участка. Угощая всех подряд выпивкой, наладил связи с местным отделением правящей партии, а потом добрался до Сельхозсоюза и даже пролез в его Совет.

В чужих семьях первым озаботился выдвижением единого кандидата Сват. Главным оружием Свата, не владевшего ни ораторским мастерством, ни политтехнологиями, были финансовые средства. Тех пятерых, что зарегистрировались спонтанно, он соблазнил сняться с выборов взятками от силы по нескольку десятков тысяч вон.

Сват верил, что Кооператор тоже снимет свою кандидатуру. Ведь именно Кооператор первым взял у него деньги, и он же подсказал подкупить остальных. Однако, взяв деньги, он без особых на то причин все тянул с самоотводом, а когда остальные пятеро снялись с выборов, хладнокровно вернул полученное Свату.

В общем, понадеявшийся на деньги Сват в первом раунде был сражен наповал. В итоге он за собственные же деньги не только устранил конкурентов соперника, но и снабдил того отличным поводом для нападок. И правда, до самого конца выборов Кооператор повсеместно разоблачал коварные замыслы Свата, «неоднократно пытавшегося подкупить его то деньгами, то ценностями», и бравировал своей порядочностью, не позволившей ему поддаться соблазну.

По мере приближения дня голосования противостояние между четверыми кандидатами становилось все яростнее. Ни дня не обходилось без какой-нибудь перепалки. Но самыми изощренными и интересными были не те, что происходили между кандидатами от нашего клана и кандидатами из чужих семей, а те, что разворачивались внутри каждого лагеря.

— Жалкий мерзавец, не помнящий родства!

— Не ваша ветвь основная, нечего выпендриваться!

— Безграмотный!

— У нас теперь за окончание старшей школы ученую степень дают?!

— Иди копай свою землю!

— У шелушилки поменяй приводной ремень и мотор не забудь смазать!

Подобными колкостями обменивались перед избирателями Шелушилка и Новая Деревня.

— Недоросль невоспитанный!

— Старый пердун, надеешься дожить до должности президента?!

— Выкапывает монетки, проклятый крот!

— Это лучше, чем землю у других отнимать!

— Сынок лесника!

— Да уж, быть сыном крестьянина гораздо почетнее!

Так ругались Сват и Кооператор.

Конкуренция, как внутренняя, так и внешняя, была жесткой. Сват преподнес младшей и средней школе по фисгармонии и — где уж он узнал про этот прием — развел суету с землемерными работами у ручейка, на котором явно не хватало моста, будто собираясь его в самое ближайшее время построить. Шелушилка вдруг вручил конверты со стипендиями нескольким семьям, которые, несмотря на стесненные обстоятельства, отправили детей на учебу в столицу, а в гостиные и беседки, где собирались деревенские старики, передал гладенькие доски для игры в чанги и падук[18]. Новая Деревня преуспел в поднятии боевого духа, проведя фестиваль 4-H и собрание для учреждения волостного отделения молодежного форума. Кооператор под предлогом проведения «собрания кооператива и конференции по проблемам производства табака» устроил масштабную попойку. Все это они делали не только чтобы украсить свои убогие истории общественной деятельности, но и чтобы обзавестись материалами для самопиара на общих дебатах, до которых оставалось всего ничего.

А еще примечательней оказалась предвыборная борьба жен кандидатов.

— Уж чему суждено сбыться, то непременно сбудется, но вы таки отдайте моему мужу свой голос на всякий случай! — приставала к избирателям хозяйка шелушилки, верившая блефу мужа.

— Поди плохо подобрать крошки с чужого стола! Чтобы сделать чаво, нужны средства… — говорила надеявшаяся на деньги Сватья.

— Мой теперича чуть не живет на рынке, а победит — в Сеул уедет жить? А что делать-то? Кто, окромя него, достоин быть депутатом?.. — изображала из себя жертву жена Кооператора. Как тут было молчать жене Новой Деревни:

— Важно еще уметь выступать перед людьми. Даже не знаю, кто из кандидатов пробовал собрать хотя бы с десяток слушателей… Я не говорю, что это обязательно должен быть наш папа, но ведь по умению выступать ему нет равных…

Дни шли, и изначальный напряженный баланс сил понемногу менялся. Сначала обозначился лидер у кандидатов от клана. Дело решила невоздержанность Новой Деревни. Вообще-то Шелушилка первым сорвался на непоколебимого в своих убеждениях соперника, когда члены клана в последний раз попытались определиться.

— Будь я проклят, если еще хоть раз свяжусь с таким гадом, как ты! Подобные отбросы общества хуже животных! — обрушился он с бранью на отчаянно упиравшегося родственничка, который мог бы, снявшись под конец с выборов, обеспечить ему победу. По сути, Новая Деревня чувствовал то же самое — и сохрани он спокойствие, ситуация могла бы даже обернуться в его пользу, но он, наоборот, подлил масла в огонь. Прямо с места бросился в полицейский участок и, призвав своих близких в свидетели, подал иск об оскорблении. Эта ошибка оказалась для него роковой — неясно, на что он вообще рассчитывал. Очень скоро поняв, что необдуманный поступок изрядно подпортил мнение о нем не только близких, но и членов чужих семей, Новая Деревня поторопился отозвать иск, но его позиции успели пошатнуться.

По случайному, похоже, совпадению между кандидатами из чужих семей произошло почти то же самое. Они сцепились, столкнувшись на дне рождения главы правления кооператива табачников. Начал ссору Сват, явившийся в гости в подпитии.

— Черного кобеля не отмоешь добела! — с этими словами он выплеснул содержимое своей стопки в лицо Кооператору.

— Мерзкий старикашка, веди себя как подобает в твоем возрасте!

Кооператор не спустил обиды и в свою очередь облил противника. Идея почитания старших, конечно, утратила былое влияние, но все-таки Сват был старше Кооператора как минимум на двадцать лет. Об инциденте стало известно, и репутация Кооператора закономерно пострадала.

Но вот что интересно, хороший политик и плохой политик повели себя впоследствии совершенно по-разному. В отличие от Новой Деревни, который под давлением негативного общественного мнения утратил боевой дух, Кооператор только активизировал свою деятельность. Он, похоже, интуитивно понял, как с помощью политтехнологий можно извлечь пользу из собственных слабостей.

Почувствовав, что общественное мнение больше не на его стороне, Кооператор втайне от всех стакнулся с Новой Деревней, оказавшимся в схожей ситуации. Новая Деревня утратил боевой дух, но сохранил жгучую ненависть к хозяину шелушилки и под сладкие речи за небольшие деньги уступил Кооператору голоса немногих по-прежнему благосклонных к нему избирателей. Мало того, дал недостойное обещание помогать тому во всем, что касалось агитации против Шелушилки.

Успешно вырыв втихаря яму Шелушилке, Кооператор направил усилия на борьбу с главным противником — Сватом. Обратил свой взор на членов его избирательного штаба. Члены штаба, которых со Сватом связывали не личные пристрастия или принадлежность к организации, а одни лишь деньги, легко поддались соблазну. Кооператор потратил на них все средства, которые смог мобилизовать, и пообещал добавить после победы на выборах, подговорив агитировать против Свата. Односельчане предполагали, что на эти выборы он спустил как минимум десять миллионов вон. По тем временам это была стоимость неплохого дома в Тэгу.

Кооператор оказался лучшим из четверых кандидатов политиком и в плане понимания потенциала соперников. Имея свой расчет, он сосредоточился на агитации против Свата, а не на привлечении его голосов. Не то чтобы совсем отсутствовала опасность, что голоса Свата перейдут к Шелушилке, просто таковая была не настолько велика, чтобы беспокоиться. Важнейшим свойством характера Шелушилки являлась правильность, другими словами — холодность с въедливостью, так что особой симпатией людей он не пользовался. И правда, если разобраться, в нашей стране на выборах всегда побеждали этакие покладистые и приятные во всех отношениях люди, так что расчет Кооператора имел все шансы оправдаться.

Пока односельчане думали, что основная борьба развернется между Сватом и Шелушилкой, Кооператор захватил лидерство. Многие из тех, кто участвовал в выборах, убеждены, что их непредсказуемый исход зависит от случайностей, но, если разобраться, это не всегда так. Подтверждением служат результаты низкопробной, но весьма продуманной предвыборной стратегии такого типчика, как Кооператор.

Особого упоминания заслуживают публичные дебаты, которые в ту избирательную кампанию состоялись дважды.

Первые дебаты прошли во дворе школы в центре волости, и односельчане долго еще потом обсуждали прозвучавшие там грандиозные предвыборные обещания.

— Построю дамбу ниже по реке, где в дождь происходит подтопление, а еще мост, который соединит Сэдыль и Ёнджон!

— Положу в волости асфальт, запущу больше регулярных автобусов!

Ну это еще ладно — обычные заигрывания с избирателями, на которые вполне можно было бы и повестись.

— Возведу многоцелевую плотину, что будет способствовать развитию прилегающих территорий!

— Построю промышленный комплекс для переработки лесных ресурсов!

Какая-то многоцелевая плотина на хилой речушке, промышленный комплекс в горах Тхэбэксан, где не решается проблема с технической водой, — сотрудники Бюро по экономическому планированию, услышь они такое, ржали бы до потери пульса.

А как интересно участники дебатов рассказывали о собственном образовании! Хотя кандидаты болтались на виду у избирателей со времен голопопого детства, каждый из них попытался хоть чуть-чуть да завысить свой образовательный уровень. Например, Шелушилка заявил, что, мол, недоучился на вечернем отделении одного третьесортного университета, но самостоятельно прошел всю программу высшей школы, занимаясь по конспектам лекций.

Их рассказы об общественной деятельности были не менее феерическими. Сват «вкладывался в развитие образования на родине» — преподнес младшей и средней школе по фисгармонии, а Шелушилка «не жалел средств на поддержку талантливой молодежи» — за полмесяца до того выделил небольшие стипендии выходцам из этих мест, обучавшимся в Сеуле. Забота Кооператора «о благе табачников, которые составляли больше половины населения волости», по сути, ограничилась организацией попойки под вывеской «конференции по проблемам производства» или чего-то там еще. А работа Новой Деревни «по созданию образа идеального сельского лидера и знаменосца молодежного движения, знаменитого на всю Северную Кёнсан» свелась к проведению фестиваля 4-H и собрания для учреждения волостного отделения молодежного форума.

Но вообще-то первые дебаты прошли сносно. Вторые состоялись на рыночной площади. Вот это было поистине страшное побоище! За два дня до выборов кандидаты окончательно потеряли самообладание. С глазами, налитыми кровью от длительного эмоционального перенапряжения и усталости, они взрывались по ничтожнейшим поводам.

В их несвязных речах неумеренное бахвальство перемежалось с внезапными личными нападками.

— Эй вы, дедули, нечего тут околачиваться в надежде на халявную выпивку! Закончили со своими делами — так расходитесь по домам! Сейчас как пну эту вашу проклятую бадейку! — таким вот непотребным образом орал на избирателей Сват, который пребывал в искреннем заблуждении, будто лишь он обладал правом пользоваться деньгами, и бесился из-за того, что Шелушилка и Кооператор так же сорили своими.

— Берите и мыло, и полотенца, пока дают. И макколи[19] пейте. Только правильно голосуйте, — так Кооператор пытался смягчить слова Свата.

— Негоже выбалтывать секреты родственников, — изрек Новая Деревня и тут же выболтал все про любовниц и любовные похождения Шелушилки, заставив свернуться в трубочку уши членов клана, присутствовавших при этом.

— Жалкий импотент, — когда с этими словами Шелушилка плюнул в Новую Деревню из-под помоста, избирателям осталось лишь закрыть глаза.

Потом Кооператор перечислил по очереди все грехи, совершенные Сватом тридцать лет назад во время земельной реформы.

— А ты, мерзавец, торговал наркотой! — орал громовым голосом из-под трибуны Сват. Это было то еще зрелище… Он устроил шум, беззастенчиво повторив расхожие слухи, будто Кооператор и его братья умудрились так быстро заработать себе на безбедное житье потому, что в глухомани, помимо табака, выращивали опиумный мак.

В продолжение распрей кандидаты, покончив с речами, принялись хватать друг друга за грудки, и избирателям пришлось растаскивать их в разные стороны.

Всякому разному, что еще рассказывали о публичных дебатах, несть числа. Однако я не намерен долее очернять кандидатов. Потому что — за исключением Кооператора, который впоследствии стал главой правления некоего регионального кооператива и, отбыв трехлетний срок за подделку отчетов и хищения, больше не появлялся на улицах села, — все эти влиятельные люди по-прежнему пользуются среди односельчан почетом и уважением.

И все-таки упомяну вкратце кое-что еще. Один интеллигентик, который из-за срочных дел не смог присутствовать на дебатах, обратился за подробностями к ходившему на них другу. Друг в ответ с презрением сказал:

— Это не кандидаты в Объединительное собрание, а какое-то сборище придурков!

И интеллигентик с ходу перевел:

— Паноптикум идиотикусов…

Как бы то ни было, дни шли, и наконец настал день голосования. Все кандидаты, кроме Новой Деревни, не находили себе места, утратив присутствие духа. Поняв, что потратили на потенциально гиблое дело по нескольку миллионов вон да по месяцу морально-физических усилий, они впечатлились тем, что натворили. Даже кое-как сохранявший присутствие духа Кооператор был готов кланяться хоть дворовому псу, будь у того право голоса.

К четырем вечера, быстрее, чем предполагалось, голосование сошло на нет. Но из-за упертости кандидатов, ожидавших последнего-препоследнего избирателя, к подсчету голосов приступили только после пяти.

Наперекор ожиданиям большинства односельчан — но на самом деле вполне закономерно — с самого начала гонку возглавлял Кооператор, а вслед за ним телепались Шелушилка и Сват. Многие члены нашего клана, разочарованные омерзительными ссорами между родственниками, воздержались от голосования или отдали свои голоса кандидатам из чужих семей, а кроме того, оправдала себя тактика Кооператора по оттягиванию голосов у Свата. Сват и Шелушилка так и не смогли приблизиться к лидеру — со временем разрыв между ними и Кооператором только увеличился.

Когда в девять часов Кооператор, сочтя, что опасность изменения расклада миновала, поискал глазами своего главного соперника, который вроде бы собирался до самого конца следить на участке за ситуацией, оказалось, что Шелушилки уже и след простыл. В общем, соперник, в разочаровании и гневе, уже хлебал из пиалы макколи в ближайшем баре. Шелушилка, винивший в своем позорном проигрыше родственничка — Новую Деревню, планировал надраться и выместить на том свою злость.

Кооператор и правда был хорошим политиком. Не увидев главного соперника, он поискал остальных. Но они ушли еще раньше Шелушилки. Новая Деревня-то знал, что сделал, поэтому показался на участке только раз, ранним вечером, да и Сват, за полчаса до конца поняв, что у него нет никаких шансов, отправился на поиски поганцев из своего предвыборного штаба, которые до прошлого вечера обещали ему убедительную победу. «Плакали мои денежки, мои родненькие семь миллионов двести тысяч вон…»

Но Кооператор не сдался и еще раз огляделся вокруг. Он планировал разыграть одну мизансцену. И тут увидел хозяйку шелушилки, которая рыдала так, словно оплакивала покойника. Он бросился к охваченной горем женщине. Да вдруг стушевался. В запланированной мизансцене он должен был крепко обнять соперника и искренне приободрить. Он частенько смотрел по телевизору трансляции боксерских матчей и знал, как победитель должен вести себя с побежденным, будь это хоть простейший бой из четырех раундов. Но перед ним стояла чужая женщина — не мог же он обнять ее!

Делать нечего, наш победитель, решив по зрелом размышлении ограничиться словами, участливо сказал жене соперника:

— Ой-ой-ой, как у вас сильно глаза опухли! Приложили бы холодный компрессик…

ВЫ ПОМНИТЕ «НАЗАРЕТ»?

Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн

Мы выпивали в ночном поезде, как вдруг учитель Ким обратился к сидевшему рядом мужчине с этим вопросом. Мы с учителем Кимом, моим коллегой по школе, пользуясь тем, что наступили каникулы, объезжали разбросанные по разным местам памятники старины, а тот мужчина в ночном поезде случайно оказался нашим попутчиком.

— Назарей, назарет — не знаю, что это?

Реакция мужчины на вопрос явно взволнованного учителя Кима была какой-то слишком уж бесстрастной.

— Нет, думаю, знаете. Я уже спрашивал об этом, когда мы откупоривали первую бутылку, и вы, приятель, ответили отрицательно. Тогда я замял тему, потому что с момента нашей встречи прошло совсем мало времени, а вы сразу отвернулись — похоже, были рассержены. Неужели правда не помните? Не помните «Назарет» и ту зиму?

Когда учитель Ким назвал того мужчину приятелем, я вздрогнул от неожиданности, хотя уже успел набраться. Обращение это само по себе не из грубых, но прозвучало оно странно воинственно: все-таки мужчина был старше нас лет на десять, не меньше. Намекавшие на вспыльчивый характер густые брови и высокая переносица давали веский повод для беспокойства. Однако мужчина, будучи, похоже, равнодушен к пустячным условностям, только переспросил по-прежнему бесстрастным голосом:

— Ту зиму, это какую?

Тут учитель Ким, начиная заводиться, приступил к рассказу об одной печальной зиме, запавшей, очевидно, ему в душу на долгие годы.

Не стану утверждать, что та зима выдалась холоднее других, однако мерзли мы жутко. В поле делать особо было нечего, а спичечная фабрика остановилась, так что братья нашего «Назарета» проводили бесконечные дни, забившись в углы своих комнат.

Притворялись, что учатся даже во время каникул, а на самом деле просто прятались от холода. Тепло поступало в комнаты раз в несколько суток, вот мы и пересиживали те зимние дни, прислонившись спинами друг к другу и закутавшись в одеяла, — поддерживали совместными усилиями температуру тел.

Не являлась исключением и комната Святого Петра, где жил я сам. В долгие зимние дни восемь ее маленьких обитателей усаживались, бывало, по двое рядышком за длинный стол и, воздев глаза к висевшим на чисто оштукатуренной противоположной стене распятому Христу и молящемуся Самуилу, погружались во всякие дурацкие мысли, типа «стынет небось святая кровь у Господа в жилах!» или «отморозишь ты, Самуил, себе колени!». Если нужно было что-то обсудить, мы обменивались только самыми необходимыми словами, да и теми быстро и осторожно. Стоило открыть рот, холод пронизывал насквозь, и мы боялись, что даже легкие колебания, вызываемые нашими голосами, могут его усилить. Но когда звонок, извещавший, что наступило время обеда, разрывал тишину комнаты, мы, будто током ударенные, вскакивали и на затекших ногах, прихрамывая, торопились в столовую.

В столовой, посередине которой стояла крайне редко топившаяся угольная печка, было так же невыносимо холодно, но клубившийся на кухне белый пар хотя бы создавал атмосферу уюта. Мы наслаждались приятным запахом и теплом только-только зачерпнутой кукурузной каши; а иногда меню менялось: появлялся суп с клецками или ячменная каша, приправленная соевой пастой, и вызванному этой переменой ликованию не было предела.

Мы шумно выражали свою радость, пока громовой окрик грозного младшего брата настоятеля не заставлял оконные рамы дрогнуть, подняв клубы мелкой пыли, а его пресловутая велосипедная спица не рассекала со свистом воздух, чтобы оставить кое у кого на замерзших щеках красные следы. Тут обед и заканчивался.

Мы вприпрыжку выбегали из столовой с криками «Спасибо, отец!», имея в виду не то отца-настоятеля, не то отца-Господа Бога. Подзарядившись энергией, мы недолгое время, каждый по-своему, пытались сопротивляться не только холоду, но и невыносимой скуке тех зимних дней.

Некоторые, вроде меня, прекрасно зная, что не осилят и нескольких страниц, в читальне раскрывали «Импровизатора» или «Маленькую принцессу»[20] и тому подобное, а другие — по часу или два развлекались, чертя линии на промерзшей земле. Те, кто был постарше, собирались на солнечной стороне двора и втайне замышляли покинуть приют грядущей весной. Загадочная напасть «Назарета»… Каждый год с приходом весны ночами исчезало по нескольку знакомых лиц, и договаривались об этом как раз такими зимними днями.

Потом воспитанники, преследуемые холодом, занимали дообеденные позиции — и наступала тишина. Все замирало до тех пор, пока закат не бросал алые лучи на дерево западной сливки, росшее перед окном.

Кстати сказать, то дерево, которое мы называли «западной сливкой», было совершенно особенным. «Западная» значило не обычная отечественная, а отличная импортная, а «сливкой» на местном диалекте называли сливу — в переводе на литературный язык получалось «слива импортная». Дерево росло прямо перед приютом; летом его величественный ствол, густая листва и плоды, каждый величиной почти с кулак, выглядели, можно сказать, роскошно по сравнению с соседними чахлыми фигами, которым едва хватило сил прижиться.

Но, думается мне, слива осталась в нашей памяти потому, что на ней лежало суровое табу. Беспричинная привязанность брата настоятеля к этому дереву была просто ненормальной — даже за случайное приближение к нему ждало телесное наказание. И по прошествии многих лет при упоминании Древа познания добра и зла нам на ум сразу приходила чудесная «западная сливка». Кроме того, так случилось, что именно на этом дереве повис финальный пассаж той страшной зимы, не успевшей смениться весной.

Вечера в «Назарете» были в некотором плане более насыщенными, чем дни. За ужином следовала вечерняя молитва, которая неизменно производила на нас глубочайшее впечатление — прежде всего потому, что просторная молельня на втором этаже хорошенько отапливалась двумя дровяными печами.

Куда больше, чем на агнцев Христовых, собиравшихся для покаяния, мы походили на печальных зороастрийцев. Воспринимали лившуюся потоком ежедневную проповедь отца-настоятеля как неясную колыбельную и, погруженные в видения, вызываемые теплом огня, наслаждались сытой расслабленностью.

Когда заканчивалась служба, которая, будь наша воля, длилась бы вечно, и гасли печи, мальчики в моментально остывавшей комнате призывались к ежедневному строгому отчету. Большая часть времени «братских наставлений», предназначенных вообще-то для укрепления гармонии и дружбы между нами, уходила на групповые наказания. Достойными причинами для наказаний служили не вполне тщательная уборка, непочтительность к старшим или сон во время службы, но особенно долгими и суровыми «наставления» были перед периодическими днями помощи.

Днями помощи, проводившимися раза два в месяц, именовались дни, в которые зарубежные благотворительные организации или бестолковые усыновители зачем-то присылали нам — влачившим жалкое существование на кукурузной каше и супе с клецками — дорогие меховые пальто, лакированные туфли, танцующих заводных кукол и прочую ерунду. Эти люди со своей подозрительностью, сопоставимой с бестолковостью, каждый раз требовали в подтверждение факта передачи подарков делать проклятые фотографии, из чего неизменно выходил кавардак. Вещи и игрушки, раздававшиеся перед объективом, не без труда отбирались после ухода дарителей, успев в большинстве своем утратить товарную ценность.

Меховые пальто оказывались прожженными искрами, носы лакированных туфель — облуплены, а шеи механических кукол — свернуты наивными и жадными детьми, пытавшимися защитить свою собственность. Ведь всем было ясно, что отобранные вещи к ним больше не вернутся. Так что цель тех долгих и суровых вечерних «наставлений» перед днями помощи заключалась в предотвращении подобных ситуаций. Ровно теми же методами, с которыми я десяток лет спустя столкнулся в армии… Несмотря на то что «наставляли» нас старшие братья, за всем, очевидно, стоял брат настоятеля.

После того как братские наставления заканчивались, в нашем распоряжении оставался весь зимний вечер. Хотя свет обычно гасили часов в одиннадцать, мы, за исключением тех редких дней, когда в печке разжигали огонь, рано расстилали постели и укладывались спать.

Прекрасно сознавая бесплодность своих усилий, мы торопили сон, спасавший от холода и нужды. Однако пронизывающий мороз зимней ночи, шедший от широких стеклянных окон и голого цементного пола, допоздна не давал нам спать. Мы по нескольку раз вставали проверить давно закрытые окна, рыскали в поисках дыр на вполне целых одеялах и засыпали в лучшем случае к полуночи.

Тут учитель Ким на мгновение замолчал. И изучающе посмотрел на мужчину. На его лицо, которое из-за следов минувших невзгод и необычайно глубоко посаженных пустых глаз казалось мрачноватым, однако мужчина, спокойный, как прежде, сделал глоток из пластикового стаканчика и, как бы между прочим, обронил только одну фразу:

— И у тебя было трудное детство!

— Так в самом деле не помните ту зиму?

Учителю Киму пришлось прокричать свой вопрос, потому что поезд как раз проезжал через туннель.

— Не помню. Такой зимы.

— Не может быть! Ясно, что помните. Но помнить не хотите. В любом случае ее-то вы не могли забыть. Несчастную дочь Евы.

— Дочь Евы? Иностранку?

— Да уж, искусно отпираетесь. Однако стаканчик в вашей руке, приятель, дрожит.

— Слушай, молодой человек, ты что-то путаешь. Я простой трудяга, каких вы, люди образованные, обычно презираете. Езжу в поисках заработков, мне ведь нужно кормить семью, — сказал мужчина, указывая на спящих рядом женщину и двоих детей. — Если ты знал какую-то несчастную девушку и хочешь поведать именно мне ее историю, валяй, нечего ходить вокруг да около.

Неприятным тоном он будто намекал, что делает одолжение. Но учитель Ким, поглощенный своим рассказом, предпочел на это не реагировать.

Я уже говорил, что той зимой к полуночи воцарялся покой — везде, кроме нашей комнаты Святого Петра. Всё по вине «плачущей сестры» из соседней комнаты Святого Варфоломея.

Это была девушка лет двадцати двух, из-за тяжелой болезни парализованная ниже пояса, — ее плач, обычно начинавшийся после полуночи, не давал нам заснуть. Негромкий этот тоскливый звук то удалялся, то приближался, сливаясь с холодным зимним ветром, и тысячами стрел вонзался в наши привыкшие к несчастьям и печали души.

Одно время я считал себя единственным, кто не знал, куда деваться от этого звука. Но я ошибался.

Как-то вечером я увидел, что мальчишка по имени Чесоп, с которым мы укрывались одним одеялом, перед тем как лечь спать, затыкает уши ватой, и спросил, зачем он это делает. Чесоп молча, но раздраженно указал на комнату той сестры.

Я пытался следовать его примеру, однако все без толку: казалось, щеки заменяли собой барабанные перепонки. Но самое яркое мое воспоминание — это неожиданная реакция старосты нашей комнаты, брата Чхунсу, известного своей добротой. В тот день мы, как обычно, не могли глаз сомкнуть из-за плача девушки, как вдруг брат Чхунсу, притворявшийся спящим, вскочил и принялся гневно кричать в сторону комнаты Святого Варфоломея: «Лучше б ты умерла, чем так жить!» — или что-то в этом духе.

Конечно же для такого поведения у него, ученика выпускного класса старшей школы, имелась причина, но нам, детям, она была неведома. И даже больше, чем абсурдно яростный гнев, нас поразили те поганые слова. В общем, когда на следующий день до нас дошли слухи, что брат настоятеля велел его выпороть до крови, мы не испытали никакого сочувствия.

С плачем этой сестры оказалось связано и еще кое-что непонятное. Зимой того года три девушки, года на три-четыре старше меня, покинули приют раньше срока, и старшие братья поговаривали, будто из-за «плачущей сестры». Одну из девушек, сбежавших тогда, несколько лет спустя я встретил в кабаке в нехорошем квартале, она спьяну принялась изливать мне душу.

— Тот плач — помню. Мы и правда уехали, спасаясь от него. Должно быть, боялись, как бы самим не пришлось плакать так же горько. Мы всё знали… Всё.

А ведь когда-то положение той, что так плакала, было отнюдь не жалким.

Она тоже воспитывалась в «Назарете», и одно время ею восхищались все сорок девушек приюта. Закончив школу, она, как водилось, поехала в город и устроилась работницей на ткацкую фабрику. Тогда как уехавшие вместе с ней сестры, то ли устав от переработок за мизерную плату, то ли не устояв перед соблазнами этого мира, погубили себя, опрометчиво и неудачно повыходили замуж, скрылись в тени жизни, она шла своим честным и прямым путем: получила хорошо оплачиваемое место в банке и даже поступила в вечерний институт. Но через некоторое время — увы, несчастья постигают без разбора и грешных, и праведных — на нее внезапно обрушилась загадочная болезнь. Полагаться ей было не на кого, и она вернулась в надежде, что родной приют послужит ей опорой.

Болезнь не сразу показала свою жестокость. Когда девушка вернулась в приют, у нее была парализована лишь левая нога ниже колена, и казалось, что она просто сильно хромает. Некоторое время она нянчила малышей, но вскоре у нее полностью отказала левая нога, затем правая, и тогда девушку, теперь уже целиком парализованную ниже пояса, поселили в соседней с нами комнате.

Ох уж этот печальный плач: ребенком я из-за него, бывало, лежал без сна, страдая от невыразимой боли, пока за окном не занимался молочно-белый рассвет, да и сейчас, когда я, уже взрослый, в беспричинной тоске вспоминаю ту девушку, меня так и тянет напиться…

Тут учитель Ким нетерпеливо осушил свой стаканчик. Пока он жевал сладковатую стружку кальмара, в вагоне висела тишина. Лишь монотонно стучали колеса поезда. При этом глаза учителя Кима продолжали настойчиво изучать мужчину. Однако выражение лица у того оставалось равнодушным, а взгляд — отсутствующим.

Вскоре учитель Ким возобновил свои попытки докопаться до правды:

— Так не помните ту девушку?

— Бедняжка. Но на свете такое порой случается.

— На свете… — Повторив эти слова, учитель Ким разве что привлек мое внимание. А лицо мужчины, окутанное дымом сигареты, ничуть не переменилось.

Лицо его жены, спавшей рядом, из-за морщин и свинцового отравления дешевой косметикой, которое нередко бывает у женщин из нехороших кварталов, наводило на мысль о ее темном прошлом; дети, привалившиеся к ней с боков, были покрыты сыпью — вполне вероятно, вследствие врожденной венерической болезни.

— Ладно. Продолжаете отпираться! А вот произнесенное вами «на свете» напомнило мне еще об одном человеке. Хотя знакомство с девушкой вы упорно отрицаете, знакомства с этим человеком вы отрицать не сможете!

Тут в хладнокровном взгляде мужчины мелькнула тень беспокойства — или мне это только показалось? Не потому ли на мгновение блеснул триумф на лице учителя Кима, что он это беспокойство уловил? Учитель Ким продолжил свой рассказ еще более злым тоном.

По «Назарету» ходили легенды о счастливом времени. И о герое того времени. Он был выходцем из нашего приюта, слыл честным человеком со светлой головой и в итоге при поддержке фонда городской церкви поступил в духовную семинарию. Однако, пока церковь не признала его способности, он, не зная, куда податься после блестящего окончания местной школы, два года жил в «Назарете».

Я попал в приют после его отъезда и никогда не встречался с ним лично, но помню, что он был объектом всеобщего обожания. Рассказывали, что даже брат настоятеля побаивался его, а целиком препорученные ему «братские наставления» оборачивались счастливыми часами развлечений: летом в теньке, а зимой у печки воспитанники приюта наслаждались его занимательными историями. К тому же зимой с утра до вечера грелся ондоль[21] и раз в неделю появлялся мясной суп.

Источником дохода для «Назарета» была спичечная фабрика, остановившаяся потом из-за нашего саботажа и утраты клиентов, и он не только надзирал за работами, но и настойчиво ходил по дворам, расширяя рынок сбыта.

И дело не только в этом: в то время никто не унижал воспитанников «Назарета», называя их беспризорниками. Помнится (не знаю, правда, какую роль тут играли его старания), даже школьные учителя были внимательны к братьям, а наставники воскресной школы, куда братья ходили группой, зимой придерживали для них места вокруг печки.

Однако он не был таким уж милосердным и всепрощающим. Порой он проявлял суровость и, если кто-то из братьев врал хотя бы по пустякам или поступал безнравственно, наказывал таких еще строже, чем впоследствии брат настоятеля. Говорят, мелочный эгоизм и леность не прощались никому — случались ли общественные работы, выдавались ли табели успеваемости, вечером молельня наполнялась запахом пота и стонами тех, кто отлынивал без причины или показывал плохие результаты.

Как ни странно, но за три года своего пребывания в приюте я не встретил никого, кто затаил бы на него злобу. Он был образцом совершенства, легендарным героем, слава которого только возрастала с годами.

Таковым он и остался бы для нас до сегодняшних дней, если бы не та девушка — «плачущая сестра».

Ее любовь с тем братом ни для кого в «Назарете» не была секретом. Слухи об их свадьбе дошли даже до малых детей, не понимавших значения самого слова «свадьба» — действительно, среди нас было несколько человек, которым случалось носить их письма друг к другу. Я и сам несколько раз видел, как она, пока не слегла, выносила скамейку на залитую солнцем лужайку, садилась и перечитывала бережно подшитые письма того брата. Помнится, лицо ее светилось счастьем.

Но с тех пор как она, парализованная, оказалась прикована к постели в комнате Святого Варфоломея, его письма вдруг прекратились, зато начал раздаваться плач.

Старшие братья склонны были обвинять брата настоятеля, превратившего отдаленную комнату, где она жила совсем одна, в больничную палату, но мы все как один подозревали нашего героя. Считали, что ее слезы — слезы оставленной женщины.

В этот момент повествование учителя Кима прервал голос мужчины. Голос торопливый и слегка дрожащий:

— Все это, наверное, по молодости.

Тут глаза учителя Кима вновь сверкнули триумфом, и он, откровенно допрашивающим тоном, бросил:

— Как это так?

Мужчина, похоже, на момент смутился. И все же ответил прежним безразличным голосом:

— Допустим, девушка, отчаявшись выздороветь… Ради того человека сама его бросила…

— Так все-таки помните!

— Что?

— Я имею в виду того человека. И девушку, и «Назарет».

Мужчина усмехнулся. Его подчеркнутое самообладание начинало меня беспокоить.

— Думаешь, я его защищаю? Подобными драматичными объяснениями можно в достатке разжиться, посмотрев несколько типичных отечественных фильмов.

— Утверждаете, что никогда его не знали? По-прежнему отрицаете?

— Все это очень интересно, но я не возьму в толк, чего ты пристал именно ко мне со своей трогательной историей, ведь я и в самом деле не имею отношения ни к кому из ее героев.

Голос учителя Кима, звучавший все напряженней по мере того, как успокаивался голос мужчины, снова стал обычным:

— Ладно! Тогда мне остается одно: попытаться вызвать у вас воспоминания еще об одном человеке. Его вы уж никак не могли забыть.

Манера разговора учителя Кима со стороны могла показаться до неловкости вызывающей и резкой. Даже с учетом того, что выпивкой угощали мы, терпимость мужчины к грубости учителя Кима представлялась достаточно удивительной.

Я уже несколько раз упоминал брата настоятеля. О, этот человек… Во всех моих воспоминаниях о «Назарете» он предстает мрачным, как какой-то злой дух, со своей негнущейся левой рукой и разрезом глаз, искаженным ожогом. Неустанно наблюдавший не только за слабыми телами, но и за измученными душами сотни воспитанников, он, не раздумывая, пускал в дело страшную брань и стальную спицу. Оставленный даже женой, этот холостяк, скрючившись, возносил свои молитвы неумеренно долго, будто каясь в грехах всего человечества.

Однако сейчас я хочу вспомнить не о том, каким он был страшным и неприятным, а о скрытой стороне его жизни, с которой мне пришлось случайно соприкоснуться. И тут я просто обязан вставить небольшую историю, произошедшую со мной самим.

Было это в день какого-то сбора посреди каникул, может быть даже на следующий день после того, как брат Чхунсу закатил ту сцену. Случайно проходя мимо комнаты Святого Варфоломея, я услышал зов «плачущей сестры». Хотя зов сестры не был обращен лично ко мне, последовавший разговор с ней произвел на меня неизгладимое впечатление. Я, как всегда неуверенно, приблизился к ее изголовью, и тут меня обуяла странная дрожь.

Может быть, от страха. Что-то пугающее было во внешности девушки, буравившей меня взглядом. И прошло некоторое время, пока я понял, что это от ее красоты. Линия носа, казавшаяся резкой из-за особой болезненной бледности и изможденности лица, и блестящие влажные глаза поразили мою юную душу.

Поручение, которое она мне дала, было незначительным. Коротко пожаловавшись на свою боль, попросила купить ей снотворное. И хотя настойчивое требование никому не говорить об этом смутило меня, я не смог отказать ей. С тех пор я стал день за днем исполнять то же поручение, а все потому, что каждый раз, когда я отдавал ей лекарство, она, крепко схватив меня своей теплой рукой за запястье, обещала больше не плакать.

Мы действительно не слышали с тех пор ее плача. Даже тишайшими ночами, когда в мозгу отдавались шажки пробегавшего по коридору котенка и до приюта доносился треск льда, ломавшегося на далекой реке Намчхонган.

Помню один день. Неожиданные последствия поручения, которое я продолжал исполнять не задумываясь, выделили его из череды дней, проведенных в «Назарете». Я выскользнул в город за лекарством, вернулся поздно и обнаружил, что весь приют погружен во мрак и уныние. Прошел слух, что брат настоятеля обнаружил в комнате «плачущей сестры» целую горсть снотворных таблеток и намеревался взять на себя «вечерние наставления», чтобы выяснить, кто их купил и принес. Это значило — старших братьев выпорют так, что они неделю будут спать на животе, и даже у нас, маленьких, щиколотки покроются багровыми синяками.

Сердце мое учащенно забилось. Мне и в голову не приходило, что таблетки могут усыпить человека навечно.

Последующие несколько часов не смогу забыть никогда. Я пережил тогда не какие-то пустячные детские страхи, а мучения в буквальном смысле слова. Я не просто раскаивался в неблагоразумии, но отчаянно бранил себя за то, что, не поняв истинных намерений сестры, готовил ей смерть. Мысль об этом жестоко терзала меня, а ожидание жутких «братских наставлений» и последующей страшной мести братьев, которая неминуемо обрушилась бы на меня как на виновника, просто сводило с ума.

Что делать? Что же делать? И вдруг я вспомнил о небольшой молельне на втором этаже, инстинктивно побежал туда и кинулся на пол.

Если я в жизни когда-нибудь действительно верил в Бога, то это было именно тогда. Я от всей души просил: «Сжалься над моей юной душой, защити от надвигающейся беды…» Завершив длинную молитву, состоявшую из этих многократно повторявшихся слов, я принял интуитивное решение. Самому отправиться к брату настоятеля. Идя в комнату мрачного холостяка, занавешенную круглый год плотными шторами с тех пор, как его оставила жена, я чувствовал себя отчаявшейся белкой, добровольно прыгающей в пасть гремучей змее.

В комнате как раз находился отец-настоятель. Я приблизился к двери и уже собирался постучать, но остановился, услышав доносившиеся из-за двери приглушенные серьезные голоса братьев.

Похоже, один другого от чего-то отговаривал, но безуспешно. Голос настоятеля спросил, мол, разве девушка не пыталась сбежать, оставив само тело, и комната сразу погрузилась в тишину, а я, внезапно разволновавшись, ушел оттуда. Но побродив какое-то время по родной обители одиноких душ, вернулся.

К этому времени брат настоятеля остался один. Он, как это было ни странно, пил. И злобно уставился на меня, вторгшегося так некстати. Пригвожденный его грозным взглядом, еще до того, как он успел что-либо спросить, я заученным монологом изложил подробности происшедшего. Случилось настоящее чудо. Я ожидал, что он со страшной бранью обрушит на мою щеку стальную спицу, но никакой реакции не последовало. Он сделал глоток из поднятой рюмки и молча уставился в мансардное окно, через которое падали яркие косые лучи заката. В этот момент и ожог на его безобразном лице, и покоившаяся на столе негнущаяся левая рука выглядели неописуемо печально. И хотя я потом встречал немало одиноких людей, никто из них не воплощал образ одиночества более наглядно.

Учитель Ким опять замолчал. И, уставившись на окаменевшее лицо собеседника, спросил полушепотом:

— До сих пор не можете простить его?

Мужчина был, похоже, глубоко погружен в свои мысли. Придя в себя от вопроса учителя Кима, он невыразительным голосом спросил в ответ:

— Простить? Кого вы имеете в виду?

— Брата настоятеля.

Но мужчина упрямо придерживался намерения все отрицать.

— Как я могу простить человека, которого даже не знаю?! Ради Бога, хватит смотреть на меня взглядом следователя! И кончай уже со своей жалобной историей. — Залпом допив то, что оставалось, он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. — Не больно интересно, да и выспаться нужно. Завтра-то предстоит работать, если, конечно, найдется где.

Похоже, учитель Ким на мгновение засомневался. Но вскоре ему в голову пришла какая-то мысль, он подсел к мужчине и еще раз спросил:

— Правда, не знаете?

— Да в самом деле, история твоя не имеет ко мне никакого отношения.

— Потерпите минут пять. Я должен напомнить вам финальный пассаж той зимы. Если вы дослушаете, не станете больше отпираться.

Мужчина открыл глаза. Увидев это, учитель Ким, словно с облегчением, осушил свой стаканчик. Я тоже. Время перевалило далеко за полночь, все пассажиры, за исключением нас, спали. Слышалось лишь дребезжание вагонов и монотонный стук колес. А воспоминания учителя Кима разгорались все яростнее. В его глазах даже мелькнула жестокость, сходная с жестокостью матадора, нацеливающего последний удар в сердце выбившегося из сил быка.

Ну вот и обещанный финальный пассаж. Закончились длинные каникулы, и на рассвете наступившего наконец дня церемонии окончания учебного года нас разбудил резкий крик какой-то девочки, ходившей в туалет. Когда мы выбежали, девочка, сильно испуганная, смертельно бледная, показывала нетвердым пальцем, как немая, прямо в направлении «западной сливки».

Сначала нам показалось, будто на дереве болтается белье. Но мы ошиблись.

Там несчастная сестра нашла свою смерть… Ветка, на которой повесилась девушка, была не толще человеческого предплечья, и ноги ее подгибались, касаясь земли, но руки уже обмякли. Вскоре подбежал отец-настоятель, и тогда старшие братья с трудом сняли с дерева тело. В нем еще оставалось немного тепла, одежда на груди и животе была изодрана, на ногтях запеклась кровь. Чтобы с парализованными ногами доползти из комнаты Святого Варфоломея до дерева, она должна была потратить немало времени, и повесилась, судя по всему, совсем недавно. Но ее заплаканная душа поспешила, наверное, оставить проклятое оскорбленное тело, и ни искусственное дыхание, ни примчавшийся доктор не принесли никакой пользы. Внимательно осмотрев тело, доктор средних лет резко сказал стоявшему безучастно настоятелю: «Похоже, она беременна. Тут нужнее полиция». И ушел.

Узнать подробности того, что происходило дальше, не представляется возможным.

Спешно поев и получив строгий наказ не упоминать о случившемся, мы отправились в школу, а когда вернулись, все уже было кончено. В приведенной в порядок комнате Святого Варфоломея лежало тело сестры, облаченное в чистые погребальные одежды, и подле него на аккуратном столике с ритуальной пищей две свечи отбрасывали зловещий свет. «Западная сливка» была безжалостно срублена, а брата настоятеля, по невразумительным словам малышни, связали, словно зверя, и куда-то увезли — об остальном оставалось только догадываться.

Он так и не показался перед нами тем страшным утром и в конце концов довел себя до безумия. Это он срубил «западную сливку».

Но что действительно произвело на меня глубокое впечатление и о чем знал я один, случилось поздно ночью.

Возбужденный событиями того дня, я долго не мог заснуть, а после полуночи почувствовал необходимость пройти мимо комнаты Святого Варфоломея, откуда больше уже не доносился плач.

Мне тогда только исполнилось двенадцать, но, несмотря на страх перед мертвецами и привидениями, я, ясно почувствовав присутствие человека в той комнате, набрался-таки храбрости отправиться в туалет. Вдруг в окне явственно блеснул необычный свет, и я с опаской заглянул в комнату. К моему изумлению, там находились двое. Отец-настоятель и какой-то парень. Хотя густые брови и высокая переносица были мне незнакомы, определенно это был тот самый брат — кумир «Назарета».

Он рвал книгу и по листку сжигал ее на цементном полу. Судя по красному переплету и плечам настоятеля, вздрагивавшим каждый раз, когда отрывался очередной листок, это была Библия. Вдруг мрачный голос отца-настоятеля прервал тишину:

— Прости, он тоже уже получил свое.

Но парень, будто глухой, механически продолжал. Не находивший себе места настоятель внезапно схватил его за запястье и проникновенно сказал:

— Прости, из-за человеческих деяний не разочаровывайся в Боге!

Парень с тоской в голосе ответил:

— Я забыл Бога Нового Завета, когда она заболела. Раньше мою веру поддерживало это учение о наказаниях и воздаяниях, но я понял: проклятие, посланное Каину, не воскресит Авеля, и благословение, данное Иову, бессильно вернуть ему утраченное.

И хотя тогда я совершенно ничего не понял, впечатление, произведенное обстановкой, заставило меня запомнить те слова на всю жизнь.

Отец-настоятель, все еще сжимая руку парня, поднял на него переполненные слезами глаза.

— Глядя на меня… Прости его. Грешника.

В глазах парня ярко вспыхнула прежде смутная враждебность.

— Уж кому точно требуется прощение, так это вам, отец. Вы еще и душу бедной девушки собирались оскорбить? Вынуждали ее выйти замуж?

Вздрогнув, отец-настоятель поник головой и бессильно отпустил руку парня.

— Прости. Этот грешник — моя родная плоть и кровь, у меня больше никого нет тут, на юге.

Последние слова он произнес с дрожью в голосе, почти рыдая. Но парень продолжал, словно не слыша, рвать и жечь Библию.

Как только и прочная обложка, сгорев синим пламенем, превратилась в золу, он медленно встал и ушел в тусклый рассвет. Навсегда от Бога и «Назарета»…

И тут заговорил мужчина, как-то сразу протрезвевший. Перебив смотревшего на него и порывавшегося что-то добавить учителя Кима, холодно произнес:

— По-твоему, я похож на этого парня. Но ты ошибаешься. Наверняка он уже где-то умер. Например, пошел добровольцем в спецназ и был застрелен врагом в бою на побережье или попал в ловушку во вьетнамских джунглях… Да ладно, глаза уже слипаются. Уж выпили мы так выпили.

Мужчина снова откинулся на спинку сиденья и действительно закрыл глаза. Однако ненадолго. Вскоре он встал и направился к выходу, будто по малой нужде. С прежним сомнением на лице учитель Ким внимательно следил за ним. Словно хотел договорить. Прошло полчаса, а мужчина все не возвращался. С недобрым предчувствием я спросил учителя Кима, который, уставившись в темное окно, думал о чем-то своем:

— Куда он пошел?

Заплетающимся языком учитель Ким неопределенно ответил:

— На поиски утраченного времени…

Но разве можно отыскать нечто подобное? Сколько же часов прошло… Будучи пьян, я провалился в беспокойный сон, а разбудила меня трансляция по внутреннему радио:

— Разыскиваем семью или спутников господина Юн Сувона, господина Юн Сувона тридцати девяти лет — срочно просим их подойти в кабину машиниста. С господином Юн Сувоном случилось несчастье.

Спавшая, похоже, жена мужчины вскочила в испуге. Открыли глаза и потревоженные дети. Трансляция продолжалась:

— Господин Юн Сувон, упавший с железнодорожного моста Намчхон, доставлен в муниципальную больницу Мёнге и находится в критическом состоянии. Его семью или спутников просим подготовиться к выходу на следующей станции…

ПИРРОН И СВИНЬЯ

Перевод Ксении Пак

Он старался избегать военных поездов. Даже думать не хотелось о трех годах армии. На гражданке он встречал людей, любивших вспоминать армейские годы. Но, попав в армию, он дал себе, наряду с разными прочими, клятву, что после увольнения не будет вести себя так глупо. В день перед отъездом он размышлял о том, что кончается эта несносная собачья жизнь и наконец он едет домой. Какой тут мог быть военный поезд?!

Но к рассвету ситуация изменилась. Он отложил денег на билет, но в ту ночь они с сослуживцами не на шутку разошлись, празднуя дембель, выпили больше обычного, и к отъезду в карманах было пусто. Повеселились, конечно, на славу, но теперь, сядь он на обычный поезд, хватало только до Тэгу. А от Тэгу до дома — двести ли пешего хода. Ничего не поделать, пришлось сесть в военный эшелон, отходящий со станции Ёнсан, той самой станции, которую он и во время службы старался избегать.

К счастью, был день всеобщей демобилизации, и в военном поезде для дембелей был приготовлен спецвагон. Народу внутри было мало, и он почувствовал себя лучше.

По привычке он занял место в десятом ряду от входа. В середине вагона он ездить не любил: сразу отчего-то чувствовал себя не в своей тарелке, будто середина магнитом притягивает всякие неприятности.

Он положил вещмешок на полку и уселся поудобнее. Пустые места перед ним заняли два дембеля.

— Не по мне это — ехать в центре вагона. Случись что, так и не выбежишь. А с краю сесть — и шумно, и люди мимо снуют… Вот тут в самый раз будет!

Судя по разговору, познакомились они тут же, в привокзальном баре или в столовой. Он пригляделся к болтавшему без умолку дембелю — лицо казалось знакомым. А болтун скользнул по нему взглядом и сразу узнал его:

— Ба, да кто ж это? Неужто это вы, Ли? Не помните меня? Я Хон Дондок.

Он тут же признал в нем Дундука Хона, как прозвали его сослуживцы.

Хон оказался в том же распределительном палку, в той же второй учебке, а после они попали в одну роту, один взвод и одно отделение. Он с легкостью узнал Хона не только из-за этих совпадений. По прошествии трех лет он помнил его лучше, чем других сослуживцев: с ним были связаны самые неприятные воспоминания времен учебки.

Хон батрачил в горной деревушке провинции Южная Кёнсан, откуда и пошел служить, подделав аттестат (в армию тогда не брали не окончивших среднюю школу). Он был единственным, кому за шесть недель не удалось овладеть не то что «Курсом молодого бойца», но даже простейшей армейской наукой. Хон не раз бывал наказан за то, что не успел собрать оружие в отведенное время. Хон постоянно терял казенное добро и амуницию, а ему, командиру отделения, то и дело приходилось выкручиваться, списывая утерю. Недаром Хону дали это прозвище — Дундук.

— Да, трудные были денечки.

Хон помрачнел, лицо его будто вопрошало, неужели, мол, ты все еще держишь меня за сосунка.

— Да какие там трудности! Ежели от дома далече, так для всех одинаково. Но я-то нашел себе тепленькое местечко и почище других отслужил. А вы куда попали?

— Не напоминайте. Вкалывал почти до самого увольнения, — ответил он, вспомнив бессонные ночи, проведенные за графиками проверок, и начальника отдела, то просьбами, то угрозами заставлявшего его работать до самой демобилизации.

— Что ж так? Всем положен отдых в конце службы. Где же ты служил? — Хон уже перешел на «ты».

— В отделе воспитательной работы дивизии NN.

— А, понятно. В штабе. Командир — только звучит хорошо, а на самом деле работа не из легких.

Действительно, он поначалу гордился тем, что как выпускник университета попал в штаб дивизии. Но вскоре понял, не важно, где и как исполнять свой долг перед родиной: система устроена так, что всем молодым парням приходится пройти через пот, кровь и слезы.

— А вы где служили?

— В стрелковой роте. В Чанпхари. От работы освободили два месяца назад. Спокойное местечко для службы.

Внезапно ему вспомнились изнуренные, подавленные лица солдат стрелковой роты на передовой, куда он ездил с проверкой. Может, служба в роте и не сравнится по тяжести с работой в горной деревушке, но вряд ли все было так гладко, как описывал Хон.

Будто прочитав его мысли, он начал расписывать свою вольготную армейскую жизнь:

— Ты-то, наверное, не знаешь, что такое работать в снабжении. Жратвы — вволю и одежды тоже. В день, когда курицу дают, сопрешь парочку, пожаришь потом — вкуснятина…

Но работать в снабжении — это не так просто, как кажется. Вообще-то такая работа вряд ли досталась бы полному невежде, каким был Хон. Тут был возможен только один вариант: Хон служил на кухне. Он стал тучным, его короткие руки, казалось, пропитались жиром и копотью. Обычно туда при распределении посылали перестарков или необразованных — от кого толку мало. Ему показалось, что его догадка была правильной. А Хон все заливался соловьем:

— Сержанты все у меня на цыпочках ходили. Ведь что насчет пожрать — так это сразу ко мне. А в выходные я отдыхал в местном кабаке. Мои запасы, будь то рис или лапша, никто даже пальцем не смел тронуть…

Хон явно пересказывал чьи-то армейские байки, и Ли подумал, что Хон изменился, и явно не в лучшую сторону. Но он не удивился, ему скорее было грустно, что три года службы превратили простого крестьянина в черт знает кого.

Тем временем Хон уже отвернулся и теперь распинался перед спутником, заглядывавшим ему в рот. Вагон наполнялся людьми, становилось шумно.

До чего ж лукавая штука — человеческая память. Давно ли они, стиснув зубы от жуткого мороза, стояли в дозоре, давно ли страдали от дедовщины, обливались потом от непосильных тренировок, в которых в общем-то не было надобности? Когда же это было? Десять лет назад? Двадцать?

Он жалел о потраченном времени и, будто отгораживаясь от гула вагона, прикрыл глаза. Поезд уже пересекал реку Ханган.

Его сознание поглощала мутная волна дремоты, как вдруг грохот распахнутой двери и громкий рев заставили его очнуться.

— А-а-а! Собаки сухопутные! — солдат в черном армейском берете, изрядно пьяный, надрывал глотку. Еще один, появившийся следом, попытался его урезонить:

— Тише ты! Здесь дембеля едут.

Но крикун не унимался. Ухмыляясь, огляделся вокруг, наблюдая за реакцией вагона. Вдруг стало до жути тихо.

— Значит, дембеля… И что тут такого? Их тоже заставим раскошелиться.

Второй попытался снова:

— Ну посуди сам, сержант Им, три года мужики потом и кровью обливались, а теперь домой едут.

— Заткнись, щенок! С них, наоборот, три шкуры драть надо. Кому-то еще год в армии штаны просиживать, а эти задницы уже домой намылились!

Он снова пнул дверь и махнул рукой в сторону входа. Ввалились еще шестеро, будто только и ждали сигнала. Второй, сделав вид, что не в силах совладать с ситуацией, пожал плечами и приступил к делу:

— Вы уж извините. Скиньтесь по монете, а то бедным солдатам и выпить не на что. За бесплатно работать мы не будем! — Речь звучала отработанно. Они вытолкнули вперед одного из вновь вошедших, и ведущий звучно представил:

— Гордость нашей армии, в прошлом заслуженный певец На… Встречайте аплодисментами!

В разных концах вагона раздались неуверенные хлопки, многие, видимо, уже сталкивались с подобным во время поездок домой на побывку. Конферансье с удовлетворенным видом сказал юному таланту:

— Ну, давай, спой нам пару куплетов!

Талант не походил на заслуженного певца На ни внешним видом, ни манерой исполнения. Его хриплый голос заполнил вагон. Тем временем подельники обходили пассажиров. Раздался звук падающих монет.

— Эй, ты что, меня за нищего держишь?

Песня прекратилась, в ход пошли ругательства. Бормотанье, шлепок по щеке, звук удара. Он обернулся — рядах в пяти от него избивали дембеля.

— Ха! Две монеты. Засунь их в… своей бабе, скотина! Помирать от жажды буду, а на твои деньги пить не стану!

В вагоне поднялся ропот. Типы в черных беретах угрожающе сверкнули глазами, и вновь стало тихо. Он изначально считал происходившее отвратительным, и тут его охватил гнев. Особенно его злило, что столкнуться с этим пришлось по дороге домой, когда, как он думал, насилие было уже позади.

Но он был один. Все, что он мог сделать, — ждать прихода железнодорожной охраны или военного патруля. Но такова уж особенность хранителей порядка — являться тогда, когда в них нет надобности. Талант вновь затянул песню, снова зазвенели монеты.

— Что ж в этом вагоне охраны нет, что ли? — будто прочел его мысли Хон.

Он внезапно почувствовал раздражение. Отвращение к сотне сослуживцев, страдавших от грубости нескольких солдат, неожиданно превратилось в ненависть к Хону. И тут же — в ненависть к себе: «Мои руки тонки, мой голос тих, душа слаба. Нет во мне сил противиться жестокости, увлечь за собой привыкших к повиновению товарищей».

Тем временем обиралы подходили все ближе к его ряду. Терзаемый отвращением к себе, он безвольно нащупал в кармане горсть монет. Хон тоже рылся в карманах в поисках мелочи. Тут в соседнем ряду поднялся здоровый, грубоватый на вид дембель:

— Ах вы, суки поганые, я долго вас терпел, но терпение мое кончилось!

Обиралы злобно уставились на него:

— На грубость нарываешься?

— С вами, щенки, я разговаривать не собираюсь! Где ваш старший? Там у дверей не он стоит? — Видно было, что словами его не запугать.

— Вы посмотрите на него!

Один из обирал попытался его ударить. Дембель чудесным образом увернулся, а хозяин кулака скорчился на полу, вопя от боли. Дембеля в воодушевлении вскочили с мест, и солдаты в черных беретах приостановили атаку на героя.

— Вы чего, мужики? — словно почуяв неладное, в дверях появился пьяный сержант.

— Сержант, уж ты наверняка должен знать! Слышал про остров Белых костей? Я оттуда возвращаюсь.

Он понятия не имел, что это за остров. А сержант, судя по всему, знал. Но, не желая сразу сдавать позиции, оскалился:

— Ну знаю, и что с того? Что ж ты с этими сухопутными крысами сидишь, пойдем лучше с нами выпьем.

Ли напряженно вглядывался в невесть откуда взявшегося смельчака, будто пытаясь по выражению лица разгадать его намерения. Герой неподобающе герою заколебался. Казалось, он взвешивал все «за» и «против».

— Ну, составишь нам компанию? — снова предложил сержант.

Уже весь вагон смотрел на дембеля, каждый надеялся, что выбор будет правильным. Но вышло наоборот.

— Пойдем, если у тебя есть что выпить. — Он исчез вслед за сержантом. Вероломство героя повергло его в отчаяние. Те немногие, кто встал поддержать храбреца, рухнули на свои местам.

Тут очередь дошла до него.

— Эй, что у тебя с лицом? Будто лимон проглотил! — спросил обирала, словно догадавшись о его чувствах. А он и вправду едва сдерживался. От вопроса солдата ему стало еще хуже.

— Не приставайте к нему. Он болеет, — внезапно встрял Хон. С чего он взял? Может, принял его бледность от гнева за признак болезни?

Обиралы отстали и прошли к следующему ряду.

— Вот и ладно, эта сволочи — нелюди какие-то. Они, конечно, бесят, но вам надо сдержаться и потерпеть.

Значит, Хон понял причину его бледности и нарочно соврал про болезнь. И это взбесило его еще сильнее.

— За три года научились только плохому… — вырвалось у него помимо его воли.

Хон усмехнулся.

— А кто хорошему-то научился? Что ты, что я дешево отделались — скинулись по сто вон, так что не бери в голову, — сказал Хон и следом сделал великодушное предложение: — Может, выпьем по стаканчику, расслабимся. Эй! Бутылочку соджу[22] сюда! — окликнул он продавца с тележкой, проходившего мимо.

— Пейте один, — тихо промолвил он, пытаясь сдержать кипящее нутро.

У него не было причин сердиться на Хона. Но Хон снова вывел его из себя.

— Вот суки, купи им выпить, когда у тебя самого на выпивку не хватает… Но говорят же, не давай сердцу воли в гневе, так что выпей, залей обиду.

Он не сдержался и резко одернул его:

— Отстань!

Увидев его побледневшее от злости лицо, Хон чуть съежился, натянуто улыбнулся и протянул стакан сидевшему рядом соседу.

Он надвинул кепку на глаза и откинулся назад. Поспать не удастся, так хоть отвернуться и не видеть этого унижения. Но уши заткнуть было нечем.

— Ой, спасибо! — Совсем рядом глупец-дембель вознамерился откупиться и пожертвовал тысячу. Черный берет вопил во всю глотку: — Вот спасибо так спасибо! Налейте ему, целый штукарь пожертвовал!

Он не понимал, отчего вдруг настроение толпы поменялось. Вблизи него сцена с купюрой, будто под копирку, повторилась несколько раз. Потом пыл жертвователей поубавился, и вновь звенели монеты. Вдруг откуда-то из центра вагона раздался голос обиралы:

— Эй, ты что, нищий? Тебе что, сто вон жалко?

— Денег мне не жалко, просто я не вижу причины платить, — отчетливо произнес кто-то бесстрастным голосом.

Ему стало стыдно. Он посмотрел в ту сторону. Бледный, худой дембель стоял напротив одного из черных беретов.

— Ах ты сволочь, ты что это, на халяву песни слушал?!

— А я их не заказывал! Они мне только спать мешают…

— Так ты, козел, издеваешься?!

Внезапно один из обирал ударил дембеля в лицо. Тот покачнулся, но не упал. Из носа хлынула кровь. Худой дембель спокойно достал из кармана платок и утерся. Глаза его заблестели.

— Ты ударил человека. Я еще не уволен в запас, а значит, все еще являюсь капралом. А ты просто солдат. Это преступление против старшего по званию, ты попадешь под трибунал!

Откуда-то взялся их сержант и ударил беднягу кулаком в живот:

— А я сержант, так что могу и ударить! Ты, недоносок, заткнись и гони деньги! Это приказ!

Худой дембель скорчился от боли, но снова выпрямился:

— Я оспорю незаконный приказ. Ты не вправе мне приказывать. Это акт насилия. Тебе тоже придется ответить за это!

— Эй, у тебя что, папаша — прокурор, что ли? Вот тебе закон!

И снова пошли в ход кулаки. Но в перерыве между ударами раздавался ясный голос худого храбреца:

— Вы ответите перед законом!

Положение было безнадежным. В ход пошли не только кулаки, но и ботинки. Под градом ударов храбрец осел на пол.

Ли мрачно посматривал в сторону выхода. Как второго пришествия, ждал военную полицию или охрану поезда. Но они были так же далеки, как закон и порядок.

Вместо них в проходе появился тот, кого совсем не ждали. Двое в черных беретах втащили за собой недавнего героя. Кто-то измочалил его так, что лицо опухло до неузнаваемости. Один из них кинул героя на сиденье и громко, чтобы все слышали, проворчал:

— Ничтожество, а строит из себя…

Пнул его, развернулся и вышел.

Когда избивали худого дембеля, в вагоне раздавались жалостливые вздохи и протестующее бормотание, которые вполне могли вылиться в сопротивление. Но неожиданный поворот событий заставил всех замолчать.

Он подавленно смотрел на возобновившиеся поборы. Но в попытке выжить люди не зря объединяются в группы. Черные береты усадили к стене бесчувственного дембеля, поборы продолжились, как вдруг откуда-то раздался громкий взволнованный крик:

— Что же вы сидите? Три года нас шпыняли, так еще и сегодня будут?!

Толпа зашевелилась, будто разом очнувшись ото сна. Этот крик подействовал на людей как ветер на тлеющий огонь.

— Ах вы гады!

— Жить надоело?

Черные береты занервничали. А голос продолжал подстрекать:

— Нас тут человек сто, и мы будем терпеть издевательства от пятерых?

Черные береты рыскали глазами в поисках хозяина голоса, а тот, будто не замечая угрозы, продолжал:

— Вы что, не мужики, что ли? Приедете домой — что же вы бабам своим скажете?

Береты вычислили, откуда доносился голос, и направились туда. Но, к своему несчастью, они еще не поняли, что наступил переломный момент. Не успели они сделать и нескольких шагов, как послышались гневные крики:

— Правду говорит! Что, так и будем терпеть?!

— Они такие же люди, как и мы! Один не справится, так втроем навалимся, а где трое не осилят — десяток налетит…

Гул крепчал. Особенно старались те, кто еще не выложил денег. У них, казалось, было больше рвения разделаться с нахалами.

— Даже если забьем их до смерти, всех не пересажают! В худшем случае на пару месяцев позже домой вернемся, — раздался опять тот же голос.

Толпа бушевала все сильнее:

— Правильно, мочи их! Забьем до смерти!

— Перегородите дверь, чтоб не сбежали!

Дембеля повскакивали с мест, несколько человек и вправду перегородили выходы.

Обиралы растерялись от внезапной перемены. Они застыли, недоуменно переглядываясь. Тут одного из них схватили за плечи и потащили.

Бедняга не успевал отбиваться от градом сыпавшихся тумаков. Больше десятка солдат подняли его легко, как пушинку. Они преодолели несколько рядов и бросили свою жертву в проходе, как раз там, где сидел он. Не остановившись на этом, добавили еще с десяток пинков.

Но черные береты есть черные береты. Специальная подготовка дала о себе знать, и они быстро нашли выход из ловушки. У одного из оставшейся четверки в руках была бутылка, и он разбил ее, второй, воспользовавшись замешательством толпы, ногой выбил окно, и они вооружились осколками. Встав спина к спине, они начали пробиваться сквозь толпу разъяренных дембелей. Угрожающе размахивая стеклом, они продвигались к выходу, и дембеля не могли их остановить. Так, с руганью и криками, они все ближе подбирались к двери.

Он неожиданно почувствовал облегчение. По-прежнему не ввязываясь в битву, он наблюдал это безумие со стороны; душа его была опустошена. А тем временем сражение приближалось к тому месту, где он сидел.

— Что за ерунда, зачем с ними драться? Хотят валить — пусть валят! — неожиданно воскликнул Хон. Бутылка с соджу была пуста лишь наполовину, но на его щеках уже вызревал румянец.

Он осознал: только они двое еще не ввязались в это безумие. И с отвращением взглянул на Хона. Тот чем-то походил на сонную свинью. Но тут неожиданный поворот событий отвлек его внимание от Хона. Черные береты были уже в трех шагах от них, когда раздетый по пояс дембель перелез через сиденья и перегородил им дорогу:

— Не пройдете, сволочи! Как хотите — не пройдете. Сначала вам придется меня порезать! Мне все равно дома делать нечего…

Береты резко остановились.

— Ну, давай, режь! Помру — хорошо, пролежу пару месяцев в больнице — тоже ничего.

Парень будто и вправду был готов умереть. Его голый торс был сплошь усеян страшными шрамами.

Один из обирал растерянно спросил:

— Что же нам делать?

— Брось стекло на пол. Стань на колени и проси прощения у дембелей.

Но они смекнули, что без оружия им не выжить.

— А ну, в сторону!

Один из них нетерпеливо взмахнул осколком. По руке полуголого дембеля побежала струйка крови. Но он продолжал стоять, тыча в свой живот:

— Сюда, сюда целься! Тогда уж точно помру. А не помру, так в больнице вдоволь поваляюсь. Да я буду не я, если испугаюсь какой-то стекляшки! — кричал он, как будто был бессмертным.

— Вот и умри, сволочь!

Берет взмахнул осколком еще раз. Дембель попробовал увернуться, но на его груди появилась глубокая рана. По торсу заструилась кровь.

Тут очнулись оторопело стоявшие дембеля, раздались крики:

— Бей их, бей гадов!

В обирал полетели подушки сидений, сумки, на них обрушился град ударов. В мгновение ока из четырех черных беретов на ногах остался только один. Остальных растащили в разные стороны. Стоны и крики, казалось, доносились отовсюду.

Оставшийся обирала, похоже, осознал безнадежность положения. Его лицо исказил инстинктивный страх смерти. Он резко бросил на пол стекло, упал на колени и начал молить о пощаде:

— Не убивайте, простите, пожалуйста…

Но ему не дали продолжить: со всех сторон сыпались удары и пинки. И он, скрючившись креветкой, повалился на пол.

Поскольку обирала лежал в нескольких шагах от него, он поневоле оказался в эпицентре бойни и, оцепенев, наблюдал за этим судом Линча.

Откуда у них взялось столько бессердечия и злобы, ведь минуту назад они сидели тихо, словно мыши? Если обирала пытался встать, его били кулаками, если падал на пол — ногами. Один из дембелей даже затушил об него сигарету. Но в ответ раздался лишь сдавленный стон. Судя по душераздирающим воплям, наполнившим вагон, он понял, что остальных постигла та же участь.

— Да хватит с них! Угомонитесь! — Кто-то, видать опомнившись, попытался урезонить остальных. Но со всех сторон раздались яростные крики:

— Тебе что, неясно, кто прав?

— Вырвать это зло с корнем!

Дембеля впали в безумие. Он смотрел на их кровожадные лица, и ему вдруг стало страшно. А если они убьют этих обирал?

Он чувствовал, что нашел бы в себе мужество разделить с ними ответственность, будь у них моральное право убивать. Но такого права у них не было. Их переполняла ненависть и крайнее возбуждение.

«Что же мне делать?» — подумал он. Сперва ему пришла в голову мысль, что нужно их урезонить. Но такая попытка только что провалилась у него на глазах. Он не отважился призвать товарищей к отпору тогда и не сможет справиться с их неуемной жестокостью сейчас. Ему оставалось только покинуть это безумное место. Осторожно пробираясь сквозь толпу разъяренных спутников, он вышел из вагона. Закон и порядок, как обычно, запаздывали. Он отыскал себе место в соседнем вагоне и собирался сесть, когда услышал звук свистка, а затем и увидел бегущих полицейских. Вздох облегчения прорвался сквозь его угрюмое уныние.

Тут кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Хона. Тот успел сбежать раньше и теперь сидел позади него:

— Вот и отлично, ты тоже здесь! Я хотел позвать тебя с собой, но побоялся, что ты опять разозлишься…

Он был неприятно поражен. Но тут на него вновь накатила волна безнадежности и отчаяния.

— Уж очень я не люблю, когда шумно. Давай по глотку выпьем. — Хон протягивал ему поверх спинки сиденья недопитую бутылку. Он бессильно протянул руку.

Хон давно задремал, а ему не спалось. Он пил соджу и думал о старых родителях, продавших поле и огород, чтобы послать его учиться, — это была их заслуга, что в отличие от Хона он помнил такую историю:

«…Однажды Пиррон сел на корабль и отправился в путешествие. Но посреди океана корабль попал в шторм. Люди, не находя себе места, в отчаянии метались по палубе. Они кричали, молились, пытались связать плоты… “Что же делать мне, мудрецу?” — подумал Пиррон. Но ничего не шло на ум.

На палубе, среди людского безумия, мирно спала свинья. И все, что смог сделать Пиррон, это последовать ее примеру».

ПРОХЛАДНОЕ ЛЕТО

Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн

К счастью, трубку снял старший брат. Узнав его голос, младший сразу перешел к сути дела:

— Брат, как ты смотришь на то, чтобы съездить сегодня куда-нибудь за город?

— Хорошо. А с чего это вдруг? Ты нашел кошелек янки? — Старший брат, как обычно, в ответ слегка поддел младшего. Но тот не обиделся.

— Ну, разжился деньгами в кои-то веки. Как бы там ни было…

— Так ты от hostess получил чаевые?

Hostess старший обычно называл хозяйку дома, где сам работал домашним учителем. Под предлогом, что первоначальный смысл слова именно таков, он косвенно осуждал ее за сексуальную распущенность, шедшую от излишнего благополучия.

— Зря ты так говоришь — это деньги на выездную, так сказать, практику. Она велела мне поехать отдохнуть с детьми и дала несколько тысяч вон. Ты с нами? Собирайся. Я скоро буду.

И младший брат, веря, что старший обладал в доме определенным правом голоса, прервал разговор, хотя и не получил точного ответа.

Старший стал собираться. Душное летнее утро обещало жаркий день, и яксудонские калеки, которые сидели, согнувшись в три погибели, издали возгласы ликования, услышав от учителя неожиданную приятную новость. Яксудонскими калеками старший брат прозвал имевших легкие признаки слабоумия трех братьев — своих подопечных.

Яксудонская hostess тоже особо не возражала:

— Учитель, вот вся наличность, которая есть в доме, постарайтесь отдохнуть как следует. Младшенького оставьте здесь, и раз вы едете к морю, прошу вас, внимательно следите там за двумя старшенькими.

С этими словами женщина, сделавшая своим любовником молодого врача и заполучившая штук пять разных болезней, отдала все имевшиеся у нее банкноты. Старший брат был не только способным домашним учителем, но и ее репетитором по английскому. Его права были несравнимы с правами младшего брата, служившего в Синчхоне домашним учителем и исполнителем мелких поручений.

— Thank you, hostess.

— You are welcome.

Женщина, которой репетитор объяснил только первоначальный смысл слова hostess, без ощущения подвоха, хотя и с трудом подобрала английские слова, чтобы ответить на его «спасибо». И не успели яксудонские калеки порвать пакет, пихая в него всякие вкусности типа колы, шоколадок и бисквитов, да вдобавок, толкаясь, разбить объектив фотоаппарата, как подоспел младший брат с синчхонским идиотом. Ученика, которого несмотря на его чрезвычайную глупость младший брат называл просто тупицей, старший низводил до идиота.

— Так куда же мы едем? Я подумал, может, на остров Туксом или в Кванару…

Младший брат не имел представления о местах отдыха. Он работал у торговца, сколотившего капиталец усердным трудом и изнурительной экономией, и еще не вкусил радостей обеспеченности и свободного времени. В тот день, шесть месяцев спустя после того, как он стал домашним учителем, ему впервые была оказана великая милость.

— Ну ты вспомнил! Вода там стала совсем грязной, — ответил старший, знавший о местах отдыха чуть больше, сердито глядя на яксудонских калек, которые не преминули затеять шумную ссору.

— Так не лучше ли в Green Park поехать? Хотя провести там весь этот долгожданный день будет скучновато… Но давай сначала определимся с бюджетом. Сколько у тебя?

— Целых три тысячи вон. — Младшему брату эта сумма казалась большой.

— Скряга! — обругал старший брат синчхонского торговца, у которого работал младший. — Смотри, у нас пять тысяч, если сложить, будет восемь…

— У меня есть пятьсот, — старший из яксудонских калек подошел и вывернул карманы, опасаясь, видимо, что учитель передумает.

— Вот еще, — помог и младший калека, разбив копилку.

Синчхонский идиот тоже не остался в стороне. Мальчишка без сожаления выложил свои пятьсот вон, которые бережно хранил на черный день.

— Хорошо. Я добавлю тысячу вон. — Старший брат, довольный, похоже, добровольными пожертвованиями, отдал деньги, которые сначала собирался присвоить. — Этого должно хватить. Поедемте на остров Вольмидо. В крайнем случае обратно вернемся на автобусе.

Так два брата, студенты государственного университета, один на пять лет старше другого, со своими учениками — яксудонскими калеками и синчхонским идиотом — однажды утром, поздним летом 1970 года отправились в путь.

Настроение у всех было отличное. Когда такси, в которое они сели, выехало на недавно построенное скоростное шоссе Сеул — Инчхон, старший брат, обращаясь к яксудонским калекам, рассказал одну очень поучительную историю. Об этом самом шоссе, Вьетнамской войне и достижениях правительства. И только синчхонский идиот был не вполне доволен. Потому что в одну машину пришлось залезть пятерым: двоим, пусть и худющим, студентам, двоим ученикам первого класса средней школы и одному ученику пятого класса начальной школы. Учившийся в средней школе излишне упитанный идиот настойчиво пытался высунуть из окна машины хотя бы башку.

На переднем сиденье младший брат попивал из баночки предусмотрительно запасенное пиво. День становился все жарче, и не мчись путешественники на такси да по скоростному шоссе, носовые платки у них уже насквозь пропитались бы потом. Предвкушавшие хороший отдых братья, не сговариваясь, решили в полной мере насладиться роскошью, пользуясь неожиданно оказавшимися в их распоряжении деньгами и временем. Братьям, получавшим в месяц тысяч по восемь, сумма в десять с половиной тысяч вон казалась несметным богатством, которое им было вовек не растратить.

Сколько же проехали?.. Вдруг младший брат обернулся и с усмешкой сказал:

— Брат, денег-то, как у победителей лотереи или влиятельных ловкачей!

Эта фраза младшего означала, что он только сейчас оценил роскошь, столь несвойственную их повседневной жизни. На что старший, потягивая импортное спиртное, которое заполучил благодаря весьма близким отношениям с домработницей, сощурил глаза в улыбке. Улыбка старшего брата не предвещала ничего хорошего: едкие слова готовы были сорваться с его губ.

На самом деле влиятельными ловкачами и победителями лотереи старший брат с сарказмом называл богачей. Когда братья изредка выпивали вдвоем, младший, бывало, безрадостно вопрошал, мол, не новые ли мелкие буржуа, превратившиеся в новых крупных капиталистов, сейчас контролируют низшие структуры общества, а вскоре будут держать в руках и высшие? И получается, что удел опоздавших — посвятить этим людям всю свою жизнь, довольствуясь полученными от них «белыми воротничками». На что старший отвечал:

— Ну и бардак у тебя в голове! Ты что, связался с какими-то недобитыми социалистами? Какие еще новые буржуа? Пока у нас нет истинно индустриального общества — нет и предпосылок для появления подобного класса. Эти люди — не более чем влиятельные ловкачи, едущие прямиком к благополучию, уцепившись за повозку с привилегиями, либо победители лотереи, которым случайно повезло в одной игре. Если когда-нибудь истинно индустриальное общество будет создано, все они окажутся на свалке…

За окном такси проносились горы и луга. От давно не виденных глубоких зеленых тонов у братьев защемили сердца. Младший, сбросив с себя груз городских забот, произнес вдруг:

— Как же я скучаю по дому…

Раньше не было случая сказать об этом, но братья приехали в столицу учиться из далекой провинции Кёнсан. К тому же младший из них был последним, долго балованным, ребенком одинокой матери. Домики с соломенными крышами, мелькавшие вдали, да свежий цвет деревьев и пышной травы, похоже, глубоко взволновали младшего брата, душой еще совсем юного.

— Уже двое каникул не могу съездить домой.

— А я — пятеро, поэт, — еще сильнее сощурив глаза, сказал старший брат-юрист младшему — филологу.

Слабая ухмылка коснулась его тонких губ. Студенты-филологи, даже из университетов, значившихся государственными, с большим трудом устраивались домашними учителями. На первые каникулы младший брат опрометчиво уехал домой и потом горько пожалел об этом, но молодость есть молодость. Однако отслуживший уже в армии четверокурсник намеренно не проявлял снисходительности к второкурснику, которому едва исполнилось двадцать лет.

— Хорошая тема для ностальгической оды. Может, сложишь одну, поэт?

Младший брат, покраснев, сжал губы. Инчхон в разгар лета ликовал. Мир внезапно переполнился изобилием и бодростью.

— Смотри — правда, подходят друг другу? — сказал вдруг по дороге к пристани младший брат, указывая подбородком на мужчину и женщину. Высокий мужчина, одетый в костюм соломенного цвета, выглядел настоящим щеголем, а державшая его за руку женщина, не менее элегантная в своем роскошном наряде, была красавицей. Кто угодно счел бы их отличной парой. Но старший брат жестоко растоптал зависть младшего к этим людям.

— Мерзкая похоть облезлой обезьяны. Прозевавшей брачный период…

Только вот старший брат порой и сам попадал впросак. Как выяснилось на пристани, остров Вольмидо плохо подходил для однодневной поездки. Оказалось, старший брат знал о подобных местах вовсе не так много, как думал младший. Из случайно попавшегося ему недавно на глаза туристического буклета он проведал про Вольмидо и Намисом, подробности же упустил.

Наш циник замялся. Новый пункт назначения следовало выбрать из нескольких близлежащих пляжей.

— Давайте пообедаем, а потом все спокойно обсудим.

Синчхонский идиот первым выразил воплями согласие с этой идеей. Не было предела и радости яксудонских калек, которые, казалось, только и делали, что пили да ели, — и вся компания отправилась в расположенный неподалеку европейский ресторан. Поэт робко высказался в пользу проверенного варианта с китайской забегаловкой, но старший брат с легкостью проигнорировал его мнение:

— Можем взять, например, по бифштексу. А выпивка-то у нас осталась?

В ресторане младший брат в отсутствие аппетита послушно последовал неуверенному предложению старшего. Зато двое калек и идиот принялись, словно наперегонки, заказывать блюда с незнакомыми названиями. Старший брат забеспокоился было, но решил не портить себе долгожданное радостное настроение проверкой цен в меню. Появившиеся вскоре блюда были по большей части неизвестны братьям, но дети набросились на них с волчьим аппетитом. Их жадность поражала чем дальше, тем больше. Старший брат, оторвавшись от рюмки, посмотрел на детей, а потом вернулся к своему приятному занятию.

— Люди, сидящие вокруг обеденного стола, производят весьма похвальное впечатление. Случаи, когда животные, помимо самца и самки в половом возбуждении, мирно принимают вместе пищу, крайне редки. Я не говорю уж о друзьях и соседях, даже между детенышами, вышедшими из одной утробы, равно как между матерью и детьми не бывает полного мира и согласия. А вот люди под разными предлогами совместно принимают пищу. И кто знает, возможно, именно застолья в более чем мирной, дружеской, обстановке обеспечили и рост влияния Рима, и успешное распространение христианства.

На момент замолчав, старший брат-юрист наградил за исключительную прожорливость щелбаном старшего калеку, утащившего жареную креветку с тарелки младшего.

— Однако такие, как эти мальчишки, то и дело демонстрируют кончики звериных хвостов. Для того и нужны законы… Чтобы все получали по заслугам…

Младший калека, представляя собой живой контраргумент развернутой старшим братом теории, злобно уставился на старшего калеку закатившимися глазами. Меж тем синчхонский идиот, не проявляя интереса к происходящему вокруг, налегал на еду.

Когда тарелки учеников уподобились вылизанным собаками мискам, а братья прикончили, закусывая бифштексами, привезенное из дома спиртное, старший брат попросил счет. И этот счет явился второй неожиданностью, поставившей его в неловкое положение. Четыре тысячи семьсот пятьдесят вон — такова была цена тщеславия старшего брата, пренебрегшего предложением младшего пойти в китайскую забегаловку. Бестолковые ученики. Выбрали самые дорогие блюда.

Раскаиваясь в глубине души, что не проконтролировал мальчишек, старший брат, как водится среди богатых, без лишних слов заплатил за обед. В общем, десять банкнот по пятьсот вон приказали долго жить. Младший брат сник, украдкой глянув на то немногое, что залежалось в кошельке. Но изучивший порядки так называемого высшего общества и вращавшийся в изысканных кругах старший брат не стал мелочиться и пересчитывать за столом оставшиеся деньги.

— Ну а теперь поедем на ближайший пляж, — сказал он и, выйдя из ресторана, снова поймал такси.

Разобравшись в такси со своими финансами, братья обнаружили, что дела обстоят хуже, чем они предполагали. Казавшийся немереным бюджет незаметно сократился до двух с половиной тысяч вон с небольшим. Изначальное транжирство, поездка на такси и невероятная прожорливость учеников нанесли ему серьезный ущерб.

Но день-то на этом не заканчивался. На пляже, где, будто делая одолжение, высадил их водитель, путешественников ждали новые неприятности. Мало того что пляж оказался платным, цена за вход была больше, чем в приличной сеульской бане. Отними они эту цену от суммы, оставшейся после оплаты такси, на пять автобусных билетов до Сеула им уже могло и не хватить.

Однако, при явной неоднозначности ситуации, нельзя же было, преодолев такой путь, просто развернуться и уехать. В конце концов братья превратили двоих из своих подопечных в младшеклассников, сняв с них форменные фуражки средней школы, и вся компания прошла на территорию пляжа. К счастью, на мальчишках оказалась самая обычная одежда, так что особых проблем не возникло.

Все за оградой соответствовало по своей неестественности цене за вход. Искусственная роща, искусственные клумбы, искусственный лотосовый пруд, ручей, насыпь, волнорез — даже песок, покрывавший берег, был завезен на грузовике. Само собой разумеется, за оградой снова и снова требовалось платить. За то, чтобы снять и надеть вещи, чтобы сесть, чтобы смыть с себя соль, чтобы попить и поесть…

Путешественники, оставшиеся без свободных денег, помрачнели. Даже старший брат сначала растерялся. Но вскоре воодушевление вернулось к нему, и, посмотрев с загадочной улыбкой на младшего брата, он созвал детей:

— Итак, приступим к изучению бедности. Урок первый — стыд.

То, что собирался сделать старший брат, который вел компанию к растущему неподалеку серебристому тополю, могло показаться странной смесью невинной шалости и недоброго розыгрыша.

— Переоденемся в купальные костюмы прямо здесь, — с решительностью заявил он, добравшись до тополя. Место хорошо просматривалось со всех четырех сторон, да и люди беспрерывно проходили мимо. Но пусть бы даже голос старшего брата звучал менее решительно — у мальчишек все равно не было выбора. Осознавая бедность учителя, они не смели проситься в дорогую платную раздевалку. Когда ученики с горящими от стыда лицами переоделись в купальные костюмы, учитель сказал:

— Это бедность. Люди часто путают бедность с бесстыдством, но на самом деле это стыд, которого не избежать. Другими словами, бедняки протягивают руки к богатым не потому, что бесстыдны, а потому, что не имеют, как и мы сейчас, другого выхода.

Переодевшись в общественном туалете, старший брат пошел с детьми купаться. А младший остался под деревом. Он не особо хотел лезть в море, да и должен же был кто-то стеречь одежду и личные вещи.

Во второй половине дня злоключения несчастных учеников продолжились.

Сначала всем троим пришлось испить по полтве[23], не меньше, соленой воды. Старший брат, прикидываясь, будто учит их плавать, по нескольку раз затолкал каждого под воду. Поняв по позеленевшим лицам выбравшихся из воды мальчишек, что на них накатила тошнота, старший брат принялся дразниться:

— Ну как вам, не умеющим плавать без лодки и надувного круга? Как вам вкус морской воды?..

И стал торопливо избавляться от остатков питья.

С небольшими передышками старший брат через силу допил воду из бутылки и, откупорив последнюю баночку колы, протянул ее младшему брату:

— Пей!

— Да особо не хочется.

— Все равно пей. Уж если мы собрались преподать урок, будем последовательными.

Младший брат вынужден был, не вникая в суть, опустошить баночку колы. И только тогда, оглядев мальчишек, которые выглядели так, словно червей наелись, старший брат пояснил младшему на ломаном английском:

— Now these guys shall know what thirsty (Мол, сейчас эти мальчишки узнают у меня, что такое жажда).

Как и следовало ожидать, через некоторое время дети захотели пить. Стоит поплескаться в море, сразу пересыхает в горле — а они еще и нахлебались соленой воды, так что жажда их была сильнее обычной. Но питья не осталось ни капли. Дети побежали к общественному водопроводу, но смогли высосать из него только теплый воздух с запахом ржавчины.

— Терпите, если не собираетесь идти до Сеула пешком, — ответил бессердечный старший брат ученикам, одолевшим его жалобами. Темой второго урока о бедности старший брат, похоже, выбрал терпение.

А терпеть дети должны были не только отсутствие питья. Старший брат постоянно тянул их к аттракционам, разбросанным вдоль берега. Прокат различных водных приспособлений, крытая футбольная площадка, теннисные столы, игра в бинго… Детям, привыкшим к развлечениям, было невыносимо проходить мимо всего этого. Их изводила еще и эмоциональная жажда.

— Учитель, ну и ладно, пойдем до Сеула пешком. Разок сыграем в футбол.

— Разве нельзя доехать до дома на такси? И там отдать деньги, а? Взяли бы напрокат лодку.

Но старший брат только холодно упрекал детей:

— Подумайте, какая в этом польза?! Пустая трата времени и денег. Во всем виноваты ваши папы-мамы, молча спускавшие подобное. А я не собираюсь из-за ерунды топать пешком сотню ли. И не хочу выводить из себя ваших родителей всякими там такси.

Дети постепенно утомились. И когда они, позабыв и думать о том, чтобы лезть в море, принялись бессильно шататься от лотка с напитками к тенистому дереву и обратно, старший брат, немного смягчившись, спросил:

— Страдаете?

— Да, — ответили хором дети, давно уже бросавшие на старшего брата отчаянные взоры. А тот преспокойно вернулся к поучениям:

— Это и есть бедность. А ведь ваши страдания в большинстве своем происходят от тяги к совершенно ненужным вещам, да и продлятся они недолго. Вы снова вернетесь к благополучным родителям. Но в мире есть люди, страдающие от отсутствия самого необходимого: еды, одежды, жилья… И у этих людей нет твердой уверенности, что когда-нибудь им удастся избавиться от страданий. Что в сравнении с этим ваши пустяковые несчастья?!

— А что, эти люди не могут усердней трудиться и больше зарабатывать? — робко возразил старший калека, будто смутно догадываясь о каких-то сокровенных мыслях старшего брата. Голос последнего тут же похолодел:

— Извечное антигуманное оправдание, выдвигаемое богатыми. Богач — муравей, бедняк — стрекоза. Ленивый, как стрекоза, бедняк, естественно, умирает с голоду, и богач, работающий, как муравей, в этом не виноват, — ты это хочешь сказать?

— …

— Будете утверждать, что любой, стоит только захотеть, может стать богачом, но это вздор. Потому что количество всего в мире ограниченно. Если кто-то возьмет побольше, кому-то достанется поменьше или вообще ничего. Другими словами, благодаря этим самым беднякам ваши отцы смогли разбогатеть. Понятно?

— …

— Никогда не забывайте о них. О бедняках, которые изо дня в день испытывают страдания в несколько раз более тяжкие, чем ваши сегодняшние. Только высокая мораль сможет извинить вас.

— Э-э-э, ну… — не до конца все поняв, старший калека, подавленный серьезностью, с которой говорил старший брат, пробормотал что-то неопределенное. Младший калека с синчхонским идиотом поддакнули.

Только к вечеру старший брат купил им две бутылки ситро.

А младший всю вторую половину дня — за исключением редких моментов, в которые к нему подходили старший брат и дети, — отчаянно скучал. Вообще-то младший брат собирался занять часы одиночества чтением попавшего ему недавно в руки труда по французской поэзии. Полный амбиций совместить в себе впоследствии поэта и критика, он купил это издание на английском языке, приготовившись все лето проходить в единственных демисезонных брюках.

Но занятое младшим братом место под деревом оказалось не слишком подходящим для чтения. С открытой сцены шагах в двадцати от него вдруг донесся грохот. Спокойно тут было, судя по всему, только в обеденные часы.

Младший брат сразу обратил внимание на разнообразие цветов кожи мужчин и женщин, поднимавшихся на сцену под громкую музыку. Видимо, кто угодно мог, заплатив деньги, там потанцевать, и вот неожиданно светлая кожа перемешалась с темной. Подтянулись, наверное, американские солдаты в увольнении. Люди на сцене начали раскачиваться, будто их обуял какой-то дух.

«Удивительно! И это в такой душный день под жарким солнцем», — подумал про себя младший брат при виде их залоснившейся кожи. Но с течением времени его удивление сменилось неприязнью. Извивавшиеся танцоры напоминали покрытых слизью пресмыкающихся, а нескладные фигуры соотечественников, несмотря на численный перевес, почему-то производили впечатление случайно затесавшихся среди американских солдат.

«Ты, нацепивший черные очки и отпустивший редкие усики тщедушный сын Хвануна. И ты, дочь медведицы[24] с фальшивыми светлыми волосами, из которых йодной настойкой вытравлен меланин… Все равно ваша кожа слишком желта, а ноги слишком коротки».

И раздражавшая слух джазовая мелодия шла вразрез с чувствами младшего брата. Повторявшийся синкопический мотив, частое чередование регистров, вторжение странных голосов — все это, более противное, чем когда-либо, заставляло думать о джунглях, диких зверях, кораблях работорговцев и исступлении черных рабов, об Америке, взбалмошности и испорченности пресыщенной Америки.

«Америка, Америка, вопли Америки».

И вдруг кое-что отвлекло младшего брата, который, слегка нахмурившись, глядел на сцену.

— Что вам не нравится?

Погруженный в свои мысли младший брат встрепенулся и поднял глаза на обладательницу голоса. Незаметно подошедшая к нему молодая женщина, точный возраст которой было трудно определить, посмеивалась, стоя возле дерева. Не безусловная красавица, но интересная — в белоснежном платье и с выразительным лицом.

— Ну…

— Вам не кажется, что там весело? — снова спросила женщина смутившегося младшего брата, указывая длинным изящным пальцем на открытую сцену.

— Не кажется…

Женщина просто выразила свое мнение, но понемногу собравшийся с мыслями младший брат незаметно для себя передразнил манеру речи старшего:

— Это все равно что в жаркий летний день жевать свиное сало, запивая перебродившим макколи.

Женщина, одно время косившаяся на книгу в руках младшего брата, услышав эти слова, проявила заинтересованность:

— Вы, похоже, студент — и студента особо не трогает жизнь? Не радует ее телесное выражение?

— Никто не усомнился бы в том, что они живы, если бы они предавались полезным размышлениям под сенью деревьев или спокойно читали в кабинетах. А такая вот их жизнь производит не особо приятное впечатление.

— Странно. Вы непохожи на других современных молодых людей…

— Не думаю, что современность — уникальный этап в истории человечества. Если современными вы считаете молодых людей, которые извиваются и дергаются под грубые мелодии, то я от этого звания отказываюсь, — отрезал окончательно пришедший в себя младший брат, но женщина, вместо того чтобы прекратить разговор, впилась в собеседника еще более жадным взглядом.

Тонкое юное лицо, закатанные штанины и рукава, несколько худая, но крепкая фигура — женщина медленно разглядывала младшего брата, и глаза ее излучали жар и странный блеск. В них словно вспыхивали мириады маленьких огоньков.

— А ведь он девственник… — вдруг пробормотала она себе под нос. А потом, резко сменив тон, спросила грубо и фривольно: — Послушай, студент, а женщина-то у тебя есть?

— Я… слишком мо… молод еще.

Младший брат, не находивший себе места с тех пор, как женщина принялась внимательно его разглядывать, окончательно стушевался от этого наглого вопроса. Но женщина бросила на него очередной жаркий взгляд и подсела поближе.

— Хочешь, я сегодня буду твоей женщиной?

Она попыталась взять его за руку. Но младший брат, почему-то испугавшись, слегка отодвинулся.

— Ну же, пойдем со мной. Я прекрасная любовница.

Женщина настойчиво придвинулась. Но странное дело: эту женщину, которая вела себя так фривольно, окутывало, словно защищая, достоинство. Младший брат совсем растерялся. Его душа была в смятении, хоть кричи и зови на помощь.

— Старший брат отошел… А я должен… стеречь одежду.

Еще раз напомним, младшему брату было двадцать лет, он учился на втором курсе филфака и мечтал стать поэтом. А потому, хоть и был не по годам развит, женщин начал постигать душой прежде, чем телом.

Помощь пришла откуда он и не ждал. Женщина вдруг встала и с шумом раскрыла солнечный зонтик, направив его не вверх, а перед собой. Младший брат невольно посмотрел в том же направлении. К дереву шагал, ничего вокруг себя не замечая, мужчина средних лет. Вблизи стали видны налитые кровью глаза и пушистые бакенбарды на изможденном лице.

Подумав, уж не этот ли мужчина всему виной, младший брат обернулся к женщине, но та уже исчезла. Старательно пряча лицо за зонтиком, она шла в противоположную сторону и как раз собиралась затеряться в толпе, когда ее с трудом настиг вопрошающий взгляд младшего брата.

Остаток дня провели ни так ни сяк. Младший брат — то в ненависти к открытой сцене, то в снобистском изучении труда по поэзии; старший брат — в роли сурового наставника, посвятившего себя воспитанию; а дети — в ролях несчастных учеников, болезненно постигавших бедность. Только вот младший брат по недомыслию взял лежавший поблизости свободный коврик, чтобы сесть на него, и в итоге пришлось за аренду коврика отдать каким-то грубым молодым людям триста вон.

Тем временем солнце стало клониться к западу, и люди по одному, по двое начали покидать пляж.

— Кажется, основное вы усвоили. Остались еще слезы и усталость, но у вас будет неплохая возможность познать их на обратном пути, — сказал наконец старший брат, слишком увлекшийся жестоким обучением подопечных, и начал собираться в дорогу. Дети, даже не ополоснувшись от морской воды, переоделись. Пора было покидать серебристый тополь, под которым компания провела полдня. Внезапно пляж с одного края забурлил, и туда потянулись люди. Вслед за любопытными учениками пошел на разведку и старший брат.

— Похоть облезлой обезьяны, — повернувшись, бесстрастно сказал он, когда к нему приблизился младший.

— Что?

— Наглядное свидетельство того, как легко человек сбрасывает с себя маску культурности и образованности. Тут, пожалуй, не обошлось без ревности.

Младший брат краем уха слушал толком еще не разобравшегося старшего брата и пытался из-за спин зевак рассмотреть развернувшуюся сцену. Какой-то мужчина избивал женщину. Пинал ногами, бил кулаками — совсем потерял рассудок.

— Тварь! Признавайся, сука, за кем ты сюда притащилась? За кем?

Младший брат сразу узнал его. Мужчину средних лет, своего нежданного спасителя, некоторое время назад прошедшего мимо серебристого тополя. И только тогда он взглянул на корчившуюся на земле женщину. Избитая, в ужасном виде — но это была именно та странная женщина, которая подходила к нему сегодня. Едва прикрытая запачканным кровью и пылью платьем, она выглядела как жалкое животное. Кое-кто пытался пресечь это безобразие, но тщетно.

Младший брат, остолбенев, молча наблюдал за отвратительной сценой. И тут случилось нечто действительно ужасное. Мужчина поднял лежавший неподалеку увесистый камень и, пока его не успели остановить, ударил женщину по голове. На этот раз некоторые из зевак, не медля, навалились на него, а другие унесли обмякшую окровавленную жертву.

— Сама виновата. У других животных тоже бывает ревность, но не такая безумная, как у человека. По крайней мере, самцы не теряют от ревности рассудок. Результат злоупотребления сексом. Не переживай, — сказал старший брат, хлопнув по плечу младшего, стоявшего в немом изумлении.

В общем, старший брат не впал в шок. Мало того, он, проявив находчивость, углядел в суете возможность решения стоявшей перед ними проблемы.

— Видишь ту женщину? — Старший брат привлек внимание младшего, указав на чей-то профиль. В нескольких шагах от толпы, не проявляя никакого интереса к происходящему, стояла женщина лет двадцати двух-двадцати трех.

— Вернемся к своим заботам. Посмотри на нее внимательно.

— Ты ее знаешь?

— Прекрасно знаю. Стоит сейчас, в душе презирая праздное любопытство своей компании, смешавшейся с зеваками. Она то ли секретарша, то ли бухгалтер в довольно крупной фирме, где высоко ценят ее таланты. Регулярно покупает книги, о которых хорошо отзываются критики, однако ее излюбленное чтиво — пустяковые рассказики. Похаживает иногда на спектакли и с готовностью принимает приглашения на частные выставки, где особо не на что смотреть, а лет через семь-восемь превратится в банальную домохозяйку с кошелкой и будет до посинения торговаться из-за какой-нибудь пророщенной сои.

— Ты что, встречаешься с ней?

— Сейчас начну. Эта женщина добавит нам денег на проезд и, согласившись на несколько свиданий, поможет мне сэкономить на проститутках, а потом, как знать, возможно, станет твоей невесткой. Тут наверняка сработает метод Кнута Гамсуна.

С этими словами старший брат, оставив младшего в прежнем замешательстве, направился прямо к этой женщине.

— Смотрите-ка, книга упала.

— Что?

Женщина непонимающе взглянула на него.

— Говорю, что у вас, леди, книга упала.

— Но у меня не было с собой книги.

— Ладно. Но чья же это книга, если не ваша?

Старший брат наклонился и будто бы что-то поднял. Сделал вид, что отряхивает, вытирает книгу, и театрально уставился в пустые ладони, якобы читая ее название.

— Так-так, «Любовь и мир вечности», довольно складный сборник историй, надерганных из газет и журналов. Впрочем, не без черт знает какой ерунды…

Только сейчас младший брат вспомнил роман Кнута Гамсуна[25], в котором описывалась сцена, похожая на разыгранную старшим братом. На лице молодой женщины не было и тени враждебности или сомнения. Приободренный, старший брат притворился, будто что-то почтительно отдает.

— Может быть, это все-таки ваша книга?

Женщина, немного поколебавшись, с легким смешком протянула руку.

— Вы благодарны?

— Да, весьма.

— Так не согласитесь ли великодушно помочь любезному рыцарю?

— Только не с вот этим вот «по чашечке чаю на досуге»…

— Не беспокойтесь! Все, что нужно сейчас несчастному рыцарю и четырем его вассалам, это недостающие на проезд до Сеула деньги.

— Сколько?

— Доллара два.

— То есть семьсот вон?

— Нет, два доллара. Такие сообразительные девушки, как вы, поддаются воздействию магии цифр. А если бы вы упали в обморок, испугавшись названной своим именем огромной суммы в семьсот вон?..

— Впору расплакаться от такой заботы.

— К тому же мы учтем инфляцию воны!

— Понятно. В общем, я вам без залога дам взаймы по сегодняшнему курсу семьсот вон.

— Вот залог. Билет студента юридического факультета государственного университета — бедолаги, который, скорее всего, не пройдет аттестацию и устроится в банк считать чужие деньги.

— Для залога это не годится. Уберите. И возьмите! — Женщина достала из сумочки деньги. — Когда вернете?

— На следующей неделе в субботу перед кассой кинотеатра D минут за десять до начала четвертого сеанса.

— Как все сложно!

— С меня плата за вход вместо процентов. Будет снова идти «Доктор Живаго».

— Похоже, вы много раз пользовались этим методом.

— Что вы, раз тринадцать от силы. Не забудьте. На следующей неделе в субботу четвертый сеанс в кинотеатре D…

Тут как раз вернулась ее подруга с побледневшим лицом.

— Пойдем посмотрим, — сказала женщина без особого выражения и вместе с подругой ушла. И унесла с собой тревоги братьев.

Остановка находилась неподалеку, и в автобусе на Сеул оказалось множество посетителей пляжа. Когда автобус выехал за пределы Инчхона, они начали обсуждать давешний жуткий инцидент.

— Эта женщина, наверное, эротоманка.

— А я слышал, тот мужчина — патологический ревнивец.

— Казалось бы, и достаток есть, и приличное образование.

Услышав за спиной эту беседу, старший брат сказал младшему:

— Никакая она не эротоманка. Просто из-за отсутствия забот о пропитании у нее чрезмерно возросла сексуальная озабоченность. И тот мужчина не патологический ревнивец. Просто, по той же причине, у него развилась нездоровая подозрительность.

Внезапно старший из калек спросил:

— А кто такая эротоманка?

— Хм, как бы тебе сказать… Это женщина, которая спит с мужчинами, не собираясь рожать детей. С разными мужчинами, а не только с мужем, — старший брат на мгновение засомневался, а потом презрительно добавил: — Не знаю, может, и твоя мать к ним относится. И жена начальника управления Кима, с которой она водится.

— Это очень плохо?

Но раньше, чем старший брат успел что-либо сказать, слух старшего калеки пронзил безжалостный ответ:

— Да таких забивать надо до смерти!

Это произнес кто-то из участников недавнего разговора. При этих словах плечи калеки съежились. Он плотно сжал губы и погрузился в размышления.

Автобус уже ехал по улицам Сеула, когда старший брат украдкой взглянул на калеку: у того по щекам текли ручейки слез. Не то чтобы мальчишка познал все горести жизни, но плакал он от души.

Старший брат, с изумлением смотревший на своего ученика, вдруг повернулся к младшему и сказал:

— Пора мне покидать Яксудон. Похоже, удалось пробить железную стену бесчувственности и безразличия этого мальчишки. Думаю, он никогда не забудет меня. Завтра я собираюсь уехать домой. Баллы уж как-нибудь доберу. Мне не хватает совсем немного — сдам еще письменную работу. Подумывал, не остаться ли здесь готовиться к квалификационным экзаменам, но решил сначала съездить на родину отдохнуть. С завтрашнего дня сражайся один, поэт. Нет нужды приходить на вокзал. К сессии вернусь.

Он старался говорить бесстрастно, но в его голосе звучало сочувствие младшему брату.

И в этот момент на хранившего молчание младшего брата лето дохнуло прохладой.

ПЕСНЯ ДЛЯ ДВОИХ

Перевод Марии Солдатовой

Человек одинок. Или не одинок. А если и одинок — что с того? На лужайке, обернувшись голубками, сидят девушки, в предчувствии суровой зимы тревожно колышутся деревья, пустившие корни в пустоту.

Вдруг порыв ветра с самого края земли — и девушки, успев превратиться в листья, рассыпаются за каменной оградой парка. Тонкие корни деревьев подрагивают, как борода старика, рассеивая в бледном воздухе пыль воспоминаний.

— Как холодно!

Это, опершись на скамейку, мужчина, похожий на покрытую саваном непросохшую гипсовую статую, говорит сырым голосом женщине, миражом сидящей подле него. Его слишком длинная правая нога, сложенная втрое, покоится на краю скамейки. Женщина с лицом цвета истлевшей кости и свисающим до губ носом смотрит не на мужчину, а на мрачное здание за оградой.

— Это, наверное, потому, что у вас холодное сердце.

— Вовсе нет, — решительно отрицает мужчина, будто отряхиваясь от ее сухого голоса. Его взгляд теперь устремлен на то же здание. — Посмотри, это ведь снег.

— Но мне кажется, крыша, вон там, блестит на солнце.

В голосе женщины звучат жалобные нотки. А мужчина, решив, что она ему возражает, несколько секунд молчит, но потом кивает:

— Да, точно. Золотится на солнце.

— И правда снег. Фундамент уже потемнел от влаги.

Стоит мужчине поменять свое мнение, как женщина почему-то падает духом и идет на попятную. Мужчина хочет сказать, что холод не может помешать чему-то там блестеть на солнце, что на крыше видны лишь признаки завтрашней усталости, но не находит слов.

Тем временем здание, на которое они смотрят, медленно оседает: каждый день город уходит под землю на фут. Не потому ли, что люди слишком много выкапывают из-под земли и нагромождают сверху? На этом месте когда-то была известковая река, а над ней в человеческий рост возвышался мясистый папоротник-орляк. В незапамятные времена здесь гудели в бурю старые сосны, бродили шакалы и лоси. И здесь же лежит осел, сдохший сто лет назад от усталости, — через тысячу лет его кости выложат под стекло на всеобщее обозрение.

— Помните?

Не задай она внезапно, с нагоняющим тоску видом, свой вопрос, он наверняка ляпнул бы про осла. Но помысел-то не грех. Сама невинность, он изображает заинтересованность:

— Что?

— Я имею в виду тот день. Когда мы впервые встретились.

— Конечно, помню!

— Прошло целых три года. Тогда у всех на подоконниках цвела герань.

Женщина уже не мираж. Ее шея, поджатая и словно свернутая кольцами, изящно удлиняется, а нос немного подтягивается вверх. Волосы, готовые разметаться по ветру, блестят, к щекам прилила кровь. Однако мужчине не по душе эти изменения:

— А мне представлялось, будто в домах горели красные фонари, или, может, это замызганные розовые занавески болтались в окнах… — Неожиданно раздраженным тоном мужчина явно дает понять, что не время предаваться воспоминаниям.

Но женщина продолжает с еще большим пылом:

— Вы сидели на этой скамейке, молча глядя на закат, и я сердцем почувствовала, насколько ранима и одинока ваша душа.

— Да это была всего лишь неудовлетворенность, а еще неуемное одиночество мужика на пороге кризиса среднего возраста.

— Нет, это были печаль и одиночество с ароматом жасмина, какой могла источать только чистая, благородная душа.

— А может, с запахом похоти? Тогда мое белье вечно было влажным из-за эротических фантазий.

— Ничего в тот день не предвещало…

— Все было настолько очевидно, что и предвещать было нечего.

Глядя, как на ее лице, опять приобретающем цвет истлевшей кости, углубляются голубоватые морщинки, мужчина невольно чувствует жалость — а ведь был бы не прочь прервать этот слишком эмоциональный разговор. На всякий случай он не в тему добавляет:

— Ты, конечно, была неотразима. Я и не сообразил, что мы встречались прежде. Ты просто ослепила меня.

Она идет в контрнаступление:

— Печаль увядающего цветка нетрудно принять за красоту.

— Да ладно! Ты казалась такой умной и энергичной.

— Это был всего лишь блеф одинокой женщины.

— Среди других ты явно выделялась интеллектом и вкусом.

— Глядя тридцать лет по сторонам, даже при отсутствии мужа и детей умудряешься кое-что узнать о жизни.

Только теперь лезвие ее голоса теряет остроту. Голубоватые морщинки вокруг губ складываются в грустную улыбку. А мужчина снова прикинулся гипсовой статуей. Во время разговора он непроизвольно вытянул ногу, и теперь она наполовину увязла в земле, обноски, торчащие из-под похожего на саван плаща, треплет ветер. А на виске выскочил пурпурный гриб. При виде всего этого женщина, съежившись, говорит:

— Извините, не собиралась портить вам настроение.

— Ничего ты мне не испортила.

— Не хотела, чтобы наша встреча прошла так… — Внезапно погружаясь в печаль, она продолжает: — Неужели что-то изменилось? Что, скажите Бога ради, изменилось с тех пор?

— Много времени потрачено впустую. Слишком много, — отвечает мужчина, едва шевеля губами.

— Считаете, впустую? Ведь мы наполняли то время смыслом!

— Пустячным смыслом.

— Сама жизнь — пустяк.

— И все-таки мы не имеем права напрочь отказывать ей в смысле.

Женщина некоторое время молчит. Тем временем иссиня-черное небо опускается, а невысокая ограда окружает парк трупной рыжиной. Вдруг сквозь ограду влетает пара пернатых и, сделав круг над головами мужчины и женщины, прорывается вверх через темное небо и исчезает. В бесконечности.

— Ну так в чем смысл жизни? — вздохнув, спрашивает она в надежде, что он обратит на нее отрешенный взгляд, которым провожает птиц. — Быть порядочными?

— Быть свободными. То есть самодостаточными. — Это звучит слишком высокопарно. Решительно, но нерадостно мужчина поправляет себя: — Или быть привязанными… Опустошать себя, чтобы наполняться чужим.

— А свободного человека нельзя наполнить?

— Гроб его можно наполнить!

— Даже построив для него новый мир? Или хотя бы разрушив несовершенный старый?

— Ну… великие исхитряются, восставая из гробов, украшать собственные могилы. Чтобы заманивать в землю новые гробы.

Был полный штиль, но лохмотья, свисавшие с плеч мужчины, вдруг развалились на куски и осыпались хлопьями снега. Оголились тонкие ключицы, и показался синяк на месте ребра, которое, как говорят, в незапамятные времена досталось женщине.

— Так что же будет, если мы опустошим себя и наполнимся чужим?

Этим условным предложением она со вздохом заменила фразу «Ничего не поделаешь!».

— Будем жить долго и счастливо.

— И все?

— Достойно состаримся. Права на одиночество никто не отменял, а если от нас будет слишком много шума, мир потерпит, но… — Пепельно-серый лоб мужчины покрылся паутиной фиолетовых морщин. Его голос звучит низко и тоскливо, как стон раненого зверя из глубины галереи гротов. — Но жизнь станет скучной и утомительной. Обернется бременем, от которого будешь мечтать избавиться.

Мужчина явно удручен. И женщина, выслушав его, предсказуемо, но как-то вдруг становится бесконечно печальной. Черная тень пролегла под ее носом, покрытым кракелюрами и будто готовым в любой момент развалиться на части, а сквозь зрачки, как сквозь распахнутые окна, видно, как от печали дрожат все девять миллиардов нейронов ее мозга.

Всаживая еще глубже в землю продолжающую расти правую ногу, мужчина отворачивается от женщины и бесцельно осматривается по сторонам. Красные мальчики, принесенные недавним порывом ветра, бросают на их скамейку пригоршню скабрезных взглядов и улетают, а девушки, вроде бы бесследно исчезнувшие с опавшими листьями, возвращаются на лужайку белыми голубками. Прах ушедших в мир иной катается ледышками по малому кругу.

Мужчина поворачивается обратно и видит, как свет печали, струящийся из тела женщины, постепенно окутывает ее с ног до головы тонкой пеленой. Смущенный неожиданно привлекательным видом подруги, он переводит взгляд на стену ограды. А из мертвой рыжей стены вдруг вырастают розовые женские ноги. В них на скаку заплетается гнедой конь и, обернувшись Пегасом, взмывает к Сириусу. Словно благословляя мужчину и женщину, на стене, прикрывая мрачную рыжину, тут и там распускаются золотистые анютины глазки.

Мужчина чувствует жар ниже пояса. Раскаленная добела головка его фаллоса прожигает поношенные штаны и высовывается наружу. Основание еще красное, но скоро жар доберется и дотуда. Мужчина не был готов к такому повороту событий — пытаясь скрыть смущение, он вскакивает со скамейки. Старается сохранять спокойствие, но его голос дрожит от возбуждения:

— Мы и господа, и рабы.

Женщина все еще окутана голубой пеленой печали, но за этой печалью, похоже, с самого начала скрывался расчет. Она быстро сбрасывает с себя соблазнительный покров, ничего не имея против перемен, произошедших с мужчиной:

— Да уж. Нас выбирают, но и мы выбираем.

— Наше дело наполнять чем-то жизнь и готовиться к смерти.

— На этой земле мы сами себе Высший суд.

С этими словами она встает. Из искры жизни, которая помогла ей подняться, в пустых глазах женщины возгорается провокационное пламя. Мужчина подозревает, что пелена на самом деле была сетью, однако непохоже, что он недоволен.

— Пошли! Уйдем отсюда! — восклицает она.

— Что ж, пошли. Какое-то тут мрачное место.

— Мы не должны изменять себе. Вперед, к свободе!

— Правильно! Нужно иметь смелость отвечать за собственный выбор.

— И не страшно, если в итоге мы наполним лишь гробы.

— Может, мы розами выплеснемся из них на свои могилы.

— Увековечим память тех, кто угодил в собственные сети.

Выступив вперед, женщина прошептала это так вдохновенно, что могла бы быть обвинена в неумеренности. Мужчина выдергивает из земли глубоко увязшую конечность и с радостью следует за подругой. Из-под ног мужчины и женщины выскакивает пара милых кабарожек и, перемахнув в брачных играх через их головы, скрывается в пышных кустах неподалеку.

Мужчина и женщина молча покидают заброшенный парк, куда уже пришла зима. Висящие на перилах у выхода фуражка и униформа подобострастно качаются от поднятого ими ветра. Улицы пустынны, и только стаи мышей перебегают между остовами зданий. На покосившемся церковном шпиле висит, как белье на просушке, пьяный поэт и распевает песню: «На кого же ты нас, Господи, покинул, теперь мы сами создаем себе богов…»

Мужчина вдруг останавливается на углу переулка, на лице у него написано: «Нет, все не то!» Впрочем, он с готовностью отбрасывает эту проклятую навязчивую мысль, подгоняемый розовой женской грудью, плывущей вперед в тусклых лучах заката, и сверкающими в тени домов глазами черных быков.

— Что вы делаете?

Будто не видя в его действиях ничего странного, женщина спокойно спрашивает мужчину, который, не пройдя и нескольких шагов, вновь останавливается, чтобы повесить свой потрепанный плащ на обгоревшее дерево у дороги. А он вместо ответа садится на корточки и начинает ковырять ногтями гладкий асфальт.

Асфальт сначала не поддается, но вот наконец идет трещинами, и мужчина принимается отдирать его по кусочку, как корочку с почти зажившей раны. Из-под асфальта — о, чудо! — появляется красноватая плоть земли.

— Ну что же вы делаете? — опять спрашивает женщина, подсаживаясь к мужчине. По ее изменившемуся виду можно догадаться, что она прекрасно знает ответ. На щеках цвета истлевшей кости у нее проступили сосуды, тонкие и розовые, похожие на червячков в канаве.

— Хочу заняться с тобой любовью. С чувством, с расстановкой… и забыть обо всем, — внешне невозмутимо отвечает мужчина, продолжая ковырять асфальт своими стальными ногтями. Насупился, будто говорит о чем-то серьезном. Женщина принимает его бесстыдство за страсть.

— Отличная мысль. Этим мы сейчас и займемся. Но где, прямо здесь?

— Да, здесь. Я как раз выбираю из земли кости. Хочу возвести вокруг нас стену. Не дело заниматься любовью на глазах у посторонних.

— А как насчет крыши?

— В ней нет необходимости. На небе только Бог. Да и тот нас уже покинул, как кто-то недавно пел…

Она молчит, будто в знак согласия, и мужчина без лишних слов продолжает копаться в земле. Круглые разноцветные камушки, вытащенные на поверхность, постепенно окружают мужчину прямоугольной стеной. Среди них попадаются зеленые конусы, оливковые шестиугольные призмы и гранатовые шестидесятичетырехгранники.

Мужчина, в тишине возводивший рыхлую стену, вдруг, обнаружив что-то, с горящими глазами отрывается от работы. Женщина, взгляд которой до этого момента был устремлен на полоску синего моря на горизонте по другую сторону города, заинтересованно смотрит на ладонь мужчины. Там лежит хрупкий серебристый осколок.

— Что это?

— Вот он где! Я так долго его искал…

— Да что это?

— Кусочек моей лопатки. Я лишился его, попав в пасть к тираннозавру. Оказывается, он все это время валялся здесь!

— И что ты собираешься с ним делать?

— В гробу без него никак. Хватятся, когда придет время меня хоронить. Кто будет знать, что его давно уже недоставало?

— И вот этот — у тебя под ногой — голубоватый камушек я раньше где-то видела.

— Это же обычный гранит…

— А вот и нет! Похож на подвеску, которую я потеряла. Сто тысяч лет назад.

— Вообще-то она не была частью тебя. Так что радоваться особо нечему, — равнодушно говорит мужчина, раздвигая плоть на плече и вставляя на место недавно подобранный осколок. — Вон пойди лучше смой с себя пыль. После прогулки в парке ты вся в пыли, как в снегу.

— Это же сточные воды, в них свинец и гудрон… — Как будто мужчина и не обрывал ее вовсе, женщина хмурится только потому, что вода в канаве, на которую он указал взглядом, кажется не слишком чистой.

Снова берясь за строительство шаткой стены, мужчина равнодушно бросает:

— Пыль смоется, и ладно.

В словах нет никакого смысла, о чем свидетельствуют не только неподвижные губы мужчины, но и его фаллос длиной в фут, решительно дорвавший штаны и теперь целиком торчащий наружу. Будто вспомнив о неотложном деле, женщина начинает сдирать с себя одежду слой за слоем, словно кожу.

Вот она полностью раздета, да и стена уже достроена. Эта невысокая стена метра два с небольшим на полтора, возведенная на углу мостовой, вдоль которой выстроились бесконечные остовы обуглившихся зданий, выглядит не странно, а маняще и уютно. Завершив работу, мужчина быстро раздевается и набрасывается на обнаженную женщину.

В известном акте, совершаемом людьми на протяжении десятков и сотен тысяч лет, не может быть ничего нового, но прелюдия всегда завораживает. Это как чертово пламя, в которое так и тянет прыгнуть, как неутолимая жажда. Начало долгого и трудного обманного марш-броска двоих к экстазу, схожему с агонией.

Набухшие вены, будто раскаленные провода, оплетают гипсовое тело мужчины, у женщины кожа цвета тлена расцветает розовым цветом по-над вновь запульсировавшими сосудами. Темное низкое небо разворачивается над их головами изумрудным потолком. С ограды кричит лазоревая майна, с трудом вырвавшаяся из жизненного мрака испорченности, заблуждений, сомнений и отчаяния. Из челюсти мамонта, что дребезжала по мостовой, вылупилась алая роза.

— В такие моменты я вспоминаю давно забытую родину, родину изначальную… — пытаясь дышать ровнее, шепчет мужчина женщине на ухо. А женщина, хлопая глазами, спокойно и — девять к одному — без особого интереса спрашивает в ответ:

— И где же твоя родина?

Красный язычок жадно высовывается из трещины в ее соске, под которым в голубовато-серой тени желтеют цветочки портулака.

— Моя родина — море! Там, за первородным индиго, иссиня-черный покой, а за ним темнота и тишина. Помнится, в этой темноте и тишине я дремал в предчувствии жизни. Выбравшись оттуда, дрейфовал одинокой клеткой. Я… был кораллом, морской лилией, наутилусом, трилобитом. Став трехметровым морским скорпионом, я безжалостно захватывал добычу своими крепкими клешнями…

— Когда это было?! — нехотя вставляет женщина, стараясь справиться с возбуждением.

— Я еще кое-что помню. Я был аммонитом, ихтиозавром, эласмозавром, а потом… Я покинул первородное индиго.

— Это все было давным-давно!

— Помню… Отрастив хвост, я покинул милую сердцу родину и вышел на сушу. Много веков я провел на земле, насилу поддерживая тепло в своем теле…

Глазами полными тоски мужчина смотрит в глаза женщины и видит там сполохи пламени. А надеялся, наверное, увидеть путь к покинутой родине. Его отчаянный взгляд проникает прямо ей в сердце, как солнечный луч в толщу холодной воды. Женщина, дрожащая в ожидании момента, когда разгорающееся пламя полностью поглотит ее, тронута и тоже впадает в ностальгию.

— А я помню только лес. Ароматные плоды и нежные побеги, беззаботные дни… Правда, так все и было. Но однажды налетел ветер и принес с собой желтый песок. Лес начал редеть, рощи отдалялись от рощ, деревья от деревьев. Дороги, по которым мы безопасно перебирались с ветки на ветку, исчезли. Новые дороги пролегли по земле, и слово «дорога» стало означать опасность и усталость. Как же мы боялись спускаться с деревьев на землю! Не имея острых когтей и клыков, не умея быстро бегать и летать, мы вынуждены были сбиваться в стаи, чтобы, полагаясь друг на друга, переходить к новым рощам, к новым деревьям. Оставляя обглоданные рощи и деревья позади… Ведь вы тоже были там…

— Да, конечно. Поначалу я бывал благодарен уже за то, что, добравшись до новой рощи или очередного дерева, остался жив. Но вскоре начал тосковать и плакать по прежнему густому лесу.

— В ваших объятьях я чувствовала себя, как раньше в лесу. Видела побеги и спелые плоды даже на засохших ветках, которые нам предстояло покинуть на следующий день.

— И я видел. Первородное индиго моря, замершую на глубине темноту. Я дрейфовал одинокой клеткой, окруженный темнотой и тишиной, дремал в предчувствии жизни.

Голос мужчины срывается. Движения ускоряются, плечи поднимают ветер. Его тело, уже по грудь раскаленное добела, теперь не какая-то непросохшая статуя, а распаленное единство бесчисленных клеток, каждая из которых вот-вот, набрав побольше воздуха, закричит.

Женщина уже не пытается выровнять дыхание. С ее губ срывается стон, оставив по себе крошечную яркую радугу. Эта радуга всплывает вверх переливающимся облаком. Влажные от пота руки женщины, розовая флегма, впиваются в раскаленную спину мужчины, как плети корней омелы в дубовый пень, ее ноги, подобно щупальцам огромного цефалопода, что оставляет от своих жертв лишь пустые шкурки, невидимыми присосками цепляются за обжигающую медь колонны его бедер. Дремавший у их ног вулкан начинает извергать дым и лаву.

— Я снова… вижу. Первородное индиго… Замершую темноту. Я — предчувствие жизни. Одинокая клетка, — бормочет мужчина, погружаясь в видения, и женщина отвечает ему стоном:

— Я тоже вижу! Густой лес… Сейчас… сезон дождей. Капли дождя стучат по широким листьям… О, этот шум!

— Я вспомнил… Я трилобит… коралл… губка.

— Мы… в полости… старого ствола… прячемся от дождя. Твои объятия… так горячи!

— Я эласмозавр. Дельфин… Тунец.

— Я… твоя… самка. Обезьяна… задравшая хвост.

Их стоны переходят в странные крики.

— Я сожалею! Сожалею, что выбрался на сушу… что захотел ступить на землю.

— Да… жаль. Что нам при… пришлось… спуститься… с деревьев.

— Мы спасались от грозных врагов…

— Терпели холод… и голод…

— Были вынуждены сбиваться в стаи…

— И выдумывать дурацкие правила…

— Уравнивали силы орудиями и огнем…

— Крепко стоя на ногах… мы погружались… в никчемные размышления…

— Облекали в слова даже неприятные воспоминания…

— Наслаждались тщетой культ… культуры.

— Сами себя оковывали цепями и ранились о то, что называли этикой и моралью.

— Даже любя… расставались.

— Проклятье! Встречались тайком, как преступники, сходились, как любовники, и расходились, как чертовы лицедеи.

Крики становятся все громче и вдруг обрываются, ритмичные движения сходят на нет. Мужчина и женщина, как куклы, у которых кончился завод, лежат какое-то время без движения в поту и сперме. Постепенно пот и сперма просачиваются под стеной и мутным потоком бегут по мостовой. Поток уносит с собой банку из-под колы, увядший букет, мятую концертную программку, изъеденную молью книжку, разбитые очки, пожеванную жвачку в серебристой обертке — а заодно страсть, усталость и грусть. Браваду и предательство.

— Темнеет, — говорит ровным голосом женщина, поднявшись и посмотрев за ограду. Вулкан у их ног выбрасывает последние клубы черного дыма, изумрудное небо растаяло. Мужчина молчит, как пень. Оставив его, женщина направляется к сточной канаве за стеной. Пока она старательно отмывается от пота и комочков спермы мужчины, розовый жар уходит сосудами под ее кожу и наконец исчезает без следа.

Женщина возвращается миражом с лицом цвета истлевшей кости, носом, свисающим до губ и пустым взглядом распахнутых окон глаз. Приклеив обратно к собственному миражу отодранные без сожаления лоскуты кожи, она сухо спрашивает мужчину, который по-прежнему лежит без движения:

— Собираетесь проспать тут весь день?

Мужчина бросает на женщину рассеянный взгляд. Он так озадачен переменами в ее облике, как будто понятия не имеет, что с ней все это время происходило. С недоумением спрашивает:

— Мы ведь шли к свободе?!

— Правильно. Поэтому и оказались здесь…

Женщина не собирается сдавать свои позиции.

— Нет, я хочу сказать, что мы вместе выбрали путь! И были готовы в конце его наполнить гробы и украсить могилы.

— Глупости. Нет идеи настолько великой, чтобы ради нее стоило ставить под угрозу собственное существование.

— …

— …

— У вас есть имя, положение и семья, о которой нужно заботиться. А у меня своя жизнь. На самом деле мы никакие не господа, а всего лишь рабы.

Вот теперь мужчина действительно удивлен.

— Ты только сейчас до этого додумалась? Или еще в парке?

— Еще до того, как вышла из дома, чтобы встретиться с вами.

— Значит, говоря о свободе, ты имела в виду лишь эти три года?

— Вовсе нет! — она решительно возражает и вместе с тем как будто извиняется. Лицо ее снова начинает покрываться морщинами. — Это наше последнее свидание. Оно должно было стать красивым и запоминающимся. Отныне, где бы вы меня ни встретили, имейте смелость ограничиться вежливым кивком.

Этого мужчина от нее не ожидал. Но его влажно-гипсовое лицо остается бесстрастным, словно ничего особенного не происходит. Только секундное молчание косвенно свидетельствует о том, что он уязвлен.

— Понятно. Значит, и мне пора уходить.

Мужчина наконец тоже поднимается. Но вместо того чтобы помыться, он отряхивается, как животное, попавшее под дождь, от уже подзасохших выделений и втискивается обратно в сброшенную одежду. И тут же превращается в прежнюю гипсовую статую в лохмотьях. Слишком длинная правая нога сложена в несколько раз и упрятана в штаны, из-под изношенного белья торчат тонкие ключицы. Вот только череп, который был прикрыт волосами, стал прозрачным, и сквозь него видны скромные стопочки книг и валяющиеся в беспорядке визитки, чернильницы и резиновые штампы.

— Теперь, когда все закончилось, я чувствую себя опустошенным, — сам себе говорит мужчина и, собравшись, снимает свой потрепанный плащ с обгоревшего дерева. С новым чувством он смотрит на женщину, которой только стена и помогает держаться. Лоб мужчины так густо и глубоко изборожден голубоватыми морщинами, что его голова, из которой сияющее лицо женщины напрочь вытеснило весь хлам, кажется вот-вот разлетится вдребезги, — очевидно, его слова не просто прощальная фигура речи. Над его левым плечом зависло одинокое серое облачко.

— А я-то… Все эти годы мечтала, что мы всегда будем вместе.

У женщины, которая тоже разговаривает сама с собой, на макушке распускается синяя незабудка. Но ненадолго. И он и она из-за одних и тех же страхов уже пожалели о сказанном. Мужчина, словно отзывая излишние сантименты, добавляет подсохшим голосом:

— Дело даже не в том, что мне уже не доведется обнять тебя, просто я чувствую, что в будущем никого не смогу полюбить.

— И я тоже. Больше переживаю не из-за того, что не смогу видеться с вами, а из-за того, что останусь одна.

Мужчина позволяет себе немного расслабиться.

— Как красив со спины человек, знающий, когда пора уходить!.. Ты настоящая женщина.

— А вы настоящий мужчина.

— Ты была святой… и порочной.

— А вы рыцарем и злодеем.

— Благословением… и проклятьем.

— Радостью и в то же время печалью.

— Упоением и отрезвлением.

— Одна и та же песня может по-разному звучать для двоих.

С этими словами женщина отрывается от стены и направляется к мужчине.

— Ну, пора расходиться. Уже поздно. Поцелуйте меня в последний раз!

Ее тон утратил былую весомость, глаза мерцают голубым светом, как индикатор на работающем компьютере. Мужчина, словно сборный робот, зигзагом приближается к женщине и молча подчиняется ее требованию. Бордовые губы из непросохшего гипса с глухим стуком утыкаются в губы цвета истлевшей кости. Блекло-розовый столб пламени, едва успев взметнуться, уступает место одинокому серому облачку, висевшему все это время над плечом мужчины. От губ отстраняющегося мужчины откалывается левый уголок и пятнает губы женщины бордовым.

— Прощайте! И помните: где бы вы меня ни встретили, имейте смелость ограничиться вежливым кивком.

Женщина, оставив эти слова, как ящерица свой хвост, первой выходит из-за стены, а за ней мужчина, пряча лицо в воротник похожего на саван плаща. Улица, наводненная дохлыми ослами и призванными ночью духами, по очереди уносит их по волнам.

Из какой-то болотистой местности под Андоном, что в провинции Северная Кёнсан, на свой страх и риск в столицу перебрался представитель семнадцатого поколения канджуских Кимов: дата рождения 15 февраля 1962 года, двадцать полных лет, четыре месяца до армии; в родной провинции закончил Имчхонскую начальную, потом Имчхонскую среднюю школу, полтора года проучился в Коммерческом колледже в окрестностях Сеула; на его счету три похвальных листа за посещаемость и один за хорошую учебу в младшей школе, а в средней — похвальный лист за посещаемость и задержание за нарушение комендантского часа, еще нарушение ПДД и штраф в 5000 вон. В детстве перенес плеврит и брюшной тиф, в настоящее время здоров, рост 1 м 72 см, вес 68 кг. С тремя родинками на бледной левой щеке, вполне гармонирующими с четко очерченными глазами и носом, он не из тех, у кого проблемы с девушками: крутил любовь с ухоженной парикмахершей и с кассиршей из супермаркета, а прошлой весной даже встречался с одной легкомысленной студенточкой; несмотря на нелепую жизнь, имеет ровный характер и в целом добрый нрав, вежлив с начальством и дружелюбен с товарищами по работе, время от времени сетует на судьбу и несправедливость этого мира, не особо старается избегать конфликтов, но даже в трехзвездочной гостинице на отшибе у него к концу месяца за счет чаевых от клиентов и комиссионных от проституток вместе с положенной зарплатой набирается около 300 000 вон, из которых 200 000 он аккуратно посылает домой, чтобы поддержать престарелого отца, который уже неспособен на физический труд, и мать, торгующую на задах рынка. Так вот этот коридорный по имени Ким Сиук, в чьем ведении находился номер 607 в гостинице «Кансо», в 6 часов 47 минут пополудни 26 ноября 1982 года пробормотал:

— Такие страсти средь бела дня… Извращенцы!

УДАЧНЫЙ ДЕНЬ

Перевод Ксении Пак

День начался не так, как всегда, и все благодаря новому, сшитому на заказ костюму. Сидя в магазине Юна, он по случаю купил у разносчика ткань, вынесенную с черного хода какой-то там фабрики синтетики. Попросил закройщика Чонгу сшить костюм и отдал за пошив тридцать тысяч. Костюм смотрелся хорошо: фасон, цвет — то, что надо. Дай бог, проносит его несколько лет, что очень неплохо, ведь он обошелся дешевле пятидесяти тысяч: ткань купил из-под полы и сшил в обход кассы.

Жена придерживала одной рукой надувшийся как шар живот и, натужно дыша, мыла посуду. Она не преминула отметить вслед:

— Ну вылитый жених.

В ее шутке не было скрытого смысла, но он вдруг почувствовал вину. Он наобещал ей тогда с три короба, вытащил из привычной жизни, уже семь лет прошло, как сыграли свадьбу. И вот снова кольнуло: за все годы он так и не смог купить ей хорошей, дорогой одежды.

— Прости, и тебе тоже купим. Пойдем в торговый центр, возьмем там что-нибудь тыщ за двести.

Эти пустые обещания ничуть ее не разозлили. Она стояла, выпрямив спину и нахмурившись, но тут мягко улыбнулась и успокоила его:

— Роды не сегодня завтра, какая там обновка… Думаешь, за двести тысяч тебе продадут что-то хорошее? Да в фирменных отделах продают дешевку втридорога. И не беспокойся ты, я тебе завидовать не буду, иди уже на работу.

Сквозь улыбку на секунду проглянул ее прежний, девичий облик.

Время и впрямь поджимало: нужно стряхнуть оцепенение и бежать. Он вышел из переулка и вдруг поклялся, что купит ей что-нибудь красивое. Прежде он не обещал себе ничего подобного, но жена была так добра и мила, а он скоро должен был стать отцом — в общем, ситуация обязывала.

По-хорошему, ему надо было просить прощения не только за проблемы с одеждой, но и за все семь лет их совместной жизни.

Свою будущую жену он встретил, когда работал шофером на богача из района Ханнам. В первый день в том доме он подумал, что она — младшая сестра хозяина: одежда у нее была аккуратной, а домочадцы, и стар и млад, звали ее тетей. Через два дня стало ясно, что она им не родная, через две недели — что и не двоюродная и даже не седьмая вода на киселе. Оказалось, она — землячка хозяина, ее взяли для присмотра за домом.

Он, как и она, не так давно пустился в свободное плавание и был очень одинок. К тому же только вернулся из армии, и все его мысли, как у любого здорового мужчины, вертелись вокруг женщин. Она была недурна собой, еще не успела испачкаться в грязи большого города и тем привлекла его. Два месяца настойчивых атак — и ему, как говорят парни, удалось водрузить свой флаг на захваченной территории.

Однако в новом качестве они в этом доме остаться не смогли. Хозяева хотели, чтобы они, поженившись, жили в каморке за гаражом и как раньше выполняли работу: он — свою, на посылках вне дома, она — свою по хозяйству внутри. Но он, мня себя настоящим мужиком, уперся рогом. И они ушли: она боялась уходить, будто голышом в грозу, в никуда, он бойко ее успокаивал, мол, смелым все по плечу.

За семь лет он успел поработать и таксистом, и преподавателем на курсах вождения, но чуда не случилось. Порой они, ютясь в крошечной комнате, еле наскребали на еду. Они условились завести ребенка, как только смогут внести депозит для аренды квартиры, но жене уже перевалило за тридцать, а накопить все не удавалось, и объятия ребенка лишь мнились им в мечтах. Тогда они отбросили это непременное условие, и результат их совместных усилий был налицо: живот у жены уже почти доставал до подбородка.

«И в самом деле, если собрать все, что есть, и двести отдать за аренду, останется тысяч пятьсот. А не хватит, так переедем в район попроще, например в Соннам, и снимем двухкомнатную с депозитом». Стараясь думать о хорошем, он дошел до остановки и забрался в подошедший автобус. В это время автобус обычно битком набит, и он боялся, что в давке ему оторвут пуговицу от нового костюма. В салоне, на удивление, оказалось довольно свободно, хоть вышагивай из конца в конец. На этом его везение не кончилось. Через две-три остановки прямо перед его носом освободилось место, а стариков и старух рядом не оказалось, и он спокойно проехал тридцать-сорок минут до остановки Чананпхён.

Автомобильный рынок уже кишел людьми. Товар еще не подвезли, и толпа шумела в ожидании. Это были владельцы салонов подержанных машин, владельцы магазинов запчастей, хозяева тюнинг-ателье и их работники, разные лавочники с околоавтомобильным товаром и почти столько же обслуги столовых и чайных, а также заемщики и такие же, как он, мелкие зазывалы-перекупщики.

За год работы здесь он обзавелся знакомыми и то и дело останавливался перемолвиться словцом-другим в знак приветствия. Сегодня под прицел попал его новый костюм, прошелся по нему и дилер Квон:

— Эй, мистер Пак, вы что, снова женитесь? Что за праздник? Весь рынок озарили своим сиянием.

Квон был перекупщиком, каких много, но отличался от тех, кто работал на автомагазин за комиссию в двадцать-тридцать тысяч вон со сделки. У него водились деньжата, на них он брал хороший товар по дешевке, перепродавал дилеру с патентом, сняв хорошую маржу, и, похоже, баловался ростовщичеством. Квон был птицей высокого полета, и коль скоро он снизошел до шутки, значит, новый костюм сработал.

Он направился в сторону своего офиса — страховой компании «Звезда удачи». Как почти во всех автомагазинах, тут торговали и подержанными машинами, и страховками. Хозяин компании, директор Юн, был старше него, его земляк, и они вместе служили в армии. Юн поздно призвался, поэтому в армии ему пришлось несладко, а он помогал Юну как мог. После дембеля они поддерживали связь, и как-то вышло, что он прибился к Юну, стал вкалывать на него.

Год назад, когда он впервые оказался у Юна в офисе, он и думать не думал о том, чтобы стать перекупщиком. Его тогда попросили с работы: он три года водил опостылевшее такси и попал-таки в аварию. Он хотел найти хозяина подобрее, чтобы привычно взяться за баранку, и обратился к Юну, у которого было много знакомых. Дело по душе ему на блюдечке никто не принес, и он несколько месяцев вкалывал шофером, выполняя мелкие поручения.

Работая на Юна, он как-то незаметно стал исполнять и другие поручения. В их компании не хватало рук, и каждый раз, когда нужен был зазывала, Юн поручал это ему; сделка одна, вторая — в день набегало по двадцать-тридцать тысяч вон. Мало-помалу он почувствовал вкус к этим деньгам. Работа была не из легких, но, по его подсчетам, даже при одной сделке в два дня за месяц выходило больше, чем он получал, работая водителем и сгибаясь всякий раз в поклоне при виде хозяина. Да и директор Юн уговаривал, и уже восьмой месяц пошел, как он увяз в этом деле.

— Пак, что за дела? Задумал сегодня вместо меня директором поработать? — пошутил над его костюмом директор Юн. Ким из отдела страхования и Сон из отдела продаж тоже принялись беззлобно подтрунивать. И водитель Ли, будь он на рабочем месте, наверняка ввернул бы пару слов. Но он уже два дня не показывался.

Видимо, из-за нового костюма в тот день работа сама шла к нему. Было часов десять. Вчера он завершил удачную сделку и сегодня со спокойной душой трепался в ближайшей к офису чайной под названием «Ностальгия». На обратном пути ему на глаза попался автомобиль с роскошным салоном, медленно двигавшийся по улице. Он с первого взгляда понял, что за рулем, скорее всего, не владелец, а водитель, и хотел пройти мимо, но что-то заставило его остановить машину.

— Хозяин, вы, случайно, не машину поменять приехали?

Он намеренно назвал водителя хозяином, зная, что это не так. Водитель был слегка смущен, но все же, запинаясь, ответил:

— Да не, я так, присмотреться…

Да. Точно приехал продать машину по поручению хозяина. Восемьдесят четвертого года, как раз в той степени износа, когда машина начинает раздражать богатого владельца. Он привычно прицепился к клиенту. Деликатно принял признание, что машина вовсе не его, и начал торг. Водитель, видимо, уже объехал несколько мест и знал, сколько по минимуму должны дать за машину. Теперь дело было за тем, чтобы свести цену ровно к этой сумме, и у него был свой проверенный способ:

— Хозяевам ведь все равно, на пятьдесят тысяч больше или на сто тысяч меньше. Скажете два миллиона, будет два миллиона. Скажете миллион девятьсот, будет миллион девятьсот. Да и машина — это ж такая штука: несколько десятков тысяч не играют роли, ведь ее цена зависит только от покупателя. Давайте так. Я посоветуюсь с начальством и постараюсь отстегнуть вам тысяч пятьдесят, а вы пожалуйте в наш офис. Если у вас есть доверенность от хозяина машины, заполним документы.

Водитель тут же побежал звонить шефу, будто и впрямь нашел лучшее предложение на рынке, и вернулся, заполучив согласие. Машина, конечно, стоила ровно столько, за сколько они ее выкупили, но была при этом в хорошем состоянии и очень ухожена. Директор Юн остался доволен, а он до обеда успел закрыть еще одну сделку.

Но и на этом его везение не кончилось. Он уже расслабился и думал пойти пообедать, когда его позвал Юн:

— Пак, ты не хочешь съездить в Чхунчхон и обратно? За сегодня можно обернуться.

— Что за дело?

Он понимал, что раз водителя Ли нет, ему, как ни крути, придется ехать, но все равно спросил.

— Надо отогнать машину, помнишь, «Принц 2000» восемьдесят третьего года? Над ней хорошо поработали в мастерской, отдашь ее и заберешь «эксель». Обо всех условиях сделки мы договорились по телефону, поэтому, считай, просто прокатишься туда-обратно.

Он помнил эту машину. Единожды битая, и битая сильно (лобовой удар), попали с ней на миллион… Видимо, удалось ее спихнуть. Судя по тому, что меняют его на «эксель», всучили любителю машин побольше. Да бог с ними, с чужими помыслами, обернуться в Чхунчхон и обратно в оставшиеся полдня — и пятнадцать тысяч дохода сверх заработанного. Пока Пак прикидывал прибыль, Юн подумал, что тот замешкался с ответом из-за нежелания ехать, и добавил:

— Там тоже в долгу не останутся. А если упрутся, так поклянчи. Поезжай.

Нужда упираться отпала. Он был вполне доволен заработком, которого хватило бы на жизнь без напряга, будь даже следующие четыре дня пустыми.

Он еще не выехал из Сеула, как ему вновь свезло. А все благодаря его замыслу. Он спешно обедал перед поездкой, как вдруг в голове его сложилась красивая картинка. Он подумал, что неплохо бы взять пассажиров и тем самым увеличить прибыль. За долгие годы работы в такси он привык не гонять порожняком на дальние расстояния и сразу отправился на вокзал в районе Санбон. Он успевал съездить в Чхунчхон и вернуться в Сеул до заката, даже если бы потратил пару часов на поиск пассажиров.

На вокзале ему не то что час, и десяти минут искать не пришлось. Он поставил машину на стоянку, прошел в зал ожидания и направился в сторону кассы, как вдруг услышал ворчание двух молодых пар, стоявших у стойки с расписанием.

— Неужели следующий автобус только через час?

— Это еще ничего, а они подождут нас этот час? Они ведь и здесь ждать не стали…

— Все этот козлина водитель. С чего он взял, что надо ехать на вокзал района Маджан?

— Да уж. Мы бы успели на автобус, если бы сразу поехали сюда.

По всему было видно, что водитель перепутал вокзалы, привез их на вокзал другого района, молодежь опоздала на автобус и разминулась со спутниками.

Он обрадовался и поспешил со своим предложением. С каждого по пять тысяч вон, итого двадцать — максимум, на что он мог надеяться. Сколько бы ни жрал мотор, директор Юн постарался, потратил на подготовку машины к продаже аж двести тысяч, и машина лоснилась внутри и снаружи. Довольно дешевые чехлы, по пять тысяч за штуку, были новыми, цвет подобран со вкусом, из-за этого салон выглядел шикарно. Увидев машину, женщины, скривившиеся было от назначенной платы, тут же прикусили языки.

В дороге тоже все складывалось удачно. Они без помех миновали перекресток Кёмунни, который в выходные забит машинами, и легко добрались до Пхальдана, хотя одну полосу перекрыли из-за расширения трассы. Миновав Капхён и проезжая по трассе Кёнчхун, он вдруг вошел во вкус и рулил, наслаждаясь густо зеленевшим пейзажем.

Но в Чхунчхоне дела пошли не по плану. Он высадил молодежь на вокзале и добрался по незнакомой дороге до нужного места. Однако не застал там ни машину, ни ее хозяина.

— Начальник уехал по срочным делам в Янгу. Вернется часам к пяти, а вы пока пару часов погуляйте по городу, — сказал ему молодой мужчина, с виду работник того завода, которым управлял нужный ему человек. Услышав это, он нахмурился. Выходит, если он отправится сразу после встречи с начальником (черт, развелось этих начальников), в общем, с тем, кто ему нужен, то вернется в Сеул уже затемно. Вести машину в темноте — не проблема, да и за работу он уже выручил сполна, просто ему не хотелось ждать, убивая понапрасну время в чужом городе.

Однако проезжая мимо озера Чхунчхон, он почувствовал себя много лучше. Ну да, сегодня удалось хорошо заработать и можно со спокойной душой погулять по Чхунчхону. Когда еще выпадет шанс посмотреть на горы, полюбоваться на озеро? Подумав так, он решил для себя, что эта передышка — просто продолжение сегодняшнего везения.

Доход уже составил семьдесят тысяч, еще немного — и этот день может стать самым прибыльным в году. Прошлой осенью удалось за день закрыть три сделки и заработать почти сто тысяч — его личный рекорд. Он прикинул, что вечером будет проще простого найти клиентов до Сеула. На «экселе» можно срубить тысяч двадцать с пассажиров и выпросить у покупателя, директора или кто он там, еще десятку. И тогда у него в кармане окажется сотня.

Машина сияла, а он был в новом костюме: может, это сыграло свою роль, но стоило ему выйти из машины, как лавочники в парковой зоне наперебой принялись зазывать его, величая господином. Он, конечно, понимал, что в мертвый сезон, да в будний день они от скуки готовы были метать бисер даже перед свиньями, и все равно такое обращение льстило.

«Эх, выпить бы бутылочку соджу, да под закуску из сырой рыбы», — подумал он, но тут вспомнил, что ему гнать машину в Сеул, и подавил внезапное желание. С таким водительским опытом он мог вести машину и с закрытыми глазами, но все же незнакомый город, незнакомая дорога… Он решил вместо соджу выпить колы и присел за свободный столик под пляжным зонтом.

Он купил лишь пачку сигарет и банку колы, но был обслужен весьма приветливо. Потягивая колу из трубочки, он любовался пейзажем. Мутно-серая, цвета камня, вода озера слегка поблескивала, он полной грудью вдыхал свежий воздух. Вдруг он вспомнил жену, запертую в их подвальной коморке, ее надутый как шар живот, сбитое дыхание, и подумал: «Вот она родит, проведем здесь денек вместе».

Он допил колу и хотел закурить сигарету, но тут увидел, как из такси вышла молодая женщина. С его места было трудно разглядеть ее черты, но что-то в ней показалось знакомым. Женщина тоже, казалось, присматривалась к нему. Она шла в его сторону и вдруг, узнав, радостно воскликнула:

— Господин Пак, неужто вы?

Он тут же вспомнил ее по голосу: мисс Ян из чайной Тонвон, что по соседству с офисом, в котором он работал. Вот так радостная встреча. Мисс Ян была одной из девушек, которые обслуживали гостей в многочисленных чайных их квартала, но именно ее он помнил очень хорошо. Не такая развязная, как другие официантки, она прослужила в одном заведении месяцев пять и не оставила после себя грязных слухов и недомолвок, сопровождавших каждую из подобных ей работниц. Вдобавок их связывала одна история.

— Мисс Ян, а вы здесь откуда?

— Господин Пак, какими судьбами? Выглядите элегантно. А та машина, случайно, не ваша?

На их торговой улице любого перекупщика было принято называть господином, и, возможно, она окликнула его так по старой привычке, но он предпочел думать, что и правда сошел в ее глазах за успешного «господина». Ему хотелось верить, что его бедность не видна со стороны, и он невпопад ответил:

— Восемьдесят третьего года, салон после химчистки, кузов отдраен, пробег небольшой.

— А вы один здесь? — снова поинтересовалась она.

Тут он осознал, что она, должно быть, помнит его жалким водителем на посылках и вопрос о машине задан не от заблуждения вовсе, а из любопытства: узнать, кого он привез, кто хозяин автомобиля. Его бросило в жар. Неожиданно для себя он обратил смущение в блеф:

— А что, надо было толпу собрать?

— Ну я просто спросила…

— Проблемы одолели… на душе кошки скребут, вот и приехал проветриться, — соврал он, не успев придумать ничего получше.

— Ой, как замечательно. А отчего же именно Чхунчхон?

— Полюбоваться на водную гладь. А вы, мисс Ян?

— Вы разве не знали? Я родом отсюда… Но здесь уже никого из моих не осталось…

Мисс Ян замолкла на полуслове и тяжело вздохнула. Ее вздох внезапно вселил в него странную надежду, и он попытался скрыть ее нарочитой шуткой:

— Так, значит, ваша родина — этот зонт в зоне отдыха?

— Конечно нет. — Она слегка покачала головой и грустно сказала: — Я здесь тоже на воду полюбоваться…

— Значит, тоже проблемы одолели и на душе кошки скребут?

Он вдруг вспомнил, что случилось тогда, пять-шесть месяцев назад. Погода в тот день была холодная, клиентов не было, и он просиживал рабочие часы в чайной, когда к его столу подошла мисс Ян, принесла травяной настой и быстро прошептала ему на ухо: «Притворитесь, что заказали чай, и пригласите меня за столик, будто мы с вами в близких отношениях».

Он ничего не понял, но сделал все, как она просила. Вела она себя престранно. Обычно скромная, без умолку щебетала, брала его под руку, прижималась, склоняла голову на его плечо. Ему не было неприятно, он охотно ей подыгрывал. А причину ее странного поведения разгадал, когда подметил, как молодой парень, бросавший на них свирепые взгляды, резко встал и вышел.

Вечером она все ему объяснила:

— Тот парень преследует меня уже месяцев пять. Я ухожу работать в другую чайную, но он меня все равно находит. Неприятно, аж мурашки по коже. Может, сегодняшний спектакль поможет от него избавиться.

Но спектакль не помог, и парень продолжал ее преследовать. Они еще пару раз повторили представление, но все было без толку. И он думал, что мисс Ян уволилась из чайной именно из-за этого.

— Тот парень все еще досаждает вам?

— Уже нет. Все в прошлом. — Она без особой на то причины раздраженно пресекла дальнейшие расспросы. И он отметил, что за эти пять месяцев она сильно изменилась. Говоря одними словами, стала по-городскому искушенной, другими — стала жесткой, утратила свою чистоту.

Но вечер продолжался, и он почувствовал, что встреча с мисс Ян может стать еще одним звеном в цепи сегодняшних удач.

— Я схожу за напитками. Что вам принести?

После упоминания о парне между ними повисла неловкость, но на этот вопрос она ответила неожиданно:

— Ну если уж пить, так пиво.

Принесли пиво, и она налила ему полный стакан со словами:

— И вы, раз забрались в такую даль, выпейте пива, кола — это несерьезно.

Она уже не была той чистой девушкой из чайной. Она говорила про пиво, и ее голос источал тонкие обволакивающие флюиды. Встреть он ее в обычной жизни, в обычной обстановке, наверняка бы насторожился, инстинктивно остерегся, но сегодня, когда удача сопутствовала ему с самого утра, он расслабился и втайне радовался переменам в ней.

На самом деле, когда она работала в чайной, он бессчетное число раз обнимал ее молодое обнаженное тело в своих фантазиях. Его постельные дела с женой все реже приносили наслаждение, превращались в супружескую обязанность, и он, выбирая красивый объект для своих сладких грез, часто мечтал именно о мисс Ян. К тому же тот случай с парнем как-то связал их и погрузил его в пучину недозволительных ожиданий. Он все набирался смелости подойти к ней, но каждый раз осаждал себя: мол, да кто я такой — а потом она исчезла из его поля зрения.

Ну а сейчас, кто знает, может, она снова появилась на горизонте, чтобы утолить его страсть. Ведь сегодня такой удачный день. Он вдруг взволновался от своих мыслей. И мисс Ян, будто услышав их, осмелилась подобраться ближе. Она тревожилась без явной на то причины, напряженно цеплялась за него как человек, бегущий от преследования, но он не замечал этого, считал особенной удачей, что судьба привела в его объятия ту, на связь с которой он и надеяться не смел. За беседой время подошло к пяти, и тут его еще сильнее воодушевил телефонный звонок.

— Директор позвонил и сказал, что сегодня вряд ли доберется до офиса. А если и доберется, то будет уже поздно. Он предложил вам где-нибудь остановиться на ночлег. Расходы он возьмет на себя, а вы завтра утром подъезжайте пораньше.

Для него это прозвучало словно призыв довести дело до конца, раз уж он повстречал мисс Ян. К тому времени она допивала третью бутылку пива, болтала без умолку, будто опьянев, но, когда он вернулся, разочарованно укорила:

— Вы говорили, что приехали проветриться, а выходит, все же по делам. Вам уже пора?

Он ответил с улыбкой, будто дело было пустячным:

— Мне надо переговорить с одним человеком, у него здесь небольшое предприятие. Но мы условились на завтра.

Выглядело так, будто он отложил сделку из-за нее. Она нарочито обрадовалась и продолжила болтать:

— Как хорошо все обернулось, тогда я украду ваше свободное время. Согласны? Давайте поедем куда-нибудь, поговорим и выпьем нормально. Мне сегодня было так грустно… Как хорошо, что я вас встретила. Кто знает, может, завтра отправлюсь с вами в Сеул.

— Значит, надо ехать сразу туда, где можно остаться на ночь. Если я выпью, вести машину не смогу. — Он уже воспринимал ее кокетство, перетекшее в явное заигрывание, не как угрозу, а как очевидный предлог.

Поняла она его намек или нет, но вдруг выпрямилась и оживленно сказала:

— Тогда нам нет нужды искать ночлег. Поедем ко мне, я остановилась в бунгало. Там чисто, готовят неплохо. Можно заказать свежего карпа.

— В ваше бунгало? Что такая молодая девушка делает в подобном месте?

— Я там уже четвертый день живу. А почему — объясню вам позже. Ох и натерпелась я с тех пор, как ушла из чайной.

— А может, вы, задумав недоброе, решили на прощание посетить родные места? Приехали на такси, одна… а озеро — не связано ли с печальными воспоминаниями? — Он полушутя-полусерьезно прощупывал почву.

Да, ему сегодня везло. Можно считать, повезло и в любви: женщина сама пришла в его объятия, но все же было в ней нечто безумное и зловещее, и это настораживало.

— Не волнуйтесь, уверяю, я зову вас не для того, чтобы вместе с вами умереть.

Она настояла на том, чтобы оплатить их счет — не так много, чуть больше десяти тысяч, — но это вдруг снова напомнило ему о необычайном сегодняшнем везении.

— Здесь моя родная земля, поэтому я вас угощаю.

Из ее слов он понял, что она возьмет на себя и ночлег и ужин. Встреча с мисс Ян заставила его забыть о сегодняшней прибыли, но тут он снова невольно прикинул свой доход. Покупатель, тот начальник, задержал его здесь, заставил переночевать и, как бы он ни был скуп, даст по меньшей мере тысяч двадцать. И тогда, даже не найди он завтра попутчиков до Сеула, заработок все равно перевалит за сотню тысяч.

Мисс Ян сидела на переднем сиденье рядом с ним и показывала дорогу к бунгало, которое находилось в десяти километрах от озера, в горах. Река осталась у подножия горы, а с середины склона, где было несколько строений, в том числе и бунгало мисс Ян, виднелось озеро. Место, как она и сказала, было по-особому уютным.

Машину они оставили во дворе. Вышедший навстречу мужчина средних лет поприветствовал их с поклоном:

— Добро пожаловать. — Тут хозяин узнал мисс Ян: — А, это вы. А я все гадал, куда вы подевались.

В этот миг ему почудилось, что за домами среди деревьев мелькнул луч света. Он пригляделся и увидел мужчину, который поспешно нырнул в заросли. Вряд ли незнакомец светил фонарем — в той стороне не было ничего примечательного, — и он подумал, что ему этот свет привиделся, однако легкое беспокойство осталось.

Он было обернулся к хозяину, чтобы расспросить о мужчине, но тот был поглощен разговором с мисс Ян.

— Моя комната все так же за мной? Можно нам тогда бутылочку соджу, закуску из свежего карпа и ужин, пожалуйста. А еще пачку сигарет.

Она сделала заказ, и теперь самое время было обратиться к хозяину, но тот мужчина уже исчез в лесу. Да если бы и не исчез, Пак не стал бы про него спрашивать, потому что затаившееся у него в душе беспокойство (вдруг это элитный закрытый ресторан, а мисс Ян просто охотилась возле озера на богачей и приняла его за одного из них) рассеялось, как только они вошли внутрь.

Комната мисс Ян была хорошо обставлена, почти не уступала убранством высококлассным мотелям Сеула. Она ушла умыться, а он, накинув одеяло на толстый напольный матрас, уселся поудобнее и снова прикинул свой доход. Он был воодушевлен удачей — как ему свезло с мисс Ян, — и его уже не волновало, по каким кривым дорожкам ходила она эти пять месяцев, не волновало, кем она стала. И с этим всплеском эмоций не сравнится даже внушительный сегодняшний заработок.

Вошла мисс Ян, промокая полотенцем влажные волосы. Ее лицо без макияжа посвежело, домашняя одежда сделала облик небрежным — такой женщину можно увидеть, разве что собираясь провести с ней ночь. А потом появился маленький сервировочный столик с соджу, закуской из сырой рыбы и острыми салатами, и его душевный подъем достиг апогея. Солнце еще висело над склонами западных гор, а он уже хотел задвинуть подальше и спиртное, и все остальное, и вступить с мисс Ян во влажную чувственную связь.

Но тут женщина, которая принесла столик с выпивкой и закусками, обернулась к мисс Ян и обронила фразу:

— Мисс, к вам там пришли, гость ждет вас снаружи.

— Какой еще гость? — с напряжением в голосе переспросила мисс Ян.

— Он сказал, выйдете и сразу узнаете. Ждет вас за дверью, — кратко и сухо ответила женщина.

— Кто это? Никто же не знает, что я здесь… — Мисс Ян задумалась, но тут же покачала головой и продолжила: — Я поняла, передайте, пожалуйста, что я сейчас выйду. Только лицо кремом намажу.

Она быстро нанесла крем и вышла в чем была. Будто не придавая этому значения, она даже не извинилась перед ним за отлучку.

А его тем временем мало-помалу накрывала волна сексуального возбуждения, и он отпустил ее, ничего не заподозрив. Кто-то ждал ее в удалении от комнаты, и она исчезла в темноте коридора, оставив дверь открытой. Но странно, ее голоса совсем не было слышно. Ему почудилось, что раздался отрывистый, но едва слышный вздох, и снова стало тихо.

Он сидел и ждал, но из-за этой странной тишины ему захотелось выглянуть в коридор — ведь пройди она дальше, он бы точно услышал, как шлепают ее тапки. Он поднялся, осторожно подошел к двери и посмотрел в ту сторону, туда она ушла.

Там происходило что-то странное. Она спокойно стояла в нескольких шагах от входа в комнату в объятиях какого-то мужчины. В нем от гнева вскипела кровь, но он взглянул на лицо соперника и вздрогнул: это был тот самый парень, тот мрачный парень из чайной.

Его парализовал страх, но он вдруг подумал: «А может, он ее и не обнимает вовсе».

Было что-то неестественное в ее позе, и он хотел присмотреться, но вдруг парень оттолкнул ее в сторону и направился к нему. Она мягко стекла вниз и оказалась на полу, и теперь, когда ее тело больше не загораживало парня, Пак увидел в его руках окровавленный нож.

Он инстинктивно почувствовал угрозу и хотел избежать ее любым способом — выторговать себе время, чтобы пролить свет на свои отношения с мисс Ян, — но все попытки были тщетны. Дальнейшее он воспринимал как в тумане: парень подобрался ближе, что-то большое и тяжелое прошлось по телу, потом укол — острая боль пронзила бедро, и он покачнулся.

— Ах ты, грязный подонок! Нечего сорить деньгами, как бы легко они ни доставались. Это все, на что вы способны? Клеить девиц и катать на блестящих машинах? Да такие права не имеют жить на этой земле. Вы — мразь, погань, все вокруг отравляете своим ядом…

Парень кричал, и под этот крик странная боль от бедра поднималась через поясницу к плечу. Но он ее почти не чувствовал: большую часть его сознания заполнила гулкая пустота, ему очень хотелось прилечь. Он рухнул со стуком и лежал, вжавшись ухом в пол. Крики парня как-то сами собой перешли в завывания, а потом и вовсе в смутно доносившуюся до него колыбельную:

— Вы, подонки, ходите, сеете вокруг себя зло, отраву. Стоит девушке раз попробовать, и вся ее жизнь отравлена. Входит во вкус и вскоре забывает, откуда она родом, забывает про свои планы… душа и тело разлагаются… отбросы вы, мусор…

Но в тусклой мерцающей пустоте его сознания крутилась лишь одна мысль: «Вот черт… ну почему именно в такой удачный день…»

ХАЛЕПА ТА КАЛА

Печальная история Атерты

Перевод Ксении Пак

Причиной падения Тираната, сына Акенатона, стали его сандалии на толстой подошве. Историей с сандалиями упрощенно называют свержение в 441 году до н. э. Тираната, деспота и тирана, магистрата полиса Атерта, расположенного на Коринфском полуострове. Эту историю часто приводят в качестве иллюстрации тщеты и пустоты политических преобразований.

До персидских войн, в то время, когда греческий мир наслаждался относительным спокойствием, полис Атерта в силу разных причин находился чуть ли не в самом выгодном положении из почти тысячи городов-государств. Располагаясь на Коринфском перешейке, он впитывал лучшее с востока, из прогрессивной и утонченной культуры Афин, и с запада, из консервативной и брутальной культуры Спарты. С юга он омывался Критским морем, а с севера имел выход к морю Ионическому, что немало способствовало торговле и судоходству.

Климат и рельеф в Атерте были получше, чем в других городах. Реки, как везде, выходили из берегов в сезон дождей и мелели в засуху, однако во множестве росли оливковые деревья, из их плодов местные жители выжимали масло и меняли его на пшеницу, которой вполне хватало для прокорма. Коровы в тех холмистых местах не паслись, но привольно разгуливали стада овец. Земля была небогата рудами, и все же их вполне хватало для изготовления оружия и мотыг. Зато там было много глины, пригодной для гончарного дела, и горожане лепили из нее кувшины для перевозки оливкового масла и вина, да и сами кувшины пользовались спросом при товарообмене с другими городами.

Так что Атерта в те времена процветала. Ее жители, построив флот по образцу афинского, добирались до Египта и северных окраин Африки и даже основали колонию в Малой Азии. Озаботься горожане своей ролью в истории, выступи они храбро и твердо против ударов судьбы, их подвиги непременно воспели бы Геродот и Фукидид.

Но когда персидские морские и сухопутные силы были разбиты у подножия Микале, потерпели поражение в битве при Саламине, а спартанские и афинские гоплиты в 479 году до н. э. разгромили остатки персидских войск при Платеях, над благополучием Атерты нависла мрачная тень. После победы над общим врагом греческому миру оказались не нужны единство и взаимопонимание, и вновь стала усиливаться давняя вражда между Афинами и Спартой.

Значительно ускорило этот процесс перерождение Делосского союза и развитие Пелопонесского союза. Делосский союз был создан из-за боязни угроз со стороны впоследствии неоднократно побежденных персидских войск. Во времена Перикла с Персией был заключен мир, и необходимость в союзе отпала, но афиняне, возглавлявшие его, не позволили свободным городам из него выйти. Недовольные Афинами города сплотились вокруг Спарты, главенствовавшей в Пелопонесском союзе.

Так греческий мир раскололся на две части, и у полисов, не обладавших афинской морской мощью и спартанской сухопутной силой, не осталось иного выхода, кроме как принять чью-то сторону. А для таких городов, как Коринф и Атерта, стоявших на границе двух миров, выбор между Афинами и Спартой оказался вопросом жизни и смерти.

Изначально Атерта не только территориально, а и по устройству была ближе к Спарте. До обитателей Атерты не дошли сведения об их происхождении, но, скорее всего, они были дорийцами, и раньше ими, коренными жителями, как рабами правили пришлые монархи. Однако со временем Афины усилили свое влияние на Атерту. Все больше свободных граждан воспитывалось на идеалах морского торгового полиса, все сложнее им было жить в строгих сословных рамках, установленных Спартой, и чем большее распространение получали демократические идеи Афин, тем большей угрозе подвергалась старая монархия.

К тому же расклад сил постепенно менялся в пользу Афин. Афиняне без помощи спартанцев одержали несколько побед над персидским флотом, в 454 году до н. э. приютили у себя рабов (илотов), поднявших восстание в Спарте, и поселили их рядом с Атертой, в Навпактосе. Спарта в те времена не имела имперских амбиций, да и боевая мощь ее была не так уж велика: предположительно, в спартанской армии насчитывалось не более четырех тысяч воинов.

Как бы то ни было, старый царь Атерты, поддерживаемый группой влиятельных аристократов, стремился примкнуть к Спарте, чтобы сохранить привычную систему правления. Тогда и появился Тиранат. Он был аристократом, но смело отказался от всех данных ему старой системой привилегий и преимуществ и встал на сторону граждан, жаждавших свободы и безопасности. После трех лет борьбы он, наконец, сверг монархию, установил демократию по афинскому образцу и официально присоединил Атерту к Делосскому союзу.

Граждане выбрали его первым магистратом без единого голоса против. Так они проявили свою признательность: это он утешал товарищей, тосковавших о прошлых привилегиях, он красноречиво подбадривал беспомощных и робких, которых долго притесняли, его дипломатические способности позволили быстро заручиться поддержкой Афин, он смело вел вооруженных граждан против царских воинов. То была естественная благодарность за проявленную им боевую отвагу. Приход Тираната к власти произошел в 451 году до н. э., и после того он оставался магистратом без малого десять лет. Ему не удалось прославиться в качестве великого политика, подобно Периклу, однако он, бесспорно, был незаурядным правителем, поскольку благополучно переизбирался на пост магистрата каждый год. Но из-за несуразицы пал еще до того, как закончился десятый год его правления.

Весенним утром 441 года до н. э. один гражданин после бессонной ночи шагал взад-вперед по холму близ храма Посейдона, покровителя города, и волосы его трепал сырой ветер. Это был человек знатного рода, а потому о нем с ранних лет заботились образованные рабы. Возмужав, он начал странствовать и посещать известных риторов да ученых, ибо желал совершенствовать себя. В то время Софиклу, так его звали, было около тридцати лет.

Такая вещь, как наука, требует внимательности и разборчивости, но при этом ввергает нас в пустое раздражение и вечные сомнения. Не избежал этого и Софикл. Чрезмерная чувствительность заставила его раньше времени пробудиться ото сна: он мучился опасениями, что его права ущемлены.

Всю ночь он провел в раздумьях, но так и не пришел ни к какому выводу. На самом деле, прежде он безоговорочно верил, что родился в городе, где политики заботились о народе, где государственный строй служил обществу лучше, чем в любом другом городе в любое другое время. Он привычно соглашался с согражданами, утверждавшими, что они умрут счастливыми, поскольку город предоставил им свободу и наделил правами. На первый взгляд ничто не мешало спокойному течению его мыслей, а Атерта была местом, где любой при желании мог свободно высказываться и свободно действовать. И хотя Тиранат был магистратом, самым уважаемым правителем, Софикл всегда верил, что сможет, будь это правда, безо всяких помех прокричать: «А Тиранат-то голый!»

Однако в последнее время у него появились сомнения и он потерял уверенность в своих убеждениях. Несколько дней назад, на Истмийских играх, Софикл увидел, что Тиранат странно припадает на одну ногу, и, непроизвольно ткнув в бок соседа, выпалил: «По-моему, он хромает».

По городу и ранее бродили слухи, что Тиранат был хромым. Об этом начали судачить еще в 446 году до н. э., после заключения мирного договора между Спартой и Афинами, за пять лет до описываемых событий. Однако Софикл считал насмешки над Тиранатом безосновательными, пока сам не увидел, как тот хромает.

Но еще больше его поразила реакция соседа. Тот выглядел довольно мрачно и строго одернул Софикла, слова которого едва ли вышли за рамки приличий: «Пожалуйста, воздержись от мятежных слов. Я верю в твое здравомыслие и сообщаю тебе, что наш магистрат прихрамывает, поскольку носит сандалии на высокой подошве. А слухи, будто он хромой, пустили его враги, подкупленные Спартой».

Манеры и речи соседа были как у шпионов старого царя-изгнанника, и Софикл с беспокойством заметил в толпе еще несколько таких же мрачных людей.

С того момента у него в голове завертелась мысль: «Тиранат посылает своих шпионов следить за нами…»

В сознании Софикла сандалии Тираната приобрели огромное политическое значение. Как было упомянуто, Софикл знал немало, в том числе и об исторических событиях, произошедших за сто лет до его появления на свет. Геродот так излагал историю хитрого властителя, вернувшего себе власть после падения и изгнания:

«…Писистрат и его приверженцы выбрали женщину красивой наружности и четырех локтей без трех пальцев росту. Надев на женщину полное вооружение, они поместили ее на колеснице, придали ей такое положение, в каком она казалась наиболее представительной, и так направились в город. Впереди бежали глашатаи, которые, прибыв в город, говорили согласно данному им приказанию такие речи: “Афиняне, примите Писистрата радушно; сама Афина почтила его больше, чем кого-либо, и теперь возвращает его на свой акрополь”. Непрерывно повторяли они это на пути к городу; тотчас в деревнях разнеслась молва, что Афина возвращает Писистрата, и горожане поверили, что женщина эта — сама богиня; они молились ей и принимали Писистрата»[26].

Для Софикла сандалии Тираната на толстой подошве стали поддельной богиней Афиной Писистрата. И в самом деле, не для того ли было задумано носить меняющие походку сандалии на высокой подошве, чтобы возвышаться над прочими горожанами? Так думал Софикл.

Однако причислять Тираната к диктаторам только по этой причине было бы неправильно. Каким бы отвратительным ни казалось преступление, нельзя судить человека лишь за то, что он его замыслил. Ведь мысли не могут нанести вред. «Разве не должен он проявить более отчетливые признаки свирепости, чтобы его правление считалось деспотией? То, что я считал истиной, другой человек опроверг, так, может быть, это простое совпадение и иных доказательств давления на граждан просто не существует?» — Тут мысли Софикла пришли в смятение, и он не мог их усмирить. Чем упорнее он пытался подавить инстинктивный благоговейный страх и почтительность по отношению к устоявшейся системе власти, а также чувство вины из-за сомнений, тем сильнее он хотел, осознавая свою ответственность перед согражданами и перед городом, пожаловаться на несправедливость.

Замешательство Софикла усугублялось тем, что он, представитель высшего общества, не испытывал нужды в таких необходимых для жизни вещах, как еда и одежда, и, увлеченный возвышенным и истинным, оставался несведущим в том, существуют ли доказательства несправедливого отношения власти к страдающему низшему классу. Впрочем, имей Софикл об этом представление, он все равно не смог бы приступить к решительным действиям. Действие не есть часть учения, думал он и, измученный долгими умозаключениями, на рассвете занимавшегося дня обратился к городу с вопросом: «Граждане Атерты, нас угнетают?»

Излитые им с высоты всхолмья мысли прокатились по пустому храму Посейдона и разнеслись эхом по городу. И тут произошел второй инцидент.

Случилось так, что два горожанина, чьи дома располагались на середине холма, обладали весьма чутким слухом, и их хрупкий утренний сон оказался нарушен неуместным криком. Еще не отойдя от сна, они не признали, что крик Софикла и повторившее его эхо имели один источник, и решили, что это два разных голоса. Увлеченные идеей, что двое — уже множество, они в какой-то момент воспользовались ею, чтобы обратить свои подозрения в убежденность.

Одним из них, к слову сказать, был оказавшийся не у дел политик. Он некоторое время пользовался популярностью у горожан, утверждая, что у Атерты свой особый путь и в случае посягательств Афин или Спарты на их город следовало бы дать им отпор. Однако его честолюбивые патриотические убеждения не нашли широкой поддержки. В конце концов горожане выбрали стабильность (иначе говоря, струсили) и он стал для них человеком, который, пойди что не так, мог привести их к гибели. Находясь под угрозой остракизма, он подозревал, что за переменой в отношении к нему граждан Атерты стоит Тиранат, мечтавший изгнать такого сильного политического противника и установить свою диктатуру.

Дела у другого — поэта-трагика средних лет — обстояли не так плачевно, как у вышеупомянутого политика, но и его нельзя было назвать человеком успешным. Он вечно вился подле сцены, оттачивая слог и ритм, не пропускал ни одного поэтического состязания, как бы далеко оно не проходило, однако виски на его голове, ни разу не увенчанной лавровым венком, уже засеребрились. Его пьесы отличались однообразием и нестройностью языка, а также чрезмерной сентиментальностью и потому не снискали симпатий судей и публики, с чем он так и не смирился. В молодости он критиковал соратников, называя их вздорной толпой, выказывающей ловкость в стремлении к славе и владеющей лишь жалкой щепотью таланта, подозревал судей в бесчестности, но с возрастом в нем поселились более серьезные сомнения: уж не стал ли он жертвой козней Тираната, мечтавшего об узурпации власти и превратившего горожан в непритязательную чернь, тем самым отвратив их от его пьес, где требовательность к людям сочеталась с благоговением перед богами.

Когда же они оба в безмолвии обратили взор в ту сторону, откуда исходил столь удивительный звук, оказалось, что тот доносился со стороны храма. Из-за тяжести на душе эти двое не могли крепко спать, сон их был чуток, они легко просыпались от любого звука, и каждый из них уверился, что этот голос был посланием оракула, предназначенным только ему одному. Их голоса, вторившие услышанному, слились почти как в хоре: «Да. А ведь нас угнетают…»

И их голоса, вторя друг другу в предрассветном безмолвии, неожиданно отчетливо и громко прокатились по городу, отразились эхом и потрясли дремавшие дома и улицы.

Теперь уже пробудились представители других слоев населения. Подобные призывы способны причудливым образом подстегивать сознание, и поэтому те, кто проснулся без предвзятых представлений, как один стали задумываться, не притесняют ли их. Возможно, в сознании каждого, кто причисляет себя к свободному народу, до поры до времени дремлют подобные сомнения и беспокойство.

Пробудившиеся на этот раз люди были не особо образованы и чувствительны. Вдобавок они принадлежали к слоям, не владевшим навыками системного мышления и неспособным делать выводы. Поэтому, охваченные безотчетным страхом и растерянностью, они не могли мыслить здраво. Они давно уже полагали, будто кто рано встает, тот ума наживет, да и сам факт, что голоса донеслись откуда-то сверху, произвел на них большое впечатление.

Они-то, влекомые донесшимися голосами, и стали первыми гражданами, собравшимися на Агоре, главной площади города. Не имея привычки к размышлению и не владея искусством красноречия для самостоятельного выражения своих убеждений, они принялись шептаться с ближайшими соседями о своих сомнениях относительно Тираната, а потом стали сбиваться в группы по четыре-пять человек и стекаться к площади. Правление как таковое не предполагает совершенства, и всякий гражданин имеет пару-тройку претензий к своему правителю, но жители Атерты, изливая друг другу недовольство, неожиданно почувствовали странный душевный подъем. Кроме того, немаловажную роль в привлечении их на площадь сыграло присущее меньшинству желание ощущать себя в безопасности в неоднородном обществе.

Те, кто все еще питал любовь к Тиранату и верил ему, предостерегали, что голос вполне мог принадлежать подлому подстрекателю, который пытается ввергнуть родной город в кровопролитие и привести его к упадку; другая часть граждан, настроенная в той или иной мере враждебно к Тиранату, упрямо настаивала, что это был отчетливый зов к пробуждению города.

Критика Тираната была в первую очередь направлена против его серебряного войска, святого войска и нескольких членов Совета. Серебряное войско — это охрана Тираната. Изначально в Атерте никому не разрешалось иметь в качестве охраны более одного вооруженного раба, но восемь лет назад на Тираната напали подосланные Спартой наемные убийцы, и с одобрения Народного собрания он взял под свое начало пятьдесят человек. Святое войско — это храмовая стража, которая набиралась из молодых юношей полиса в порядке очередности, но Тиранат отсеял тех, кто служить не хотел, сделал службу в страже постоянной обязанностью для тех, кто желал в нее вступить, и набрал туда порядка трехсот добровольцев из числа своих сторонников. И наконец, критикуемые горожанами члены Совета — это те, кто всегда голосовал по указке Тираната при решении городских дел, обеспечивая желательный для него исход голосования. Раньше в Совет, по примеру Афин, жители полиса попадали через выборы или по жребию, но согласно реформе, которую провел Тиранат под предлогом войны со Спартой, примерно половину членов Совета теперь назначал магистрат, и они занимали свои места уже пятый год кряду.

Жители города, неприязненно относившиеся к Тиранату, говорили о серебряном войске следующее: «В последнее время их латы и шлемы слишком сильно блестят. Спарта и Афины уже заключили мирное соглашение, но они с мечами наголо и свирепым видом без особой на то причины, будто на войне, следуют за Тиранатом, а стоит гражданину случайно приблизиться к ним, прогоняют его будто раба».

О святом же войске говорили так: «Они же просто служилые, нанятые за счет налогов, которые мы платим, а на Тираната смотрят как на господина, у которого они на жалованье, к нам же относятся свысока, как господа к рабам. И разве они не защитники бога-покровителя города? Так отчего ж они не стоят в храме как должно, а топчут улицы, пугая жителей своими щитами и копьями?»

О Совете Тираната они говорили так: «Среди равных граждан члены Совета стали вести себя, как представители царской семьи времен монархии. И ходят они, чересчур выпячивая грудь. Повелась у них новая мода запрягать роскошно убранные боевые колесницы и разъезжать на них по городу, покрикивая на граждан».

Правда, и сторонникам Тираната было что сказать: «За последние десять лет даже самой сильной армии, гоплитам Спарты, не удалось покорить наш город, а Афины благоволят нам более чем любому другому городу союза. Наши столы с каждым годом становятся все богаче, одежда красивее, прочнее и теплее, а жилища удобнее. Очевидно, что Тиранат и его приспешники пользуются некоторыми привилегиями, и для того, чтобы получить блага, они прибегают к каким-то скрытым схемам… Но вспомните, как мы голодали, как нас угнетали при монархии! Так, может, стоит немного потерпеть?»

На другой стороне площади находилась группа граждан, изображавших из себя центристов. Они настаивали на том, что делать поспешные заключения в отсутствие очевидных оснований опасно и поэтому нужно некоторое время понаблюдать за ситуацией. Конечно, порой таким приспособленцам тоже случается хлебнуть лиха, но обычно именно они успешно переживают любые перемены.

Однако неожиданно в мирную дискуссию вторгся чужеродный элемент. Это был низший слой общества, значительно увеличившийся после принятия Атертой принципов афинской плутократии: хлынувшие в город крестьяне, которым пришлось за бесценок продать свою землю городским ремесленникам или морским торговцам, сумевшим накопить баснословные деньги, а также мелкие лавочники, чьи лавки вместе с товарами отобрали торгаши покрупнее, воришки, чей промысел пострадал от ночных бдений святого войска, шлюхи, вынужденные по ночам торговать своим телом, голодные нищие. Это были отверженные, чьи голоса не были бы слышны ни при каком правителе. Но именно их голоса, грубые и искренние, примешавшись к голосам других горожан, переломили ход дискуссии.

Слово взяли потерявшие землю крестьяне:

— Земля тут и раньше была суха, а холмы круты, но нам всего хватало, и мы могли прокормить жен и детей. После того как Тиранат стал магистратом, мы до кровавых мозолей возделывали оливки и виноград, пасли овец, но у нас недоставало даже муки для выпечки хлеба, и в конце концов мы вынуждены были продать землю по бросовой цене богачам. А все из-за того, что цена на наши оливки и виноград неоправданно низка, а цена на привозную пшеницу неоправданно высока. Тиранат должен ответить за это.

Затем выступили мелкие ремесленники:

— Даже владелец маленькой семейной гончарни с одним-двумя рабами мог продавать горшки по нормальным ценам; владелец самой крошечной кузни не более десяти локтей в длину и ширину находил на рынке покупателя на свой товар. Но внезапно появились гончарные мастерские и кузни с десятками рабов и чернорабочих, а мы не могли себе позволить выставлять товар по той же цене, что и они. В конце концов нам пришлось продать свои мастерские. Это произошло именно тогда, когда Тиранат стал магистратом, и, значит, он в ответе за это.

Затем подошла очередь разорившихся мелких торговцев:

— Даже тот, кто владел одним судном, мог не беспокоиться о средствах к существованию. Нам не было нужды ходить в далекую Малую Азию или Египет, ведь даже посредническая торговля между прибрежными городами Эгейского моря приносила нам прибыль. Однако богатые торговцы сговорились с пособниками Тираната и сколотили большой флот, они стали возить зерно, древесину и рыбу оттуда, где они заготавливаются, и мы не смогли соперничать с ними. Тиранат с пособниками в ответе за наше банкротство.

После того как жалобы стали высказываться публично, поднялась волна недовольства; тут же подали голос подстрекали, которые ждали своего часа, прячась в толпе. Они, будто заранее подготовившись, разъясняли предпосылки и причины разорения низших слоев и винили во всем Тираната. Они убеждали людей, что было ошибкой принимать политический строй Афин в их полисе, который не был к этому готов, не имел инструментов для саморегуляции; что еще большей ошибкой Тираната было использование народа для получения выгоды; что его интерес состоял в том, чтобы обеспечить своих последователей денежным довольствием и привилегиями, приспособив для этого государственную систему сбора податей с богатых торговцев.

Пускай в Атерте и не добиться абсолютного равенства граждан, подобно принятому в Спарте, говорили подстрекатели, но Тиранат даже не пытается ограничить власть богачей и создать аппарат, способный обуздать тиранию капитала. Ему будто невдомек, что городские толстосумы скупают оливки и виноград по возмутительно заниженной цене — напротив, он запускает руки в прибыль от продажи сделанных из них масла и вина. В то же время он закрывает глаза на то, что пшеница, купленная задешево в поселениях акватории Черного моря, продается в полисе в десятки раз дороже. Его не волнует, что богачи скупают товары у мелких торговцев и ремесленников, способствуя их банкротству; за большие подношения он позволяет распродавать оружие, которое могло бы понадобиться гражданам, или даже храмовые украшения, инкрустированные ценными каменьями. Атака, основанная на этих несколько преувеличенных обвинениях, получилась злой и осмысленной. Впрочем, толпу на площади сподвигли к действиям не подстрекатели и бедняки, а бедолаги, опустившиеся на самое дно жизни.

Слово взял карманник с налитыми кровью глазами:

— Когда я потерял свою землю и впервые приехал с женой и ребенком в этот город, я собирался честно работать и зарабатывать. Я несколько дней бродил по городу, страдая от голода, и наконец нашел работу в кузне одного богача. Я раздувал мехи так усердно, что вывихнул плечо, но мне не хватало даже на ячменные лепешки для голодных домочадцев. И это еще не все. Гляньте сюда. — Он рванул на себе одежду и показал ужасную рану на левой руке. — Однажды раб случайно изувечил меня, облив кипящим железом. Хозяин избил раба, а меня, раз я не мог больше работать, выгнал, не дав и мелкой монеты. И, сотворив это со мной, он живет себе припеваючи, а все потому, что находится под протекцией сторонников Тираната. Все потому, что этот мир устроен неправильно. Но как быть таким, как я? Работать я не мог и, чтобы не помереть от голода, заладился мокнуть в ночной росе, перелезая через чужие заборы. Уж выскажусь, раз все собрались. Нужно, чтобы наконец в мире что-то поменялось.

Затем слово взяла старая шлюха:

— Я выросла в хорошей семье. В восемнадцать лет вышла замуж, и мой муж искусно ткал материю для ионийских хитонов, в подчинении у него было несколько рабов, и одно время благодаря его мастерству мы жили в достатке. Но появились люди, которые начали за бесценок скупать шерсть, открыли крупное производство, где трудились десятки рабов, и мастерская мужа пришла в упадок. Ведь как муж ни старался, он не мог производить такую же дешевую ткань. Мы хотели продать свой товар за границу, но у нас было недостаточно материи, чтобы самим снарядить корабль, и пришлось уступить ее другим, но от судовладельцев за наш товар мы получили немногим больше стоимости сырья. Муж пытался удержаться на плаву, наделал долгов и в итоге повесился, чтобы не попасть в долговое рабство. И что мне оставалось делать? Ведь мы с детьми оказались на улице без гроша в кармане. Но когда я чуть разобралась, как устроен мир, то поняла, что в моих страданиях виноваты богачи, повязанные с Тиранатом. Нужно что-то сделать, чтобы они впредь не смогли никому навредить. Ведь из-за нескольких богачей многие граждане живут как нищие.

Еще более шокирующими были речи бедняков, влачивших жалкое существование и бродивших с протянутой рукой у порогов домов членов Совета, приспешников Тираната:

— Я тоже в молодости был идеалистом и представлял себе процветающий полис и его счастливых жителей. Вдохновленный мечтой, я посвятил себя борьбе против таких проводников воли Афин, как Тиранат. Но хитрый Тиранат сделал так, что лидера нашего движения объявили шпионом Спарты и приговорили к смерти. А его последователи, такие, как я, были всеми отвержены и изгнаны.

Я взялся за ум лишь тогда, когда столкнулся с угрозой изгнания, но уже было поздно. Я толком никогда не жил работой, ничего не имел и не мог ничего унаследовать от бедных родителей.

Я умел читать и немного считать и мог бы устроиться секретарем к богатому торговцу, но работу мне никто не давал, боясь мести последователей Тираната. Я влачил жалкое существование, и у меня не было иного пути, кроме как воспользоваться якобы хорошей системой поддержки бедняков. Я прятался в глупой толпе, которую собирали каждый раз, когда нужно было явить глас народа в поддержку Тираната, и питался хлебом, что бросали в толпу.

Но вы ошибаетесь, если думаете, что далеко ушли от меня. Если ситуация не изменится, то и вы окажетесь на моем месте и будете ждать подачек от приспешников Тираната.

С появлением этих опустившихся на самое дно бедняг люди на площади стали роптать. Повторим опять эти слова, слова правды. Взять любой золотой век в истории, разве не найдется там таких, как они? Разве не отбрасывают богатство и слава тень в любую эпоху при любом правителе? Но чувство стыда при вынужденном признании, что эти бедняки — их сограждане, а Тиранат ничего не делает, чтобы им помочь, вызвало гнев толпы. А уж правильно это было с политической точки зрения или нет — разберутся позже.

Для пущей забавы самое время было появиться одному из последователей Тираната — ведь не могло же волнение граждан остаться без их внимания. Один из стражей не так давно взявшегося за охрану общественного порядка святого войска (по другим сведениям, стукач) возвращался со своего поста, увидел бушующую толпу и решил вмешаться. Поскольку он не был посвящен в детали происходящего, у него отсутствовали сколь-нибудь веские основания напрягаться или проявлять злость, но он определенно не обрадовался множеству людей, по неясному поводу собравшихся на площади с раннего утра. Ну и вдобавок ко всему святому войску уже была вменена обязанность тайно следить за политическими предпочтениями граждан.

Сперва он степенно, как и подобает представителю храмовой охраны, получающему зарплату за счет налогов граждан полиса, попросил всех разойтись. На самом деле страж не имел права им приказывать, но он оправдался тем, что солнце еще не взошло, а следовательно, его вахта по охране святого места не кончилась. Однако его сдержанность была неправильно понята недалекими простыми гражданами. Они подумали, что раз представитель всегда надменных и высокомерных офицеров святого войска так вежлив, значит, у него что-то на уме или он просто подавлен размахом митинга.

Поэтому граждане ничуть не испугались и не подчинились его требованиям. Самые легкомысленные стали насмехаться над ним, окончательно очнувшимся ото сна, над его холеным лицом и растрепанной шикарной одеждой. А самые нахальные передразнивали его неровную утиную походку, неуклюжее движение ягодиц при ходьбе, и выкрикивали с безопасного расстояния: «Иди спать, собака Тираната».

К тому времени офицер начал злиться. Не имея права предать собравшихся суду, он вполне мог их арестовать по обвинению в препятствии установлению божественной справедливости или в безбожии и решил начать с более тяжкого проступка, то есть с безбожия. Во имя божества он приказал немедленно свернуть это утреннее собрание, мешавшее службе храмовой стражи, а затем попытался арестовать нескольких наиболее отличившихся представителей толпы.

Эта стратегия действительно обладала мощным потенциалом, но граждане, на которых пал выбор стражника, проявили хитрость да проворство и с легкостью избежали наказания. Они поиздевались над офицером, имитируя испуг — нарочитыми движениями прикрывая лицо руками, — после чего растворились в густой толпе.

Тогда стражник, и в самом деле разозлившись, отступил к краю площади и объявил, что все собравшиеся горожане, начиная с тех, кто стоял ближе к нему, арестованы. Тут уж толпа поняла, что дело принимает серьезный оборот. Зачинщики, на которых офицер в первую очередь нацелил свой гнев, стали отступать, затем резко развернулись и пустились наутек. Дух остальных был сломлен, они бросились с площади врассыпную.

Свою роль в этом сыграло ощущение вины перед законом и порядком, а также врожденная слабость воли, но все же толпа всегда остается толпой. Охваченная безумной страстью, она, как волна, смывает все на своем пути, но стоит обуздать ее с помощью тонкого расчета и соображений практической пользы, и она бесследно рассыпается в разные стороны подобно тому, как по осени разлетаются сухие листья.

Что касается офицера святого войска, он не только злился из-за насмешек, но и чувствовал необходимость кого-то арестовать, чтобы не показаться пустобрехом и продемонстрировать свою власть.

По этой причине он, ткнув пальцем в нескольких отставших граждан, приказал им остановиться и бросился в погоню. И тогда случилось кое-что, заставившее поток людей сделать крутой вираж. Один из уступавших тренированному офицеру граждан в неравном состязании по бегу споткнулся о камень и упал, сильно раскроив себе лоб.

Когда преследователь поднял упавшего, все лицо у того уже было в крови. Среди убегавших граждан затесался один подстрекатель. Он обернулся к толпе и громко прокричал, прося ее остановиться:

— Гляньте, этот жестокий приспешник Тираната избивает наших сограждан, осуждающих несправедливость! Смотрите, драгоценная кровь наших братьев орошает землю.

Бегство прекратилось, и граждане начали по одному, по двое возвращаться на свои первоначальные позиции. Другими словами, толпа собралась снова, но причиной тому было скорее любопытство, нежели крики подстрекателей.

— Доколе мы будем стонать от притеснений? Как долго нам суждено безучастно наблюдать за тем, как преследуют наших братьев? Так поднимемся же на борьбу. Накажем приспешников Тираната и свергнем его!

Вот что кричали подстрекатели. Ведь стоит толпе собраться, как у нее тут же отшибает память. Толпа уже не помнила, что совсем недавно внутри нее кипели споры по поводу того, угнетен народ или нет, и вот она уже стала единодушна в своем мнении. Кровь всегда приводит толпу в возбуждение, как красная тряпка матадора — быка.

Офицер, не полностью выпустивший пар и не заметивший перемены в настроении толпы, решил не останавливаться на полпути и задержать кого-нибудь еще. К сожалению, гражданин, на которого пал его выбор, оказался простым зевакой, имевшим больное сердце и слабую нервную систему. Офицер, одной рукой тащивший за собой окровавленного парня, со сверкающим взглядом набросился на вышеупомянутого гражданина, но тот сразу же опустился на колени, вовсе не думая бежать. Однако представитель власти не обратил внимания на жалкий вид пленника и грубо дернул его за воздетые в мольбе руки, и пленник, полумертвый от страха, как это ни печально, испустил дух и упал навзничь, не успев подняться с колен.

Увидев это, подстрекатель закричал громче:

— Граждане, очнитесь! Проснитесь же, братья. Только что железный кулак угнетателя убил нашего единокровного товарища, гражданина, плывшего с нами вместе в лодке судьбы.

Наконец гнев толпы, до тех пор еле тлевший, начал медленно разгораться. Обвинения подстрекателей постепенно стали представляться этой темной людской массе справедливыми, в немалой степени потому, что большая ее часть оставалась в отдалении от места происшествия.

В общем, неказистый детонатор сработал, и, хотя собравшаяся на площади толпа насчитывала не так уж много народа, ее гнев впервые пошатнул трон Тираната.

Когда офицер пришел в себя, ситуация уже вышла из-под контроля. Поборовшая робость толпа, поддавшись нарастающим призывам зачинщиков, приближалась к офицеру и своему павшему товарищу.

— Долой приспешников Тираната!

— Долой тирана. Долой деспота!

В этот момент офицер святого войска в самом деле ощутил на себе моральное давление со стороны людей. Увидев подбиравшуюся ближе и ближе разгневанную толпу, он будто очнулся от дурмана, и в его сердце, до этого полном гнева, внезапно освободилось место для раскаяния: «Ах, я же просто гончий пес тирана».

Ему оставалось только спасаться бегством. И он, подгоняемый возбужденными возгласами толпы, помчался в сторону храма, рядом с которым находилась казарма. На его лице не осталось и следа обычной уверенности и достоинства.

Слух о бунте быстро распространился, и в казарме неожиданно собрались почти все воины святого войска. По всей видимости, усилия, затраченные Тиранатом на их взращивание, возымели эффект. И там поведение убегавшего от толпы офицера, который впал было в отчаяние, вновь переменилось. Как только он встретил по-прежнему исполненных чувства собственного достоинства невозмутимых товарищей, в нем возродилась уверенность, будто он, как и его братья по оружию, делает большое дело, и тут же страх перед преследовавшей его толпой превратился в гнев. Вскоре он убедил себя в том, что лучший способ разрешить проблему, это наказать толпу и восстановить законный порядок — таков же был и единственный способ вернуть себе и святому войску попранный авторитет.

Он проникся ощущением важности своей миссии и, преувеличив размах события, доложил о предрассветном происшествии:

— Некоторая несознательная часть горожан открыто клевещет на нашего магистрата, называет его тираном, а ведь он не жалея сил трудится ради процветания этого города и счастья его жителей. А подстрекатели и честолюбцы направляют шальную энергию толпы в нужное им русло. И мы, исполняющие священный долг защитников храма, для них не более чем приспешники тирана, а угроза ареста по подозрению в безбожии вызывает у них только усмешку. Если мы не подавим бунт в зародыше, то в скором времени город погрузится в междоусобные дрязги и не только над нашим храмом, но и над магистратом, которого мы должны охранять, нависнет угроза.

Воины святого войска были поражены. Их командир, широко известный своим честолюбием и карьеризмом, добавил к словам офицера и свои слова. Он был охвачен испугом и гневом, да к тому же сожалел о том, что многократно упускал возможность выразить свою горячую преданность магистрату, и твердо намеревался не оплошать на этот раз.

— Магистрат заботился о нас и взращивал нас для этого дня. Давайте же, вооружившись нашей безграничной признательностью, решительно выступим, поднимем копья против мятежников и закроем его благодарными щитами. Пресечем этот мятеж в корне.

В голосе командира, пропитанном липкой, как смола, преданностью, все же звучала печальная нота. Не у всех подчиненных, конечно, было такое же настроение, как у командира, но при всей затуманенности своего сознания они чувствовали приближение опасности. Вскоре был объявлен общий сбор, и святое войско, вооружившись и построившись, двинулось навстречу мятежникам. Само собой разумеется, отчет об этом, содержавший многократные преувеличения, доставили в особняк Тираната, располагавшийся неподалеку.

Толпа все еще оставалась на площади. Она разрослась и изменила свой характер. Это было уже не галдящее скопище людей, по случаю собравшихся на площади в предрассветный час, а некое подобие системы, состоявшей из граждан, переживших кровопролитие и победу над представителем власти, а затем объединившихся благодаря усилиям подстрекателей.

Подстрекатели уже не просто выкрикивали лишенные логики эмоциональные призывы, которые разжигали гнев представителей низших слоев общества, неудовлетворенных своим материальным положением. Теперь они обращались и к представителям высших слоев, затрагивая их упрятанное куда подальше недовольство властью и замысловатые потребности в расширении прав. Стало ясно, что, помимо восставших первой волны, неудовлетворенность городских низов разделяло значительное число представителей высшего общества, отличавшихся умом и талантами. Такая толпа уже не боялась наступления сильного духом святого войска. Напротив, это святое войско временно утратило твердость духа и замедлило движение. Хлесткие призывы подстрекателей и решительность, излучаемая толпой, гораздо более многочисленной, чем их отряд, угнетающе действовали на воинов.

Однако командир и некоторые ключевые офицеры были сделаны из другого теста. Пройдя в прошлом через множество испытаний, они не спасовали перед опасностью: им был известен хороший способ подчинить себе людей. Это был принцип кнута и пряника, с которым должен быть знаком каждый представитель власти, независимо от занимаемой должности.

Для начала командир выступил с речью перед своим войском. Он запустил руку в карман, вынул пригоршню монет с изображением совы, потряс кулаком перед воинами и прокричал:

— Это афинские серебряные монеты, которые в ходу повсюду на греческой земле. Разве вам они без надобности? Ступайте вперед. Задержите бунтовщиков. За каждого арестованного получите по десять монет. Арестуйте их. — Затем он снял с головы свой шлем. — Этот шлем означает, что его обладатель командует сотней и более солдат. Разве вам не нужны такие? Как долго вы будете довольствоваться бронзовыми шлемами? Идите вперед. Шлемы, подобные моему, увенчают только самые отважные и преданные головы.

Тут же его слова подхватили высокопоставленные офицеры, они, размахивая кнутами и мечами, дружно прокричали:

— Тот, кто боится показного могущества толпы, но не боится прослыть трусом и получить удар кнута, может остаться. Более того, тот, кто боится града камней со стороны мятежников больше, чем этого меча и клейма позора, может развернуться и уйти. У вас есть право выбора, а у нас есть право наказать тех, кто осквернит честь святого войска.

Затем слово вновь получил командир:

— Гордые сыновья Атерты, великий Тиранат верит в вас и заботится о вас. Как вы поступите? Пойдете в бой и добудете победу и славу или уйдете с позором и примите смерть?

И эта тактика кнута и пряника возымела действие. Прежде чем офицеры повторили свои возгласы, к бойцам вернулся боевой дух и чувство сплоченности. Ибо воинов теперь объединяло не то, что вышло из затуманенного сознания их товарища, а нечто реальное: выбор между сладким пряником и безжалостным кнутом. Многие из них понимали справедливость и актуальность лозунгов толпы и при этом расправлялись с ней жестоко, отдавая себе отчет в своих действиях.

Таким образом, после кровопролитного столкновения (не дотягивавшего, конечно, до статуса трагедии) победа в конечном счете оказалась на стороне святого войска, ибо оно было лучше оснащено, лучше организовано и действовало на основании закона. Некоторые из граждан погибли, многие получили ранения, очень многие были арестованы. Остальные разбежались, и на первый взгляд могло показаться, что мятеж полностью усмирен.

Но это было не так. На самом деле настоящее противостояние только начиналось. С того времени всевозможные слухи и свидетельства сомнительной подлинности распространились по всему полису, а запрещенные идеи, до тех пор витавшие лишь в головах фантазеров и софистов, стали открыто обсуждаться горожанами.

Ходили ужасные слухи, будто всех арестованных граждан ждет официальный суд, на котором присяжные, приспешники Тираната, приговорят их к смерти и заставят выпить цикуту; будто тайные агенты вычислили тех, кто подстрекал к бунту, поймали их, убили и закопали во дворе Тираната. Шептались также, что Тиранат и его приспешники вознамерились жестоко расправиться со всеми участниками волнений и что у них имеется полный список мятежников. Эти слухи подстегнули причастных горожан принять меры к защите. Среди людей также гуляла молва, что Тиранат, воспользовавшись бунтом, выметет из Атерты совестливых и пылких, стремящихся к свободе и равенству, проповедующих простые истины; он уничтожит существующую политическую систему, которая и так уже полуразрушена и попрана (а ведь прежде она была гордостью Атерты и носила гордое название демократии). Вместо этого Тиранат будто бы установит в городе деспотическое правление, тиранию, примеров которой не знала история (такой тирании не испытывали на себе даже рабы и животные), и будет бессменно править гражданами Атерты, а после и их потомками.

Политические идеалы, которые до этого вообще запрещалось обсуждать, стали переоцениваться вместе с политической системой Спарты. Когда искра критики власти Тираната разгорелась, огонь перекинулся на внедренную им систему афинского образца, и отрицательное отношение к спартанской системе постепенно сменилось на положительное. А ведь раньше об этом нельзя было даже подумать без риска тут же навлечь на себя подозрение в шпионаже в пользу Спарты.

Таким образом, соблюдавшееся в Спарте равенство, словно бы в компенсацию за продолжительное пренебрежение им, возвели в ранг безусловного нравственного идеала. Многие черты спартанского строя, до тех пор считавшиеся чересчур жесткими или бездушными (отсутствие частной собственности, обычай совместно принимать трапезу, уклад, при котором семья отсутствовала как таковая), в погоне за всеобщим экономическим равенством стали восхвалять как самые эффективные. На самом деле внедрение подобных спартанских традиций оказалось бы для граждан Атерты так же неудобно, как и пользование спартанской железной монетой. Граждане Атерты даже оправдывали жестокое отношение спартанцев к рабам и илотам (каждый год спартанцы отбирали илотов, которых считали склонными к мятежу и военному противостоянию, и казнили их на законных основаниях, а позже, в начале Пелопонесской войны, они демонстративно убили две тысячи илотов, готовых пойти в ополчение). Они одобряли такую вот «честность» спартанцев по отношению к рабам, утверждая, что в Атерте некоторые горожане из свободных граждан живут хуже рабов.

Ранее они сравнивали спартанское воспитание с дрессировкой сторожевых собак в человеческом обличии, особенно критикуя законы Ликурга, согласно которым следовало избавляться от слабых младенцев, изнурительную тренировку молодежи в так называемых агелах (группах юношей), подстрекательство юношей к краже и убийствам перед дозволением присоединиться к фидитии (совместной трапезе), но сейчас они находили в этом пользу, как и в обычае нескольким мужчинам делить одну жену для рождения более сильных и крепких отпрысков — теперь этому половому хаосу и аморальному поведению они придавали благородный смысл: «Пожелав получить приплод от своей суки или кобылы, человек будет растить или просить для нее лучшего кобеля или жеребца, но у мужа есть святое право, даже будь он слаб телом, дряхл или болен, запереть жену в четырех стенах и следить за ней, в чем нельзя усмотреть ничего иного, кроме зловредности и тщеславия. Этот обычай игнорирует две очевидные истины: во-первых, от плохих родителей рождаются плохие дети, а от замечательных родителей рождаются замечательные дети; во-вторых, первый, кто познает эту разницу, — родитель, имеющий ребенка, которого нужно воспитать».

Позже люди дошли до того, что стали восхвалять равнины Спарты, хребет Тайгет, реку Эврот. Это было косвенным выражением враждебности по отношению к Тиранату и его союзнику Афинам.

Но Тиранат и его последователи не просто наблюдали за происходившим. Тиранат собрал Совет, назвал беспорядки антидемократическими, направленными против полиса, объявил в Атерте военное положение и повысил свой статус до статуса военного стратега. После чего он отдал приказ о всеобщей мобилизации граждан призывного возраста и среди тех, кто откликнулся на призыв, выбрал особенно преданных лично ему и усилил ими святое войско и серебряное войско, а остальных поставил охранять объекты, нуждавшиеся в защите, прежде всего, городскую крепость и собственный дом.

Он снова и снова великодушно заявлял, что не будет преследовать граждан, распускающих ложные слухи и наговаривающих на политические идеалы Атерты, а также вовсю подкупал зачинщиков, на которых указывали ему его шпионы. Кроме того, он привлек на свою сторону известных ученых и мудрецов Атерты, чтобы с их помощью возвысить свои деяния и добродетели, а также широко распространить антиспартанские взгляды и направленные против заговора теории. Логика и слова этих продажных ученых до наших дней не дошли, но тут можно привести в пример знаменитую надгробную речь Перикла, произнесенную им спустя десятилетие:

«…Наш государственный строй называется демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству.

…Мы полагаемся не столько на боевую подготовку и военные хитрости, сколько на присущую нам отвагу в открытых действиях. Что касается воспитания, то противники наши еще с детства закаляются в мужестве тяжелыми упражнениями, мы же ведем непринужденный образ жизни и тем не менее с неменьшей отвагой идем на борьбу с равносильным противником.

…Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом.

…Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных.

…Говоря коротко, я утверждаю, что все наше государство — центр просвещения Эллады; каждый человек может, мне кажется, приспособиться у нас к многочисленным родам деятельности и, выполняя свое дело с изяществом и ловкостью, всего лучше может добиться для себя независимого положения.

…Действительно, из нынешних государств только одно наше выдерживает испытание, чтобы стать выше толков о нем; только одно наше государство не возбуждает негодования в нападающих на него неприятелях в случае поражения их такими людьми (как мы), не вызывает упрека в подчиненных, что они будто бы покоряются людям, не достойным владычествовать»[27].

И тут, накануне полномасштабного вооруженного конфликта, полис Атерта вступил в период психологического противостояния между сторонниками и противниками Тираната. Обе стороны, открыто на улицах и площади либо тайно, в переулках и за закрытыми дверями, распространяли угодные им слухи и отстаивали свои убеждения.

Интересно было наблюдать за предводителями стороны, выступавшей против Тираната. Как уже было сказано, именно Софикл, всю жизнь учившийся и прошедший через годы упражнений ума, стал первым, кто усомнился в режиме Тираната, но он являлся всего лишь мыслителем и созерцателем, и ему было не по силам возглавить большое государство. Духовными лидерами первого бунта стали двое разбуженных возгласом Софикла: оказавшийся не у дел политик и неудачливый поэт-трагик. Обоими двигали эмоции, а не рацио, и в этом они не отличались от подстрекателей, появившихся в первый же день.

Но стоило беспорядкам разрастись и принять неопределенный характер, как тут же обозначилась возможность реформирования политической системы Атерты или даже падения Тираната и у протеста появились новые сторонники.

Один из них не уступал Софиклу в образованности и уме, но, в отличие от него, был вполне способен вести за собой людей. Идеология сопротивления, впоследствии напрочь разбившая идеологию заискивания перед Тиранатом, была выстроена им весьма искусно. Но и среди новых сторонников не было согласия насчет участия в бунте. Хотя все они отталкивались от одной и той же рациональной идеи, одни придерживались ее до конца, а другие были захвачены идеализмом и эмоциями.

Те, кто сохранял рациональное отношение к мятежу, хорошо понимали, что граждане Атерты еще не достигли такой степени зрелости суждений, чтобы самим определять политические идеалы и следовать им. Они знали, что даже успешное развитие мятежа приведет в результате не к фундаментальным преобразованиям, которые приблизят граждан к идеалу, а только к изменению аппарата власти и смене правителя. А еще они знали, что, даже внедрившись в правящие круги, не смогут верховодить полноценно, поскольку их управленческие способности ограниченны. Поэтому они установили контакт с неким честолюбцем, предполагаемым кандидатом для замещения поста Тираната после его падения, и ушли в тень. Для них мятеж был лишь хорошей возможностью повысить собственный статус.

Те, кого захватили эмоции, были в некотором смысле не столь глупы, сколь наивны. Они тоже понимали, что сознание граждан Атерты еще не обладает зрелостью, но верили в то, что после мятежа под их руководством некая зрелость будет достигнута. Они мечтали, что идеальная политическая система, которую они собирались внедрить в дотоле не видывавшей ничего подобного Атерте, впоследствии будет принята во всем греческом мире. Но в итоге роль этих охваченных страстью представителей толпы свелась к защите вышеупомянутых рационалистов от сторонников Тираната.

Утверждать, что при каждой политической трансформации интеллектуалы делятся на эти две категории, было бы поспешно и безосновательно, и, конечно, в истории известны лидеры, в ком холодная расчетливость и организационные таланты совмещались с самоотверженностью, — они приносили победу своему народу и покрывали себя славой. Но мыслители Атерты являли собой более распространенный образчик — тот, что вовлекает в борьбу граждан, заведомо зная, что те еще не доросли до демократии.

Еще интереснее было наблюдать за поэтами-трагиками и прочими творческими личностями, поддержавшими лидеров мятежа. Сначала заявили о себе драматурги и авторы поэм, которых можно грубо разделить на два типа. Представители первого ратовали за чистоту искусства, даже когда речь шла о воле народа к переменам или гневе по отношению к Тиранату и его сторонникам. Из-за чрезмерной возбудимости их чувства были излишне ярки, голоса звучали слишком громко и яростно, жесты казались неестественными, но они, без сомнения, были настоящими поэтами. Другие были простолюдинами, ошибочно ступившими на эту дорогу. Они, заблуждаясь в оценке собственных талантов, заделались поэтами благодаря случайности, их интересы всегда были предельно просты: они хотели славы, власти и богатства, и эти желания, долгое время подавлявшиеся, наконец вырвались наружу. Можно сказать, что стихи или драмы для них были лишь средствами достижения целей.

Но несмотря на это, в самом начале событий их творчество пользовалось оглушительным успехом. Даже очень слабая драма с плохим текстом и ужасной композицией восхвалялась как шедевр, если в ней сквозил намек, что Тираната ждет жалкий конец. Пьеса, сплошь состоявшая из вульгарной брани и легкомысленных шуток, встречала шумное одобрение, если только в ней содержались обвинения в адрес деспота. Возродив традиции Илиады и Одиссеи VI века до н. э. и при этом начинив свои сочинения оскорбительными словами и сплетнями, поэт-эпик, описавший эпоху правления Тираната как самую что ни на есть порочную, стал вторым после Гомера, а поэты-лирики, до этого воспевавшие молодость, любовь, вино и отшельническую печаль, либо рьяно обличали Тираната, либо вовсе хранили постыдное безмолвие.

Многочисленные творцы устремились к успеху, словно бабочки-однодневки к огню. Третьесортные драматурги и поэты, которые не могли реализовать свои ничтожные способности вне нивы искусства; безызвестные актеры, восполнявшие недостаток таланта непомерно напыщенной игрой и чересчур размашистыми движениями; арфисты с напряженными пальцами, способными извлекать только самые высокие звуки; актрисы, участвовавшие в празднике Фесмофории (в нем могли участвовать только свободнорожденные женщины); дудочники, развлекавшие людей на частных вечеринках, — в погоне за сиюминутной славой и популярностью все они энергично взялись за эту тему. В общем, полис Атерта гудел как базарная площадь, оглушаемая визгом музыкальных инструментов — не разобрать, музыка это или шум, — и декламацией стихов, похожих то ли на площадную брань, то ли на политическую пропаганду, да вдобавок гулом от действа, являвшего собой скорее церемонию сжигания чучела Тираната, чем спектакль.

Одной из главных причин происходившего было, конечно, крайнее возбуждение граждан. Так уж повелось, что народ нередко ощущает себя в той или иной степени пострадавшим от деятельности власти, и во все времена (так случилось и при Тиранате) критика ее действий и злые слова, высмеивающие правителя, становятся для людей искусства творческим материалом. Вот и граждане Атерты, наблюдавшие за кровопролитной стычкой и подстегиваемые призывами подстрекателей, поневоле всерьез увлеклись этим.

Впрочем, приглядевшись, можно было заметить, что за народом стояли люди, управлявшие им. Прежде всего речь идет о представителях образованного класса, которые стакнулись с нацелившимися на место Тираната честолюбцами и управляли из-за кулис простыми людьми как марионетками. Они-то и выдвигали вперед товарищей, полных наивной страсти и неспособных на трезвый расчет, и побуждали к действию всяких творческих личностей: «Искусство предполагает борьбу со злом. А самое большое зло в Атерте — Тиранат. И не важно, что служит для вас средством борьбы, будь то слово, звук или движение, искусство, которое не борется с Тиранатом, нельзя считать настоящим».

Независимо от того, насколько низко пали люди искусства, разве можно было спорить с их суждениями? Ведь эти суждения зиждились на универсальном фундаменте, именуемом справедливостью, а не на оценке логических аргументов как истинных или ложных. К тому же среди граждан было широко распространено следующее заблуждение: «Самый очевидный признак учености и мудрости — это умение отличать от всякого там уличного искусства настоящее искусство, которое борется со злом, умение восхищаться им и аплодировать ему. А самый выдающийся признак — способность руководствоваться в жизни совестью и чувством справедливости. Не пробуждать в людях совесть — большой грех».

Конечно, претворение идеи справедливости в жизнь сопряжено с трудностями. Будь возможным обрести мудрость, просто восхищаясь произведениями искусства на заданную тему и аплодируя им, кто бы отказался от этого? Записи того времени доносят до нас историю гражданина, который навлек на себя позор, когда во время спектакля, желая продемонстрировать свой исключительный интеллект, принялся аплодировать сцене убийства праведного человека.

Как ни странно, важную роль в распространении подобных суждений об искусстве и примитивной слепой веры среди творческих людей и простых горожан играли судьи различных творческих состязаний. Они-то, в отличие от закулисных кукловодов, покорных им идеалистов, деятелей искусства и простых граждан, принимавших на веру чужие суждения, были в какой-то мере профессионалами. Критика любого объекта должна начинаться с глубокого проникновения в его сущность, и судьи устанавливали критерии оценивания всевозможных состязаний, а потом бросали черепки с отметками «за» или «против» в кувшины для голосования. Они задались вопросом о цели искусства даже раньше простых граждан и стали венчать лавровыми венками тех деятелей искусства, которые стремились к этой цели, прославляя их еще пуще, чем тех, кто был увенчан ими же самими прежде. Разумеется, взгляды и мнения людей могут изменяться под внешним давлением, только вот в данном случае, похоже, имел место тайный сговор судей, нацеленный на достижение популярности.

Так или иначе, поддержка судей имела решающее значение. Они, воспользовавшись приобретенным за долгие годы судейства авторитетом, не только одобрили перемены в искусстве, но и с помощью профессиональных навыков и логических приемов подготовили для них теоретическую базу.

Разумеется, подобное имело место и в прошлом, когда некое культурное поветрие завладевало сознанием людей, да и случаи использования силы искусства в процессе политических преобразований не редки. Но в Атерте искусство было лишено внутреннего содержания и заявляло о себе слишком громко; его творцы вели себя инфантильно: они разработали собственную антитеорию, они не признавали достоинств своих товарищей. Их легкомысленный шум, предназначенный заполнять пустоту, никак не мог покинуть подмостки, выйти за пределы их круга и повести за собой граждан.

Между тем в Атерте каждый день возникали крупные и мелкие очаги волнений. Как уже отмечалось, это было вызвано быстрым распространением самого возмущения, а не какой-либо идеологической причиной.

Недовольство политикой, стоит ему раз выплеснуться, уже нельзя удержать в прежних рамках. То же самое можно сказать и про Атерту: первые беспорядки были неоформленными и случайными, но после них маслом в огонь полились жалобы, которые вполне могли быть удовлетворены при помощи законных процедур.

После того как Тиранат, отчаявшись ждать, пока восставшие сами успокоятся, перешел к активным действиям, беспорядки только усилились. Попробуй арестуй одного — пять друзей и десять родственников встанут на его сторону, а если еще двадцать соседей присоединятся к восстанию, да один из них будет ранен, сила протеста увеличится в несколько раз, случись же кому погибнуть — она увеличится на порядок.

Распространившийся мятеж породил множество политических преступников из числа тех, кто не мог вести достойную жизнь под властью Тираната. А граждан охватил не поддающийся разумному объяснению пыл. Если приложить к этому бунту теорию революции, появившуюся много позже, и рассмотреть его как своего рода революцию, можно сказать, что процесс вошел в срединную фазу.

За это время заметно изменился характер толпы. Из-за временных ограничений на передвижение и страстных призывов подстрекателей она утратила прежнюю многослойность и спорадичность. Если на начальном этапе толпа быстро формировалась сама собой и так же быстро покидала поля сражения, то теперь она мало-помалу превратилась в союз мятежников со своим управленческим аппаратом. Это, как уже говорилось, стало результатом сговора недавно зародившейся группы лидеров и честолюбцев крупного и мелкого пошиба, вернувшихся из изгнания.

Городской оружейный склад находился полностью под контролем сторонников Тираната. Горожане не могли владеть оружием, и новые законы этот запрет подтвердили. Однако толпа продолжала вооружаться. Откуда-то взялись богачи, которые вроде бы числились сторонниками Тираната, но при этом тайно снабжали толпу оружием и деньгами. Производители оружия из соседних городов из корыстных побуждений вооружали повстанцев в кредит.

Под влиянием изощренных теоретизирований интеллектуалов и настойчивого давления подстрекателей многократно возросла сила сопротивления толпы, давно забывшей, чем она была недовольна и чего хотела в самом начале восстания. Невидимый идеологический контроль и повторяющиеся лозунги погребли под собой личность, а наивная вера в возвышенные идеалы и реформы, равно как и защита от посягательств на частную жизнь или личные права, утратили смысл, уступив место общей ненависти к властителю.

Тогда наиболее эффективным способом побуждения к действию податливой толпы стала критика в адрес Тираната, правителя, виновного в превознесении и восхвалении собственной персоны.

«Народ голодает, а деспот ежедневно сжирает целого барана, двух птиц, несколько ящиков отборных фруктов, запасов-то у него немерено. По его вине конфисковали единственную овцу у бедной вдовы, забрали наседку у одинокого старика крестьянина, заставили его продавать по бросовой цене фрукты, кровью и потом выращенные на скудной земле. Долой обжору Тираната!»

«Многие граждане раздеты и разуты, а деспот по три раза на день меняет наряды и, однажды надев, выбрасывает их, дабы не надевать повторно. И вот ткань объявляется монопольным товаром, и все изготовленное бедным ремесленником, который трудился день и ночь, попадает под запрет на продажу. А отрез на подвенечное платье, припасенный старой девой, изымается. Так прогоним расточителя Тираната!»

«Бедняки спят под открытым небом и мокнут в утренней росе, а деспот построил особняк просторнее, чем дворец бывшего тирана. В результате многие частные дома оказались разрушены, а их жители теперь живут в землянках на окраине. Город страдает от непомерных поборов, и сотни граждан эксплуатируются как рабы. Изгоним Тираната, который не лучше бывшего властителя!»

«Многие из павших героев так и не удостоились памятника, а деспот установил свои статуи на всех улицах. В результате власти извели на это весь хороший мрамор, который был в городе, вытащили камни даже из основания храма. Долой безбожника Тираната!»

«Афины и Атерта — равные города союза, но деспот вел себя перед Периклом как презренный слуга. По этой причине афиняне видят в нас легкомысленных льстецов и обращаются с нами как с дикарями. Прогоним раболепного деспота!»

Эти лозунги на первый взгляд могли показаться детскими и наивными, но на самом деле они были искусной придумкой опытных агитаторов. Взять, к примеру, обжорство. Попробуй просто скажи голодной толпе, что Тиранат запускает руку в казну и крадет тысячи талантов на содержание себя, своих сторонников и личного войска, разве это вызовет у людей отклик? А вот если люди представят, как Тиранат пожирает за один присест двух жирных баранов, у них определенно возникнет чувство омерзения. И в самом деле, стоит народу услышать подобные призывы, как он, не заботясь о том, правда это или ложь, начинает злобно реветь и выходить на улицы.

Затем, когда толпа уже превратилась в хорошо организованную вооруженную группу, «глаз бури» с Тираната переместился на его наложницу. Но споры по поводу ее персоны были невнятны и запутанны, в отличие от обвинений, предъявлявшихся Тиранату. В самом деле, у одного афинского деспота было девять наложниц, и тому сохранились письменные подтверждения. А выяснить наверняка, имелась ли наложница у Тираната, не представлялось возможным. Живость дискуссии, возможно, объяснялась символичностью самого предмета обсуждения, гораздо более интригующего, чем прежние лозунги и призывы.

В Атерте вождю разрешалось иметь одну наложницу, и слухи о том, что у Тираната таковая была, уже давно бродили по улицам города. Но красавица скрывалась за высокими стенами, за копьями воинов серебряного войска, за железными решетками окон и плотными занавесями. Никто из простых граждан никогда не видел ее, и все сведения о ней основывались на туманных слухах.

Однако в последние годы слухи о ней стали обрастать деталями. Например, говорили, что наложница необычайно хороша собой и имеет идеальной формы нос, однако взгляд ее чересчур похотлив, а при вдумчивом и щепетильном характере она отличается резкостью и холодным равнодушием.

Незадолго до начала первых волнений в отдельных частях города люди стали высказывать предположения относительно ее происхождения. Один гражданин, не бывший приближенным Тираната, но входивший в его круг, утверждал, что видел ее издалека, и предположил, что Тиранат унаследовал ее от бывшего царя. К такому выводу он пришел потому, что якобы видел ее в царском дворце. Но слова этого гражданина вскоре были опровергнуты: ведь в то время справедливый и честный Тиранат не захотел бы наследовать ничего порочного от старого тирана. Тогда появилось новое предположение: она будто бы сыграла важную роль в устранении прежнего царя и тем самым заслужила благосклонность Тираната. Якобы во время прошлого восстания, когда появились явные признаки того, что монархия падет, она предала того, кого почитала, и тайно сговорилась с Тиранатом. Но и сторонники этой версии ничего не могли доказать.

Теории, связанные с наложницей, стали модными у местных интеллектуалов. Некоторые называли ее наградой, которую Зевс время от времени давал земным правителям, другие считали ее дочерью Деметры или потомком жрицы, обладавшей властью, сопоставимой с царской. Однако эти старые мифы уже утратили убедительность. Тогда общего мнения о ней не сложилось, и дискуссия о ее происхождении спустилась с небес на землю.

Так, одни говорили, что она из бедной семьи и приворожила Тираната врожденной красотой и хитростью, другие предполагали, что она высокого происхождения и любвеобильный Тиранат ее похитил. Также ходили слухи, что он подобрал ее в сточной канаве, а потом осыпал драгоценностями. А еще была версия, будто он отнял жену у соседнего правителя. По другой теории, она влюбилась в Тираната и живет с ним по согласию. А может, граждане просто забыли, что сами вручили ее Тиранату. Или некий богатый торговец уступил ее в надежде на получение большей прибыли. Все предположения, основанные более на россказнях, чем на фактах, можно было назвать вполне логичными. Ко всем ним приплетались мудрствования о проблеме власти, умозаключения о возникновении государства. Но к сожалению, дискуссия о происхождении наложницы так ни к чему и не привела, и фокус ее сместился на природу личности этой женщины, что и приблизило падение Тираната.

Пройдя по закоулкам извилистого пути обсуждений, спорщики резюмировали свои подозрения и вынесли вердикт. Суть ее натуры такова: она возбуждает в окружающих вожделение, развращает завладевшего ею и, в конце концов, обрекает его на позор. Из-за ее порочности такой хороший или по меньшей мере неплохой правитель, как Тиранат, превратился во всеми презираемого деспота. Обжорство помогало ему восстанавливать силы, необходимые для удовлетворения ее похоти, а излишества были вызваны желанием угодить ее прихотям.

Еще большей критике подверглось ее недостойное поведение. Она кокетничала с приближенными Тираната и давно состояла в отношениях с начальником серебряного войска и главой тайных агентов, а порой могла вступить в связь с главарем преступной группировки или просто с красивым юношей. Ходили даже слухи, что она тайно прелюбодействует с врагами Тираната и лидерами протеста. И никто не мог понять, правдивы ли речи о ее пороках или все это напраслина.

Люди полагали своим долгом изгнать эту порочную женщину из Атерты, а для этого надо было свергнуть увлеченного ею Тираната и защищавшую его властную верхушку, но в их призывах не чувствовалось уверенности, поскольку к этой простой идее примешивалась извращенная похоть. Подспудное воздействие на сознание людей оказывали оживленные пересуды о ней, слухи о ее красоте и невиданном искусстве любви.

Помимо этого, дискуссии о ней развивались и в чисто теоретическом направлении. Речь шла главным образом о самом институте наложниц, долгое время существовавшем без всякой критики. И один из выводов заключался в том, что эту опасную и вредную традицию, низвергающую правителей в пучину коррупции и позора, необходимо уничтожить.

«Половое влечение — один из самых сильных инстинктов человека. Оно может одарить и вдохновить его. Однако наш строй разрешает правителю иметь только одну наложницу, и, если правитель глуп, она может стать для него скорее бедствием, чем подмогой. Поэтому предпочтительно упразднить эту систему и сделать наложницу общей собственностью граждан, чтобы она не могла больше приносить вред Атерте, либо навсегда изгнать ее, чтобы воздержание помогло нашему городу избавиться от несчастья».

Это утверждение, к сожалению, глубоко впечатлило только часть толпы и не получило большого отклика у большинства горожан. Одни считали эту систему полезной для города при условии нормального функционирования, а другие, более амбициозные, надеялись, что им выпадет шанс завладеть наложницей Тираната.

А теперь на мгновение оставим толпу и обратим наше внимание на положение сторонников Тираната.

Несмотря на монополизацию законотворчества и определения легитимности, у последователей Тираната отсутствовали собственные взгляды, они отличались пассивностью и были лишены критического мышления. Но когда мятеж стал чреват реформами, они тоже мало-помалу стали проявлять активность, высказывать суждения и обрели способность к критике. Такая трансформация не раз наблюдалась и в другие времена. В подобных случаях люди обычно расходятся во мнениях.

Одни одобряли стремление мятежников к переменам и тайно им сочувствовали. Самые радикально настроенные из них покидали ряды сторонников Тираната и присоединялись к толпе. А умеренные оставались с Тиранатом, но втайне мечтали о «реформах сверху». На первый взгляд умеренные, чей подход исключает кровопролитие и разрушение, кажутся намного мудрее, но их оптимизм в отношении возможности уладить конфликт и учесть при этом интересы враждующих сторон, уже прошедших через столкновение, обычно разбивается о реальность, и это свидетельствует об их недальновидности.

Другие отрицали наличие гражданской воли, способной осуществить реформы, но испытывали гнев и отвращение к мятежу. Виной тому было длительное исполнение властных полномочий при Тиранате, в процессе которого в них впитались самодовольство и жестокость. Особенно грешили этим приближенные к властной верхушке. Большая их часть решила разделить с Тиранатом его судьбу.

Существовали также граждане, не принадлежавшие ни к одной из сторон. Проще говоря, это были оппортунисты, которые играли на два фронта и ждали победы либо Тираната, либо повстанцев.

Соотношение сил конечно же не могло оставаться постоянным. Оно изменялось по мере развития событий: чем сильнее распространялся мятеж, тем меньше становилось число сторонников Тираната. Подобное явление объяснялось не сомнениями в правильности и законности происходившего, а скорее желанием извлечь практическую выгоду либо обеспечить себе долгую жизнь, пусть не слишком выдающуюся.

И вот теперь, когда толпа превратилась в хорошо вооруженное ополчение, началось активное обсуждение даты полномасштабного восстания. К тому времени с Тиранатом осталась немногочисленная погруженная в пессимизм властная верхушка, несколько цеплявшихся за власть и готовых за нее умереть приспешников Тираната, которые так прославились своими дурными делами, что даже пожелай они сдаться толпе, она бы их не помиловала, а также серебряное войско и святое войско, то есть личная охрана Тираната. Конечно, на стороне Тираната оставались и другие силы, в несколько раз превосходившие по численности выше очерченный узкий круг, но людей призвали туда согласно узурпированному сторонниками Тираната закону, и они были близки к тому, чтобы повернуть острия своих мечей против Тираната и примкнуть к горожанам.

Общее восстание граждан Атерты случилось раньше, чем ожидалось. Оно шло так, как и планировали лидеры: все силовые структуры, которые поддерживали Тираната, или перешли на сторону восставших, или были уничтожены. Опасения Тираната и его сторонников подтвердились, и мужчины, призванные на военную службу по узурпированному диктатором закону, примкнули к протесту.

Не сдался только мрачно возвышавшийся на холме дом Тираната.

В отличие от окружившей особняк толпы, воодушевленной быстрой победой, руководители восстания понимали, что взятие этой твердыни будет самой большой проблемой. Это прочное здание, подобное цитадели, с началом волнений было тщательно укреплено и стало практически неприступным. Но еще более их пугала потенциальная сила тех, кто засел в особняке: загнанный в тупик Тиранат, все еще остававшийся военным стратегом, управлял хоть и малочисленным, но элитным отрядом. Под его началом собрались хорошо вооруженные и тренированные воины серебряного и святого войск и возмужавшие в сражениях наемники. Это были люди, которые знали, что в случае поражения их ждет смерть.

Дополнительной проблемой для повстанцев стало отношение к бунту других полисов. Прямолинейная Спарта отказала повстанцам в помощи, так как подписала мирный договор с Афинами. В то же время пошли слухи, что Афины и некоторые другие города готовятся послать подмогу Тиранату, так как их властители и полководцы с давних пор дружественно относились к нему. Но вполне возможно, они боялись распространения бунта на свои города.

Если бы хорошо вооруженные и обеспеченные продовольствием Тиранат и его сторонники продержались до прибытия помощи, исход мог бы стать непредсказуем. Кроме того, руководителей мятежа беспокоило состояние толпы. Люди устали от боевых действий. Вывод руководителей оказался таков: нужно как можно скорее довести дело до конца, даже если это потребует жертв.

На подступах к дому Тираната разгорелось самое кровопролитное сражение, которое продолжалось несколько дней и несколько ночей. Обе стороны потеряли множество воинов, а холм превратился в обгоревшую массу грязи. Но вот победа стала склоняться на сторону превосходящей противника по силе и крепости духа толпе. Рассыпались надежды на то, что спасательный отряд прорвется сквозь ряды восставших и выручит Тираната и его последователей или что протестное движение, уставшее от разрушений и хаоса, само заглохнет. Забор, похожий на крепостную стену, был сломан, рвы засыпаны, укрепления разрушены, деревянный частокол сожжен. Серебряное войско и святое войско, не прекратившие сопротивление, были полностью уничтожены.

Победа мятежникам далась ценой долгой и упорной борьбы и больших жертв, но, когда, преодолев все преграды, они ворвались в опустевший особняк, рассудок их слегка помутился: им вдруг показалось, что победили они слишком легко, в одночасье. А один из них даже ощутил странную досаду оттого, что не встретил на своем пути должного отпора.

Толпа думала, что все, включая Тираната, погибли под градом метательных снарядов. Но это было не так. Повстанцы продвигались сквозь огромное здание, минуя одно помещение за другим и по привычке сжигая и разрушая все на своем пути, но внезапно увидели Тираната, который держал в руке чашу с ядом. Это случилось, когда они ворвались в его просторные роскошные покои, защищенные толстыми стенами и бронированными дверями. Тиранат уже потерял все, но его облик глубоко погруженного в раздумья человека все еще напоминал о том, что он был первым законно избранным правителем этого города. Странное величие и спокойная печаль окутывали его словно ореол. Своим невозмутимым видом и торжественным голосом, звучавшим так, будто он вовсе и не стоял на пороге смерти, Тиранат подавлял толпу:

— Помолчите! Я прошу вас немного подождать. Лишь до тех пор, пока моя возлюбленная за этими занавесями в последний раз не облачится в свой наряд, пока я не очнусь от своих сладких счастливых воспоминаний. Друзья мои, когда-то верившие в меня и любившие меня, молю вас великодушно позволить мне тихо отойти в мир иной вместе с моей вечной любовью. Сок ядовитой цикуты уже начал свой бег к моему сердцу, и я скоро покину вас, покину этот дом, этот город и исчезну из ваших воспоминаний.

Все это время он с неописуемой любовью пристально смотрел на занавеси, разделявшие комнату надвое. А толпа прониклась его спокойствием и, казалось, готова была ждать сколь угодно. Но тут прозвучал отрезвляющий голос подстрекателя:

— Граждане Атерты, разве вы забыли? Перед вами тот, кто угнетал нас, убивал наших родителей и братьев, сжигал наши дома. Смерть ему! Забросаем его камнями праведного гнева!

С этими словами он пронзил Тираната мечом. Толпу тотчас обуял свирепый гнев, который к тому времени стал для нее привычным. И, словно стыдясь своей минутной слабости, она обрушилась на Тираната, душа которого тут же покинула изрубленную в фарш плоть.

Толпа словно помешалась от вида крови и бросилась к занавесям, за которыми скрывалась наложница Тираната. Тут-то драма и подошла к своей нелепой и жалкой развязке.

Толпа не успела протянуть руки к занавесям, как те открылись и из-за них выступила женщина, одетая невестой. Это была пресловутая наложница Тираната. Без тени страха на лице, без намека на страдание при виде изрубленного любовника, опустив глаза, словно стесняясь, но при этом гордо выпрямившись, она двигалась навстречу толпе.

А толпа пришла в замешательство и, охваченная нестерпимой похотью, подобной позыву к мочеиспусканию, дала ей дорогу. Даже хладнокровный подстрекатель прикусил язык и лишь смотрел на женщину, ошеломленный ее ослепительной красотой. Мягко ступая, словно в такт свадебного марша, она медленно шла сквозь толпу. В этот момент откуда-то из толпы вынырнул мужчина, без колебаний обнял ее и как ни в чем не бывало увлек за собой.

Кем же был тот мужчина, возникший, как показалось толпе, словно из-под земли? Может, это был Софикл, впервые пробудивший спящее сознание граждан и тут же исчезнувший из поля зрения, или другой подобный ему ученый муж? Вовсе нет. Может, один из подстрекателей, превративших смутное недовольство граждан в настоящий бунт толпы? Отнюдь. Может быть, теоретик, красноречиво и блистательно опровергнувший реакционную теорию сторонников власти? Или тактик, преобразовавший мятежную толпу в полноценное войско и возглавивший его? Или снабженец, проявивший невиданную сноровку в вооружении армии? Может, один из людей искусства — провокаторов-сатириков, драматургов, писавших обличительные драмы, от которых кровь стыла в жилах даже у Тираната, или сочинителей маршей, вдохновлявших толпу? Ничего подобного. Этот почти не знакомый толпе и без сомнения величайший гражданин Атерты был автором всех вдохновляющих указаний, спускавшихся руководителям восстания и двигавших непростой процесс реформ.

Разумеется, его появление вызвало определенный протест. Некоторые граждане узнали его и нарекли новым Тиранатом, но их тут же куда-то утащила невидимая рука. Он был лишь старым политическим противником побежденного Тираната, и у него тоже имелись коварные амбициозные планы и непреодолимое стремление претворить их в жизнь. Этого человека сделал великим миф, который сотворили и распространили его последователи, углядевшие в беспорядках возможность повышения своего общественного статуса, и который был принят людьми без критики, поскольку в его основе лежала идея мессианства, частенько ловившая граждан в свои сети.

Впоследствии некоторые из руководителей восстания, ослепленные похотью, в открытую выказали свою симпатию наложнице Тираната, восставшей из мертвых подобно птице феникс, и были сразу же арестованы по подозрению в пособничестве Тиранату. Ключевые фигуры реформ потребовали отдать ее в совместное пользование — и были изгнаны. Призывавших казнить ее и настаивавших на упразднении системы, предполагавшей необходимость существования таких, как она, постигла похожая участь.

Когда в покоях наконец стало совершенно тихо, новый вождь торжественно объявил толпе:

— Уважаемые граждане, мы достигли своей цели. Тиран свергнут, и наш город станет городом свободы, равенства и процветания. Боги благоволят нам. Ненастье, терзавшее нашу любимую Атерту, миновало. Пришло время достойным и благоразумным гражданами возвращаться к своим семьями и честному труду, а нашему городу — цвести под сенью закона и порядка, что установили мы сами.

Затем, обняв гибкий стан наложницы, он исчез за роскошными занавесями, где наверняка располагалась мягкая постель убитого Тираната. Новое серебряное войско выстроилось перед занавесями, и толпа мало-помалу безмолвно рассеялась.

Дальнейшую историю Атерты можно назвать не иначе как печальной. Афины, со стороны наблюдавшие за падением Тираната, неожиданно раскрыли истинную причину своей заинтересованности в смене магистрата. Город должен был внести свою долю в казну расширившегося Делосского союза. Атерта не давала союзу свой флот и своих моряков, выплачивая вместо этого отступные, и хитрый Перикл, воспользовавшись сменой власти, увеличил сумму взноса, а новый магистрат, нуждавшийся в признании Афинами своей легитимности, вынужден был со скрипом на это согласиться.

А потом третировать город начала Спарта. Спартанцы лишь немного помогли Атерте с продовольствием и оружием, но при этом обращалась с новым магистратом как с подчиненным. Они потребовали, чтобы Атерта покинула Делосский союз и вступила в Пелопонесский. Нашумевшие реформы закончились ничем, зато город обзавелся лишним хозяином. В конце концов, Атерта попыталась спастись от притязаний Спарты, вступив в более тесные отношения с Афинами, и это стало ее последней и роковой ошибкой.

Летом 431 года до н. э., когда наконец разразилась Пелопоннесская война, спартанский царь Архидам возглавил самое сильное сухопутное войско Эллады и вторгся в Аттику. В ответ на оборонительную тактику Афин спартанцы срубили под корень все оливковые деревья, и первым из городов Делосского союза Аттики пострадал полис Атерта. Спартанская армия практически сровняла Атерту с землей, а ее уцелевшие жители разбрелись по ближайшим городам Пелопонесского союза — таким, как Коринф.

Здесь хотелось бы добавить следующее. Мятеж в Атерте начался с вопроса и закончился ничем — и все это натворил Софикл. А как так вышло, теперь не узнать: может, он переоценивал свой ум и знания, не обладавшие реальной силой, может, досадовая на несознательность сограждан, а может даже, он, прекрасно все понимая, хотел побудить безрассудных сообщников броситься в бой. Но говорят, что, услышав от одного гражданина окончание этой истории, Софикл пробормотал: «Халепа та кала» (Χαλεπα τα καλα), — что означает «прекрасное — трудно».

Примечания

1

Корейский ли приблизительно равен 0,4 км.

2

Триратна — три драгоценности буддизма: Будда, Дхарма (закон) и Сангха (монашеская община).

3

Самый мелкий из чиновничьих подрангов.

4

Имеется в виду генерал-майор Ли Гвонму, служивший в свое время в 8-й армии НОАК и командовавший в северокорейской армии 4-й пехотной дивизией, которая участвовала в знаменитой битве за Нактонган.

5

Маджиги — площадь поля, на которую высевается один маль (около 18 л) зерна.

6

Кат — традиционная широкополая мужская шляпа из конского волоса.

7

Намбави, пхуцдэни — традиционные зимние головные уборы.

8

Комусины — традиционная резиновая обувь.

9

Чиге — заплечные носилки.

10

Пхён — около 3,3 кв. м.

11

Остро приправленная квашеная пекинская капуста.

12

По традиции, первую брачную ночь жених и невеста проводили в доме родителей невесты, в комнате, где она жила. После переезда молодоженов в дом жениха эта комната пустовала.

13

Имеются в виду выборы в Объединительное самостоятельное гражданское собрание декабря 1972 г. Согласно поправкам, внесенным Пак Чонхи в конституцию РК в ноябре 1972 г. с целью пожизненного сохранения власти, президент страны должен был впредь избираться этим новым органом, а не всенародным тайным голосованием.

14

Шелушение — удаление внешней оболочки зерна, например риса.

15

Имеется в виду освобождение Кореи от японской оккупаций в 1945 г.

16

Зародившись в начале XX в. в США, молодежное движение 4-H (Head, Heart, Hands, and Health) постепенно завоевало популярность и в других странах, в частности в Республике Корея.

17

Сок — около 180 л.

18

Чанги, падук — корейские настольные игры.

19

Макколи — рисовая брага.

20

Речь идет об автобиографическом романе датского писателя X. К. Андерсена «Импровизатор» (1835) и детской повести американской писательницы Ф. Бёрнетт «Маленькая принцесса» (1905).

21

Ондоль — отапливаемый пол в корейском доме.

22

Соджу — традиционный корейский алкогольный напиток крепостью от 13 до 45 градусов, в наиболее популярном варианте — 20 градусов.

23

Полтве — чуть меньше литра.

24

Намек на миф о Тангуне, первопредке корейского народа.

25

Имеется в виду роман К. Гамсуна «Голод».

26

Цитируется по: Геродот. История (перевод Ф. Мищенко).

27

Цитируется по: Фукидид. История (перевод Ф. Мищенко, С. Жебелева).

Content

Ли Мунёль
ВСПЫШКИ ВОСПОМИНАНИЙ
рассказы

ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ

ЯБЛОКИ И ПЯТЕРО СОЛДАТ

ВСПЫШКИ ВОСПОМИНАНИЙ

ОСТРОВ АНОНИМНОСТИ

ПАНОПТИКУМ ИДИОТИКУСОВ

ВЫ ПОМНИТЕ «НАЗАРЕТ»?

ПИРРОН И СВИНЬЯ

ПРОХЛАДНОЕ ЛЕТО

ПЕСНЯ ДЛЯ ДВОИХ

УДАЧНЫЙ ДЕНЬ

ХАЛЕПА ТА КАЛА Печальная история Атерты

Примечания