Летиция Коломбани

Воздушный змей

LAETITIA COLOMBANI LE CERF-VOLANT

Перевод с французского Серафимы Васильевой

Разработка серии и оформление обложки Валерии Колышевой

© Editions Grasset & Fasquelle, 2021.

© Васильева С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Жаку, детям пустыни Тар и моей матери, которая всю жизнь преподавала

Памяти Дани, отправившейся на небо за воздушными змеями «Не иди впереди меня, может быть, я не пойду за тобой следом. Не иди позади меня, может быть, я не поведу тебя за собой. Иди рядом со мной и будь мне просто другом».

Альбер Камю

«Велико несчастье, но человек более велик».

Рабиндранат Тагор

Пролог

Деревня Махабалипурам, округ Канчипурам, штат Тамилнад, Индия

Лена просыпается со странным ощущением, будто в животе у нее бьется бабочка. Солнце над Махабалипурамом только встало, но в каморке, пристроенной к школе, уже жарко. По прогнозам, температура днем должна подняться до сорока. От кондиционера Лена отказалась: в соседних домах их в помине нет, так почему ее жилище должно быть исключением? Простой вентилятор гоняет по комнате удушливый воздух. Близость моря не приносит облегчения: в его тяжелом дыхании крепкая вонь вяленой рыбы перебивает запах морских брызг. Начало нового учебного года под расплавленным свинцовым небом. Да, все так: в этих краях учебный год начинается в июле.

Скоро придут дети. Ровно в восемь тридцать они войдут в ворота, пройдут через двор и, чуть неуклюжие в своей новой с иголочки школьной форме, устремятся в единственную классную комнату. Лена ждала этого дня с надеждой, тысячу раз представляла его себе. Сейчас она думает о том, сколько сил пришлось ей приложить, чтобы осуществить этот проект – дикий, безумный, родившийся исключительно по ее воле. Точно так же, как цветок лотоса возникает из болотной тины, так и эта маленькая школа расцвела на окраине приморского городка, который некоторые до сих пор называют деревней: тысячи человек ютятся здесь, на берегу Бенгальского залива, между древними храмами и прибрежной полосой, по которой бродят вперемешку коровы, рыбаки и паломники. Крашеные стены и двор, окружающий единственное дерево – старый баньян: ничем не примечательная постройка скромно сливается с пейзажем. Никто и не догадывается, что ее появление здесь – настоящее чудо. Лене бы ликовать, радоваться этому моменту как празднику, победе, великому свершению.

А ей не встать. Тело отяжелело, словно налилось свинцом. Этой ночью к ней снова приходили призраки. Она долго ворочалась в постели, пока не заснула наконец неглубоким сном, в котором прошлое перемешалось с настоящим. Ей снились ее прежние начала учебного года с горами бланков для заполнения, бесконечными списками школьных принадлежностей, подготовкой к занятиям. Ей нравилось это возбуждение, это кипение, приходящее на смену летним каникулам. Запах новеньких, чистых тетрадных обложек, карандаши, фломастеры, туго набившиеся под мягкую кожу пеналов, девственно чистые дневники, свежевымытые доски – все это вселяло в нее невыразимую радость, живительную уверенность в вечном обновлении. Она снова видит себя дома, в коридорах школы, деятельную, вечно спешащую куда-то. Да, это было счастье, оно пряталось в этих крохотных мгновениях повседневной жизни, размеренность которой давала ей ощущение незыблемости и защищенности ее существования.

Какой далекой она кажется, ее тогдашняя жизнь. Перебирая в памяти воспоминания, Лена чувствует, как скатывается в океан тоски, от которой нет спасения. Внезапно ее охватывает сомнение. Что она делает здесь, в глуши индийского субконтинента, на расстоянии многих световых лет от дома? Что за странная прихоть привела ее в эту деревню с непроизносимым названием, где ее ничто не ждет, где жизнь так же сурова и груба, как и нравы ее обитателей? Что ей здесь надо? Индия лишила ее жизненных ориентиров, лишила уверенности в завтрашнем дне. Она думала, что сможет растворить в этом новом мире свое горе – чисто человеческая попытка воздвигнуть жалкую преграду на пути обрушившегося на нее несчастья: все равно что строить песчаный замок на берегу штормового моря. Дамба не выдержала. Горе снова настигло ее, оно липнет к коже, как потная одежда в летнюю жару. Вот и сегодня, в первый день учебного года, оно снова здесь, такое же, как прежде.

Лежа в кровати, она слышит, как подходят к школе первые ученики. Они встали рано, волнуются: этот день они запомнят на всю жизнь. Вот они толкаются, входя во двор. Лена неспособна пошевельнуться. Она злится на себя за это дезертирство. Столько биться, сражаться и потерпеть такое поражение… Полный провал… Чтобы довести дело до конца, ей понадобилось немало мужества, терпения, упорства. Написать устав школы, получить все необходимые разрешения – это еще не все. По своей западной наивности Лена вообразила, что жители квартала поспешат отправить своих детей в школу, умирая от счастья, что те наконец смогут получить образование, в котором общество им до сих пор отказывало. Она не ожидала, что ей придется убеждать их ценой таких усилий. Лучшими ее союзниками в этом деле оказались рис, чечевица и чапати[1]. Дети будут накормлены, пообещала она. Полный желудок – весомый аргумент для многодетных, голодных семей: у женщин в деревне бывает по десять – двенадцать детей.

В некоторых случаях сторговаться оказалось еще труднее. «Одну я тебе отдам, но другую оставлю себе», – ответила одна из матерей, показывая на двух дочек. Лена быстро поняла, какая печальная реальность скрывалась за этими словами. Маленькие дети трудятся здесь наравне со старшими, становясь источником дохода для семьи. Они вкалывают на рисовых мельницах, среди пыли и оглушительного грохота жерновов, в ткацких мастерских, стоят у печей на кирпичных заводах, работают на рудниках, на фермах, на плантациях жасмина, чая, кешью, на стекольных заводах, на спичечных и сигаретных фабриках, на рисовых полях, на открытых свалках. Уличные торговцы, чистильщики обуви, попрошайки, старьевщики, сельскохозяйственные рабочие, каменотесы, велорикши – все это дети. В теории Лена знала об этом, но, поселившись здесь, она в полной мере осознала тот факт, что Индия – крупнейший в мире рынок детской рабочей силы. Она видела репортажи с мануфактур «Карпет Белт» на севере страны, где детей приковывают цепями к станкам, на которых они работают до двадцати часов в день, и так круглый год. Современное рабство, перемалывающее беднейшие слои общества. Больше всего это относится к касте неприкасаемых. Считаясь «нечистыми», они с незапамятных времен подвергаются угнетению со стороны так называемых высших каст. Не составляет исключения из этого правила и самое младшее поколение, вынужденное помогать старшим на самых неблагодарных поприщах. Лене доводилось видеть, как в глубине деревенских хижин дотемна трудятся дети, скручивая худенькими пальчиками сигареты биди[2]. Конечно, власти отрицают такую практику: официально закон запрещает труд несовершеннолетних, не достигших четырнадцати лет, но он позволяет делать исключение для тех, кто «занят в рамках семейного предприятия»… Такая маленькая оговорка, но она касается большей части эксплуатируемых ребятишек. Несколько строчек, которые перечеркивают будущее миллионам малышей. Первыми жертвами этой принудительной работы становятся девочки. Вынужденные сидеть дома, они присматривают за младшими братишками и сестренками, стряпают, таскают воду и дрова для очага, прибираются, моют посуду, стирают, и так целый день.

С родителями Лена держалась твердо. Она вела с ними невообразимые переговоры, торговалась, клялась возместить заработок каждого ребенка рисом, чтобы покрыть семье недостаток дохода. Странный торг – будущее ребенка против мешка риса, но она без зазрения совести шла на это. Все средства хороши, говорила она себе. В борьбе за образование нет недозволенных приемов. Она оказалась упрямой, отчаянно упорной. И вот сегодня дети здесь.

Один из них, обеспокоенный ее отсутствием во дворе, подходит к пристройке с задернутыми шторами на окнах: все знают, что она живет тут, в каморке, которая служит ей одновременно и спальней, и кабинетом. Он, должно быть, решил, что она проспала, и барабанит в дверь, выкрикивая одно из немногих английских слов, которые ему известны: «School! School!» И этот крик неожиданно звучит как призыв, как гимн во имя жизни.

Ах, как хорошо Лена знает это слово. Она посвятила ему двадцать лет жизни. Сколько она себя помнит, ей всегда хотелось преподавать. «Когда я вырасту, то буду учительницей», – заявляла она в детстве. Кто-то скажет, что многие мечтают о том же. Тем не менее путь к осуществлению этой мечты увел ее далеко от проторенных дорог, в индийский штат Тамилнад, в деревню где-то между Ченнаи и Пондичерри, в эту самую каморку, где она сейчас лежит. «В тебе горит священный огонь», – сказал ей однажды университетский преподаватель. Надо признать, что годы работы в школе несколько притушили это пламя, выветрили ее энергию, но свои убеждения она сохранила и до сих пор верит в образование как в «оружие массового созидания».

«У детей есть всё, кроме того, что у них отнимают», – писал Жак Превер. Эту фразу она повторяла как мантру во время своей эпопеи. Лена хочет вернуть этим детям то, что у них отняли. Иногда она представляет себе, как они поступают в университет, становятся инженерами, химиками, врачами, учителями, бухгалтерами, агрономами. Когда они снова станут хозяевами на этой территории, куда им так долго не было хода, она сможет сказать всем в деревне: «Посмотрите на этих детей, когда-нибудь они будут управлять миром, и он станет от этого только лучше – справедливее и больше». В этих словах есть и наивность, и, конечно, доля гордыни, но в них есть и любовь, а прежде всего – вера в дело, которому она себя посвятила.

«School! School!» – кричит мальчуган, и это слово звучит в его устах как вызов нищете, как пинок, который сметает прочь все эти индийские касты с их тысячелетней историей, смешивает карты общественного устройства. Слово-обещание, пропуск в другую жизнь. Это больше, чем надежда, это – спасение. Лена знает, что в ту самую минуту, когда эти ребята перешагнут порог школы, окажутся в ее стенах, жизнь перестанет быть для них враждебной, и они поймут: образование – единственный шанс избежать участи, на которую они обречены по рождению.

School. Это слово стрелой пронзает ей сердце. Оно снова пробуждает в ней жизнь, разгоняет прошлые тревоги, возвращает к настоящему. В этом слове она черпает силы, чтобы встать. Лена одевается, выходит из своей каморки. То, что она видит, глубоко трогает ее: двор заполнен школьниками, которые играют, сгрудившись вокруг баньяна. Красивые дети с черными, как угли, глазами, вихрастыми головками и беззубыми улыбками. Лене захотелось остановить это мгновение, навсегда сохранить эту картину на мониторе своих мыслей.

Девочка тоже здесь. Она стоит, гордо выпрямившись, среди всеобщего гвалта и суеты и не участвует ни в играх, ни в разговорах. Она просто находится здесь, и само ее присутствие служит оправданием всех сражений последних месяцев. Лена разглядывает ее лицо, заплетенные в косички волосы, хрупкую фигурку в школьной форме, которую она несет на себе как знамя, и эта одежда – не просто кусок ткани, нет, это – победа. Мечта, которая сбывается сегодня для них обеих.

Лена подает девочке знак. Та подходит к колоколу и, с силой раскачав его, звонит. Это нечто большее, чем энергичный жест, это – самоутверждение, вновь обретенная вера в будущее, и это потрясает Лену до глубины души. Звон наполняет свежий утренний воздух. Игры прекращаются, смолкают голоса. Школьники направляются в класс с белыми стенами, входят в дверь, усаживаются на ковер, разбирают книги и тетради, которые раздает им Лена. Они поднимают на нее глаза, и вдруг наступает тишина, глубокая тишина – слышно, как муха пролетит. Бабочка в животе у Лены бьется все быстрее. Она делает глубокий вдох.

И начинается урок.

Часть первая. Девочка на пляже

Глава 1

Двумя годами ранее

Несмотря на позднее время, духота наваливается на нее, как только она спускается по трапу самолета. На взлетно-посадочной полосе аэропорта Ченнаи в темноте уже снуют несколько десятков сотрудников, разгружая только что приземлившийся борт. С осунувшимся после целого дня перелета лицом, она проходит таможню, получает багаж и через стеклянные двери выходит из оборудованного кондиционерами холла. Переступает порог, и вот она, Индия – вся, целиком. Страна бешеным зверем вцепляется ей в горло.

Лену немедленно обступает плотная толпа, кругом все грохочет, в ночных пробках сигналят машины. Она стоит, вцепившись в свои вещи, а со всех сторон ее окликают тысячи голосов, тысячи рук без лица хватают ее, предлагают такси, рикшу, за несколько рупий вызываются отнести багаж. Сама не зная как, она оказывается на заднем сиденье потрепанной машины, водитель которой после тщетных попыток закрыть багажник оставляет его в конце концов открытым настежь и разражается неудержимым речевым потоком, нещадно мешая тамильские и английские слова. «Super driver!» – без умолку повторяет он, в то время как Лена в тревоге поглядывает на свой чемодан, который на каждом повороте рискует вывалиться на дорогу. Она ошарашенно смотрит на поток машин, на снующие между грузовиками велосипеды и мотоциклы, на которых умещается по три-четыре пассажира – взрослых, стариков, детей, без шлемов, с развевающимися на ветру волосами, на сидящих на обочинах уличных торговцев, на группы туристов, толпящиеся перед ресторанами, на украшенные гирляндами древние и современные храмы, на обшарпанные лавчонки, перед которыми бродят нищие. Сколько народу, думает она, люди повсюду – на обочинах, на улицах, на пляжах, вдоль которых пробирается такси. Лена никогда не видела ничего подобного. Это завораживающее зрелище удивляет и одновременно пугает ее.

Наконец шофер останавливается перед ее guest-house, неброским, скромным заведением с хорошим рейтингом на сайтах бронирования жилья. Место не шикарное, но номера с видом на море, что было лишь одним требованием Лены, ее единственной потребностью.

Уехать, скрыться в неизвестном направлении – эта мысль пришла к ней внезапно, бессонной ночью, как нечто само собой разумеющееся. Затеряться где-то далеко-далеко, где легче будет найти себя вновь. Забыть свои привычки, повседневные дела, свою налаженную жизнь. Живя в своем умолкшем доме, где каждая фотография, каждый предмет напоминали ей о прошлом, она боялась застыть в своем горе, как восковая статуя посреди музея. Под иным небом, в иных широтах она сможет перевести дыхание, залечить раны. Разлука иногда бывает благотворна, думалось ей. Ей нужно солнце, нужен свет. Нужно море.

Индия? Почему нет?.. Они с Франсуа собирались побывать там, но этот план затерялся среди множества других, которые возникают и забываются из-за нехватки времени, сил, из-за постоянной занятости. Жизнь проходила в уроках, совещаниях, классных собраниях, выпускных мероприятиях – во всех этих делах, которыми были наполнены ее дни, целиком, без остатка. Она не замечала, как летит время, увлекаемая его потоком, поглощенная повседневным бурлением жизни. Ей нравились эти насыщенные, четко организованные дни и годы. Она была тогда влюбленной женщиной, преподавателем на хорошем счету, работа вдохновляла ее. Все резко остановилось одним июльским днем. Теперь ей надо держаться, выстоять в битве с небытием. Не пойти ко дну.

Она остановила свой выбор на Коромандельском берегу, омываемом Бенгальским заливом, название которого уже само по себе сулило полную перемену обстановки. Говорят, что рассветы над морем там несказанно красивы. Франсуа просто грезил этими местами. Иногда Лена лгала себе. Воображала, что Франсуа уехал туда и ждет ее на пляже, на повороте какой-то дороги или в какой-то деревушке. Так приятно было думать об этом, верить, обманывать саму себя… Увы, сладостная иллюзия недолговечна. Через мгновение боль возвращалась вместе с горем. Но как-то вечером, поддавшись внезапному порыву, Лена забронировала билет на самолет и номер в гостинице. Это не было необдуманным поступком, скорее ответом на какой-то зов, не поддающийся рациональному объяснению.

В первые дни она почти не выходит за пределы отеля. Читает, ходит на массаж в аюрведический лечебный центр, тут же, в гостинице, пьет травяные чаи, отдыхает в тенистом зеленом патио. Здесь все очень приятно устроено, способствует разрядке, персонал любезен и ненавязчив. Но Лене никак не удается расслабиться, обуздать поток мыслей. У нее плохой сон, ее мучают кошмары, а после таблетки она весь следующий день чувствует себя сонной. В обеденное время она держится особняком, не имея ни малейшего желания вступать в неизбежные разговоры с другими постояльцами, поддерживать поверхностную беседу, отвечать на вопросы, которые ей могут задать. Она предпочитает, оставшись у себя в номере, заказать туда поднос с едой и клевать ее безо всякого аппетита, сидя в уголке кровати. Общество других людей ей так же в тягость, как и свое собственное. И потом, она не выносит этого климата: жара, как и влажность, действуют ей на нервы.

Она не ездит на экскурсии, не посещает местные достопримечательности, хотя они и пользуются у туристов успехом. В другой жизни она первая начала бы штудировать путеводители, принялась бы за углубленное изучение региона. Но сейчас у нее нет сил. Она не способна восхищаться чем бы то ни было, не способна интересоваться чем бы то ни было, как будто окружающий мир вдруг утратил для нее свою сущность, превратился в пустое, нематериальное пространство.

Как-то на рассвете она выходит пройтись. На пустынном берегу нет никого, кроме рыбаков, которые снуют среди разноцветных лодок и чинят сети, лежащие у их ног похожими на пушистые облачка горками. Лена садится на песок и наблюдает за восходящим солнцем. Это зрелище странным образом умиротворяет ее, как будто уверенность в неотвратимости нового дня избавляет ее от мук. Она раздевается и входит в воду. Ощущение морской прохлады на коже действует успокаивающе. Ей кажется, что она могла бы без конца плавать вот так, тихо покачиваясь на волнах, растворяясь в них.

Купаться, пока все вокруг еще спит, входит у нее в привычку. Позже, днем, пляж кишит народом: тут и паломники, окунающиеся в воду прямо в одежде, и западные туристы, жаждущие эффектных фотографий, и торговки свежей рыбой, и разносчики, и взирающие на них коровы. Но на рассвете ничто не нарушает тишины этого места. Тут тихо, ни души: будто ты в храме под открытым небом, в спокойной, мирной гавани.

Иногда, когда она заплывает слишком далеко, ее пронзает одна мысль: а что, если проплыть еще немного, заставить усталое тело сделать последнее усилие? Как сладко было бы слиться со стихией, погрузиться в безмолвие. Однако в конце концов она все же доплывает до берега и возвращается к себе в отель, где ее ждет завтрак.

Время от времени где-то у линии горизонта она видит воздушного змея. Самодельного, чиненного-перечиненного. Его запускает девочка, такая хрупкая, такая тоненькая, что кажется, будто она и сама сейчас взлетит, уцепившись за нейлоновую бечевку, – как Маленький Принц с перелетными птицами на ее любимой иллюстрации Сент-Экзюпери. Лене интересно, что делает на пляже эта девочка в такой ранний час, когда, кроме рыбаков, никто еще не встал. Игра продолжается несколько минут, потом девочка уходит все дальше и дальше и наконец исчезает.

В тот день Лена, как обычно, спустилась с осунувшимся от бессонницы лицом, в состоянии, к которому она уже привыкла. Усталость прочно поселилась внутри нее, проявляясь покалыванием вокруг глаз, недомоганием, лишавшим ее аппетита, тяжестью в ногах, головокружениями, постоянной головной болью. В ясном, безмятежно-голубом небе не было ни облачка. Позже, когда она будет пытаться восстановить в памяти последовательность событий, у нее ничего не получится. Что она, не рассчитала сил? Или сознательно проигнорировала опасность начинавшегося прилива и поднявшийся на рассвете ветер? Она уже собиралась плыть обратно, но вдруг мощное течение начало относить ее в открытое море. Сначала, повинуясь рефлексу выживания, она пыталась бороться со стихией. Напрасно. Море быстро свело на нет все ее усилия, этот скудный запас энергии, заметно истощенный бессонными ночами. Последнее, что запомнила Лена прежде, чем пойти ко дну, был кусочек неба с парившим в нем воздушным змеем, прямо над ее головой.

Вновь открыв глаза, уже на пляже, она увидела перед собой детское лицо. Два горящих темных глаза, не отрываясь, смотрели на нее, как будто самой силой взгляда стремились вернуть ее к жизни. Вокруг суетились какие-то красные и черные тени, обмениваясь взволнованными возгласами, смысла которых Лена не понимала. Образ девочки тем временем размывался среди общей суматохи и наконец совсем исчез во все увеличивавшейся толпе.

Глава 2

Когда Лена приходит в себя, вокруг нее все бело и туманно, а над ней стоят, склонившись, несколько девушек. Какая-то немолодая женщина машет на них руками, словно прогоняя мух. «Вы в больнице! – громко объявляет она по-английски с сильным индийским акцентом. – Это чудо, что вы остались в живых, – продолжает она. – Здесь очень сильные течения, туристы ведут себя неосторожно. Очень много несчастных случаев». Затем она выслушивает Лену и ободряющим тоном выносит заключение: «Больше страха, чем вреда здоровью, но мы вас еще понаблюдаем». От этого заявления Лена чуть снова не теряет сознание. «Я хорошо себя чувствую, – лжет она, – я могу пойти домой». По правде говоря, чувствует она себя совершенно обессиленной. У нее болит все тело, как будто ее долго избивали или отжали в стиральной машине. Ее возражения ни к чему не приводят. «Отдыхайте!» – бросает напоследок медсестра, оставляя ее в постели.

Отдыхать? Здесь? Рекомендация не лишена иронии… В больнице так же людно, как на индийских улицах в разгар дня. Одни пациенты ждут, сгрудившись в коридорах, другие – едят. Третьи ругают персонал, который и без того выбивается из сил. Совсем рядом, в процедурном кабинете, какая-то молодая женщина нервно спорит с врачом, который пытается ее осмотреть. Рядом с ней – та самая группа девушек-подростков, которые только что суетились у постели Лены. Все они одеты в одинаковые красно-черные сальвар-камизы[3]. Похоже, что все они подчиняются этой молодой женщине, которая, готовая уйти прочь, снимает с руки манжету тонометра. К великому неудовольствию врача, она покидает кабинет, за ней уходит и ее свита.

Лена с любопытством смотрит им вслед. «Кто эти девушки? Что они тут делают?» – «Это Red Brigade, – поясняет медсестра. – Они-то вас и спасли. Они как раз тренировались рядом с пляжем, когда их позвала на помощь какая-то девочка».

Лена в замешательстве. Она ничего не помнит о том, что произошло, разве что самую малость. В мозгу беспорядочно мелькают какие-то картины, словно кадры из фильма, все части которого безнадежно перепутаны. Она видит воздушный змей в небе, склонившееся над ней лицо девочки. Медсестра, не пускаясь больше ни в какие объяснения, достает из кармана халата листок бумаги и протягивает ей: это мантра. «Когда выйдете отсюда, сходите в храм и поблагодарите Шиву, – советует она. – Обычно ему подносят цветы или фрукты, или что-то ценное. Некоторые даже жертвуют свои волосы…» Странная идея, думает Лена, но на возражения у нее нет сил, как нет и мужества признаться, что она больше не верит ни в Бога, ни во что бы то ни было еще. Она покорно берет мантру и погружается в тревожный сон.

Вернувшись в отель, она проспала еще два дня и две ночи, как будто ее тело после соприкосновения со смертью согласилось наконец отдохнуть. На рассвете третьего дня она просыпается со странным чувством, что ее «отпустило». Стоя на балконе в своем номере, она смотрит на бесстрастное, равнодушное к ее страданиям море. Она чуть не погибла, но это ее нисколько не пугает. С некоторых пор такая перспектива даже привлекает ее, хотя у Лены и не хватает смелости взглянуть на нее реально. Мысль о необходимости жить дальше страшит ее гораздо больше, чем добровольный конец. Зачем ее спасли, спрашивает она себя. По какому капризу судьбы осталась она в живых?.. Она думает о девушках, которых видела в больнице. Вот кого ей следовало бы отблагодарить, а вовсе не четырехрукого бога, чье изображение в позе лотоса она так часто видела в залах во время занятий йогой.

Она спускается в холл, чтобы расспросить портье, весь вид которого выражает угодливую готовность. Однако при упоминании о Red Brigade его лицо мрачнеет. Эту бригаду тут все знают, поясняет он. Группа девушек занимается самообороной, обеспечивает безопасность живущих в округе женщин. Они патрулируют пляж и деревенские улицы, их можно встретить и на базаре. Он все же не советует ей подходить к ним, если она не хочет нажить неприятности. Их предводительница, та еще сорвиголова, хорошо известна полицейским, которые косо смотрят на насаждаемое ею «альтернативное правосудие».

Несмотря на его предостережение, Лена все же решает, что ей надо встретиться с девушками из бригады. Как ей их отблагодарить?.. Поразмыслив, она берет конверт и кладет туда несколько купюр. Здесь, в деревне, где многие живут за чертой бедности, финансовую поддержку оценят как надо, думает она. Вот насчет суммы у нее нет уверенности: сколько платят за спасение жизни? А ее жизнь сколько стоит?

Несколькими тысячами рупий позже Лена выходит из гостиницы и идет на пляж. Она бродит по песку, вглядываясь в толкущихся там людей. Никаких следов девичьей команды. Тогда она обращается к группе мужчин неопределенного возраста, занимающихся починкой сетей, но те не говорят по-английски. Чуть дальше несколько женщин торгуют свежевыловленной рыбой и серебристыми лангустами. Лена спрашивает их, но с тем же успехом. Она идет мимо прибрежных ресторанов с пестрыми вывесками, ларьков, предлагающих свежевыжатые фруктовые соки, лавчонок, где продается арахис и раскрашенные ракушки, ремонтных мастерских, где вокруг длинноносых лодок хлопочут работяги. Ребятня гоняет мяч, лавируя между коровами с разукрашенными рогами, которые лениво лежат у воды. Лену удивляет это необычное зрелище, но остальные, похоже, не видят в нем ничего особенного. Она останавливает ребят, чтобы расспросить их, но те только мотают головой и несутся дальше.

Она уходит со взморья и углубляется в лабиринт узких улочек, где чередуются лавки, торгующие рисовыми блинами, мастерские по ремонту обуви, лачуги, где какие-то люди, обливаясь потом, орудуют огромными утюгами, облезлые магазинчики, где вперемешку продаются пряности, статуэтки, благовония, батарейки, сладости и детские подгузники. Здесь, в этих пыльных витринах, где время, кажется, остановилось, можно найти все, что производится, изобретается или перерабатывается в Индии. В одной из них выставлено несколько бывших в употреблении стеклянных глаз и вставных челюстей, которые Лена рассматривает с нескрываемым удивлением. Путь ей преграждают рикши, о ее ноги трутся бродячие собаки, пронзительно сигналят скутеры, требуя от нее поскорее убраться с дороги. Наконец она выходит на базарную площадь, полную цветов, фруктов и свежей рыбы. Тысяча красок, тысяча запахов захватывают ее, насыщают, обостряют чувства, пока она пробирается между лотков, по шумным, кишащим народом проходам.

Она идет сквозь толпу нагруженных мешками и корзинами жителей деревни. Все это очень напоминает муравейник. Люди толкаются, покупают чечевицу, сладкий картофель, свежеприготовленные джалеби[4], краски, ткани, чай, кокосовые орехи, кардамон, карри. Лена с интересом наблюдает за мужчиной, который плетет гирлянду из гвоздик, но тут ее внимание привлекает странная процессия. Неподалеку десятка полтора девушек с фотографиями и транспарантами расхаживают между прилавками и скандируют: «Justice for Priya!» На фото – молодая индианка, очевидно, жертва группового изнасилования. Лена немедленно узнает команду из больницы. Возглавляет шествие предводительница, которая бьет в бубен, задавая ритм общему танцу. Смуглая, черноглазая, в ней чувствуется истовость, передающаяся окружающим, и прирожденная властность, ее нельзя не заметить, она притягивает взгляды прохожих, которые останавливаются послушать. Несмотря на юный возраст (ей явно не больше двадцати), она выглядит поразительно зрелой. Лена не понимает ни слова из того, что она говорит, но уверенность и энергия девушки завораживают и ее.

Вскоре появляется полицейский и останавливает манифестацию, пытаясь разогнать ее участниц. Однако их предводительница отказывается повиноваться. Команда спешит к ней на помощь, окружает ее, страсти накаляются. Вмешиваются зеваки, кто-то занимает сторону девушек, кто-то выступает против. Полицейский в сердцах выхватывает из рук у активисток листовки и развеивает их по ветру. Предводительница, ничуть не впечатленная этим поступком, переходит на крик, извергая на полицейского поток ругательств, не требующих перевода. Она выглядит невероятно сильной, видно, что она готова противостоять любым нападкам, любым попыткам запугать ее. В течение нескольких минут никто не может сказать, чем кончится эта стычка, но в конце концов полицейский, указав на девушку пальцем, произносит что-то, похожее на предупреждение (если только это не угроза) и уходит. Девушка с безразличным видом пожимает плечами и начинает собирать с земли разбросанные листовки. Одну из них, упавшую к ее ногам, Лена забирает себе. На фотографии – группа в боевой стойке, над ней красно-черный логотип: переплетение женских лиц, а в центре – сжатый кулак. Don’t be a victim. Join the Red Brigade[5] – призывает слоган.

Глава 3

Лена подходит к предводительнице, и та сразу узнаёт ее. Да, это она, европейка, та самая, которую спасли на пляже. Девушки с любопытством обступают их. Лена поясняет, что пришла поблагодарить их. Кивнув в знак согласия, предводительница бурчит по-английски что-то про неосмотрительность туристов, которые недооценивают опасность, и продолжает собирать разбросанные полицейским листовки, явно не испытывая по отношению к Лене ни сочувствия, ни интереса. Та, несколько обескураженная, достает из сумочки конверт и протягивает ей. Предводительница смотрит на нее долгим взглядом и наконец говорит: «Нам не нужны твои деньги».

Только сейчас Лена осознает, насколько неловким, неуместным выглядит ее поступок: вот она стоит посреди базара, протянув руку с конвертом, и эту ее позу можно расценить как снисходительность, а то и как жалость. Она тут же спохватывается и пытается объяснить, что эти деньги предназначены не предводительнице лично, а бригаде, что они должны пойти на дело, которому все они служат. Напрасные старания. Молодая женщина держится гордо, она не берет милостыню, тем более от чужестранки. Одна из ее соратниц шепчет ей что-то на ухо, указывая на деньги, но та велит ей замолчать. Лену восхищает ее уверенность в себе. Есть в ее нежелании брать деньги какое-то особое благородство, которое Лена понимает и уважает. «Если ты хочешь кому-то помочь, отдай свои деньги девочке. Это ее тебе следует благодарить», – говорит наконец предводительница и уходит.

Лена остается одна со своей пачкой денег. Она готова уже отправиться в обратный путь, но тут к ней вдруг незаметно подходит нищенка. Ужасающей худобы женщина держит на руках изголодавшегося младенца и, цепляясь за рубашку Лены, трясет у нее под носом пустым рожком, измазанным соплями и грязью. Ее возраст трудно определить, настолько она истощена, просто на грани жизни и смерти. Ей нечего есть самой, нечего дать ребенку, в ее иссохшей груди, которая видна через прорехи в одежде, нет молока. При виде ее тощего тела и этого беспрестанно плачущего ребенка у Лены сжимается сердце. И тут в мгновенье ока неизвестно откуда взявшиеся ребятишки окружают ее, цепляются за одежду. Протянутые руки, умоляющие взгляды парализуют Лену, она не может сдвинуться с места. Сердце у нее бешено бьется, ей трудно дышать. Она отдает деньги детям, те с визгом начинают из-за них драться, пуская в ход ногти и кулаки, чтобы вырвать свою долю добычи. А к ней уже бегут другие, клянчат еще и еще. Они стискивают Лену со всех сторон, она не способна ни пошевельнуться, ни убежать, ни ответить чем бы то ни было на эту ужасающую обездоленность. С ужасом она чувствует приближение панической атаки. В глазах у нее все плывет, в ушах шумит, она пытается ускользнуть, чтобы не участвовать в этом безобразии, которое сама же и спровоцировала.

Сама не зная как, она находит обратную дорогу в отель. Вся дрожа, поднимается в номер, запирается на ключ и глотает несколько таблеток, чтобы успокоиться. Она-то думала, что расстояние поможет ей залечить раны, прийти в себя, но она ошибалась. Сейчас ей даже хуже, чем было сразу после приезда сюда. Будь проклят тот день, когда она ступила на эту землю. Все здесь кажется ей враждебным, жестоким – эта нищета, эта беспрестанная суматоха, эти толпы повсюду. «Индия сводит с ума», – прочитала она когда-то фразу, смысл которой стал ей понятен только сейчас. Перед этими обездоленными детьми она оказалась безоружной, смертельно беспомощной. Как ей выбросить из головы это зрелище: нищенку с младенцем, детей, дерущихся из-за ее денег? Она сейчас же соберет вещи, сядет на первый самолет и вернется домой. Надо уносить ноги, пока эта страна не раздавила ее окончательно. Но тут перспектива возвращения в пустой, холодный дом, где ее отныне никто не ждет, заставляет Лену застыть на месте. Если поразмыслить, то тишина для нее страшнее шума. Из задумчивости ее выводит маленькая цветная точка, которую она вдруг замечает в небе за окном. Похоже на воздушного змея, который реет на ветру над самым океаном.

В один миг Лена забывает все свои терзания. Она поспешно выбегает из номера, спускается на пляж и бежит к девочке, но та ее не замечает. Она уже сложила свою игрушку и шагает прочь, в сторону одного из прибрежных ресторанчиков, скромной дхабе[6], внутри которой и исчезает. Лена идет вслед за ней и подходит к дверям заведения. Посетителей встречает вывеска с неожиданной надписью: «Добро пожаловать к Джеймсу и Мери» и табличка, на которой обозначено единственное, что есть в меню: жареная рыба с рисом и чапати. Облупившаяся от времени краска не может замаскировать ветхость постройки, в которой есть что-то от старой дамы, пытающейся скрыть свой возраст под неумелым макияжем.

Лена проходит в зал, где в этот час царят тишина и покой. Полуденный наплыв клиентов уже позади, а вечерние посетители еще не появились. Перед телевизором, по которому показывают матч кабадди[7], дремлет какой-то дородный господин. Рядом вентилятор неопределенного возраста гоняет без всякого результата спертый воздух, пропахший жареной снедью. Лена с интересом разглядывает увешанную мигающими лампочками статую Девы Марии, стоящую рядом с так же украшенным Распятием. Громко рыгнув, человек внезапно просыпается. Вскочив на ноги, он приглашает Лену занять место за столиком, но та поясняет, что пришла не есть: она хотела бы видеть девочку, которая только что вошла сюда. Хозяин не понимает, он явно не говорит по-английски. Закусочная предназначена скорее для местных, чем для приезжих, догадывается Лена. Мужчина настаивает и, указывая на море, повторяет заученные слова: «Fresh fish!» Затем он исчезает на кухне и возвращается с тарелкой свежевыловленной рыбы. Лена понимает, что отвертеться у нее не получится и отказывается от дальнейшего сопротивления. В конце концов, она даже не помнит, ела ли сегодня. Аппетит пропал у нее давно, еще тем июльским днем.

Она покорно поднимается за хозяином по лестнице и оказывается на крыше дхабы, переоборудованной под террасу. Отсюда видно море, и это – единственное, что привлекает ее в этом скудно обставленном месте, с обшарпанными столами и стульями. Повсюду развешены гирлянды, наподобие тех, что украшают фронтоны храмов, в тщетной попытке с наступлением темноты придать заведению праздничный вид.

Засмотревшись на море, Лена не слышит, как на террасе появляется девочка. Она возникает совершенно бесшумно, в руках у нее корзинка с чапати. При виде Лены она с удивлением застывает на месте: она узнала ее, в этом не может быть сомнения. Лена улыбается, знаком подзывает девочку к себе. Вот они наконец – те самые глаза, которые так пристально вглядывались в нее там, на пляже. Красивая девочка. Судя по росту, ей можно было бы дать лет семь-восемь, но она явно старше. Похожа на птенчика, выпавшего из гнезда. В глазищах читается смесь удивления и облегчения от того, что она снова видит ее. Живую.

Глава 4

Лена пытается завести разговор, но девочка не говорит ни слова, даже имени своего не называет. Она уходит и возвращается с тарелкой жареной рыбы, которую Лена проглатывает в один миг: такая простая еда, а как вкусно! Затем девочка убирает со стола и привычным жестом подает ей счет. Лена спускается в нижний зал, чтобы рассчитаться с хозяином. Она пытается объяснить ему, что его дочка спасла ей жизнь. Он не понимает. Она идет на кухню к его жене, чтобы поблагодарить за вкусную еду. Та тоже не говорит по-английски. Наконец Лена уходит из дхабы, оставив хозяевам щедрые чаевые, чем они, похоже, не только обрадованы, но и удивлены.

На обратном пути Лена размышляет, что бы ей такое подарить девочке. Она понятия не имеет, чем можно порадовать маленькую индианку десяти лет от роду. Что ей может понравиться. Книжка? Игрушка? Кукла? Все это смешно, учитывая ситуацию. Если в семье, возможно, и едят вдоволь, то, судя по состоянию их заведения, во всем остальном там явно испытывают нужду. Лена думает о молодой активистке, отказавшейся от конверта с деньгами: ей не хочется повторять этот опыт. И потом, кто знает, дойдут ли деньги до той, кому они предназначены. Как в этом убедиться? Она слышала о проблемах с алкоголем у местного населения и о прочих зависимостях. Ей хочется найти какой-то более непосредственный способ отплатить девочке за то, что та для нее сделала.

В отеле, в сувенирном магазине, она покупает ярко раскрашенного воздушного змея. На следующее утро она снова приходит в дхабу и протягивает его девочке. Осветившая ее лицо улыбка не нуждается ни в каких комментариях. Девочка тут же бежит на песчаный берег, чтобы опробовать подарок. Под громкое хлопанье ткани змей легкими, волнообразными движениями взмывает в небо.

Обедать у «Джеймса и Мери» входит у Лены в привычку. Их заведение, похоже, пользуется популярностью у местных жителей, которые приходят сюда подкрепиться и за несколько сотен рупий (два-три евро) получают полный обед. Готовят здесь вкусно, с самого утра – свежая рыба. Лена с удивлением отмечает, что к ней вернулся аппетит: она давно уже так не ела. Каждый день она встречает там девочку, которая безмолвным, верным стражем присутствует при ее обеде. Она накрывает столы, приносит меню, подает еду и кофе, убирает посуду, делает все незаметно, молча. Должно быть, ее так научили – не беспокоить клиентов. Она послушно выполняет приказания хозяина, который хлопочет внизу, и его жены, не покидающей пределов кухни. Ее присутствие здесь никого не удивляет. Здешняя девочка – так говорят о ней.

Каждое утро, улучив несколько мгновений на рассвете, она выходит на пляж с воздушным змеем. Это единственные минуты, когда Лена видит ее бегающей, играющей. Когда, свободная от обязанностей по работе, она снова становится ребенком. Лена садится на песок и смотрит, как девочка устремляется вслед за ветром. В этот час, тишину которого не нарушает ни единый звук, их одинокие души вместе наслаждаются красотой моря, сверкающего в лучах восходящего солнца.

Несмотря на все попытки сближения со стороны Лены, девочка с ней не разговаривает. Она не произносит ни слова. Ее родители, поглощенные работой в дхабе, не уделяют ей никакого внимания. Единственная подруга девочки – старая, чиненая-перечиненая кукла, которую она повсюду носит с собой, будто талисман, ни на минуту с ней не расставаясь.

Однажды Лене приходит в голову хорошая идея: она берет ветку и пишет на мокром песке свое имя. И предлагает девочке сделать то же самое. Та в растерянности застывает на месте. «Как тебя зовут?» – настаивает Лена. Девочка печально смотрит на нее и понуро бредет прочь. Лена остается одна в полном недоумении. Эта малышка занимает ее больше, чем можно было бы себе представить. Почему же она отказывается от общения? В ее молчании кроется какая-то тайна, секрет, который Лене хотелось бы раскрыть. Словно у девочки какое-то горе: ей- то знакомо это состояние.

Вернувшись в отель, она вдруг замирает от простой мысли: а что, если девочка не умеет ни читать, ни писать?.. Она же весь день трудится в дхабе, откуда у нее может взяться время на учебу?..

Эта мысль терзает ее весь день, а наутро она застает девочку на пляже: та по памяти пытается повторить буквы, которые она сама написала ей накануне: Л-Е-Н-А. Она растроганно улыбается. Девочка тем временем показывает рукой на море, плещущееся в нескольких шагах от них. «Ты хочешь искупаться? Играть?» Нет, не то… Девочка с нетерпеливым видом поднимает ветку и протягивает ей. Ага, понятно. Лена пишет на песке по-английски: SEA. Девочка с довольным видом поднимает на нее глаза. Тогда она подбирает на песке ракушку, потом показывает свою куклу и наконец забытого на какое-то время воздушного змея. Каждый раз Лена пишет на песке соответствующее слово. Когда настает время возвращаться, девочка расстается с ней с явной неохотой, а прилив тем временем скрывает написанные ими буквы.

Очень скоро Лена убеждается в том, что девочка не ходит в школу и, вне всякого сомнения, никогда там не бывала. В десять лет она не умеет ни читать, ни писать. И тем не менее она умудряется копировать каждое слово, которому ее учит Лена. Как-то утром она наблюдала, как та переписывает вчерашние слова, и это на чужом языке, не имея образца для копирования. Просто удивительно, с какой быстротой она все схватывает. Как будто фотографирует, а потом в точности воспроизводит в своей импровизированной песчаной тетради.

Лена знает, что беднейшим слоям населения в Индии не доступно образование. Для нее, преподавателя со стажем, это совершенно недопустимо. Конечно, с годами ее пыл, ее энергия первых лет немного поостыли, как остывает страсть между старыми супругами. Перегруженные классы, иногда нестабильные материальные условия, недостаток средств, общее неуважение к профессии учителя – все это подрезало ей крылья, притушило ее горение. Последние годы она чувствовала, что меньше выкладывается на работе, замечала, что с нетерпением ждет конца недели или начала каникул. И тем не менее она шла по избранному пути, убежденная в том, что образование – это шанс, основополагающее право и что дать людям этот шанс, обеспечить это право – ее долг.

Как же она может допустить, чтобы эта девочка была этого лишена?

Лена твердо решает сходить и поговорить с ее родителями. Она должна найти способ общения с ними, должна объяснить, что их дочь – умная, способная девочка, что, если они дадут ей возможность учиться, она сможет избежать этой убогой жизни. Сами они, конечно же, неграмотны, как и большинство жителей деревни. Лене хочется сказать им, что это не рок, не судьба, что они могут сами изменить ход вещей, дав дочери шанс, в котором им самим было отказано.

Однажды днем, когда обеденное обслуживание подходило к концу, она предпринимает попытку завести разговор с хозяином дхабы. Тот как раз выравнивает столы, с которых его дочь только что убрала грязную посуду.

Лена подходит к нему и, указывая на стоящую рядом с ним девочку, говорит: «School». Мужчина качает головой и бурчит что-то на тамильском языке. No school, no. Но Лена не сдается. «The girl should go to school», – не унимается она, однако отец стоит на своем. Широким жестом он обводит помещение, давая понять, что тут слишком много работы. «No school, no». И в заключение этого якобы диалога он добавляет слово, от которого на Лену веет холодом и она столбенеет.

Girl. No school.

Эта фраза обрушивается на нее словно нож гильотины. Словно кара. Нет, хуже. Это – приговор. Лена онемела. Она смотрит, как девочка уходит прочь, унося с собой тряпку и метлу, и ей хочется заорать во весь голос. Чего бы только она ни дала, чтобы вместо этих предметов в руках у девочки оказались ручка и тетрадь. Но увы, волшебной палочки у нее нет, да и Индия не похожа на сказочную страну.

Родиться девочкой здесь – это проклятие, думает она, покидая дхабу. Дискриминация начинается с самого рождения и продолжается из поколения в поколение. Держать девочек в неведении – лучший способ поработить их, обуздать их мысли, желания. Отказывая им в образовании, их заточают в темнице, откуда им уже не выбраться. Их лишают любой возможности социального роста. Знание – сила. А образование – ключ к свободе.

Лену бесит, что она не смогла ничего возразить этому человеку: они говорили на разных языках. Но пасовать перед ним она не собирается. Девочка спасла ей жизнь, и она должна отплатить ей тем же, по крайней мере попытаться.

Внезапно она подумала о предводительнице Red Brigade, вспомнила, как та держалась с полицейским на базарной площади. Она ведь местная, эта молодая женщина, ее знают в округе. И ее мнение, возможно, будет иметь больше веса, чем слова Лены. А если даже и не так, то, по крайней мере, с ее помощью Лена сможет объясниться, привести больше доводов. Лене нужна союзница. Одной ей не справиться. И если слова «свобода» и «равенство» здесь ничего не значат, остается надеяться только на слово «братство».

Вернувшись в номер, она отыскала листовку, которую подобрала тогда на проходе. На обороте указан адрес штаб-квартиры бригады. Не теряя времени, она выходит из отеля и нанимает на улице рикшу. В качестве адреса она показывает водителю листовку. Тот смотрит на нее с удивлением, а затем на очень приблизительном английском пытается объяснить, что этот квартал – не для нее. «No good for tourist», – говорит он и начинает перечислять места и памятники, куда обычно стремятся попасть иностранцы. «Krishna’s Butterball, Ratha Temples… very beautiful!» – твердит он. Лена стоит на своем. Наконец водитель со вздохом подчиняется. По мере удаления от побережья пейзаж меняется, превращаясь в непрерывную цепь убогих жилищ, лавчонок, шатких лачуг. Некоторые выглядят настолько ветхими, будто вот-вот разлетятся при малейшем дуновении ветра. Хотя они отъехали совсем недалеко, ей кажется, будто она оказалась на расстоянии нескольких световых лет от отеля. Два разных мира существуют один рядом с другим, не пересекаясь. Вывески туристических заведений обозначают границы охраняемой территории, куда окружающая нищета проникнуть не может.

Рикша останавливается перед гаражом из пеноблоков, окруженным двориком, где повсюду валяются каркасы автомобилей и старые покрышки. Лена удивляется, но рикша уверяет, что адрес верный. И тут же уезжает, оставив ее стоять одну, в тревоге, перед полуразрушенным строением.

Глава 5

«Нападающим часто может оказаться знакомый, – говорит предводительница группы. – Чаще всего это кто-то из членов семьи, дядя, кузен. Но это может быть и чужой, просто человек с улицы. Надо уметь дать отпор в любом случае».

В тренировочном зале на ковре сидит с десяток девушек. Этим утром они начали занятия рано, опасаясь обещанной метеопрогнозом жары. Одетые в свою красно-черную форму, они внимательно следят за показом, храня при этом полное, чуть ли не религиозное молчание. «Он может воспользоваться вашей дупаттой[8], чтобы обездвижить вас и попытаться придушить», – продолжает предводительница. Она знаком подзывает одну из девушек, и та робко выходит вперед. Ухватившись за кусок ткани, прикрывающий ее плечи, предводительница дергает его назад, делая вид, что прилагает к этому все свои силы. Девушка теряет равновесие, пытается отбиваться, поднимает руки к шее. Соперница ловко прижимает ее коленом к земле, не давая вырваться, и душит. «Когда вы оказываетесь в таком положении, это конец! – отрывисто произносит она. – Вы никогда не сможете изменить ситуацию». После этих слов она делает паузу и пристально вглядывается в лица своих «новобранцев». Ей не надо ничего больше говорить: все присутствующие знают, что их ждет, если они окажутся неспособными дать отпор. Она отпускает свою пленницу и продолжает: «Ваше преимущество в том, что напавший на вас не ожидает, что вы ему ответите. Это застанет его врасплох, выведет из равновесия». Сменив без предупреждения роль агрессора на роль жертвы нападения, она хватает девушку за ворот, тянет на себя и одновременно направляет колено ей в пах. Все это происходит так быстро, что та ничего не замечает и не успевает блокировать удар. «Тут дело не в силе, не в росте, – в заключение говорит она, – а в ловкости: каждая из вас способна это сделать. Главное – бить по глазам, по горлу, причинить боль, чтобы убежать». Все кивают с понимающим видом. «Освобождение от удушения – это классика, – продолжает она, – вы должны овладеть этой техникой в совершенстве. Давайте!» По ее сигналу девушки разбиваются на пары и начинают по частям отрабатывать прием.

Лена только что подъехала. Железный занавес на витрине опущен. Она осторожно огибает здание, держась подальше от бродячих собак, спящих среди кусков железа и заржавленных бамперов. Заметив приоткрытую дверь, она заглядывает внутрь: девушки из бригады тренируются под контролем своей предводительницы. Лена потихоньку подходит ближе и какое-то время наблюдает за ними, очарованная их юностью и энергией. В этих без устали повторяемых ими движениях столько грации, силы, гнева… Можно подумать, что от этих упражнений зависит вся их жизнь. «Может, так оно и есть», – подумалось Лене. Самым юным не больше двенадцати-тринадцати лет. Что они тут делают? Что с ними случилось? Что они пережили, почему учатся драться здесь, в этом заброшенном гараже?

Предводительница немногим старше своего войска, но, похоже, пользуется непререкаемым авторитетом. Жесткая, но в то же время внимательная, она проходит по рядам, поправляя то жест, то стойку, то угол захвата кисти. Вокруг – сплошная разруха. Потрескавшиеся стены, изношенный ковер на полу, но это, очевидно, никого не волнует.

Занятие заканчивается. Девушки прощаются с преподавательницей, собирают свои вещи и уходят. Собравшись с духом, Лена проскальзывает в зал. Предводительница не замечает ее. Она присаживается на корточки перед стоящей в углу жаровней, ставит на нее кастрюлю, наполненную густой коричневой жидкостью. Но тут она обнаруживает у себя за спиной Лену и вздрагивает от неожиданности. В изумлении она явно пытается понять, как та попала сюда, в этот квартал, куда не отваживаются заглядывать туристы. Лена показывает ей подобранную на базаре листовку и объясняет по-английски, что пришла поговорить с ней о девочке, спасшей ей жизнь.

Собеседница внимательно смотрит на нее, потом указывает на кастрюльку, которая греется на жаровне. «Я делаю чай. Хочешь?» – спрашивает она. Отказаться Лена не смеет. Она слышала о чае масала, пряном напитке, который тут пьют повсюду и в любое время суток. Масала – это больше чем традиция, это – неотъемлемая часть индийской культуры. Пока предводительница занимается его приготовлением, Лена подробнее разглядывает место, где они находятся: на полу горами навалены пачки листовок, рядом – свернутые в рулон транспаранты. Тут же стоит сотейник и кое-какая кухонная утварь. В приоткрытом железном сундуке виднеется ворох одежды. Наличие зеркала и щетки для волос наводит на мысль, что молодая женщина тут и живет, в этом случайном месте, где зимой явно холодно, а летом страшно жарко.

Лена садится на ковер и берет металлический стаканчик, в который ее хозяйка налила горячий чай. Она делает глоток, и ее поражает пряно-острый вкус этого неожиданно сладкого напитка. От вкуса корицы, кардамона, гвоздики ее нёбо будто взрывается. Она непроизвольно отшатывается и начинает кашлять. Визави оценивающе разглядывает ее. «Если для тебя это слишком крепко, можешь не пить», – говорит она, развеселившись. Понимая, что приглашение к чаю – это не только дань гостеприимству, но и испытание, Лена выпивает содержимое стаканчика до последней капли. Этот чай и мертвого воскресит, думает она. Тем лучше. Теперь, когда первый шок прошел, напиток кажется ей очень вкусным.

Лена охотно соглашается на вторую чашку. Предводительница ухаживает за ней, невольно заинтригованная этой европейкой, так не похожей на иностранцев, которых она привыкла видеть. Тех, кто целыми автобусами набиваются в храмы, магазины народных промыслов, курортные комплексы, предлагающие аюрведические процедуры и занятия йогой. Некоторые, в поисках духовности, запираются в ашрамах. Другие, жаждущие обрести рай на земле, оседают на пляжах Юга, где наркотики найти так же легко, как кокосовые орехи или киви. Не счесть тех, кто, выйдя невредимыми из клиник New Age, потеряли тут разум, здоровье и никогда уже не вернутся назад. Лена явно не имеет с ними ничего общего. Что же она делает тут одна, совершенно потерянная, волоча за собой свое горе, будто неподъемный чемодан?

После этой прелюдии Лена приступает к делу: она нашла ту девочку с воздушным змеем, как посоветовала ей предводительница. Малышка работает неподалеку от пляжа, в дхабе, которую держат ее родители. В свои десять лет она не умеет ни читать, ни писать: она никогда не ходила в школу. Лена пыталась поговорить с ее отцом, но тот не стал ее слушать. Девочка все время молчит, но она способная, Лена чувствует это – по личному опыту, она ведь больше двадцати лет проработала в школе во Франции. Ей хотелось бы, чтобы предводительница выступила на ее стороне и помогла ей переубедить хозяина закусочной.

Предводительницу ее рассказ, похоже, совсем не удивил. «Добро пожаловать в Индию, – тихо говорит она. – В деревнях девочки в школу не ходят, а если и ходят, то очень недолго. Считается, что учить их бесполезно. Лучше пусть сидят дома, работают по хозяйству, пока не подрастут и их не выдадут замуж».

Она умолкает, как будто не решаясь произнести слово, которое звучит здесь как оскорбление, даже больше – как приговор: «неприкасаемая». «У нас говорят “далит”», – уточняет она. Неприкасаемых не любят, презирают. Она и сама перестала ходить в школу в одиннадцать лет из-за плохого обращения со стороны одноклассников и преподавателей, с которым ежедневно там сталкивалась. Она рассказала о постоянных нападках, унижениях. О том, как в соседнем штате Керала люди ее касты когда-то должны были ходить задом наперед с метелкой в руках и заметать собственные следы, чтобы другие люди, идя той же дорогой, не испачкали ноги. Да и сегодня еще им запрещается трогать растения и цветы, которые, как считается, завянут от их прикосновения. Повсюду далиты используются на самых грязных работах. И эти притеснения узаконены индуистской религией, которая отводит им низшее место в кастовой иерархии, делая их изгоями.

С течением времени умонастроения почти не изменились: неприкасаемые по-прежнему остаются париями, нечистыми существами, которым не место в обществе. А девочки считаются еще ниже мальчиков. Нет страшнее проклятия, чем родиться неприкасаемой женщиной. Она сама может подтвердить это, как и каждая участница их бригады. Все они чудом спаслись, став жертвами чудовищного парадокса: прикасаться к этим девушкам нельзя, но насилуют их постоянно без зазрения совести. Младшей из них было восемь лет, когда в отсутствие родителей над ней надругался сосед. «Изнасилование здесь – это национальный вид спорта», – с горечью констатирует предводительница. И виновных никогда не наказывают: жалобам редко дают ход, тем более если пострадавшие относятся к низшей касте.

При таком бездействии властей женщинам пришлось самим организоваться, чтобы обеспечить себе безопасность. Стараниями одной девушки из Лакхнау, они начали объединяться в бригады. Движение носило сначала местный характер, но постепенно охватило всю страну и сегодня в нем участвуют уже тысячи женщин.

Кроме занятий по самообороне, которые проводятся бесплатно, члены Red Brigade патрулируют улицы и в случае нападения вмешиваются, без колебаний преследуют насильников, вступают с ними в прямое единоборство или просто пугают их. Иногда их обвиняют в самосуде, но разве у них есть выбор?.. Результат налицо, добавляет она: с момента создания группы количество случаев насилия над женщинами в округе уменьшилось. Теперь ее бригаду в квартале знают, уважают и одновременно побаиваются.

Она гордится тем, что действует от имени бригады, что ежедневно надевает униформу – красную (цвет гнева) с черным (цвет протеста), но она осознает, что ее деятельность имеет границы, и не преступает их. Как бороться с отсутствием доступа к образованию у девочек, она не знает. Есть битвы, которые кулаками и силовыми приемами не выиграть. Как есть виды насилия, с которыми не справятся все курсы самообороны мира. Что касается судьбы девочки из дхабы, при всем сочувствии к ней, тут она бессильна. Здесь нужны другие виды оружия, которых у нее нет.

Лена слушает ее в изумлении. Она, конечно, слышала о тяжелом положении женщин и неприкасаемых, но думала, что ситуация изменилась к лучшему. Она понимает, что говорит ей молодая предводительница, но не может смириться с этим. Она приехала из другого мира, где образование – это право, шанс, который дается каждому. Школа обязательна везде, говорит она, и в Индии тоже. Она наводила справки, искала в интернете: существует соответствующее законодательство… Хозяйка жестом прерывает ее: здесь закон не играет никакой роли. Никто его не соблюдает, а силы правопорядка плюют на его применение. Будущее какой-то девчонки их не интересует. Вообще, судьбы девочек никого не волнуют. Безграмотные, порабощенные, всеми покинутые – в этой стране их никто не любит. Такова правда. Такова Индия, подлинная Индия, подытоживает она. И ни один путеводитель не посмеет рассказать об этом.

Глава 6

Неужели страна, красотой, культурой и традициями которой все так восхищаются, на самом деле – чудище о двух головах? Возможно ли, что здесь творится столько несправедливостей? Что права женщин и детей попираются здесь до такой степени? Лена выходит из гаража совершенно раздавленная. Слова предводительницы приоткрыли ей совсем иное лицо индийского субконтинента. Этот край, колыбель человечества, где был рожден Будда, родина аюрведической медицины и йоги, скрывает глубоко расколотое общество, которое приносит в жертву тех, кого должно защищать.

Лена пробирается между грудами старого железа и рваными покрышками, когда громкий свист заставляет ее вздрогнуть. Оглянувшись, она видит предводительницу, которая, оседлав скутер, знаками приглашает ее сесть сзади. «Для одинокой женщины этот квартал небезопасен», – говорит она. Она отвезет ее. Лена мнется, но в словах предводительницы звучит скорее приказ, чем предложение. В конце концов она устраивается на заднем сиденье, и скутер пулей срывается с места, оставляя за собой облако дыма.

Примостившись в седле, Лена смотрит, как проносятся мимо хижины, ребятишки на улице, торговцы, нищие, какие-то лавчонки, коровы, бродячие собаки. Без шлема, с развевающимися на ветру волосами, опьяненная скоростью, она прикрывает на мгновение глаза. Посреди этой толпы и шума ее охватывает странное и очень приятное чувство свободы.

Скутер останавливается перед входом в отель. Лена слезает на землю, благодарит девушку и уже собирается уйти, как вдруг понимает, что они не назвали друг другу своих имен. Она тут же возвращается и не задумываясь протягивает девушке руку со словами: «Меня зовут Лена». Предводительница на какое-то время застывает, ошеломленная этим жестом. Рука, протянутая без всякого высокомерия, без задней мысли, значит для нее больше, чем простое приветствие. Она означает: «Ты такая же, как и я. Я не боюсь коснуться тебя. Твой статус, твоя так называемая нечистота меня совершенно не волнуют. Я считаю тебя равной и выражаю тебе свое уважение».

По выражению ее лица Лена догадывается, что никто другой здесь не отважился бы на такой контакт. Это дает ей лишний повод проявить настойчивость. Ее рука все еще висит в воздухе. Эти несколько секунд, показавшиеся обеим вечностью, стерли века издевательств и оскорблений. Предводительница недолго колеблется. Она крепко пожимает Лене руку, после чего необходимость в любых словах отпадает, все становится ясно. Вот оно – главное, в этих соприкоснувшихся пальцах, смуглых и белых, принадлежащих еще не подругам, но уже и не совсем чужим.

«А я – Прити», – произносит она и без лишних объяснений трогается с места.

Однажды Лена узнает, как наказывали детей из высших каст, осмелившихся прикоснуться к «хариджану[9]», как называл их Ганди. Она услышит рассказ человека, которого восьмилетним мальчиком за такую провинность заставили глотать коровью мочу и навоз. Или другого, который, чтобы очиститься, был вынужден пить воду из Ганга. Что касается взрослых, преступивших закон, они рискуют быть изгнанными из своей касты, которую обесчестили подобным оскорблением.

Вернувшись к себе в номер, Лена думает о молодой женщине, вспоминает ее горделивый, отстраненный вид, который та сохраняет при любых обстоятельствах. К ней не так-то просто подступиться. Но Лена готова поклясться, что под этим панцирем скрывается уязвимость. Нечто мягкое, нежное, не тронутое еще жестокостью окружающего мира.

На следующий день, обедая в дхабе, Лена с удивлением видит, как в заведение прибыла вся бригада. Команда в красно-черной униформе под предводительством Прити пробирается между столиками. Пораженные посетители явно задаются одним и тем же вопросом: что тут делают эти девушки, какое такое злодеяние пришли они предупредить или наказать. Заметив Лену, Прити приветствует ее жестом, а затем, в сопровождении своих подчиненных, следующих за ней гуськом, словно вереница возбужденных муравьев, направляется к хозяину. Девочка с подносом в руках смотрит на них, вытаращив глаза от удивления. Поняв, что Прити передумала и пришла бороться за ее дело, Лена замерла. Хозяин в раздражении выкрикивает несколько слов и приказывает им выйти вон, но он не на таких напал. Решив проявить терпение, Прити со свойственной ей невозмутимостью усаживается за столик, ее спутницы устраиваются вокруг нее. Вне себя от злости, хозяин отправляется за подмогой в лице жены, которая в порядке исключения выглянула на этот раз из крошечной кухни, где проходят ее дни. После оживленной перепалки взаимопонимание, похоже, достигнуто: Прити приказывает своим девушкам очистить помещение, а сама поднимается на террасу, чтобы переговорить с хозяином в присутствии Лены.

Они долго беседуют на крыше дхабы. На доводы Прити (а ей ни твердости, ни энергии не занимать) отец отвечает бесконечной тирадой, которую, по мере ее произнесения, молодая женщина старательно переводит Лене.

Девочка – не его дочь, объясняет он, ее мать – его дальняя родственница, которая несколько лет назад приехала к нему в надежде найти приют. Они родом с севера – и малышка, и ее мать, – и пустились в такое дальнее путешествие, надеясь, что здесь их ждет лучшее будущее. Отец девочки предпочел остаться дома, в деревне, где люди их положения вынуждены питаться крысиным мясом – у них нет иного выбора. Увы, у матери было слабое здоровье. Она страдала легочным заболеванием, которое врач из местного диспансера не смог вылечить, несмотря на все старания. Печальное следствие ее профессии: она с детства вынуждена была заниматься чисткой уборных. Через несколько месяцев после их приезда сюда она скончалась. В тот же день девочка перестала говорить. Они с женой приняли ее и решили вырастить, несмотря на собственное шаткое положение и серьезные финансовые трудности. Сами они оба происходят из семьи рыбаков-трактирщиков, потеряли в море двоих сыновей. Их убили шриланкийские солдаты, которые подстерегали любое суденышко, слишком близко подходившее к их земле: результат давнего конфликта, регулярно вспыхивающего в регионе. Таким, как они, – кто ушел утром в море и больше не вернулся – давно потерян счет. Дочки же хозяина дхабы и его жены давно вышли замуж, у них самих теперь семьи, они не могут помогать им. Дхаба держится худо-бедно на плаву благодаря рыбе, которую хозяин сам ловит каждое утро, рискуя жизнью. Ему приходится выходить в море в любую погоду, даже несмотря на предупреждения о надвигающемся циклоне, потому что дело обстоит так: кто не ловит рыбу, тот не ест. Однако девочка ни в чем не нуждается, утверждает он. Она сыта, у нее есть крыша над головой, и обращаются с ней хорошо. Конечно, в школу она не ходит, но никто из членов их семьи туда даже не заглядывал. А ее помощь в дхабе – на вес золота: у супругов нет средств, чтобы нанимать работника.

Лена с серьезным видом слушает монолог, который ей переводит Прити. Да, она представляла себе все иначе. Значит, девочка пережила горе, потеряла свои корни; растет как срезанный цветок вдали от всего, что знала и любила. У нее даже имя украли: чтобы избежать дискриминации, которой подвергаются неприкасаемые, хозяин дхабы вместе со своей семьей решил поменять веру, как это делают многие далиты в регионе. Спасаясь от безжалостного кастового диктата, они уничтожили собственную идентичность вплоть до имен, которые указывали на их принадлежность к касте неприкасаемых. Теперь их зовут Джеймс и Мери. А девочку они переименовали в Холи.

Глава 7

Холи. Красивое имя для ангела-хранителя, думает Лена. По-английски оно означает «святая». Какая волнующая ирония.

Она не знает, что больше ее трогает: молчание девочки или это невыносимое горе, которое таким странным образом перекликается с ее собственным. Девочка лишилась всего, что связывало ее с прошлым: отца, матери, родного дома, даже религии и имени. Единственным напоминанием о ее прошлой жизни остается эта кукла, с которой она не расстается и которая, как узнает позже Лена, изображает Пхулан Деви, известную в Индии как «Королева бандитов». Подарок родителей, который она возила с собой во время их с матерью путешествия и который хранит теперь как сокровище, как памятник исчезнувшей, канувшей в вечность цивилизации.

Как и она, Лена чудом осталась в живых. Она познала, что такое ад, и каждый день вновь и вновь проходит через него. Она сама уехала сюда, в глушь индийского субконтинента, чтобы справиться со своим горем. И вот небо посылает ей эту девочку, маленькую обездоленную фею, такую же одинокую и потерянную.

Она понимает, в какой тяжелой ситуации оказались хозяева дхабы, но и бросить этого ребенка на произвол судьбы она не может. Она больше, чем когда-либо, уверена: Холи должна научиться читать и писать слова, которых не может произнести. Они станут ее языком, базовым багажом, который необходим ей, чтобы существовать в этом мире. Замкнувшись в молчании, малышка выбрала единственную форму протеста, которой могла воспользоваться, не боясь, что это оружие обернется против нее самой. И теперь оказалась в ловушке, словно с кляпом во рту.

Лене хочется вернуть девочке голос, который у нее отняли. Если она не может ходить в школу, что ж, тогда школа придет к ней. Она твердо решает научить девочку читать и писать – по-английски. Она преподавала этот язык в течение двадцати лет. Здесь он широко используется: после обретения независимости он остался административным языком. Лена любила читать своим ученикам тексты Шекспира, Шарлотты Бронте, учила их ценить их тонкость, изящество. Сейчас она, увы, не может положиться на своих любимых авторов. Ей придется начинать с нуля, с алфавита, с самых основ. Лена будет пользоваться картинками, рисунками, всем, что подскажет ей опыт, всеми новыми средствами, которые только ей удастся найти. Она готова принять этот вызов. И неважно, сколько времени на это понадобится. Время у нее есть. Она останется здесь на несколько дней или на несколько месяцев дольше. Хотя бы так она сможет отблагодарить девочку.

В глубине чемодана, среди вещей Лена нашла записную книжку. Она взяла ее с собой в путешествие, чтобы записывать свои мысли, делать заметки – для будущей жизни, которую ей пока не представить. Она уже испытывает трудности со спряжением в настоящем времени, а будущее и вообще кажется недосягаемым. Ей вспоминается фраза Кьеркегора: «Оглядываясь назад, можно понять жизнь. Но нельзя забывать, что жить нужно только глядя вперед». После произошедшего с ней несчастья она не знает, в какую сторону смотреть. Корабль ее потерпел крушение, компас разбит.

Она решает, что подарит эту новую, девственно чистую записную книжку Холи, вместе со своей любимой авторучкой – подарком Франсуа. Расставаясь с ней, она не предаст его, – ему и самому понравилась бы эта идея, она знает это. Вот он – подарок, который она искала: простая записная книжка и ручка. И слова, которые лягут на эту бумагу.

С помощью Прити она получает согласие Джеймса на то, что будет каждый день проводить по часу с Холи в свободное от ее работы в дхабе время.

На пляже, где они обычно встречаются, она учит девочку писать буквы алфавита, которые та записывает в свою новую книжку. Используя каждую свободную минуту, которая выпадает ей во время работы в дхабе, девочка выводит в книжке буквы, строчку за строчкой, которые Лена на следующий день проверяет и исправляет. Холи оказалась любознательной и очень старательной ученицей и продвигается вперед с удивительной быстротой.

Иногда к ним присоединяется Прити. Она все чаще заглядывает в дхабу, сидит рядом с Леной. Можно подумать, что она привыкает к ее присутствию, как привыкают к чему-то инородному, от чего сначала держатся на расстоянии, а потом принимают.

Как-то вечером, когда Лена собиралась возвращаться в гостиницу, Прити пригласила ее выпить чаю в гараже. Ей надо кое-что спросить у нее, сказала она. Заинтригованная Лена соглашается и садится на скутер, который мчит их в штаб-квартиру. В зале никого нет, тренировка закончена, девушки разошлись. Лена проходит вперед, чтобы усесться на ковер, как в прошлый раз, но Прити придвигает стоящий у стены чарпой[10] и знаком приглашает ее сесть. Усадить гостя на сиденье – это знак уважения, способ выражения особого почтения, узнает потом Лена. Она повинуется, а Прити тем временем кипятит воду, наливает молоко, насыпает в огромном количестве специи и сахар и процеживает все через старенькое ситечко. Разлив обжигающий чай по стаканчикам, она начинает разговор. Впервые она кажется оробевшей: обычной ее надменности нет и в помине. Как и почти всем деревенским девочкам, поясняет она, ей пришлось рано бросить школу – в одиннадцать лет. По-английски она говорит – она учила его в младших классах, но писать не умеет, и ей этого очень не хватает. Ей иногда приходится заполнять какие-то бланки, составлять документы, сочинять лозунги. В таких случаях она должна обращаться за помощью к другим девушкам, тоже не очень-то образованным, или к какому-нибудь соседу из сочувствующих. Ей хотелось бы самой с этим разбираться, и вообще – подучиться. Короче говоря, она просит Лену позаниматься с ней, как она занимается с Холи. Платить за уроки ей нечем, но она готова привозить ее и отвозить обратно на скутере.

Такого Лена не ожидала. Доверие Прити тронуло ее и даже привело в некоторое замешательство. У нее, конечно, есть опыт в работе с детьми, но взрослым она никогда не преподавала. И потом, она не знает, сколько времени пробудет здесь. Ни один из этих доводов на Прити не подействовал. Она не требует от нее никаких обязательств, просто просит уделять ей час-другой в неделю. В конце концов Лена соглашается. Они договариваются встречаться в гараже по понедельникам и четвергам ближе к вечеру, после дневных тренировок и патрулирования улиц.

Они начали со следующего же дня. Чтобы оценить уровень своей новой ученицы, Лена принесла коротенький английский текст – отрывок из путеводителя, который положила в чемодан, да так ни разу и не раскрыла. Речь там идет о храмах южной Индии и о ее многовековых традициях. Прити смотрит на страницу в полной растерянности. Лена понимает, что она не улавливает ни слова из того, что видит. Смутившись, она забирает у нее текст: они пойдут другим путем. Используя изнаночную сторону одного из свернутых лозунгов в качестве импровизированной школьной доски, она пишет на ней буквы алфавита и несколько расхожих выражений: «Здравствуйте, до свидания, спокойной ночи, спасибо, извините, пожалуйста, направо, налево, очень хорошо, до скорого, до завтра».

После окончания занятий Прити предлагает Лене выпить чаю. Так она выражает свою благодарность. Лене уже начинает нравиться этот пряный, сладкий напиток. Они сидят вдвоем перед гаражом со стаканчиками в руках и смотрят, как угасает день. Им не надо ничего говорить. В эти минуты безмолвия Лена ощущает странное умиротворение, ее страдания как будто медленно растворяются в тепле наступающего вечера.

Тем временем Холи на пляже делает поразительные успехи. Можно подумать, что молчание удесятеряет ее способности. Она не расстается со своей записной книжкой, обращаясь с ней крайне аккуратно, как и с ручкой, подаренной Леной. Воздушного змея она совсем забросила: похоже, он утратил для нее свою привлекательность, не выдержав сравнения с новой, такой увлекательной игрой.

Однажды она выводит на мокром песке незнакомое Лене слово из шести букв. Это слово она написала впервые. Лена сразу понимает, что это имя – ее настоящее имя. То, которое она носила до приезда сюда, до обращения в христианство. Имя, данное ей родителями, которое здесь ей запретили даже упоминать, потому что оно выдает ее происхождение, ее положение, ее кастовую принадлежность. Потому что оно говорит о том, откуда она и кто она такая. И, словно их отныне связал невидимый пакт, девочка вкладывает ладошку Лене в руку. Та же в волнении читает открытое ей имя, которое перекликается с ее собственным: Л-А-Л-И-Т-А. Вот как, значит, зовут ее маленького ангела-хранителя.

Часть вторая. Школа надежды

Глава 8

Этот сон возвращается каждую ночь, заставляя ее внезапно просыпаться. Несколько мгновений Лена остается как бы в подвешенном состоянии, балансируя между сном и бодрствованием, между двумя мирами, двумя жизнями: прежней и нынешней.

В этом промежутке, где реальность и сон соперничают за обладание ею, она ощущает себя все еще там, в школе, рядом с Франсуа. У нее возникает мимолетное впечатление, что нужно совсем немного, чтобы изменить порядок вещей и вернуться в ту жизнь. Но увы, наступает день, а с ним и печальная очевидность: у фильма, который прокручивается у нее перед глазами, нет счастливого конца. Нет спасения. Нет выхода.

В течение дня Лена удерживает своих демонов на расстоянии, но в темноте они появляются снова, хватают ее и возвращают в тот июльский день. Она проживает каждый миг той драмы, словно ее обостренные чувства зафиксировали тогда каждый кадр, каждый запах, каждый звук и теперь воспроизводят их без изменений, с ужасающей точностью, которую не могут притупить ни время, ни расстояние. На рассвете у нее возникает искушение залезть опять под простыню и так под ней и остаться. И только перспектива новой встречи с Лалитой и Прити дает ей силу подняться.

Каждый день она ходит на пляж, а два раза в неделю ездит в гараж – давать уроки английского. Мало-помалу она осваивается в деревне. Местные жители тоже привыкают к ее перемещениям; они считают ее «своей чужестранкой», а ей этот статус даже нравится. Он дает ей мелкие преимущества, например, пить масалу в неограниченных количествах. С особенным любопытством к ней относятся дети. Иногда они подбегают к ней ватагой, а самый бойкий начинает разговор. Лена охотно вступает в игру. За неимением общего языка, разговор ограничивается тем, что все называют свои имена, после чего компания рассыпается в стороны, как стайка вспугнутых воробьев.

Прити никогда не задает ей вопросов. Она не спрашивает ее ни о том, что она тут делает за тысячи километров от родного дома, ни о том, что с ней произошло. Лена благодарна ей за такую деликатность. Каждый вечер, когда стемнеет, молодая женщина выдвигает чарпой и заваривает чай. Они предаются этой церемонии в полном безмолвии, которое, возможно, заменяет им дружескую болтовню. Лена наслаждается этим моментом: как будто после пережитого ужаса к ней возвращается немного утраченного времени, немного душевного тепла.

Как-то вечером она замечает в глубине гаража висящую на стене фотографию – единственное украшение среди минималистичного убранства. Женщина лет тридцати, скрестив на груди руки, смотрит в объектив. Она не улыбается, в ее лице читается смесь решимости и вызова, и ее поза только подчеркивает это выражение. Она чуть старше Прити и могла бы быть ее сестрой или одной из подруг. Заметив заинтересованный взгляд Лены, Прити нарушает молчание. «Это Уша Вишвакарма, – поясняет она, – основательница Red Brigade». Встреча с ней изменила всю ее жизнь.

Уша, как по-свойски называет ее Прити, родилась в бедном пригороде Лакхнау и в возрасте восемнадцати лет подверглась попытке изнасилования. Видя вокруг ужасающее количество случаев сексуального насилия и почти полное отсутствие реакции на это со стороны полиции и властей, она решила собрать группу волонтеров, которые будут обеспечивать безопасность женщин в ее квартале. Так родилась первая Red Brigade. Команда, состоявшая только из женщин, стала заниматься боевыми искусствами и патрулировать улицы – днем и ночью, вмешиваясь в случаях сексуальных домогательств или открытого насилия над девушками, которые им встречались. Довольно скоро Уша поняла, что традиционные боевые искусства не всегда эффективны при отражении нападения, об этом говорили и многие свидетельства из тех, которые она собирала. Тогда она решила разработать собственную технику, которая получила название нишастракала (буквально «бой без оружия»). В основе этой техники лежат два десятка приемов, позволяющих меньше чем за двадцать секунд нейтрализовать самого настырного насильника. Уша привлекла на свою сторону несколько сочувствующих мужчин, с помощью которых ей удалось протестировать и усовершенствовать свою методику.

Известность бригады росла и вскоре вышла за пределы квартала, у нее появились последователи в соседних городах. Там и сям формировались новые группы. В конце концов движение охватило всю страну. Если поначалу Ушу критиковали и осмеивали, в том числе и в ее семье, то сегодня ее деятельность признается и одобряется всеми. О ней говорят по радио, по телевидению, в газетах, ставят ее в пример, восхваляют силу ее характера, ее несгибаемость. Она, которую называют не иначе как «львица», «воительница», стала символом, образцом для подражания для всех женщин, не желающих смиряться и готовых к борьбе против угнетения и насилия.

За десять лет Уша обучила искусству самообороны сто пятьдесят тысяч девушек, но останавливаться на этом она не собирается. «Я буду продолжать борьбу, пока женщины не смогут ходить по улицам в полной безопасности», – повторяет она, рассылая петиции, организуя марши протеста, устраивая кампании в общественных местах, школах, университетах. Ее энергия неисчерпаема, а борьба, к сожалению, по-прежнему не теряет актуальности.

Прити может говорить об Уше без конца. В ее глазах сверкает восхищение этой молодой женщиной, которой удалось преобразовать свой шок от давнишнего нападения во всенародное движение и мобилизовать всю страну. Она говорит, что ее переполняет гордость от того, что она одевается как Уша, устраивает манифестации в ее честь, как и она, вербует в бригаду деревенских девушек.

Хотя Прити и призывает других говорить, рассказывать, как они стали жертвами тех или иных злоупотреблений, о своем личном опыте она не распространяется. Упоминает только того злобного соседа, с которым судьба свела ее в день ее тринадцатилетия. Признается, что ей было больно, стыдно… А еще страшно – когда родители, желая восстановить честь семьи, захотели выдать ее замуж за изнасиловавшего ее человека. Этого предательства она им не простила. Гнусность сделки, на которую они ее толкали, настолько ее возмутила, что она сбежала из дома. И поклялась себе, что ничего подобного с ней больше не случится. Она ушла ночью с одним жалким узелком, оставив дом и всех, кого любила, – братьев, сестер, друзей. Оказавшись на дороге в полном одиночестве, она испытала и страх, и голод, и холод. Очень быстро поняла она свою незащищенность: здесь девушки – добыча. И сегодня ее еще бросает в дрожь при мысли о том, что могло с ней случиться. Повсюду в стране тысячи девочек похищаются секс-мафией, а затем переправляются в Бомбей, в жуткий квартал Каматипура, где самая высокая концентрация домов терпимости в мире. Там их продают, избивают, порабощают. На знаменитой Фолкленд-роуд нередко можно увидеть двенадцатилетних девочек, помещенных в клетки: чем моложе товар, тем он дороже и тем более востребован. Они не получают жалованья, работают, как на конвейере, днем и ночью, годами напролет, в антисанитарных условиях, чтобы возместить цену, которую заплатила за них хозяйка притона, где они живут в заточении. Сексуальное рабство в сочетании с ужасным обращением, и на все это государство смотрит сквозь пальцы. «Рай для мужчин» – так иногда называют этот район Бомбея. Возможно, но в том, что он – «ад для женщин», нет никакого сомнения. Торговцы живым товаром, люди без стыда и совести, знают, где искать пополнение для своего бизнеса, и без устали прочесывают деревни победнее и ковровые фабрики – неисчерпаемые источники молодых «кадров».

Прити повезло, и она нашла приют в общежитии местной ассоциации по защите молодых девушек. Там она и увидела Ушу – в репортаже, который показывали по старенькому телевизору как-то вечером, когда, по чудесному стечению обстоятельств, в доме не было отключено электричество. Это выступление стало для нее откровением. На следующий же день Прити связалась с лидерами местной бригады и записалась в нее. Во время обучения ей довелось лично познакомиться с Ушей и поблагодарить ее. Прити оказалась прилежной ученицей, очень способной к самообороне, и быстро делала успехи, поднимаясь по карьерной лестнице. Сегодня она возглавляет собственную бригаду и счастлива, что может помогать другим – таким же, какой была когда-то сама. Ее команда стала ее семьей. Она считает себя всего лишь звенышком в этой длинной цепи надежды и солидарности, смехотворно маленьким, но все же важным. Рукой, протянутой к другим таким же рукам и с ними связанной.

Каждый вечер перед сном она разглядывает приколотую к стене фотографию Уши, и Прити кажется, что та смотрит ей прямо в глаза. В этом портрете она черпает силы для продолжения борьбы; ее кумир будто передает ей свое мужество, свою волю, направляет каждый ее шаг. Да, это именно так: Прити больше не верит в Бога, она верит в Ушу.

Ее считают гордячкой, неуступчивой и безжалостной: она глубоко скрывает свою ранимость. Тем не менее однажды она признается Лене, что после некоторых рассказов о покушениях и изнасилованиях, которые слишком сурово напоминают ей о собственном прошлом, она возвращается одна в гараж и плачет, плачет… Своих слез она никому не показывает. Они остаются тут, за пеноблоками и гофрированным железом.

Урок за уроком, Лена узнаёт понемногу эту нелюдимую девушку с бойцовским характером и очень скоро понимает, что она похожа на свой чай: резкая и колючая при первом знакомстве, Прити со временем демонстрирует совершенно неожиданную душевную тонкость, которую Лена не может не оценить.

Глава 9

Как добиться, чтобы ученица, язык которой тебе не знаком, поняла тебя? Как объяснить ей значение слов, не называя их?.. Занимаясь с Лалитой, Лена очень быстро осознаёт всю сложность этой задачи. Несмотря на двадцатилетний педагогический стаж, этот новый опыт становится для нее настоящим испытанием. Она понимает, что не сможет пользоваться прежними наработками: ей надо составить новую программу. И она начинает работать, работать не покладая рук, прибегая к помощи картинок, фотографий, методик, найденных в интернете, в котором зависает ночи напролет.

Она думает про Ушу, про то, как та, по рассказам Прити, разрабатывала собственную технику рукопашного боя. Ей тоже надо найти свое оружие, проявить изобретательность, как-то приспособиться, если она хочет победить. И лучшими ее союзниками становятся живой ум девочки и ее одаренность. Вместе с ней они разрабатывают целую систему общения на основе только им двоим понятных жестов, взглядов, выражений лица. Получается как бы новый диалект, и для того, чтобы понимать его, говорить на нем, им не нужны слова.

Иногда Джеймс и Мери с недоверием наблюдают за ними, смотрят, как они хлопочут над записной книжкой. Они никогда не вмешиваются в их общение, просто присутствуют некоторое время в качестве безмолвных зрителей, а потом возвращаются к своим делам.

Лалита продвигается в учебе быстрее, чем ожидала Лена. Ею движет такая любознательность, такая жажда знаний, что ее учительнице остается только удивляться. Однажды Лена приносит с рынка коробку цветных карандашей, и, порывшись в ней, девочка вдруг начинает рисовать. С помощью рисунков она рассказывает свою прошлую жизнь. Она рисует деревню, женщин с корзинами в руках, мужчин, которые ловят крыс в полях. Изображает себя вместе с родителями – как она спит рядом с ними, прижав к себе куклу. Рассказывает о невероятном путешествии, которое они совершили с матерью, – с севера страны до этих самых мест. Ее рисунки изображают автобус, набитый до отказа поезд, незнакомые города, огромный храм, где они остановились. Один из рисунков особенно привлек внимание Лены: на нем мама с дочкой приезжают в деревню с наголо обритыми головами. Лена слышала про этот древний обычай – приносить в жертву богам свои волосы. У девочки они уже отросли и снова стали длинными и густыми.

В неумелых карандашных штрихах перед Леной проходит вся жизнь девочки – череда лишений и разлук. Позже, когда Лалита научится писать, она откроет ей свою самую заветную мечту – стать водителем автобуса, чтобы проделать весь путь в обратном направлении и вернуться в родную деревню, к отцу.

Через несколько недель после начала занятий с Прити случается странная вещь. К гаражу подъезжают две девушки из бригады, которых Лена встречала здесь раньше. Они просят разрешения присутствовать на уроке английского, обещая не шуметь и не мешать: им хочется просто послушать. Лену это удивляет, но она не смеет им отказать и разрешает сесть напротив импровизированной классной доски.

Через два урока на ковре сидят уже пять девушек. Одна из них пришла со своей сестрой, другая – с подругой. Вскоре в зале собираются с десяток девушек. Новоприбывшие не сводят с Лены глаз и в благоговейном молчании жадно ловят каждое ее слово, словно перед ними полубогиня. Лена же посмеивается про себя, видя, как дикарки, которыми они выглядят во время тренировок, превращаются в прилежных учениц. После урока некоторые из них оставляют ей угощение – идли[11] или чапати, другие предлагают покатать ее по окрестностям, отвезти в Махабалипурам к Прибрежному храму или в пещерный храм Вараха. Одна даже предложила позаниматься с ней нишастракалой. Лена со смехом отказалась: нет в ней воинственного духа, ей больше по душе классическое плавание или йога.

От дома к дому – новость быстро распространяется по округе. Девушки толпятся перед штаб-квартирой, некоторые стесняются войти. Все заинтригованы этой иностранкой, которая предлагает свои услуги и время любому, кто пожелает ими воспользоваться. Никаких обязательств, никакого принуждения, и платить не надо. Только час совместных занятий в заброшенном гараже в предместье.

Первой, кого удивил этот ажиотаж, свидетельствующий о высоком проценте неграмотности в квартале, была Лена. Большая часть женщин, с которыми ей приходится иметь дело, не знают грамоты. Она пыталась заниматься с ними по той же программе, что и с Лалитой, но сразу столкнулась с серьезной трудностью: за исключением нескольких прилежных учениц, остальные после первого урока больше не показываются или ходят от случая к случаю. Их не пускает быт, домашнее хозяйство, семья, дети, работа, забота о хлебе насущном. Лену очень скоро начинает утомлять это скопление народа у дверей штаб-квартиры: лица всегда разные, ей часто приходится снова возвращаться к уже пройденному материалу. Уроки идут за уроками, ни один не похож на другой, и это все больше смущает ее, вызывая чувство неудовлетворенности.

В конце концов она теряет самообладание. Как-то вечером она признаётся Прити, что больше так не может. «Надо установить какие-то правила, – поясняет она, – составить группы по уровням. Отделить тех, у кого есть хоть какие-то начатки английского, от тех, кто начинает с нуля». Девушки должны пообещать, что будут посещать занятия более регулярно, если, конечно, они хотят добиться успеха. «Учиться читать – это как бежать марафон, – говорит она. – Тут нужен не спринтер, бегающий от случая к случаю, а бегун на дальние дистанции».

Прити понимает, и со следующего дня начинает наводить порядок в рядах своих подопечных. Лена, со своей стороны, соглашается проводить занятия чаще, и они становятся ежедневными. Те, кто не может присутствовать на всех уроках, изо всех сил стараются нагнать пропущенное. Некоторые, правда, бросают, но остальным удается подтянуться и продолжить учебу, демонстрируя несомненные успехи.

А вот Прити совсем не двигается вперед. Через несколько недель занятий, несмотря на все старания, ей так и не даются даже самые простенькие тексты. За свою многолетнюю преподавательскую деятельность Лена сталкивалась со многими неуспевающими учениками и теперь начинает подозревать, что проблема Прити кроется глубже и не зависит от английского языка. В конце концов она почти перестает сомневаться: у Прити дислексия. Еще одно препятствие, которое ей предстоит преодолеть. Молодая предводительница стойко переносит эту новость и клянется работать еще больше. Ночью, уединившись в своем гараже, она будет заучивать каждое слово, каждое выражение, каждую идиому, пока они не впечатаются намертво ей в память. Она же повторяет на тренировках по сто раз подряд разные захваты и движения: то же самое она будет делать и с английским. Ее решимость приводит Лену в восхищение. Прити никогда не пасует перед трудностями. Она – как камыш на ветру: гнется, но не ломается.

Глава 10

Бумага лежит у нее перед глазами. Лена, совершенно убитая, смотрит на дату истечения срока действия визы, которая приближается семимильными шагами. Конечно, она знала это, но старалась не думать, загоняла эту мысль в самый дальний угол сознания, как в случае с предстоящей болезненной операцией, которую некоторые наивно надеются отсрочить таким образом. Она попыталась обратиться во французское консульство, но безрезультатно: индийские власти выдают туристские визы только на девяносто дней – ни дня больше. Ни о каком продлении не может быть и речи.

Лена не знает, как сообщить эту новость Лалите и Прити. Ей страшно даже подумать, что им придется прервать то, что они начали вместе. Девочка начинает понимать по-английски, может уже написать некоторые фразы. Что касается Прити и ее команды, то они тоже двигаются вперед, хоть и не так быстро, но уверенно. В сознании у них приоткрылась некая дверца, которая с отъездом Лены непременно захлопнется. Какой жестокий поворот. Перед ними только-только забрезжила перспектива учиться, получить доступ к знаниям, в которых им было отказано прежде. Едва вкусив эту возможность, они должны будут снова от всего отказаться. Лена недооценила значения своего начинания. И сегодня ей кажется, что все это было зря. Она проклинает свою недальновидность и необдуманное желание помочь.

Конечно, она ничего никому не обещала. Не могла она предвидеть ни тот несчастный случай на пляже, ни знакомство с Лалитой, ни просьбу Прити. Их всех связал случай, стечение обстоятельств. Незаметно для себя Лена привязалась к этой деревне, к ее жителям. И, несмотря на всю суровость здешней жизни, между ними установилась какая-то общность.

Что же ей было делать? Запереться в номере, оставаясь слепой и глухой ко всему, что ее окружает? Изображать милосердие, раздавая там и сям денежные купюры? Некоторые скажут, что ее уроки – уже подарок, но она не из тех, кто довольствуется такими ничтожными доводами.

Еще одна мысль терзает ее – более каверзная и совсем не такая благородная. Лена боится возвращаться во Францию. Она не знает, что ее там ждет. Уже несколько ночей она плохо спит, внутренности у нее как будто завязаны узлом. Ее снова мучают кошмары. Она должна себе признаться: миссия, которую она тут взяла на себя, есть не что иное, как завуалированная попытка дать выход своему горю. Под одеждами ниспосланной провидением благодетельницы прячется запуганная женщина, может быть, еще более слабая и уязвимая, чем те, кому она намеревается помочь. Она не знает, как выживет после этого путешествия, которое вернет ее ей самой – демонам прошлого.

На пляже она объясняет Лалите, что должна уехать, вернуться в свою страну. Девочка не понимает, тогда Лена рисует самолет. Взгляд ребенка гаснет, будто пламя свечи, которую только что задули. В ее глазах Лена читает и смятение, и печаль, и эта обреченность пронизывает ее насквозь. Ей ненавистна роль, которую она играет: она собралась было примерить наряд доброй феи, но с двенадцатым ударом часов оказалась в платье туристки, собирающейся дать дёру. Напрасно она обещает вернуться: девочка ей явно не верит. Слишком много лишений и разлук было у нее в жизни. Она уже потеряла отца, мать, родную деревню, религию, имя. И вот сегодня жизнь отнимает у нее единственного человека, который проявляет к ней интерес и внимание. Единственного, кто относится к ней не как к низшему существу, к немой, а как к умной, живой девочке, наделенной недюжинными способностями.

Прощаясь с ней в дхабе, Лена чувствует, как у нее сжимается сердце. Чего бы только она ни дала, чтобы взять ее за ручку и увезти с собой. Она, конечно, понимает, что это абсолютно нереально: у нее нет никаких законных прав на эту девочку, на то, чтобы вырвать ее из ее культуры, семьи, страны. И все же она солгала бы, если бы стала утверждать, что такая мысль не приходила ей в голову. Иногда она ловит себя на мечтах, как она записывает ее в школу во Франции, наблюдает, как она растет, учится, играет… А может, однажды она и заговорит?.. Все-таки мир устроен несправедливо, думает Лена. У нее самой никогда не было детей: Франсуа не мог их иметь. После десяти лет бесплодных попыток, в том числе и лечения, они стали подумывать об усыновлении и даже подали соответствующее заявление. Но в конце концов они отказались от своего намерения, отступив перед сложностью необходимых процедур и количеством препятствий, которые им предстояло преодолеть. К тому же их преподавательская деятельность и так давала им возможность жить в окружении детей и посвящать им все свое время.

Лена ни о чем не жалеет. Она сама выбрала эту жизнь. Любовь Франсуа заполнила все ее существо, сопровождала ее, питала в течение всех этих лет. Они никогда не были родителями, но их столько связывало: они были друзьями, единомышленниками, любовниками. У них было так много общего. Они с головой ушли в работу, придумывали бесконечные кружки, экскурсии, дополнительные курсы, программы по обмену, путешествия, спектакли к концу учебного года. Если бы Лена могла, она заново прошла бы весь этот путь. И ничего не стала бы менять. Ничего, если бы не тот роковой июльский день.

Прити с девушками настояли на том, что в день отъезда проводят ее до аэропорта. Лена собиралась взять такси, но ей не хотелось их обижать. Они погрузили ее сумки на багажники скутеров. Сама она села за спину к Прити.

К месту назначения она подъехала в сопровождении целого эскорта. Прощание перед стеклянными дверьми большого холла было недолгим. Прити не из тех, кто любит подолгу изливать свои чувства. Она просто протянула ей на прощание руку. Лена улыбнулась этому, на первый взгляд, обычному жесту: теперь-то она знала весь его смысл и важность.

В самолете она прокручивает в голове события последних недель и месяцев. От мысли, что она возвращается в свой дом, безмолвный, как мавзолей, где ее никто и ничто не ждет, у нее начинает кружиться голова. Чтобы унять нарастающую тревогу, она принимает две таблетки, устраивается поуютнее в неудобном кресле эконом-класса и сразу проваливается в беспокойный полусон, населенный странными видениями: ей снится бурное море и девочки, бегающие по пляжу.

Глава 11

Может, все дело в разнице во времени? В другом климате?.. Вернувшись во Францию, Лена испытывает странное ощущение. Она как будто парит в воздухе и смотрит на мир сквозь слой ваты, словно какое-то новое пространство пролегло между ней и привычными местами, знакомыми людьми. Ей известна каждая улочка, каждая площадь, каждый перекресток в этом предместье Нанта, где она прожила столько лет. И все же она могла бы поклясться: тут что-то переменилось. Со временем это ощущение становится четче, и в конце концов ей удается дать ему определение: она чувствует здесь себя чужой, посторонней, ей чуждо все, что ее окружает, ее здесь нет. Она как будто идет рядом с самой собой, в тени той жизни, которой жила когда-то.

Тем не менее ее радует встреча с близкими, с бывшими коллегами и друзьями, которые искренне любят ее и не скрывают этого. Они приглашают ее в ресторан, в кино, предлагают прогуляться вместе, сходить на концерт, провести вместе уикенд, считая, что она нуждается в активной жизни, в компании. Лена благодарна им за внимание, но сейчас у нее не получается наслаждаться в полной мере этими приятными моментами, как не получается вникать в их разговоры: работа, семья, дом… Она изо всех сил старается закрепиться в настоящем. Но мысли неуклонно возвращают ее туда, в Махабалипурам, к Лалите. Она не может запретить себе думать о ней. Как она там? Дают ли Джеймс и Мери ей хоть немного передохнуть на работе в дхабе? Продолжает ли она заниматься, читает ли книжки на английском языке, которые она ей оставила? Связаться с ними нет никакой возможности, и это молчание угнетает Лену. К счастью, она поддерживает общение с Прити, у которой есть мобильный телефон. Они регулярно перезваниваются. Девушка каждую неделю заглядывает в дхабу, чтобы убедиться, что с Лалитой все в порядке, что она ни в чем не нуждается.

Очень быстро Лена приходит к заключению, что вернуться к своей прежней жизни здесь она не сможет. Такое впечатление, будто она находится на стыке двух миров, полностью не принадлежа ни одному, ни другому. Предпринимая это путешествие, она думала сделать шаг в сторону и вот – упала в яму.

Однажды ночью, более беспокойной, чем предыдущие, ей в голову приходит идея. Идея странная, безумная.

Построить в Махабалипураме школу.

Для Лалиты.

И для всех, кто, как и она, родились не в том месте.

Дать им то, в чем им отказано жизнью.

Начать все сначала. С нуля.

Принять то, что есть.

Жить, снова жить.

Возможно, родиться заново.

Эти слова так отчетливо прозвучали у нее в голове, как будто кто-то склонился над ней и нашептал их ей, спящей, прямо в ухо. Проснувшись, Лена готова поклясться, что все было именно так.

Она не верит ни в призраков, ни в духов, но это был зов из иного мира, она это чувствует. А что, если это Франсуа обращается к ней оттуда, где пребывает сейчас? Или мать Лалиты, которую девочка однажды ей нарисовала? Та мечтала, что ее дочка будет ходить в школу, рассказывал Джеймс, она все бросила, проехала через всю страну в надежде дать ей лучшее будущее. И вот теперь, думает Лена, она может продолжить эту историю и осуществить мечту матери. Она никогда не видела этой женщины, ничего не знает о ней, но клянется, что Лалита научится читать и писать. Она торжественно обещает ей это.

Уже много раз Лена задавалась вопросом, ради чего она была спасена в тот день, там, на пляже. И теперь ответ открывается ей со всей ясностью: она должна жить, чтобы открыть эту школу, чтобы протянуть Лалите руку и вытащить ее из нищеты. Несмотря на утрату, на горе, Лене хочется верить, что впереди у нее по-прежнему есть жизнь. Ведь теперь она знает, что там, на самом краю света, ее ждет маленькая девочка.

Глава 12

Лалита неподвижно сидит на песке. Она не играет, как обычно; воздушный змей лежит рядом с ней, но она не отрывает взгляда от горизонта, словно ожидает увидеть некий знак, явление. Вдруг она поворачивает голову и застывает на месте. Это что, сон? Неужели это Лена?.. Да, это точно она! Она обещала, что вернется, и вот она снова здесь. В мгновенье ока девочка вскакивает, мчится к Лене и бросается ей в объятия с такой живой непосредственностью, что Лена едва удерживается на ногах. Лалита обнимает ее с такой силой, будто от этого зависит ее жизнь. Можно подумать, что в этом мгновении, преисполненном не только радости, но и надежды, любви, вновь обретенного доверия, заключено все ее существование.

Лена потрясена реакцией девочки. У нее никогда не было детей, но сейчас, прижимая к себе эту малышку, доверенную ей самой жизнью, она ощущает себя матерью. Странное чувство, она никогда не испытывала ничего подобного ни к кому из своих учеников, даже к самым любимым, и вот теперь, рядом с этой немой десятилетней девочкой она познала его. Нежность Лалиты становится для нее бальзамом, целебной мазью: несколько граммов ласки смягчают ее горе, облегчают страдания в этом безумном мире.

В дхабе Джеймс и Мери встречают Лену холодно. Похоже, их занимает один вопрос: чего она хочет, что она тут снова делает? Крепнущие узы, связывающие ее с девочкой, им явно не слишком нравятся. Лалита ждет ее прихода и повсюду следует за ней, словно маленький, верный, безмолвный Сверчок Джимини. Она все чаще и чаще оставляет дхабу без разрешения хозяев, пользуясь малейшим поводом побыть рядом с Леной. Той невдомек, что таким поведением она оскорбляет их, за что ей придется крепко поплатиться.

Вечером, в день своего приезда, она отправляется в штаб-квартиру к Прити и ее команде. Все страшно рады новой встрече с ней. За традиционным чаем Лена с воодушевлением рассказывает им о своих планах. Такой Прити никогда ее не видела: несмотря на усталость после долгого путешествия, ее словно переполняет какая-то новая, чуть ли не сверхъестественная энергия. «Я организую школу для местных детей, – объявляет она. – Уроки можно было бы давать здесь, в гараже, с утра и до обеда. А остальное время суток помещение будет в распоряжении бригады. Тут все надо будет переделать, покрасить стены, расчистить двор, вывезти каркасы автомобилей… Покрышки можно как-то использовать, устроить площадку для игр.»

Лена все обдумала. Не забыла даже про баньян, который чахнет среди металлического хлама. Если освободить его от этих «оков», то он может приносить ощутимую пользу, давая летом тень. Она уверяет, что здраво оценила свой проект: его нельзя счесть неосуществимым. Только он потребует труда, мужества и содействия жителей деревни. Лена также надеется на поддержку со стороны Прити. В конце концов, пришла же она просить ее о занятиях английским. Вместе они зажгли огонек, который поддерживали от урока к уроку, и теперь только от них зависит, разгорится ли он в яркое пламя или нет.

Прити слушает, не перебивая. Идея, конечно, соблазнительная, но она проявляет осторожность. Хорошо ли Лена подумала? Она действительно готова взять на себя такие обязательства? «Жить здесь никто не мечтает», – вздыхает она. Жизнь в регионе трудная, она и сама может это подтвердить. Прити никогда не спрашивала Лену о причинах ее приезда сюда, но сейчас ей, похоже, стало интересно, что может побудить женщину из Европы оставить комфортабельную жизнь, чтобы поселиться в таком убогом месте, вдали от всего, что ей знакомо и близко.

Между ними по-прежнему остается тайна, о которой они ни разу не заговорили, – горе, о котором Лена предпочитает молчать. Возможно, в один прекрасный день она и заговорит. Расскажет о трагедии, которая отняла у нее Франсуа, о том июльском дне, разрушившем всю ее жизнь.

Но сейчас не время. Сейчас она хочет думать только о своем проекте, об этой школе, которая поможет ей выстоять, обрести смысл существования.

Прити не унимается: отдать в ее распоряжение штаб-квартиру? Хорошо, почему нет… А дальше? Где взять средства на ремонт? На содержание школы, на жалованье преподавателям, на покупку материалов, книг, тетрадей?.. У местных жителей они не выпросят ни рупии: тем и еду не на что купить. Государственные школы живут за счет субсидий, но ждать чего бы то ни было от местных властей бесполезно: им плевать на ребятишек из нищих кварталов и их обучение. Что касается предварительных разрешений, тут следует запастись терпением и готовиться к долгим хождениям по закоулкам насквозь коррумпированной индийской администрации. Лене придется проявить чудеса целеустремленности и веры в себя, а также запастись денежками, без которых ей не получить от местных избранников ни одной подписи на самой жалкой бумажонке. В Индии на подобные хлопоты могут уйти месяцы, а то и годы.

Лена вполне осознает, что «движущая сила прогресса» – это деньги. Она уже думала о способах финансирования своего проекта: запустить сбор средств в учебных учреждениях, где она преподавала; попросить денег у коллег, друзей, знакомых; организовать шефство над здешними детьми, спонсорство; обратиться за помощью к частным организациям, индийским и французским.

Подумывает она и о «кубышке», в которую они с Франсуа откладывали деньги в течение нескольких лет. Они мечтали о рыбачьем домике на берегу залива Морбиан, в Бретани. Им нравилось там все: красота моря и окружающих пейзажей, мягкое лето, прогулки по песчаному берегу среди скал. Франсуа хотел завести яхту. «Ветер в волосах, ноги в воде – вот оно счастье», – говорил он. Они как раз подыскали себе хибарку, которую собирались отремонтировать, когда случилось самое страшное.

Продолжить это дело без Франсуа у Лены не хватило мужества. Это был их общий проект – на двоих. Разве можно осуществить его в одиночку? Она отказалась от Бретани, от дома, где каждый камень напоминал ей о его отсутствии. Уехала в добровольное изгнание, далеко-далеко, туда, где не ступала нога ни одного из них, в край, чистый от всех воспоминаний, чтобы попытаться восстановиться. Кое-кто из их друзей ее не понял: они решили, что она хочет сбежать. Лена не стала разубеждать их. Скорбь ни с кем не разделить, никто не поможет вам ее перенести. Каждый должен справляться сам.

Сегодня ей кажется, что, посвятив себя этому школьному проекту, она сможет должным образом отдать дань памяти Франсуа. Лена знает, что он поддержал бы ее в этом деле. Со дня знакомства, еще в университете, они всегда разделяли убеждения друг друга, с одинаковым увлечением относились к своей профессии.

Их история была не из тех, что становятся сюжетами болливудских фильмов. В ней не было неожиданных поворотов, ярких событий, страстных объяснений. Только бесконечная нежность, духовное и телесное единство. Счастье, сотканное из тысячи пустяков, которое не боится повседневности, потому что повседневность его только укрепляет. Любовь на века.

Просто любовь.

Лене хочется верить, что эта история еще не закончена. Что какая-то частица Франсуа останется жить в школе, которую она собирается открыть. Ей нравится думать, что он помогает ей, участвует в этом – оттуда, где он пребывает сейчас.

Слушая Лену, Прити понимает, что ее начинание – это не фантазия и не блажь. Не какая- нибудь химера, а способ выжить. Так что отговаривать ее не имеет смысла. Надо просто собрать девушек из бригады и, засучив рукава, приниматься за работу – вместе с ней.

Глава 13

В то утро, несмотря на прогнозируемую жару, команда в полном составе собралась перед штаб-квартирой. Преодолев инстинктивное недоверие, Прити согласилась обратиться за помощью к нескольким мужчинам из квартала. Братья, кузены, друзья девушек из бригады пришли оказать им физическую поддержку. Будучи прекрасным руководителем, Прити раздает задания, распределяет участки для работы. Самые крепкие освободят двор от автомобильных обломков. Остальные возьмут на себя уборку и покраску. Что касается младших, вроде Лалиты, они украсят стены – нарисуют на них мандалы.

Работа начинается на рассвете, прерывается в самые жаркие часы дня, а затем возобновляется до темноты. Нужно богатое воображение, чтобы на этой стадии разглядеть в старом гараже что-то иное, кроме полуразвалившейся постройки. Неважно. Все трудятся, невзирая на жару, гальванизированные энергией и харизмой Прити. В роли начальника строительства та выглядит не менее убедительно, чем в роли тренера по самообороне. Одни ее подручные варят в объемистых котелках рис и чечевицу, чтобы накормить эту импровизированную армию, в то время как другие пекут чапати.

Второй день едва начался, как вдруг раздается пронзительный крик: одна из девушек бригады увидела под кучей старого железа кобру! В один миг двор пустеет: знаменитую очковую змею тут все боятся. Говорят, что сильнее ее яда в мире не найти. За несколько минут он парализует жертву, и та, при отсутствии сыворотки, умирает от удушья. Из десятков видов ядовитых змей, встречающихся в стране, этот, несомненно, самый опасный.

Даже Прити, обычно такая сдержанная, впадает в панику и дрожит как осиновый лист. Что касается мужчин-добровольцев, то они отказываются продолжать работы в таких условиях. Кобра не отличается агрессивностью, но при опасности или если на нее нечаянно наступить, она реагирует мгновенно. Возвращаться на стройку? Ну уж нет!

Растерянная Лена вскоре остается в одиночестве перед наполовину расчищенным двором. Прити подсказывает ей единственный выход – позвать заклинателя змей. Их много в регионе, а в период муссонов они вообще нарасхват: из- за дождей рептилии часто покидают свои гнезда и наводят ужас на население.

На следующий день в гараже появляется заклинатель. Уроженец соседней деревни, он кажется человеком без возраста: сухая, будто выдубленная кожа на его лице похожа на пергамент. Вооружившись специальным заступом, он проходит во двор. На ногах у него обычные шлепанцы – так ходят все в округе. Лена выглядит испуганной, но человек уверяет Прити, что знает свое дело: он занимается этим ремеслом с десятилетнего возраста (в касте сапера[12], к которой он относится, это искусство передается из поколения в поколение). У него в семье детей с трех лет учат заклинать змей, покачивая тихонько кулаком: это их успокаивает и гипнотизирует. И это не выдумки – это вопрос выживания. Поля кишат змеями, а у крестьян нет средств на покупку сывороток и лекарств. В этот миг, заметив в нескольких шагах от баньяна нору, заклинатель хватает заступ и начинает осторожно копать. В конце концов он обнаруживает гнездо, в котором, аккуратно свернувшись, дремлет кобра непомерной длины. «Вот тут нужна осторожность», – говорит он и советует девушкам отойти подальше. Совет излишен: при виде змеи Лена чуть не упала в обморок. Кончиком заступа заклинатель вытаскивает змею из гнезда, та начинает угрожающе шипеть. Быстрым, уверенным движением мужчина голыми руками хватает ее за хвост и высоко поднимает вниз головой. В таком положении змея не может ни приподняться, ни атаковать, поясняет он Лене и Прити, которые стоят разинув рот. Затем он укладывает свою добычу в корзину и тщательно ее закрывает. «Королевская кобра, – с гордостью объявляет он. – Слона может свалить».

Затем, как ни в чем не бывало, заклинатель возвращается к осмотру двора. И вскоре возвращается, неся в руках еще один экземпляр, не менее внушительный, чем первый. «У вас во дворе полно этой живности!» – говорит он и добавляет, что вся операция займет целый день. Вместо ранее оговоренной платы он требует теперь по сто рупий за змею. Лена и Прити переглядываются с удрученным видом. Прити протестует, начинается спор и длинный разговор на тамильском языке, из которого Лена не понимает ни слова, но девушка ей переводит: речь идет об опасности, которой он подвергается, и о грозящем ему наказании в случае, если кто-то на него донесет. Его ремесло уже давно под запретом, причиной тому жестокое обращение со змеями, которым отличаются некоторые из его коллег. Сам-то он не из тех, кто зашивает им пасть или живьем сдирает кожу на продажу, но с ним обойдутся точно так же, как и с теми: посадят в тюрьму и назначат большой штраф. А его семья чем будет жить? Люди его касты не имеют других средств к существованию: земли у них нет, другого ремесла – тоже. В заключение спора он пригрозил, что выпустит у них на глазах на свободу обеих змей, которых только что поймал. Прити рвет и мечет. Как некоторые заклинатели гипнотизируют змей игрой на пунги[13], так и этот умеет заговорить собеседника заранее заготовленной речью. Должно быть, он поет эти песни всем, кто обращается к нему за помощью, и те, насмерть перепуганные, вынуждены принимать его условия.

После тщетных попыток сторговаться предводительница в конце концов отступает: страх перед коброй пересиливает ее упрямство. С наступлением темноты заклинатель покидает штаб-квартиру, освободив двор от непрошеных гостей, а кошелек Лены – от нескольких тысяч рупий.

Глава 14

Вскоре Лена с головой погружается в административные хлопоты. Чтобы обеспечить бесплатное обучение для детей, надо создать НКО, а для этого необходимо найти двадцать человек, согласных выступить гарантами ее проекта, организовать административный совет, заключить акт доверительной собственности, зарегистрировать его, добиться субсидий… Это не считая бизнес-плана, списка потенциальных источников финансирования, таблицы прогнозируемых расходов. Параллельно ей нужно получить согласие государственных органов власти в сфере образования в соответствии с установленными правительством законами и нормами. Настоящая индийская головоломка!

Иногда ей начинает казаться, что она блуждает в лабиринте, из которого нет выхода.

Она часами торчит в битком набитых коридорах, в заваленных бумагами кабинетах, общается с благодушными чиновниками, которые неизменно указывают ей на нехватку очередного документа или подписи. Из деревенской мэрии ее отправляют в административные службы Ченнаи, откуда ей приходится возвращаться в исходную точку. То ей нужно получить у заболевшего чиновника, которого никто не замещает, согласование, которого никто другой выдать не может; то она должна ждать, пока не починят зависший компьютер у какой-нибудь секретарши. Когда досье каким-то чудом оказывается заполненным, вдруг выясняется, что оно, к сожалению, потеряно, и все приходится начинать сначала. Иногда она чувствует себя пленницей, как в квестах, которыми так увлекались ее ученики во Франции, с одной только разницей: эта игра ее вовсе не забавляет.

Она знает, что есть одна палочка-выручалочка, с помощью которой можно открыть любые двери и выбраться из этого бесконечного лабиринта. Но прибегать к подобной практике она не хочет. Это дело принципа, говорит она, когда один местный избранник намекает ей, что мог бы выдать вожделенное разрешение в обмен на финансирование работ по строительству его второй резиденции. Конечно, деньги позволили бы ей заметно ускорить продвижение по этой «полосе препятствий», но Лене не хочется сворачивать с прямого пути, она предпочитает держать штурвал своего суденышка строго по курсу. Не то чтобы она так уж дорожила своей «правильностью», особой нравственной позицией: она могла бы и отказаться от них, как и от множества других вещей. Скорее всего ей просто страшно ввязываться в такую историю. Среди чиновников попадаются экземпляры пострашнее кобры: от таких лучше держаться подальше.

Впереди ее ждет еще одна деликатная задача: ей придется нанять учителя или учительницу себе в помощь. В одиночку со школьной нагрузкой ей не справиться. И потом, она не собирается навсегда поселяться в этой деревне, ее цель – посеять здесь зернышко, способное прорасти и однажды – уже самостоятельно – дать плод. Она будет вести уроки английского, Прити – физкультуру. Остается найти преподавателя для других предметов: тамильского языка, математики, естествознания, истории и географии. Короче говоря – для основной программы.

Дело это тонкое. В стране достаточно компетентных преподавателей, но, по словам Прити, немногие среди них готовы работать с детьми неприкасаемых: поиски придется вести внутри самой касты. Здесь, в Махабалипу- раме, искать бесполезно: как и в других деревнях, большинство неприкасаемых остаются тут неграмотными. Среди них проще найти рыбаков и торговцев рыбой, чем учителей. А вот в городах некоторым из неприкасаемых удается учиться, поступить в университет, все это благодаря системе квот, которая гарантирует сохранение определенного количества мест в учебных заведениях для выходцев из малоимущих классов. Лене придется расширить зону поиска, обшарить окрестности в поисках кандидатов на место, проверить их образование, опыт работы, убедиться в том, что они способны трудиться на этом непростом посту и достаточно мотивированы.

В ходе странствий Лена все сильнее чувствует, насколько ее ограничивает языковой барьер. Несмотря на английский, которым здесь широко пользуются, и на помощь Прити, которая служит ей переводчицей, свободно общаться с местными жителями и их детьми она не может. Но это поправимо, решает она и поступает на ускоренные онлайн-курсы тамильского языка. Увы, очень скоро оптимизма у нее поубавилось: хотя ее слух и привык уже к иноязычным частотам, местное алфавитно-слоговое письмо оказалось для нее гораздо более крепким орешком, чем она могла себе представить. Целыми вечерами она сидит над ретрофлексными, двойными или звонкими согласными, тренируясь складывать язык, прижимая его к нёбу, так, чтобы раздавался щелчок, как у местных жителей. Прити с девушками смеются над ее произношением и предлагают в свою очередь давать ей уроки. Все вместе они устраивают веселые занятия по разговору, перемежающиеся с чаепитиями.

По округе разносится слух, что какая-то иностранка с Запада собирается открыть школу в бедном квартале Махабалипурама. Вскоре с ней связывается один из именитых граждан города, богатый предприниматель, и предлагает встретиться. Вооружившись тщательно собранным досье, она отправляется на элегантную виллу, окруженную зарослями гибискуса, пуансеттий и плюмерий. Из разговора Лена понимает, что ее собеседник происходит из одной из высших каст и процветает в новом, только зарождающемся в Индии бизнесе – электронной коммерции. Еще один парадокс, которыми так богата эта страна: миллионы жителей не имеют доступа к питьевой воде, но при этом пользуются интернетом и мобильной связью 4G. Лена не раз с удивлением наблюдала на базаре, как сельский житель достает из своих лохмотьев смартфон новейшей модели. Золотая жила, которую сразу почуяли и индийские, и иностранные бизнесмены.

Лена слушает его разглагольствования об этом процветающем виде коммерции и его неслыханных перспективах, а сама радуется, что нашла спонсора. Прити ошибается, думает она. Есть, есть солидарность, братство, которые выходят за рамки кастовой иерархии и расслоения общества. Вне всякого сомнения, поддержка этого бизнесмена принесет ей огромную пользу. И, как молочница из басни Лафонтена, она начинает представлять себе, как откроет второй класс, возьмет на работу новых учителей и – почему нет? – организует небольшой интернат для тех, кому далеко ездить и у кого нет денег на частые поездки. Но увы, в конце беседы кувшин с молоком падает и разбивается: оказывается, этот человек пригласил ее не для того, чтобы предложить свою помощь, а чтобы нанять ее в качестве воспитательницы для своих детей. «Эти неприкасаемые дети ничего не стоят, – вздыхает он. – Зачем их учить?..» И добавляет, что у него на службе Лена работала бы в лучших условиях, имела бы больше денег, пользовалась бы большим уважением. В ее распоряжении была бы служебная квартира, шофер, она получала бы регулярное и приличное жалованье. Завидное место, о котором многие преподаватели могли бы только мечтать.

Лена покидает виллу, не говоря ни слова. Она знает, что в некоторых случаях молчание – это лучший ответ, что тут нечего добавить, что на такое презрение и невежество просто нечем возразить. В этот самый миг ей открылась бездна, которая веками разделяла высшие касты и обездоленных, эта зияющая пропасть, поглотившая миллионы мужчин, женщин, детей, и устранить которую здесь, похоже, никто не хочет – нет, никто.

Глава 15

Как и каждое утро, Лена идет на пляж, чтобы встретиться там с Лалитой, но сегодня Лалиты не видно. Обычно девочка приходит первой. Она садится на песок и в ожидании Лены старательно вписывает что-то в свою записную книжку. Лена оглядывается вокруг в поисках хрупкой фигурки, одетой всегда в одни и те же леггинсы и большое не по росту платье. Трудятся рыбаки, распутывая свои сети; тут и там бродят по песку орланы в надежде подобрать какой-нибудь рыбный ошметок, оставленный женщинами, которые понесли улов на базар. Лена все смотрит по сторонам. Напрасно. Девочки нет и в помине.

Тогда она решает дойти до дхабы, но оказывается перед закрытой дверью. Непривычное явление. Обеспокоенная, она стучит в дверь.

Нет ответа. Она стучит снова и снова, пока не появляется Мери в своем вечном фартуке. На своем еще не уверенном тамильском языке Лена в нескольких словах просит позвать Лалиту… И сразу спохватывается: здесь ее так никто не называет. Для всех ее имя Холи. Мери невозмутимо качает головой и закрывает дверь у нее перед носом.

Озадаченная Лена решает подождать возвращения Джеймса, отправившегося на рыбалку. Вскоре он появляется с ящиком свежей рыбы на плече. При виде Лены он мрачнеет. Размахивая руками, он знаками велит ей уходить, а затем начинает что-то кричать. Лена подробностей не улавливает, но главное ей понятно: Холи не выйдет. И саму ее в дхабе больше не хотят видеть.

В шоке Лена звонит Прити, та вскакивает на скутер и мчится к ней. Она тоже пытается объясниться с Джеймсом, но тот только все больше раздражается. «С тех пор как Холи стала учиться читать, – говорит он, – она ничего не делает в дхабе! Все время сидит с книжками. Уходит куда-то, часами ее нет, приходит ночью. Никто не знает, где она, что делает». И добавляет, что девочка изменилась, стала непослушной. «Хватит, – говорит он в заключение, – с учебой покончено!»

Лена не знает, как на это реагировать. Она чувствует, что атаковать Джеймса прямо в лоб неразумно: Холи в полной его власти. И она выбирает иную стратегию. «У девочки такие способности, – говорит она, – это очень одаренный ребенок». И рассказывает о школе, которую собирается открыть, – абсолютно бесплатное учреждение, куда Холи могла бы ходить. Но Джеймс трясет головой: ноги ее там не будет! Какой в этом толк? В любом случае, у него нет денег, чтобы нанимать в дхабу работника ей на замену. «Уроки будут проходить утром, – не унимается Лена, – до обеда; а вечерами и в выходные Холи будет дома…» Ничего не помогает. Джеймс стоит насмерть. «Девочке учеба без надобности», – упрямо твердит он. Спор заходит в тупик. Понимая это, Лена пытается привлечь Мери в надежде, что у женщины может быть и другая точка зрения. Но очень скоро осознаёт свою ошибку: Мери отказывается участвовать в разговоре и снова прячется в кухне. У нее нет своего мнения, она думает, как муж. Она ему подчинена и, очевидно, не имеет ни смелости, ни желания противопоставлять себя ему. Она из тех, смирившихся, которые, не сопротивляясь, из поколения в поколение терпят одно и то же насилие, одну и ту же несправедливость.

Лена возвращается в штаб-квартиру совершенно раздавленная. Она очертя голову ввязалась в эту авантюру, не приняв элементарных мер предосторожности: не удостоверилась, что родители захотят отправить в ее школу своих детей. Сколько из них разделяют мнение Джеймса?

Даже если не все так ограничены, как он, Лена все равно столкнется с этой проблемой: детский труд приносит доход, без которого большая часть семей в деревне обойтись не может.

Тогда Прити рассказывает ей о Камарадже, бывшем главе штата Тамилнад, который в свое время много делал для обучения детей из малоимущих классов, обещая обеспечить каждого школьника бесплатным питанием. Free meal – его кредо, лучший из лозунгов. Очень убедительный. Увы, он так и не дошел до этого нищего предместья, где дети по-прежнему остаются неграмотными, а часто и голодными.

Лена берет эту идею на вооружение. Если этого окажется мало, она удвоит ставку и пообещает мешок риса в виде компенсации за недозаработанные семьей деньги. Она пойдет так далеко, как будет нужно. Рис против школьников – торг нестандартный, надо признать. Ну и пусть, она вступила в борьбу, теперь цель оправдывает средства.

На следующий день она снова идет к Джеймсу. Тот, в ярости от того, что снова видит ее на пороге, раздраженно отвечает, что ему нужен не рис, а дешевая рабочая сила! Лена упорствует: «Школа – это обязательно, – кричит она, – а детский труд запрещен! Это закон!» Джеймс презрительно оглядывает ее с высоты своего роста. Кто она такая, чтобы учить его? Да знает ли она, что им тут приходится выносить? Он потерял в море двух сыновей и тем не менее каждое утро выходит в море на лов, несмотря на опасность, потому что ему надо кормить семью! Холи, может, и работает, но она ни в чем не нуждается. А на закон ему наплевать, из закона каши не сваришь. С этими словами он гонит Лену из дхабы: пусть возвращается к себе на родину!

Вернувшись к Прити, Лена разражается слезами. Она все испробовала, но перед ней стена. Открыть школу без Лалиты – немыслимо: все ради нее и задумано. Лена злится на себя за то, что проиграла. Пробежала целый марафон, а за несколько метров до финиша рухнула… При виде ее отчаяния Прити приходит в голову интересная мысль. Она предлагает отправить в дхабу свою бригаду с «десантом устрашения». Разгромить дхабу – и все проблемы долой! А если и этого будет мало, она займется Джеймсом лично. Она его не боится. И в доказательство своей храбрости она демонстрирует ошарашенной Лене свои шрамы – напоминания о многочисленных боевых вылазках. Вот тут, на левом плече – удар ножом, полученный, когда она попыталась встать между насильником и его юной жертвой. Там, на бедре, отметина, оставленная полицейской дубинкой, а ведь Прити тогда защищала женщину от нападения. На правом предплечье след от укуса: даже сейчас виден отпечаток двух резцов того психа, который набросился на нее, когда Прити пыталась усмирить его после изнасилования бедной девочки.

Впечатляет, Лена согласна, но погром в дхабе – это не вариант! А тем более избиение Джеймса! Это только усугубит ситуацию. Лишившись источника доходов, семья окажется на улице – и Лалита вместе с ними. Лена против применения физической силы: это возможно в особых случаях, вроде тех, о которых рассказала Прити, но не здесь. Насилие – это всегда поражение, говорит она; на таком фундаменте школу строить нельзя.

За неимением лучшего, она решает подать жалобу в ближайший комиссариат. Этот шаг тяготит ее, но она не видит другого решения. Она входит в здание, настолько ветхое, что кажется, будто оно предназначено к сносу. Внутри возбужденная толпа посетителей теснится перед единственным окошком, за которым сидит пузатый полицейский с пустым, равнодушным взглядом. Вокруг него толкутся нищие, арестованные за кражу, два человека, без конца осыпающие друг друга ругательствами, велорикша, попавший в аварию и показывающий на свой сломанный транспорт, стоящий у входа, какой-то потерявшийся старик, два голландских туриста, у которых украли паспорта, а также цыганка, поносящая на чем свет стоит группу хиджр[14], которые ее якобы сглазили. Лена прождала несколько часов, после чего ее наконец направили в маленький кабинет, заваленный бумагами, где сидел офицер и жевал бетель. Слушая ее со скучающим видом, он то и дело хватался за стоявшую у его ног корзину для бумаг и сплевывал туда кроваво-красную слизь. Лена с трудом сдерживала рвоту, а тот тем временем напечатал документ, поставил на него печать, а затем сунул в ящик стола, где, как она догадалась, он так и останется.

На следующий день, придя в штаб-квартиру, она увидела там разъяренного Джеймса, который, стоя посреди стройки, ругался с Прити, всячески оскорблял ее и грозил ей кулаком. Работа вокруг них встала: девушки из бригады окружили свою предводительницу, которая, будучи не робкого десятка, орала в ответ чуть ли не громче своего обидчика. Лена тут же вмешалась. «На дхабу ночью напали! – вопил Джеймс. – Все окна побили!» Он уверен, что это дело Прити и ее команды. Соседи видели ночью на улице черно-красные силуэты, как раз после нападения. Предводительница и не думает отпираться. В бешенстве она отвечает ему в том же тоне, обзывая его то эксплуататором, то оппортунистом, то трусом.

Понимая, что, несмотря на ее несогласие, Прити все же привела свой план в исполнение, Лена испепеляет ее взглядом. Она просит ее отойти в сторону и позволить ей самой уладить конфликт. Затем предлагает Джеймсу зайти в гараж, сесть и спокойно все обсудить. Она оплатит замену разбитых стекол, объявляет она. Что касается Холи, у нее есть к нему предложение. Она готова оказать ему материальную помощь, чтобы он смог нанять в дхабу работника. Взамен Джеймс должен пообещать не мешать девочке ходить в школу и учиться. При упоминании о деньгах хозяин дхабы чудесным образом меняет тон и даже выражает готовность к сотрудничеству. Лена в глубине души ненавидит такие манипуляции, но она утешает себя, думая, что благодаря ей кто-нибудь получит работу. С тех пор, как она тут живет, она научилась свои сомнения и предрассудки отодвигать на второй план.

После долгого обсуждения величины выделяемой «субсидии» общий язык наконец найден. Когда Джеймс покидает гараж, выглядит он вполне довольным. Лена смотрит ему вслед, чувствуя себя совершенно измотанной, но она счастлива этой победой, добытой в тяжелой борьбе. Неважно, какой ценой добилась она компромисса: будущее Лалиты того стоит.

Вечером, вместо чая, в гараже разгорается спор. Лену взбесило, что Прити действовала у нее за спиной. Предводительница со своей стороны тоже не одобрила ее поведение и заключенный с Джеймсом договор. «Одними деньгами всех проблем не решить! – заявляет она. – Не все продается и не все покупается!» И потом, не доверяет она этому Джеймсу. Он коварный, фальшивый – как змея. Кобры и то лучше: с ними, по крайней мере, знаешь, откуда ждать подвоха!

Лена хорошо изучила Прити и ее взрывной характер. Кипящая в ней злость питает энергией всю ее бригаду, но она может обратиться и ей во вред. «Импульсивность – плохой советчик», – говорит ей Лена. На будущее ей не хотелось бы эксцессов: никаких битых стекол и ночных вылазок. Они должны трудиться вместе в полном согласии, доверяя друг другу во всем. Они могут по-разному смотреть на конфликты, значит, им надо хорошо подумать перед тем, как что-то предпринять, согласовать свою точку зрения. Речь идет не только об успехе всего проекта, но и об их дальнейшей дружбе. Прити вздыхает и бурчит слова извинения, затем зажигает жаровню и достает стаканчики для чая.

После трех чашек обжигающей масалы, выпитых в знак примирения, Лена остается одна. Правильное ли решение она приняла?.. Ей не хотелось пасовать перед Прити, но в глубине души у нее остаются сомнения. Она прекрасно знает, что покупать будущее ребенка, подчинять себе несчастного деревенского жителя при помощи денег – это недостойно. Но есть ли у нее выбор? «Ты что, собираешься делать то же самое ради всех ребятишек квартала? – спросила Прити, приперев ее этим вопросом к стенке. – Да у тебя никаких денег не хватит». Она, конечно, права. Лена не претендует на обладание истиной в последней инстанции. Она действует по обстоятельствам, стараясь обходить рогатки и препоны.

На следующий день она отправляется в дхабу повидаться с Лалитой. Девочка сидит в уголке одна со своей куклой, склонившись над записной книжкой. При виде Лены она вскакивает и бросается ей в объятия. И тут Лена успокаивается, а ее сомнения уходят в небытие: пройдет несколько месяцев, и девочка пойдет в школу. Она освободится от оков. И мечта ее матери будет наконец исполнена.

Глава 16

Он появился на пороге гаража однажды утром: тонкие черты лица, проницательный взгляд, черные вьющиеся волосы. Ему стало известно, что Лена ищет учителя для будущей школы, и он хотел бы предложить свою кандидатуру. Лена удивлена: во время своих хождений по инстанциям ей пришлось преодолеть множество препятствий, и она никак не ожидала, что кто-то явится к ней сам. Она приглашает молодого человека пройти в помещение, где ведутся работы, предупредив, что ему стоит быть осторожным и не касаться свежевыбеленных стен.

Снаружи, в освобожденном от мусора дворе, около баньяна, тренируется бригада. Девушки под присмотром Прити отрабатывают один из приемов нишастракалы, который она им только что показала.

Лена предлагает незнакомцу сесть на чарпой, а сама садится напротив. Молодому человеку не больше двадцати двух – двадцати трех лет. Он родом из соседнего предместья, недавно получил диплом университета Ченнаи, поясняет он. Зовут его Кумар. На тамильском языке это слово означает «принц», но благородного в нем, кроме этого имени, ничего нет. Он появился на свет в результате смешанного брака: его отец – далит, мать – из касты брахманов. Необычное сочетание, думает Лена, даже немыслимое, учитывая, что в стране межкастовые браки запрещены, а иногда даже караются смертью. Нет числа «убийствам чести», которые совершаются в семьях, принадлежащих к так называемым высшим кастам, где родители предпочитают убить своего ребенка, чем допустить его брак, считающийся позорным. Все помнят трагическую историю, которая широко освещалась в СМИ. Пара студентов решила бежать, чтобы свободно любить друг друга, но их поймали пятеро мотоциклистов, вооруженные ножами и саблями. Юноша скончался от полученных ран, но его возлюбленная, тоже сильно пострадавшая, выжила. Следствие установило, что нападавшие действовали по заказу ее отца. Суд первой инстанции его осудил, но впоследствии он был оправдан. Что касается дочери, она до сих пор находится под охраной полиции.

Такие истории – не редкость, чего не скажешь про историю Кумара. Его родителям не пришлось опасаться за свою жизнь, но мать его была отвергнута и своими близкими, и кастой. И вот уже тридцать лет не имеет с ними никаких контактов. Вот так: предательство касты не остается безнаказанным. Своих так просто не бросают.

Сегодня Кумар хочет вернуться в родную деревню, чтобы дать детям то, что он получил сам: солидное образование и возможность расти. Лену трогает рассказ молодого человека, который, похоже, обладает всеми требуемыми качествами. Доброжелательный, умный, бегло говорит по-английски. Ему известно, что такое быть неприкасаемым, к тому же он жаждет поделиться знаниями, которые веками присваивали себе, культивировали и ревностно охраняли высшие касты. И послужной список у него образцовый: учеба без сучка без задоринки, блестящие результаты. Со стороны все выглядит идеально. Однажды, правда, он расскажет об издевательствах, которые терпел и в начальной, и в средней школе, и в лицее, вплоть до университета. Дети индусов наследуют касту отца: так что Кумар, к несчастью, – далит, так его и воспринимают в обществе, несмотря на то, что он наполовину брахман. Не принадлежа в полной мере ни к одной из этих социальных групп, он часто чувствует себя чужим в собственной стране. С таким смешанным происхождением нелегко жить.

Заинтригованная Прити наблюдает за ними со двора через открытое окно. Рассеянно приглядывая за тем, как тренируются ее подопечные, она пытается понять, кто же этот незнакомец, которого Лена удостоила такой долгой беседы. С безразличным видом она заходит в зал под предлогом, что хочет взять свою дупатту. Лена знакомит ее с Кумаром, который уже собирается уходить. Прити, как всегда, с недоверием оглядывает его с головы до ног. Руки она ему не протягивает: здесь мужчины и женщины не имеют привычки прикасаться друг к другу. Внимательно изучив лицо гостя, она отмечает тонкость его черт, а также то, что кожа у него не такая смуглая, как у местных жителей.

Светлый цвет лица говорит о его смешанном, более высоком происхождении. Здесь цвет кожи – это социальный маркер. Болливудские актеры, например, светлокожие, почти как европейцы, а вот далиты обычно смуглые.

Они не обмениваются ни словом. Стоят, поглядывая друг на друга и не решаясь нарушить молчания. Наконец Кумар благодарит Лену и покидает штаб-квартиру.

Вечером, за чаем, Лена выглядит веселой: у молодого человека безупречная карьера, хорошие профессиональные данные. Она провела с ним всего лишь час, но почувствовала, что у того есть особая учительская жилка. Лена знает, что говорит: за годы работы она научилась различать тех, кто идет в учителя «за неимением лучшего», выбрав предмет, который не подразумевает других перспектив для карьеры, или просто в поисках стабильного заработка, и тех, кто жаждет именно преподавать. Кумар из последних, она готова поклясться.

Прити ее восторгов не разделяет. Он, конечно же, хороший специалист, говорит она, но такие типы ей хорошо известны: как только представится удобный случай, он без колебаний их бросит. Брахманы – они такие, надменные, тщеславные, гордятся своим высоким происхождением и пекутся только о своих интересах. Школа будет страдать от его неопытности, а он использует ее как трамплин: подучится на месте, потренируется на детях, а потом смотается в другое место – попривлекательнее и поденежнее. Не верит она ни его речам, ни его мотивации: фальшь все это. Слишком красиво, чтобы быть правдой.

Лена считает, что она несправедлива и слишком строга. Ей понятно недоверие Прити по отношению к брахманам, но Кумар ведь не из богатых. И никогда не пользовался никакими привилегиями. Рождение, происхождение ничем ему не помогли. Он знает, что такое дискриминация, знает, каково это – быть отверженным. И ударов он вынес достаточно и решил не оставлять их без ответа, только отвечать он хочет не физически, а духовно. Напомнив ей, что сегрегация работает в двух направлениях, Лена спрашивает, по какому праву она может запретить ему преподавать в школе: во имя какой традиции, какой касты, какого цвета кожи? Прити что, сама собирается судить его, как те, кого она так осуждает?

И потом, как она и предвидела, кандидаты в учителя в очередь не выстраиваются. Лена нашла больше понимания со стороны зарубежных ассоциаций, чем у индийского преподавательского сообщества. Вывод напрашивается неоспоримый: до социального прогресса еще далеко. На детей далитов всем наплевать. Поэтому она твердо убеждена, что учитель должен происходить из этой самой среды. Перемены начнутся изнутри, иначе и быть не может. В этой маленькой революции Лена отводит себе роль посредника, скромного труженика. Она представляет себя чем-то вроде руки часовщика: много-много часов она ковыряется в механизме, а потом механизм работает уже сам. И в этом механизме Кумар – один из винтиков. У него есть свое место в ее проекте.

Несмотря на Прити и ее сомнения, Лена готова взять на себя ответственность за сделанный выбор. Права она или нет, покажет будущее. Она хочет идти своим курсом, не изменяя своим убеждениям. Единственным компасом, который укажет ей путь в этом небывалом предприятии, единственным союзником будет ее интуиция. Она уверена лишь в одном: нет ничего невозможного – надо верить в это и идти вперед.

Глава 17

Ремонт наконец подошел к концу. В гаражной пристройке в глубине двора, заросшей колючим кустарником и заваленной старыми инструментами и канистрами, Лена решила устроить себе жилище. Хватит с нее гостиничных номеров и меблированных комнат. Лучше она будет жить здесь, рядом со школой, в самом центре предместья, где понемногу расцветает ее проект. Ей много не надо: несколько квадратных метров, чтобы на них поместились кровать, стол, железный сундук для хранения одежды, как у всех здесь. Еще одну комнату оборудовали для Прити, которая до сих пор спала в тренировочном зале. Для нее это будет первая отдельная комната в жизни, и она очень этим растрогана. В детстве она ютилась вместе с родителями, братьями и сестрами в крошечной хижине. В общежитии, куда она переселилась позже, в одном дортуаре теснилось три десятка девушек. И вот в двадцать два года у нее появилось собственное пространство. Осознание этого переполняет ее радостью и гордостью. В качестве единственного украшения она повесила на стену своего жилища портрет Уши, который висел у нее раньше в штаб-квартире. Другой собственности у нее нет. Все ее личные вещи умещаются в простой холщовый мешок, с которым при переезде нет никаких проблем.

Обстановка в комнате у Лены состоит из нескольких книг, радиоприемника и ноутбука с подключением к интернету, чудом настроенным одной девушкой из бригады. Несмотря на капризы индийской сети, как выясняется, одной из самых непредсказуемых в мире, она имеет доступ к своей почте, что необходимо ей для сбора средств, которым она занимается. На стену она повесила свою любимую фотографию Франсуа, единственное зримое свидетельство ее прошлой жизни: он сфотографирован в Бретани, на яхте, на фоне моря. Таким Лена и хочет его помнить: радостным, счастливым, свободным, плывущим среди морского простора весенним солнечным днем.

В бывшей гаражной кладовке, рядом с уголком, отведенным под кухню, устроили туалет и душ. Никакого особого шика, только самое необходимое. В деревне у большинства жителей нет даже водопровода; некоторые ходят купаться в соседний пруд, другие моются прямо у колодца, не снимая одежды. Когда Лена увидела это в первый раз, она остановилась и несколько минут украдкой смотрела, как они намыливают тело под одеждой, а потом ополаскиваются. Дело привычки, сказала ей Прити, которая когда-то действовала точно так же.

Местные ребятишки помогают девушкам красить старые автомобильные покрышки: они пойдут на устройство площадки для игр во дворе. Одна из покрышек послужит сиденьем для качелей, которые Лена задумала повесить на баньян. Качели – это важно, говорит она. Ей хочется думать, что в этом элементе заключена вся суть. Для нее это символ – надежды, обретенной свободы. Качели – это как воздушный змей, размышляет она, они отрываются от земли и взмывают в воздух, вопреки закону земного притяжения. То же самое будет и с этими детьми, которые, родившись в нищете, смогут, благодаря образованию, вырваться из нее, подняться выше.

Эта мысль не оставляет ее, ведет по пути борьбы с коррумпированными чиновниками и змеями, в бесконечных хождениях по администрациям, в поездках между Индией и Францией, куда она то и дело отправляется для сбора средств. Она трудится без устали, рассылая обращения в знакомые ей ассоциации, предприятия, фонды, не стесняясь просит помощи у многочисленных друзей и знакомых. И если некоторые из них выражают обеспокоенность тем, что она ввязалась в этот проект, большинство все же рады помочь ей. Бывшие коллеги организуют в своих учебных заведениях сборы материалов – карандашей, тетрадей, красок в тюбиках, бумаги, разной фурнитуры, – отправляют все это целыми коробками, которые она потом распаковывает с огромной радостью. С удовольствием снова вдыхает запах новой бумаги и тетрадных обложек – искусственный, синтетический запах, которым она, тем не менее, наслаждается и который, как запах мадленок у Пруста, возвращает ее в самые счастливые времена.

На базаре она покупает несколько рулонов ткани, из которой девушки берутся сшить школьную форму. «Читать мы не умеем, зато умеем шить», – с юмором замечает одна из них по-тамильски. Лена улыбается: она все лучше понимает этот язык, улавливает смысл целых фраз во время ежедневных бесед, которые Прити, как заправская учительница, заводит с ней за чаем.

На стенах школы Лалита вместе с другими детьми нарисовали большие мандалы, которые, как тут говорят, кроме прочих качеств, помогают обрести мир и гармонию. Некоторые утверждают, что они позволяют обуздывать свои страхи, и Лена надеется, что это правда. Она научилась разбираться в коламах – орнаментах, которые, по древней традиции, существующей на юге Индии, женщины каждое утро рисуют рисовой мукой перед своими жилищами. Эти орнаменты, состоящие из точек, искусно нанесенных на поверхность с одинаковым интервалом, и соединяющих их кривых линий, недолговечны и за несколько часов стираются подошвами прохожих, колесами повозок и автомобилей, сдуваются порывами ветра. Недолговечные произведения, и оттого тем более завораживающие.

Лалита с удовольствием упражняется в этом искусстве – сколь тонком, столь и изящном. Каждое утро она рисует перед школьной дверью новый мотив. Лене не нравится видеть ее в таком положении – согнувшейся в три погибели, склонившейся над самой землей, но она не может не замечать у Лалиты несомненного таланта. Кроме того, в этом действе она усматривает и своеобразную философию: эфемерный, недолговечный колам рождается из праха и снова обращается в прах, напоминая каждому, что все мы когда-нибудь разделим его судьбу.

В то утро девочка как раз заканчивала рисунок, когда увидела приближающегося почтальона: она узнала его издалека по бежевой униформе и каскетке. Чтобы не идти до почтового ящика, почтальон отдал предназначавшуюся Лене почту ей. Девочка схватила конверт и побежала в классную комнату, где Лена в это время вешала на стену черную доску. При виде конверта с государственным штемпелем Лена застыла. Затаив дыхание, она вскрыла его и обнаружила внутри вожделенный документ: вот оно – официальное разрешение на открытие школы! Не скрывая радости, она поднимает Лалиту на руки. На шум прибегает Прити, за ней – бригада в полном составе и стайка местных ребятишек. Все пускаются в пляс вокруг старого баньяна, который никогда не видел такого веселья!

Чтобы отпраздновать окончание работ и открытие школы, девушки советуют Лене устроить специальную церемонию. Тут принято перед самым началом учебного года взывать к покровительству Сарасвати – богини мудрости, знания и искусства: школьные учебники и тетради раскладываются перед изображением божества, чтобы его благосклонность сопутствовала ученику в течение всего года. Обычно этот ритуал совершается каждой семьей у себя дома, но на этот раз школьные принадлежности сложили в классе перед картиной, изображающей четырехрукую богиню, сидящую на лотосе и играющую на вине[15]. На церемонию пригласили будущих школьников с родителями, а также Кумара и всех жителей деревни, помогавших в осуществлении проекта.

По такому случаю двор и пристройку декорировали гирляндами из гвоздик и жасмина, которые в Индии традиционно используют для убранства жилищ и храмов, а также возлагают к ногам статуй богов в качестве подношений.

Накануне церемонии те, кто знаком с кулинарным искусством, готовят в объемистых котелках традиционные кушанья: самбар[16] с овощами и порьял[17] в огромном количестве, мен кужамбу[18] и меду вада – маленькие золотистые пончики, любимое детское лакомство, которые подают со сливочным йогуртом или кокосовым чатни. Кидая шарики из чечевичного теста в кипящее масло, одна из юных поварих рассказывает известную всем басню «Ворона и пончик вада»: стащив у уличной торговки пончик, ворона усаживается на ветку и как раз собирается его съесть, как вдруг под деревом появляется лиса. Поняв, что у птицы нет никакого желания делиться с ней своей добычей, хитрая бестия начинает ее улещать и просит спеть. Ворона раскрывает клюв, и сочный пончик падает прямо в пасть лисицы, которая его тут же проглатывает. «Мораль: никогда не пой, когда ешь пончики вада!» – весело заключает свой рассказ повариха. Все смеются, а вместе с ними и Лена, удивленная этой тамильской версией известной истории. Если Лафонтен вдохновился творением Эзопа, то, спрашивает она себя, кто первый – греческий поэт или индийский сказочник – позаимствовал этот сюжет?

Праздник продолжается весь день. Лена, будто во сне, смотрит, как веселятся во дворе жители деревни, как дети по очереди качаются на качелях, как лезут в класс любопытные, разглядывают книги и недавно повешенную на стену черную доску. Лена знает, что история только начинается, что все еще только предстоит, что еще встанут на ее пути тысячи трудностей. Но сегодня ей хочется просто радоваться, наслаждаться победой, лакомиться пончиками, самбаром, пряным чаем масалой среди смеха и песен, с утра и до темноты.

И только когда веселье заканчивается, когда она остается одна в затихшей школе, на нее обрушивается этот удар. Шок. И причиной всему – календарь. В кипении предыдущих недель и месяцев она не хотела думать об этом. Конечно, она знала, что учебный год в Индии начинается в первых числах июля, но она не представляла себе, что жизнь сыграет с ней такую жестокую шутку.

По странному капризу судьбы (или это рок – пусть даже она больше не верит ни в какие знаки?) ее школа откроется ровно через два года после смерти Франсуа – день в день. События того дня вновь настигают ее бумерангом; он валит ее с ног, оглушает, сметает напрочь весь энтузиазм, волю, энергию.

Она старалась бороться – изо всех сил. Выстоять наперекор всему. Но волна сегодня оказалась слишком мощной, она накрыла ее с головой и потащила в открытое море. Как течение тогда, на пляже. Увы, ни воздушного змея, ни ангела-хранителя, ни бригады девушек не будет, спасти ее из ловушки, в которую она скатывается, некому. Теперь она снова всего лишь раздавленная горем, сломленная женщина, и демоны, вновь овладевшие ею, тащат ее в бездонную пропасть.

Бугне, окрестности Нанта, двумя годами ранее

Раздается пронзительный звонок. И тотчас двери классов распахиваются, выпуская толпы перевозбужденных подростков, которые с оглушительным грохотом мгновенно заполняют коридоры, лестницы, водопадом низвергаясь вниз, к выходу. Сегодня последний день учебного года: для одних – долгожданная свобода, для других – начало проблем.

Июль, жара. В классе, который она занимает на третьем этаже главного корпуса, Лена складывает свои вещи, стирает с доски. Потом расставляет разбросанные как попало стулья вокруг исписанных столов. Ей известен каждый уголок этой школы, где она преподает уже столько лет. Это ее второй дом, место, где она проводит большую часть своего времени. Она проходит несколько шагов по коридору до научной лаборатории, где обычно работает Франсуа. Помещение уже прибрано к лету. Пробирки, микроскопы, колбы и прочие реторты убраны в шкаф рядом со скелетом по имени Оскар. Больше в лаборатории никого нет. Франсуа, должно быть, вместе со всеми спустился на первый этаж, в учительскую, выпить кофе. У них сложилась традиция оставаться после уроков, чтобы поболтать с Тибо, Лейлой и теми, кто еще не ушел. Некоторые из коллег стали им близкими друзьями. Они не из тех, кто любит распространяться о превратностях профессии, об условиях труда, о хамстве со стороны учеников, о переполненных классах. Эти предпочитают обсуждать новости, болтать ни о чем и обо всем, а главное – о жизни, той самой, что ждет их за оградой школы.

Лена спускается по лестнице, но тут вдруг гремят выстрелы. Сначала она думает, что это взорвались петарды, брошенные во двор каким-то шутником, но почти сразу раздаются крики ужаса, от которых кровь стынет в жилах. Она сразу понимает, что услышанные ею сухие, резкие, четкие звуки – это именно выстрелы, произведенные из какого-то огнестрельного оружия. На первом этаже царит паника. Все, кто может, устремились наверх, чтобы спрятаться в классах, туалетах, технических помещениях, кабинете труда, котельной. Лена чувствует, как чья-то рука вцепляется в нее, тянет в сторону лаборатории, из которой она только что вышла. Это ее коллега, Натали, схватила ее и тащит за шкаф. Оттуда, где она оказалась, Лена может видеть только небольшую часть коридора, остальное скрыто зловещим силуэтом скелета, за которым они спрятались.

Мрачное предзнаменование.

Она знает: Франсуа там, внизу.

Вскоре наступает тишина, но не та тишина, которая успокаивает, а тревожное затишье, в котором слышится эхо разыгравшейся трагедии. Дальше все происходит как в замедленной съемке, как в кошмаре наяву, из которого Лена хотела бы, но не может вырваться. То, что она увидела, спустившись на первый этаж, навсегда останется в ее памяти. Безжизненное тело Франсуа, лежащее посреди вестибюля рядом с заместителем директора, которого пытаются реанимировать спасатели, в окружении размытой толпы, состоящей из шокированных преподавателей и окаменевших от ужаса учеников.

Его зовут Люка Мейер. Здесь все его знают. Лена уже два года общается с ним на уроках английского. Она и с родителями его знакома. Ничем не примечательный подросток – по крайней мере, до сегодняшнего дня он был таким. Объясняя его поступок, СМИ постараются нарисовать образ ранимого, замкнутого мальчика. Классифицируют его, приклеят ярлык в тщетной попытке объяснить, сделать понятнее то, что произошло, – как ни странно это звучит. Правда страшнее: Люка не психопат, не шизофреник.

У него есть друзья, личная жизнь, которую некоторые назовут нормальной. Он вполне интегрирован в общество. В его жизни не было ни психических травм, ни дурного обращения, ни каких бы то ни было злоупотреблений.

Потом чего только ни будут о нем рассказывать. Специалисты вспомнят о разводе его родителей, о его конфликтах с отцом, о кризисе переходного возраста, влиянии фильмов и видеоигр, о неадаптированности школьной среды, неприятии любых воплощений авторитета… Пойдут разговоры о сложном сочетании семейных и индивидуальных факторов, а также факторов, связанных с окружением. Много ученых слов, а смысл один – что, в сущности, ничего не известно. Реальное положение вещей не поддается никакой классификации.

Все, что происходило в течение предшествующих недель, будет просеиваться сквозь мелкое сито: конфликт с заместителем директора из-за конфискованного мобильника, дисциплинарная комиссия, временное исключение, естественно, спровоцировавшее чувство несправедливости и унижения. Ничего особенного, по правде говоря. По какой же причине юноша в последний учебный день вернулся, чтобы отомстить, предварительно украв охотничий карабин своего отца? Он направлялся к кабинету замдиректора, когда Франсуа вмешался, чтобы попытаться его урезонить. Почему Люка начал стрелять – неизвестно.

Кто совершил ошибку? В какой момент? Могло ли быть иначе? Этот вопрос будут изучать и анализировать специалисты всех направлений, копать вглубь и вширь, высказывать каждый свое мнение. Журналисты будут днями напролет освещать это событие: репортажи, обсуждения, телепрограммы с интервью и свидетельствами очевидцев.

Но для Лены жизнь рухнула. Сначала был страх, неверие, гнев, потом – всё. Следующие несколько недель она живет за закрытыми ставнями. Сидит дома, выключив радио и телевизор, которые без конца возвращают ее к трагедии. Родные, коллеги, друзья шлют ей на телефон сообщения со словами поддержки, но они не в силах ей помочь: наоборот, они все время напоминают ей о случившемся. Ей трудно сосредоточиться на чем-то; ее мозгом овладели факты, поселились в нем, захватили его… Из-за приступов тахикардии она подолгу не может уснуть. Она тонет в океане мыслей, постоянно пережевывая случившееся, задаваясь разными вопросами: что ей следовало бы сделать, что она должна была бы увидеть, чего не смогла разглядеть в поведении подростка? Она была против его исключения, она так и сказала, хотя и не подозревала, какие последствия будет иметь решение, которое дисциплинарная комиссия все же утвердила.

Ей тогда надо было бороться, настоять на своем. Теперь у нее нет сомнений, и эта мысль погружает ее в бездонную пропасть. Уже несколько лет как Лена меньше выкладывалась на работе. Ей стало не хватать куража, увлеченности. Она перестала вести кружки, которыми когда-то с удовольствием занималась. Она тратила на работу меньше времени, сил, чуткости. Усталость, упадок сил, периодические конфликты с начальством, недостаток средств, появляющееся иногда ощущение, будто она борется с ветряными мельницами, – все это притупило ее любовь к работе. Нет, она все так же любила свою профессию, но исполняла обязанности без прежнего пыла и энергии.

Виновата ли она? Могла ли она изменить ход событий? Было ли у нее пространство для маневра в разыгравшейся драме?

Эти вопросы без ответов убивают ее, образуют зияющую дыру, которую ей никак не заделать. Как-то вечером она садится и пишет заявление об увольнении. Ей трудно себе представить, как она сможет снова преподавать, еще труднее – как она вернется в школу. Долго еще она будет обходить стороной даже квартал, в котором та находится. Трагедия уничтожила ее призвание. За несколько секунд она смела двадцать предыдущих лет ее жизни, счастливые моменты, которые она делила со своими учениками, друзьями, спектакли, походы, дискуссии, разворачивавшиеся около кофемашины, обеды в столовой, за которыми они переделывали мир и саму жизнь.

Надо уехать, бежать, спасаться. Лене необходимо взглянуть на свою жизнь со стороны, изменить угол зрения. Она чувствует, что завершился некий цикл ее жизни, и спрашивает себя, что ее ждет дальше. Это не бегство, не спонтанное решение, напишет она своим близким, эта поездка – попытка снова стать самой собой. Она поедет в Индию, туда, где так хотел побывать Франсуа. Некоторые пытаются ее отговорить, напоминают о царящих там хронической нищете, антисанитарии, попрошайничестве, опасаются, что она всего этого не перенесет.

Рекомендуют отправиться лучше в горы, на юг Франции, в Средиземноморье. Лена никого не слушает. Это всего лишь на месяц, успокаивает она их. Месяц – чтобы залечить раны. Месяц – чтобы попытаться выжить.

Третья часть. Жизнь после

«Образование – это не подготовка к жизни. Образование – это сама жизнь».

Джон Дьюи

Глава 18

Деревня Махабалипурам, Тамилнад, Индия

Школа только что открылась. Лена с замиранием сердца разглядывает сидящих перед ней в классе ребят. Она волнуется точно так же, как волновалась в двадцать два года, когда впервые переступила порог школы, куда только что была принята на работу. Школьники здесь совершенно другие, да и антураж тоже. Перед ней сидят дети от шести до двенадцати лет: в этом первом учебном году в школе будет только один класс. Пол устлан новыми коврами. Свежевыкрашенные стены ждут, когда на них появятся географические карты, таблицы с буквами и математическими символами, которые вскоре должны развесить учителя. Сегодня заднюю стену украшает только разноцветная мандала. Лалита тоже здесь, среди учащихся. Она очень красивая, черноглазая, с заплетенными в косы волосами, в школьной форме, которой, похоже, очень гордится. Как и ее одноклассники, она не сводит глаз с Лены, которая представляется детям: она руководит всей школой и будет вести уроки английского языка. Вслед за ней слово берет Кумар: он будет их учителем по основным предметам в течение всего года. Затем наступает очередь Прити, которую многие уже знают. Она займется с ними физическим воспитанием и научит боевым искусствам.

Ученики смотрят на них, не проронив ни звука. У большинства испуганный вид. Самый младший в классе, Седху, похоже, перепуган насмерть. Он устроился у самой двери и, когда Лена попыталась ее закрыть, задрожал всем телом. Как будто он боится какой-то невидимой угрозы, которая вот-вот обрушится на него, и хочет иметь возможность в любой момент обратиться в бегство. Лена все понимает и оставляет дверь открытой, по крайней мере на этот день. Ни один из этих ребятишек ни разу не был в школе, как и их родители. Она не знает, что им рассказывали дома и как они это поняли. Ей известно, что в Индии в школах ученики, особенно если они низкого происхождения, часто терпят побои от учителей. Чтобы успокоить их, она поясняет, что здесь никто никого бить не собирается. Дети слушают ее с недоверием и удивлением.

На следующий день все начинается сначала. Любая попытка закрыть дверь приводит Седху в ужас. Через несколько дней Лена собирает во дворе под баньяном родителей. Она говорит им, что некоторые из ребят запуганы, что они не смогут так дальше заниматься. Они должны понять, что в школе их никто не будет обижать. Все присутствующие явно удивлены. Слово берет мать Седху, молодая женщина дет двадцати, не больше, у которой уже есть четверо маленьких детей. Без битья Лена ничего не добьется от этой малышни, возражает она. Их надо колотить, чтобы они слушались. «Ты должна их бить!» – настаивает она. То есть она не только разрешает Лене бить Седху, она благословляет ее на это. Остальные согласны и одобрительно поддакивают. Лена просит тишины и поясняет: у нее на родине учащихся не бьют. Там другие методы обучения. За двадцать лет работы она ни разу не подняла руки на кого бы то ни было и начинать не собирается. Мать Седху смотрит на нее с недоверием, затем громко фыркает и начинает сзывать своих коз и детей, разбредшихся по двору. «Делай как знаешь, – говорит она на прощанье. – Но ничего у тебя не получится».

Лена потеряла дар речи. Осуждать этих родителей она не может: они и сами получили такое же воспитание, в основе которого лежат страх и побои. Ударить ребенка – это секунда, гораздо больше времени потратишь, чтобы завоевать его доверие. Она знает, что ей придется проявить терпение, чтобы приручить этого мальчугана и его товарищей, установить с ними диалог, основанный на взаимном уважении. Дверь класса будет оставаться открытой сколько потребуется: ну и пусть иногда на урок заявится бродячая собака в надежде на подачку. Настанет день, и Седху посреди урока английского сам встанет с места и закроет ее. Лена ничего не скажет, никак не прокомментирует этот его поступок, но она будет знать, что одержала победу, что ее ученики теперь чувствуют себя в безопасности рядом с ней. Эта закрытая дверь станет залогом их взаимного доверия, их веры в то, что школа дает им больше, чем просто образование, что она стала островком покоя и умиротворения, убежищем от жестокости этого мира.

Убедить родителей будет сложнее и дольше. Не так-то просто развязать тугой узел глубоко укоренившихся привычек. Но Лена постарается, она будет работать над этим день за днем, настойчиво и упорно. Каждый не состоявшийся удар – это маленький шаг к победе, думает она. Ничтожный, но важный.

Кумар очень быстро осваивается с ребятами. Трудно поверить в то, что он никогда не преподавал: когда он расхаживает по классу, кажется, что он тут родился. Страх первых дней проходит, и школьники вскоре понимают, что он им не враг, а союзник. Несмотря на молодость, Кумар умеет заставить себя уважать, оставаясь при этом добрым и приветливым. Он никогда не повышает голос, проявляя терпение и несомненный педагогический дар.

Он приходит рано утром, всегда с портфелем, набитым книгами и тетрадями, и допоздна сидит после уроков, проверяя упражнения и готовясь к завтрашним занятиям. Иногда через приоткрытое окно он смотрит, как под баньяном тренируется вечером бригада, с интересом наблюдая за движениями девушек, отрабатывающих по сто раз один и тот же прием под придирчивым взглядом Прити.

Прити же, со своей стороны, не обращает на него никакого внимания. Она лишь холодно с ним здоровается и как будто избегает его. Лена знает, что Прити сердится на нее за то, что она отвергла ее сомнения, но, откровенно говоря, о своем выборе она не жалеет. Кумар знает свое дело, да и дети его любят. Они частенько сбегаются к нему во дворе, чтобы поделиться новой игрой или каким-нибудь новым трюком.

В отличие от Прити, некоторые девушки из ее бригады не остались равнодушными к обаянию молодого учителя. Высокий, стройный Кумар очень хорош собой. У него тонкие черты, черные глаза, трехдневная бородка, за которой он заботливо ухаживает. Он скромен, вежлив и хорошо воспитан. Когда он подолгу засиживается в школе, подчиненные Прити становятся на удивление рассеянными, они то и дело смеются, обмениваются шутками, прерывают разминку, чтобы поздороваться с ним, что неизменно раздражает их предводительницу.

«Интересно, найдется ли кто-нибудь, кто сможет укротить этот дикий темперамент?» – задается вопросом Лена, наблюдая за Прити. Настоящая кобра, того и гляди укусит. Прити обычно говорит, что не родился еще тот мужчина, который поймает ее в свои сети. В свои без малого двадцать два года она еще не замужем – редчайший случай в сельской местности, где девочек часто выдают замуж еще до наступления совершеннолетия. Ну и пусть, Прити и слышать не желает о браке. «Не для того я освободилась от власти родителей, чтобы подчиниться супругу», – говорит она. Она независима и свободна и собирается такой и остаться. И все же Лена могла бы поклясться, что, несмотря на эти речи, Прити только и ждет, чтобы ее кто-то укротил.

Работая в этой маленькой школе, Лена понемногу узнаёт, что такое жизнь в общине. Дети и их родители, не стесняясь, приходят к ней с просьбами, появляясь у нее в каморке в любое время. Очень быстро она понимает, что ей необходимо обзавестись замком и ключом, хотя здесь это и не принято. Не то чтобы она боялась воровства или непрошенных гостей, но после длинного рабочего дня ей нужно хоть немного покоя и тишины. Некоторые из учеников заявляются к ней ранним утром, в надежде получить что-то на завтрак: дома у них едят раз в день неизменную чечевичную похлебку, подчас очень жидкую. В ожидании обеда, который готовит Радха, деревенская девушка, нанятая для работы в столовой, Лена угощает самых ранних пташек чаем с печеньем. Она даже научилась сама печь чапати на чулхе[19], которую велела установить в школьном дворе. «Чапати должны быть совершенно круглыми», – сказала ей Радха. – Это обязательно, о качестве чапати судят по его форме. Не спрашивай меня, почему это так – и всё тут», – добавила она. Как говорит Прити, «здесь не стоит искать смысла».

В обеденный перерыв учащиеся устраиваются во дворе под баньяном. Они усаживаются прямо на землю, как тут делают все, и им раздают большие блюда с рисом, самбаром и чечевицей, которые они с аппетитом уплетают, закусывая лепешками. Кроме того, им раздают фрукты, которые кое-кто уносит домой. Лене доставляет удовольствие смотреть, как они едят. Она знает, что почти половина маленьких индийцев страдают от недоедания. У ее учеников, по крайней мере, полный желудок, и эта мысль вселяет в нее радость.

В этой импровизированной столовой работы хватает всем. Первой готова помочь Лалита. За годы работы в дхабе она так поднаторела по части уборки со столов грязной посуды, что в этом деле у нее нет равных.

Девочке явно нравится ее новое окружение. Она выглядит активной, старательной и веселой. На переменах она охотно контактирует с остальными ребятами. Ее молчание не мешает ей общаться с ними и участвовать в их играх. Вскоре у нее появляется подруга – девочка по имени Джанаки. Обе они одного возраста, одного роста: их можно было бы принять за сестер. Очень скоро они становятся неразлучными, в классе сидят рядом, делятся учебниками и тетрадками, помогают друг другу, когда у одной из них не получается упражнение. Они понимают друг друга без слов, общаясь при помощи жестов и знаков. Лена очень рада видеть, как ее маленькая подопечная обзаводится дружескими связями и вливается в еще только формирующийся коллектив. Лалита и в играх не последняя. Ее даже стоит остерегаться, например, во время игры в кхо-кхо[20], которую организует для школьников Прити.

Лена с удивлением отмечает, что ей нравится весь этот беспорядок, этот ажиотаж, это непрестанное бурление, состоящее из движений и звуков. «Индия – это сплошной хаос», – повторяет Прити, и теперь Лена думает, что та права. Она приехала сюда в поисках уединения и тишины, но нашла нечто совершенно противоположное. В этой деревне жизнь дает ей второй шанс. В стенах маленькой сельской школы для нее начинается новая эра.

Глава 19

Заканчивается первый месяц, а уже появились прогульщики. Явно не всем понятно, что посещать школу надо ежедневно. Некоторые остаются дома из-за каких-то хозяйственных дел, других отправили к тетушке помогать с новорожденным младенцем, третьи присматривают за козьим стадом. Лена понимает, что ей придется приспосабливаться к сельскому быту и представлениям местных жителей, которые не считают образование первоочередным делом. Но может, ей и удастся объяснить им всю важность регулярных занятий, только для этого ей придется проявить известную настойчивость.

Джанаки, лучшая подруга Лалиты, которая казалась такой же мотивированной, отсутствует пять дней подряд. Когда она снова появляется в классе и Лена спрашивает ее о причине такого долгого отсутствия, девочка выглядит смущенной. Лена напоминает ей, что учеба в школе похожа на возделывание риса, который сеют тут неподалеку: и то и другое требует усердия, внимания и напряженного труда в течение всего года.

Однако через месяц все повторяется. Целую неделю Джанаки не ходит в школу. В ответ на расспросы она краснеет как нага джолокия – сорт перца, который считается самым жгучим в мире и широко используется в индийской кухне для приправы самых разных блюд. «Я не могу сказать», – еле слышно говорит наконец девочка, словно скрывает что-то постыдное. В полном недоумении Лена все же пригрозила, что пойдет и обсудит эту проблему с ее родителями. Во Франции она просто написала бы пару слов в ее дневник, но родители Джанаки не умеют читать. Девочка плачет. Лена злится на себя за то, что ей приходится мучить девочку, но она хочет понять: она не сможет помочь, если Джанаки будет молчать. Лена уводит ее в свою пристройку, заваривает чай, чтобы как-то ее утешить. Наконец успокоившись, Джанаки решается доверить ей свой секрет. Она стыдливо опускает глаза и коротко поясняет: «Это из-за тряпки».

Лена не понимает. О чем, собственно, речь? О куске ткани, который у нее украли? О какой-то работе, которую велела ей выполнить мать? Девочка мотает головой и, не в состоянии сказать что-то еще, закрывает лицо руками. Допытываться дальше бесполезно. В конце концов Лена отпускает ее.

Под вечер она стучится в дверь Прити. Та собирается на ночное патрулирование. Надев свою красно-черную униформу, девушка делает несколько упражнений на растяжку. Когда Лена рассказывает ей про таинственную «тряпку», Прити отвечает смущенным смешком. «Так здесь делают все женщины, – говорит наконец она, – когда у них “критические дни”». В деревнях на этот случай нет никаких гигиенических средств. Большинство ни о чем таком даже не слышали, другие знают об их существовании благодаря рекламе, но приобрести не имеют возможности. Вот они и используют разные тряпки – старую одежду или просто обрезки ткани, которые потом выбрасывают.

«Тема месячных здесь под запретом, – поясняет Прити. – Табу. Девочки не разговаривают об этом ни с матерью, ни с подругами. В школе это настоящая проблема: иногда сменить тряпку бывает очень сложно. В сельской местности в учебных заведениях нет туалетов; девочкам приходится уходить куда-то подальше, прятаться в полях и там производить необходимые действия. Они стыдятся, боятся, что их обнаружат, а то и изнасилуют. Многие падают духом, предпочитают остаться дома. А немало и таких, кто только по этой причине вообще бросает школу».

Лена потрясена услышанным. Она и подумать не могла, что такая тривиальная вещь может иметь такое влияние на женское образование. Теперь-то ей понятна реакция Джанаки.

Ночью ей не уснуть. Нельзя, чтобы девочки упустили данный им шанс получить образование. Кроме того, эта проблема имеет и санитарный аспект: используя грязные тряпки, женщины подвергают себя опасности инфекционных заболеваний.

Лена решает собрать как-нибудь вечером старших девочек и поговорить с ними на эту тему. У Прити такая инициатива вызывает сомнения: она боится, что школьницы не придут на собрание, что их смутит тема. Лена не унимается: роль школы не только в том, чтобы учить читать, считать и говорить по-английски. Воспитывать – это еще и просвещать, предупреждать, рассказывать о гигиене, о здоровье. Надо раскрыть этим девочкам глаза на опасности, которым они подвергаются, ответить на вопросы, которых они до сих пор не смели задать.

В тот вечер под баньяном собирается не больше четырех-пяти человек. Лене удалось уговорить Лалиту и Джанаки – старших в классе, а также двух-трех их соучениц. Она напоминает собравшимся элементарные правила гигиены: главное – чтобы перед использованием тряпка была чистой, хорошо выстиранной. Иначе можно заразиться. Накануне она побывала в супермаркете, в соседнем городе, где купила одноразовые прокладки, которые сейчас показывает девочкам. Те разглядывают их, краснея от смущения. Одна из них призналась, что видела их в аптеке, но ей не на что было их купить: в семье денег едва хватает на еду. Лена решает, что сама будет обеспечивать их необходимым, а с них берет обещание не пропускать больше уроков из-за недомогания.

Девочки уходят уже затемно, старательно пряча под формой выданные им Леной пакеты. Она смотрит, как они боязливо и смущенно расходятся по домам, и у нее складывается впечатление, будто она участвует в каком-то незаконном трафике, торговле чем-то постыдным или запретным. Жизнь женщины в этих местах – настоящая «полоса препятствий», думает она, и препятствия эти повторяются каждый месяц. И подчас достаточно простого комка ваты, чтобы дать им немного свободы.

Глава 20

Однажды вечером, после уроков, когда Лена заканчивала проверять домашние задания по английскому, в дверь к ней постучала Джанаки. Она выглядела возбужденной и чем- то расстроенной. Лена подумала, что девочка пришла спросить про свою оценку, и поспешила ее успокоить, сказав, что у нее прекрасная работа. Но девочку волновало совсем другое. Накануне она случайно услышала разговор между отцом и матерью: ее собираются выдать замуж. Мужчина, которому ее намереваются отдать в жены, – дальний родственник. Он живет за сто километров отсюда, и она его никогда не видела… Джанаки проплакала всю ночь. Она не хочет расставаться ни с родными, ни с друзьями, не хочет бросать школу: ей нравится учиться, она мечтает стать доктором или полицейским.

Известие обрушилось на Лену как удар обухом по голове. Она знала, что ранние браки здесь – обычное дело, но не готова была столкнуться с этим в действительности. О насильственных браках она слышала от Прити, которая и сама чудом избежала такой участи. Иногда девочек выдают замуж в возрасте десяти-двенадцати лет, как Джанаки. Некоторые еще в куклы играют. Половое созревание означает для девочки резкий поворот в судьбе: без всякого переходного периода она превращается из ребенка в женщину. В бедных сельских регионах родители стараются поскорее выдать ее замуж: для них это прежде всего возможность освободиться от дополнительной обузы. Правда, закон определяет минимальный возраст для заключения брака совершеннолетием, но в сельской местности законы не соблюдаются. После свадьбы новобрачная покидает свою семью и переезжает в семью мужа, становясь его собственностью. Она поступает в распоряжение свекрови, во всем должна подчиняться ей, с рассвета до заката трудиться по дому, то есть вести беспросветную, безрадостную жизнь. В лучшем случае с ней хорошо обращаются, уважают. В худшем – она терпит побои, оскорбления, а иногда даже и насилие со стороны других мужчин клана. Если ею недовольны, она подвергается ужасным наказаниям; некоторых, случается, даже уродуют при помощи кислоты; других сжигают заживо, облив бензином. Такая судьба приводит в ужас миллионы девушек по всей стране.

Стараясь не показывать Джанаки своего волнения, Лена обещает сходить к ее родителям и поговорить с ними. Она хорошо их знает. Они живут поблизости от школы со своими пятью детьми в хижине из кизяка. В начале учебного года она отчаянно сражалась, чтобы убедить их отдать в школу обеих старших дочек. «Джанаки я тебе отдам, но другую оставлю себе, – сказала мать, указывая на дочерей. – Она должна заниматься младшими, пока я работаю». Чего только Лена не делала, чтобы переубедить ее, но все напрасно. Не помогло даже обещание мешка риса и бесплатных обедов. Отчаявшись, она поклялась себе, что повторит попытку в начале следующего учебного года.

Эта семья – одна из самых бедных в деревне. Отец вкалывает на кирпичном заводе, мать целыми днями сворачивает сигареты биди – по тысяче штук в день, чтобы заработать сумму, равную одному евро, без выходных, без отпуска, круглый год. Работа начинается с рассвета и заканчивается затемно. Нередко ее подменяют дети, помогая доделать дневную норму. Ей нельзя дать слабину, иначе ей не заплатят. Она работает, сидя прямо на земле, несмотря на больную спину. В иные ночи ее мучают такие боли, что она не может глаз сомкнуть. А ведь утром ей снова садиться за работу. С самого своего приезда сюда Лене приходится сталкиваться с пагубными последствиями этого производства, на котором трудятся главным образом женщины и молодежь. От ядовитой пыли, которую они постоянно вдыхают, у них развиваются болезни дыхательных путей, астма, кожные заболевания, они преждевременно стареют. Но тем не менее продажа этих тонких сигарет, вред которых для здоровья очевиден, не сокращается. После того как недавно индийское правительство запретило вейпы, многие курильщики снова обращаются к этому местному, к тому же дешевому, продукту.

Назавтра Лена пригласила к себе Кумара и Прити, чтобы посоветоваться. Противостояние будет не из легких, родители Джанаки не откажутся так просто от своих планов. Она знает, какую роль играют тут традиции: большинство индийцев считают брак своего ребенка своим долгом, обязанностью. Свадьба – это гораздо больше, чем простая церемония, это цемент, на котором держится вся общественная жизнь, самое важное событие в жизни человека – даже если решение принималось и выбор делался третьими лицами. Любовь в расчет не берется, love marriage – брак по любви – фантазия, абстрактное понятие, пусть иностранцы так женятся. В Индии же почти все браки устраиваются семьями, неважно, к какому классу они принадлежат – самому бедному или самому богатому. Чтобы отпраздновать свадьбу своего потомства, любая семья готова потратить сбережения, залезть в долги. Не говоря уже о приданом будущей новобрачной, которое становится предметом настоящей торговли между родителями жениха и невесты.

«Надо настаивать на переносе свадьбы, – считает Кумар, – убедить родителей Джанаки, чтобы они подождали до ее совершеннолетия. Пусть они ее обручат, если им так хочется, но она, по крайней мере, останется до свадьбы дома и сможет продолжить учебу». Став совершеннолетней, добавляет он, молодая женщина сможет воспротивиться этому браку, но об этом, конечно, говорить не надо…

Прити не разделяет его мнения и настроена не так примирительно. «Их надо пугнуть!» – говорит она. Тут все знают, как они живут; Джанаки рассказывала, что иногда ей на ужин приходится пить воду из-под риса, который варили соседи. Радха, которая работает в школьной столовой, нередко дает ей чапати, чечевицу и фрукты, чтобы та отнесла их домой. Угроза прекратить эти поставки продовольствия стала бы весомым аргументом, который, конечно же, изменит их решение.

Кумар не согласен, ему не нравятся такие методы. «Первыми жертвами этого шантажа станут дети!» – возражает он. Видя, как накаляются страсти в ходе обсуждения выбираемой стратегии, Лена прерывает коллег: они пойдут первым, наиболее дипломатичным путем, а на встречу с родителями отправятся втроем.

Отца и мать Джанаки их приход явно удивил: гостей они не ждали. Им стыдно, что они не могут ничего предложить, говорят они: им не на что даже купить пряностей и молока, чтобы приготовить масалу, которой тут принято угощать гостей. Желая все же хотя бы напоить их, отец посылает младшую дочку к ближайшему колодцу за водой. Лена возражает, но он ничего не хочет слышать.

Лену с Кумаром и Прити усаживают на плетеную циновку, тем временем мать снова принимается за работу. Выбирая из кучки табака, лежащей у ее ног, сухие побеги, она с умопомрачительной скоростью заворачивает их в лист коромандельского черного дерева. Лена завороженно следит за ее движениями. Она могла бы работать и с закрытыми глазами; можно подумать, что ее руки живут отдельной от остального тела жизнью. Пальцы, скрюченные годами ежедневного труда, снуют без передышки – туда-сюда, туда-сюда. По ее лицу трудно определить возраст: ей, должно быть, не больше тридцати лет, но выглядит она уже старой, изнуренной.

Лена начинает разговор, хвалит успехи Джанаки. «Девочка серьезная, – говорит она, – одна из лучших учениц в классе». Отца, похоже, трогают такие лестные отзывы о дочери, но мать не обращает на них внимания. «Джанаки не умеет готовить и учиться не желает! – жалуется она. – Что она будет делать, когда выйдет замуж?! Из-за этих домашних заданий у нее не остается времени на стирку и работу по дому, все должна делать ее сестра». Джанаки сидит рядом, опустив глаза. Лена догадывается, что она остро переживает свою вину. Эта девочка тащит на себе такой груз, какой не под силу ребенку, думает она.

Кумар переходит к сути дела: они узнали про намерение родителей выдать Джанаки замуж и пришли, чтобы просить их отложить реализацию этого плана. «У нее прекрасная успеваемость, – подкрепляет он свои слова, – досадно, если она бросит учебу: она могла бы получить диплом, найти хорошую работу с настоящей заработной платой… И помочь таким образом всей семье». Родители какое-то время хранят молчание. Потом в разговор снова вступает мать, качает головой. «У нас, – говорит она, – как девочке исполнится двенадцать лет, ее выдают замуж, так уж заведено. Бабушка с дедушкой Джанаки стареют, им хочется побывать на ее свадьбе. Она должна их уважить, исполнить их волю».

На сцену выходит Прити, которая до сих пор держалась в сторонке. С присущей ей горячностью она сразу возбуждается: а известно ли им, насколько опасна в двенадцать лет беременность? Или роды? Куда им больше хочется попасть – на свадьбу или на похороны?

Страсти накаляются. Мать Джанаки в бешенстве вскакивает на ноги: «Я произвела на свет пятерых и ничего, не померла! – выкрикивает она. – Моя дочка не слабее меня!» Что касается отца, ему явно не по душе присутствие Прити. Кто она такая, чтобы так разговаривать? Незамужняя – в ее-то возрасте, живет одна и дерется с мужчинами! Да еще и ездит на скутере – ни стыда, ни совести! В деревне такое ее поведение никому не нравится.

Прити взрывается: она не позволит оскорблять себя! Она вскакивает с явным намерением дать ему отпор. Чтобы дело не дошло до рукоприкладства, что может окончательно испортить ситуацию, Кумар хватает ее и выталкивает прочь из хижины.

Лена остается наедине с родителями девочки и пытается вновь завязать беседу, но отец уже не идет на диалог. Откладывать свадьбу нет причин, твердит он, звезды благоприятны, они обращались за советом к садху[21]. Решено: меньше чем через месяц Джанаки выйдет замуж.

Глава 21

Лена, Прити и Кумар возвращаются в школу подавленные. Их попытка договориться окончилась полным провалом. Особенно убитой выглядит Прити. Стиснув зубы, она не говорит ни слова и еще до наступления темноты закрывается у себя.

Поздно ночью она выходит и стучится в дверь Лены. Ей хочется рассказать о том, что случилось когда-то с ее старшей сестрой. Ее выдали замуж в тринадцать лет, и она умерла во время первых родов. Младенец тоже не выжил. Родные присутствовали при агонии девушки, не в силах ничем помочь. Похоронили ее ровно через год после свадьбы – день в день. Очень красноречивое совпадение для тех, кто осуждает ранние и насильственные браки.

Прити часто думает о сестре: это она дала ей силы восстать и бежать из дома, когда родители задумали соединить ее браком с тем, кто ее изнасиловал. Она поклялась тогда, что никогда не выйдет замуж. И ей все равно, что там думают жители деревни, которые осуждают безбрачие и относятся к ней как к парии. Она предпочитает жить так; ее свобода бесценна.

Ее возмущают родители, которые морочат своих детей: рассказывают маленьким девочкам, что свадьба станет прекраснейшим днем их жизни. Что у них будет красивая одежда, украшения, макияж. Девочки начинают грезить о чудесной жизни, которая ждет их впереди, послушно учатся вести домашнее хозяйство, которым им придется заниматься в браке. Каково же их разочарование, когда они обнаруживают совершенно иную реальность: абсолютное рабство до конца дней по отношению к мужу и его семье.

Где они, эти пышные болливудские свадьбы, которые показывают по телевизору и о которых они так мечтают? Жених, молодой и красивый, приезжающий на белом коне за своей суженой, сияющей от счастья, в красивом богатом одеянии? Согласно древнему обычаю, они обмениваются ожерельями из цветов; невеста привязывает подол своего платья к шарфу будущего супруга, и они вдвоем семь раз обходят вокруг костра. Этот узел символизирует их союз: он должен быть тугим, чтобы брак оставался прочным на протяжении всей жизни. Для большинства женщин, говорит Прити, он оказывается не чем иным, как уздечкой, сбруей, при помощи которой их взнуздывают и порабощают.

Вот он – истинный враг, думает Лена, живет в каждом доме этой деревни, где так дорожат традициями. Она считала, что первым препятствием, которое ей придется преодолевать, будет нищета, но она ошиблась. Как бы плохо ни жили эти люди, они не готовы отказаться от обычаев, унаследованных от предков. А ведь уже доказано, что детские браки способствуют сохранению «порочного круга бедности». Когда женщины рано выходят замуж, они производят на свет многочисленное потомство, которое им потом трудно бывает прокормить. Недостаток образования лишает перспективы дальнейшего развития не только их самих, но и их детей. Лена знает: «Воспитать женщину – значит воспитать всю нацию» – так гласит африканская пословица. У девушек, с которыми она имеет дело, не будет другого шанса подняться: школа – единственная лазейка, которая поможет им избежать невидимой тюрьмы, куда общество хочет их заточить.

Лене придется бороться с этими противоположными течениями. Она должна будет собраться с силами и, пренебрегая опасностью, решительно вступить в бой со своими противниками. Битва обещает быть долгой. Читая Великого Махараджу, она отметила когда-то такую фразу: «Неведомое безгранично. Ставьте перед собой заведомо недостижимые цели. Вот правильный путь!» Ее путь лежит перед ней, извилистый и ненадежный. Она отдает себе отчет в непомерной амбициозности своего предприятия, но отступить ей нельзя; слишком далеко она зашла, чтобы давать задний ход. Она будет сражаться – за всех Джанаки, за всех Лалит мира – и докажет местным жителям, что думать можно и по-другому. Ее ученики выйдут из ее маленькой школы с дипломами, она клянется себе в этом. Они проторят дорогу для других, по их следам пойдут их братья и сестры, а позже – и дети.

В ушах у нее уже шипят голоса противников: они будут говорить, что она смотрит предвзято, что западные предрассудки мешают ей судить о чуждом для нее мире. Что у нее нет никакого права осуждать эти нравы. И сами будут осуждать ее за то, что она взяла на себя роль судьи в чужой стране. Лене глубоко наплевать на то, в чем ее могут упрекнуть. Все эти доводы ничего не стоят по сравнению со слезами десятилетней девочки, которую насильно выдали замуж. И неважно, индиец ты или француз, образованный или неграмотный, знаком или нет с культурой страны, – у любого, кто увидит, как плачет маленькая девочка в день своей свадьбы, сердце разорвется от горя.

К сожалению, Лене вскоре представился случай проверить это утверждение. Через несколько недель в деревне состоялись шумные празднества по поводу свадьбы Джанаки. Получили приглашения и Лена с Кумаром, но их попросили прийти без Прити. По просьбе девочки пригласили и ее школьных друзей, в том числе и Лалиту, ее лучшую подругу.

Лена в отчаянии. После той перепалки в хижине она возвращалась к разговору с родителями Джанаки еще и еще. Она перепробовала все, предлагая по очереди и фрукты, и более существенную помощь, но все было напрасно. Родители Джанаки остались непреклонны. Девочка готовится выйти замуж за родственника, так пожелали ее бабушка с дедушкой. Здесь еще широко практикуются внутрисемейные браки; они служат залогом мира внутри кланов и укрепляют связи, создавая иллюзорную гарантию того, что брак внутри одного и того же рода не повлечет за собой осложнений и раздоров. Нередки случаи, когда племянница выходит замуж за собственного дядю. Случается даже, что ради оказания уважения больному дедушке или бабушке, а также во исполнение их воли, заключается брак между двухлетним ребенком и младенцем нескольких месяцев от роду.

Лена объявила, что на церемонии присутствовать не будет. Она отказывается быть свидетелем этого спектакля. Ей хочется запомнить Джанаки веселым, беззаботным ребенком, играющим на школьном дворе с подругами. А не накрашенной, увешанной побрякушками и браслетами девочкой, разряженной, словно бык перед жертвоприношением.

Утром оставленный перед ее дверью пакет заставил ее изменить решение. С удивлением открыв его, Лена обнаружила школьную форму Джанаки. Девочка аккуратно сложила ее и засунула в бумажный пакет. Там же лежала записка: на вырванном из тетради листке Джанаки нацарапала несколько слов, выученных на уроках английского. Она знает, что никогда больше не увидит Лену и хочет сказать ей спасибо. Спасибо за школу, за то, что она боролась за нее. Спасибо за вату и за фрукты. Спасибо за математику, за английский, за историю и географию. Рядом Джанаки нарисовала себя под баньяном в школьной форме в день начала занятий.

Чувства переполняют Лену. Ей хочется выть, кричать «Держи вора!» – как в детской игре. Вора, крадущего радость, невинность, будущее, талант, ум. Внезапно ей вспоминается фраза Превера: «У детей есть всё, кроме того, что у них отнимают». То, что сегодня отнимают у Джанаки, потеряно навсегда.

Лена наспех собирается, одевается. В этот день она должна быть рядом со своей ученицей, не может она ее бросить. Приближаясь к деревенской площади, где уже начался праздник, она с удивлением отмечает, сколько там собралось народу: приглашенных чуть ли не половина квартала. «Надо же какой парадокс, – думает она. – Семья, которой даже чая было не на что купить, залезла в долги, чтобы целый день кормить толпу гостей». Родители Джанаки купили даже мяса, а это дорогой продукт, которого кое- кто из их детей явно никогда не пробовал.

«Какая расточительность, как это все грустно», – думает она, глядя на пирующих. Она пробирается к хижине, где Джанаки ждет встречи с суженым. Она его никогда не видела. Знает только, что он немного старше ее. Ей сказали, что ему двадцать один год. Впрочем, у него тоже не было выбора, его мнения никто не спрашивал.

Войдя в комнату, Лена застает девочку плачущей. Красное с золотом сари, на голове тиара, длинные покрывала ниспадают к ногам – все, как того требует обычай. Джанаки тихо всхлипывает. От слез ее нарочито яркий, грубый макияж потек. Он настолько диссонирует с ее юными чертами, что выглядит оскорблением, насмешкой, посягательством на ее детство. Рядом с ней – Лалита, которая, кажется, разделяет ее горе. Подружки никогда больше не увидятся. После церемонии Джанаки переедет к мужу, в другую деревню, за сто километров отсюда. Никто не знает, когда она снова сюда приедет. Это будет решать ее новая семья.

Сегодня вечером девочку отведут в специально устроенную супружескую спальню, окна которой оставят приоткрытыми, чтобы женщины клана могли в течение ночи удостовериться, что брак действительно состоялся.

У Лены нет слов, чтобы утешить Джанаки. Она чувствует себя совершенно безоружной перед таким горем. Она протягивает девочке маленький подарок – книжку на английском языке и обещает прислать еще, чтобы она продолжала учиться и пополнять свой словарь. Девочка печально качает головой. «Читающие девушки – плохие жены», – так говорит ее свекровь. К тому же у нее не будет времени на такие пустяки, добавляет она: ее ждет работа на плантациях сахарного тростника, где трудится ее будущий муж. Не считая того, что все ждут не дождутся рождения наследника.

Во время самой церемонии Джанаки не плачет. Мать старательно вытерла ей слезы, подправила макияж. Девочка стоит рядом с женихом с отсутствующим видом, словно не слыша пандита[22], произносящего слова обетов. Она смотрит пустым, покорным взглядом. Что-то потухло в ней, как будто ее только что покинули остатки детства.

Глава 22

В классе отсутствует одна ученица, и вся школа кажется опустевшей. Никому не хочется работать. Лена смотрит на имя Джанаки в списке учащихся и не может заставить себя удалить его. Интересно, думает она с тоской, кто будет следующей в списке, кто из этих школьниц придет однажды домой после уроков и обнаружит, что ее ждут красивое платье, дорогие украшения и будущий муж?.. Двадцать пять тысяч девочек в мире ежедневно насильно выдают замуж, прочитала она где-то. Сегодня эта абстрактная цифра, начертанная на листе бумаги, воплотилась и конкретизировалась. Теперь у всех этих девочек есть лицо – лицо Джанаки.

Лена не может запретить себе думать о Лалите. В конце года девочке исполнится двенадцать лет. Теперь она в классе самая старшая. Ребенок, запускавший на пляже воздушного змея, меняется и скоро превратится в девочку-подростка. Эта перспектива тревожит Лену. Она успокаивает себя, повторяя, что Джеймс не захочет лишиться субсидии, которую она выплачивает ему на жалованье Пракашу, новому работнику дхабы. Их соглашение сделало его зависимым от Лены, а значит, защищает Лалиту, думает она.

После отъезда подруги девочка ушла в себя, печально сидит на своем уголке ковра рядом с пустующим местом, которое раньше занимала Джанаки. В играх на переменках она больше не участвует. Держится в сторонке, замкнувшись в своем молчании, проникнуть внутрь которого не удается никому, даже Лене. Она относит такие перемены в поведении девочки на счет горя, разлуки, хотя и чувствует, что, кроме печали, ее протеже чем-то встревожена, озабочена. Это пройдет, надеется она, всячески стараясь ее ободрить.

Несмотря ни на что, школьная жизнь продолжается. Лена ненавидит это угнетающее чувство беспомощности, но она знает, что поле ее деятельности имеет свои границы. Она не может изменить мир и должна принять это как данность. Ее власть заканчивается за дверью этого класса – ничтожного анклава, жалкого бастиона посреди деревни, где так чтут традиции. «Мы не можем достичь невозможного, – писал Рене Шар, – но оно освещает нам путь». Лена пытается зацепиться за эту мысль, за этот огонек, который она решила зажечь, крошечный фонарик, свет которого сегодня немного ослаб, но который завтра, надеется она, разгорится с прежним жаром. Надо идти дальше, нельзя сдаваться, надо продолжать бороться ради этих детей, которые ждут ее каждое утро. Лене хочется верить и надеяться, что в конце концов что-то изменится и для них.

Чтобы поднять моральный дух своих подопечных, она предлагает Кумару и Прити организовать выезд на природу: детям необходимо подышать свежим воздухом, немного расслабиться после последних событий. У них практически нет возможности вырваться из суровой повседневности. Можно украсть несколько часов математики и английского, чтобы отвезти их на пикник куда-нибудь на побережье. С известной долей эгоизма она надеется, что эта передышка позволит и ей немного развеяться, освободить голову для новых идей.

Ребята восприняли новость с величайшим энтузиазмом. В назначенный день, сгорая от нетерпения и перевозбуждения, они собираются во дворе. Радха приготовила корзины с едой, Прити не забыла про мячи. Кумар взял на себя воду в бутылках. Лалита спросила разрешения принести своего воздушного змея; некоторые из одноклассников последовали ее примеру. По всей стране, с севера и до юга, эти бумажные четырехгранники пользуются неизменным успехом. Для индийского ребенка они нередко единственное развлечение. Большей частью их изготавливают своими руками из старых журналов или газет. Повсюду устраиваются соревнования. В деревнях мальчишки без страха залезают на крыши жилищ, чтобы запустить своего змея как можно выше. Бывает, что некоторые срываются, падают и ломают кости. Скоро Лена узнает, как самые отчаянные и самые опытные бьют перегоревшие лампочки и обклеивают осколками бечевку своего змея, чтобы та при соприкосновении перетирала бечевки противников. Вот какие ужасающе беспощадные сражения происходят в воздухе.

Но сегодня на повестке дня не соперничество, а скорее общность, единодушие. Лена смотрит, как дети носятся вокруг нее по пляжу, будто свободные электроны – свободные от какого бы то ни было принуждения. Они играют в мяч, запускают воздушных змеев наперекор дразнящим их волнам. И учителей вовлекают в игру. Лена с удивлением замечает вдруг, что веселится от души; когда младшие начинают брызгать на нее водой, она громко смеется. Она словно оказалась внутри какого-то воздушного пузыря, вне времени, и ей давно уже не было так легко. Прав был Франсуа, когда говорил: «Ветер в волосах, ноги в воде – вот оно счастье». Но такое счастье недолговечно.

Она не может не думать о Джанаки: как она там, в чужой деревне, у мужа? Накануне она попросила ребят из класса нарисовать для Джанаки рисунки; все вместе они написали ей письмо – чтобы не потерять связи, чтобы сказать, что они ее помнят. Лена надеется, что эти слова ободрят девочку, станут ей дружеской поддержкой в новой жизни: других друзей у нее теперь не будет.

День кончается, но никому не хочется возвращаться домой. А надо. Дети собирают свои вещи, игрушки. Прити, Кумар и Лена тем временем складывают в корзины остатки еды. Вся компания пускается в обратный путь к школе, который лежит мимо дхабы, где они оставят Лалиту. После той перепалки с хозяином Лена здесь не бывала; у нее пропало желание обедать в этом месте. Она злится на Джеймса и Мери за их эгоизм, за их низость. Кроме того, она подозревает, что они извлекают личную выгоду из тех денег, что она им платит. Ну и пусть. Главное, что Лалита может свободно учиться. Остальное неважно.

Она заметила его, проходя мимо дхабы. Наверху, на террасе. Маленький мальчик лет десяти в трикотажной кофте и спортивных штанах снует между столами, приносит чапати, убирает грязную посуду. Точно так же, как Лалита когда-то. Такое впечатление, что смотришь старый фильм, только с другим актером.

Лена застывает на месте. Джеймс посмеялся над ней: он оставил деньги себе, а сам нанял другого работника, такого же безответного и дешевого. Мальчуган явно ничего не получает, работает, должно быть, только за кров и еду. Лена в бешенстве поднимается в дхабу, оставив Кумара и Прити с детьми дожидаться на улице. Увидев ее в таком состоянии, Джеймс сразу начинает оправдываться: он не собирался ее обманывать. «Пракаш меня обворовывал! – заявляет он. – Он таскал деньги из кассы! Пришлось его уволить!» Но Лене наплевать, правда это или нет. Злодеяние налицо.

Прити была права, думает она в полном отчаянии: зря она пошла на эту сделку, зря поверила хозяину. Идиотка несчастная… Она-то считала, что вышла победительницей, радовалась, что одержала над ним верх, а на самом деле обрекла на ту же участь другого ребенка. Позже она узнает, что зовут его Анбу и что он сын какого-то дальнего родственника Мери. Его отца заверили, что мальчик будет сыт и что его будут учить ремеслу – достаточно аргументов для загнанного в угол и погрязшего в долгах отца семейства.

Выходя из дхабы, Лена ловит взгляд одетой в школьную форму Лалиты: та смотрит на мальчика, с которым теперь живет рядом. Они спят в одной комнате у Джеймса и Мери. Они почти ровесники, но жизнь у них будет разная. И тут Лена понимает, что мучает девочку последнее время. Ее будущее куплено за счет счастья другого ребенка.

В тот вечер Лена запирается в своей каморке, одинокая и несчастная. Встреча с Анбу в один миг затмила игры на пляже, детский смех, мячи и воздушных змеев. Теперь в ее глазах стоит только лицо этого мальчугана, который никогда не научится читать, потому что на его пути всегда найдется алчный хозяин и отчаявшийся отец, готовые принести его в жертву и поработить. Она взяла на себя непосильную ношу. И это приводит ее в отчаяние. Подобно Сизифу, она толкала свой камень все выше и выше в гору, а теперь он самым жестоким образом скатился вниз. На смену Лалите пришел Анбу. Ад не кончается, он вечен.

Глава 23

Отношения между Кумаром и Прити остаются натянутыми. Несмотря на все попытки молодого учителя завести с ней разговор, предводительница упорно его игнорирует. Ведет себя так, как будто он вообще не существует. Кумар со своей стороны, похоже, теряется от такого ее поведения. После уроков, проверяя тетрадки, он подолгу засматривается на нее, пока она тренирует свою бригаду. Прити не назовешь красавицей, но она излучает совершенно особую ауру и обаяние. Когда темнеет, она вскакивает на свой скутер, как на боевого коня, и мчится по улицам квартала. Она почти не расстается с красно-черной униформой: для нее это не просто одежда, а вторая кожа, идентификатор личности.

Как-то вечером, когда тренировка подходит к концу и девушки собираются на патрулирование улиц, Кумар, набравшись смелости, подходит к ним и предлагает себя в провожатые. Он знаком с боевыми искусствами, сам уже несколько лет практикует каларипаятту[23].

Прити подозрительно смотрит на него. Как всегда настороже, она отвечает, что не нуждается в его помощи. Бригада у них исключительно женская и такой останется. И добавляет с ноткой заносчивости, что каларипаятту – это хобби для богатых и при настоящем нападении оно абсолютно бесполезно. Учитель улыбается недоверчиво и весело: калари – предок всех боевых искусств, от него пошло кунг-фу и множество других техник. В течение многих веков его практиковали самые искусные воины… Но Прити перебивает его: когда женщину пытаются изнасиловать, ей не помогут ни удары ногой, ни прыжки, как, впрочем, и стойки – петуха, павлина или слона. Нишастракала – боевая техника, которую практикуют они, возможно, не так элегантна, но зато больше подходит к ситуации и гораздо более эффективна.

На этих словах она собралась было уйти, к разочарованию единомышленниц, которые охотно приняли бы в свои ряды молодого учителя. Но тот оказался не так прост. Как ни в чем не бывало, он отвечает, что Прити ошибается: калари предполагает знание особо уязвимых точек на теле противника: адамово яблоко, затылок, солнечное сплетение, переносица. Если она сомневается, он может ей это доказать.

Прити понимает, что это предложение – не что иное как вызов. Девушки вокруг нее тоже притихли от неожиданного оборота, который принял этот разговор. Ответ не заставил себя ждать: за Прити дело не станет! В жизни ей пришлось сталкиваться со множеством мужчин, среди которых были и пострашнее, чем он.

Кумар с девушками отодвигают к стене стол в классе и расчищают пространство для боя. Затем учитель снимает пиджак и ботинки и аккуратно складывает их в угол. Прити наблюдает за ним с ироничной усмешкой. Затем снимает дупатту и тунику и остается в одних шароварах и футболке. Девушки рассаживаются вокруг них на ковре и с нетерпением и любопытством ждут начала спектакля.

В центре созданной таким образом арены Кумар и Прити начинают сходиться. Они смотрят друг на друга, оглядывают с головы до ног, меряют взглядом, как два диких зверя, два хищника, из которых неизвестно кто нападет первым. Кумар не сводит глаз с Прити. Он вглядывается в ее лицо, подмечая малейшее подергивание, малейшее движение век – предвестник близкой атаки. Словно соблюдая особый кодекс галантности, он, похоже, предоставляет ей право напасть первой. Прити не заставляет себя долго упрашивать. Она бросается на него, будто львица на добычу. И вот они схватываются в таком яростном порыве, что становится трудно определить, где чье тело. Кумар сопротивляется, противопоставляя силе Прити гибкость и ловкость движений. Прити явно сильнее его, но он проворнее. Боясь пошевельнуться, девушки наблюдают за этим странным балетом, в котором под внешней свирепостью ощущается определенная чувственность. Брачные игры, дикое, необузданное совокупление, которые можно увидеть иногда в документальных фильмах из жизни животных, – вот на что похож их лихорадочный танец.

Кумар хватает Прити, сбивает с ног, но ему не удается полностью обездвижить ее; на какое-то мгновение их лица оказываются так близко одно от другого, что кажется, вот-вот соприкоснутся. Прити ощущает дыхание Кумара у себя на коже. Похоже, она смущена, впрочем, как и он. Воспользовавшись этим ничтожно кратким мигом колебания, она резко высвобождается из его объятий и, вновь завладев преимуществом, опрокидывает его навзничь. Крепко вцепившись друг в друга, сплетясь в клубок, они катаются по ковру, но ни одному не удается остановить эту гонку. Наконец, удвоив энергию, Прити последним усилием садится на Кумара верхом и испускает победный клич.

Вокруг них ликует ее команда. Девушки в восторге аплодируют. Кумар сдается. Решимость и отвага Прити победили. Он признаёт свое поражение и собирается встать на ноги, когда снаружи раздается какой-то хриплый вой.

Все застывают на месте. То, что они услышали, никоим образом не похоже на возглас радости. В этом жутком завывании, в этом словно потустороннем стоне смешались боль и ужас.

Кумар и Прити бросаются к дверям, за ними – девушки. Их вскоре догоняет Лена. Крик доносится из хижины родителей Джанаки, которая стоит почти вплотную к школе. Перед жилищем из кизяка, обхватив руками голову, воет диким, неслыханным воем мать девочки. Голос вырывается будто бы из самой глубины ее существа, из некого сокровенного, тайного места, которое только что было осквернено. Жильцы соседних домов, выбежавшие на крик, стоят вокруг не в силах чем-то помочь, только отец Джанаки, тоже весь в слезах, пытается успокоить жену на глазах у окаменевших от ужаса детей.

Лена подходит ближе, чувствуя, как внутренности у нее завязываются в узел: она понимает, что на семью обрушилась какая-то страшная беда. Ужасную новость она узнаёт от одной из соседок: Джанаки была найдена мертвой в придорожной канаве. Девочку сбила машина, когда она попыталась бежать из дома мужа, чтобы вернуться к себе в деревню.

У Лены подкашиваются ноги. Кумар с Прити бросаются к ней, чтобы не дать ей упасть. В этот миг мать Джанаки замечает их всех троих и принимается осыпать их полными ненависти и злобы словами. Это они во всем виноваты, кричит она. Если бы они не посеяли семена непослушания в голове ее дочки, Джанаки была бы сейчас жива! Она приняла бы свою участь, как приняла когда-то она сама, как принимали до нее все женщины их рода! Это они в ответе за то, что случилось, и она проклинает их!

Эти слова пронзают Лену, как пули. Прити хочет ответить, но Кумар жестом останавливает ее: сейчас не время ссориться. Лучше оставить семью с ее горем и уйти. На этот раз предводительница прикусывает язык и не спорит. Они собираются вернуться в школу, но Лена не может сдвинуться с места. Она раздавлена, убита. Ей нужно побыть одной, говорит она, пройтись. Кумар и Прити настойчиво предлагают проводить ее, но она отказывается. Им ничего не остается, кроме как смотреть ей вслед, пока она бредет вглубь квартала.

Лена ищет убежища у моря. Прибрежные рестораны с пестрыми вывесками, лавки ремесленников, уличные торговцы, зазывающие иностранных туристов, остались позади. Она идет по пляжу все дальше и дальше, куда-нибудь, где ее не потревожит никакой шум. Перед ней простирается темный океан, границы которого теряются во мраке. Сейчас он кажется вовсе не таким умиротворенным и знакомым, как во время ее дневных прогулок. Ночь делает его другим – бездонным, тревожным.

Достаточно сделать несколько шагов – всего несколько шагов, – чтобы войти в воду, а затем поплыть, дальше, дальше… И незаметно раствориться в стихии. После трагедии, отнявшей у нее Франсуа, Лена не раз подумывала о смерти, но, кажется, никогда она не подходила к ней так близко. Лена чувствует на коже ее ледяное, наполненное брызгами дыхание; слышит шорох прилива, который мог бы оторвать ее от берега и увлечь вдаль. Она не будет сопротивляться, пусть ее несет к линии горизонта. А потом – за нее.

Жизнь держится на тонкой нити, думает она. Если бы в тот день Лалита ее не спасла, она никогда не открыла бы школу. И Джанаки, возможно, была бы сейчас жива. Мать девочки права: в ее смерти есть и доля ответственности Лены. Зря она сунулась в этот чужой для нее мир, зря попыталась изменить его. За ее амбиции Джанаки заплатила жизнью.

Сейчас Лена отдала бы все, что угодно, лишь бы повернуть вспять ход событий. Она должна отойти в сторону, исчезнуть, освободить место, которое никогда не должна была занимать. Охваченная этими мрачными мыслями, она ложится на песок. Конец путешествию, говорит она себе, здесь, на пороге бескрайнего пространства она его и закончит. Надо всего лишь закрыть глаза и ждать прилива. Ей не страшно, она готова. Она знает, что Франсуа придет за ней.

И тут она увидела ее. Внезапно, прямо тут, перед собой – смуглую женщину с корзиной в руках. Ее глаза блестят во мраке. Она склоняется над ней и шепчет на ухо несколько слов на языке, которого Лена не знает, но который она, кажется, странным образом понимает. Женщина говорит ей, что ее час еще не пришел; что миссия ее еще не завершена; что впереди ее ждут еще много испытаний, но она не должна сворачивать со своего пути. Лена никогда не встречалась раньше с этой женщиной, но она знает, кто это.

Она тоже пришла издалека. Она совершила долгое путешествие, чтобы прибыть сюда, в этот регион, где, как она надеялась, у ее дочери будет лучшая жизнь. До последнего вздоха она билась за свою Лалиту. А теперь она присматривает за дочерью оттуда, где она находится, именно она послала ей Лену. И теперь Лена не может ее подвести: она должна быть рядом с девочкой, оберегать ее. Держать свое слово. Соблюдать данную клятву.

Прошептав эти слова, незнакомка выпрямляется и начинает удаляться. Лена хочет удержать ее, но не может пошевельнуться. Она только смотрит, как тает во мраке удаляющийся силуэт, и в этот миг на плечо ей ложится чья-то рука… Она просыпается.

Глава 24

Лена открывает глаза: она на пляже. Ей трудно сориентироваться, как бывает после возвращения из длительного путешествия, после долгого пути. Над ней склонилась Лалита: смотрит на нее огромными черными глазами. Лена вспоминает, что такая сцена уже была в ее жизни – в тот день, когда все началось.

Когда Лена не пришла утром в школу, Кумар и Прити встревожились и отправились на поиски. Нашла ее в конце концов Лалита: Лена лежала на песке на том самом месте, где они встретились в первый раз.

Лена поднимается, но ничего не говорит. Ни о своем сне, ни о женщине с корзиной. По покрасневшим глазам Лалиты она догадывается, что та уже знает про Джанаки. Девочка утыкается лицом ей в шею и долго стоит так, оплакивая свою подругу.

В последующие недели Лена то плывет по течению, то тонет во мраке. Ее снова мучают кошмары. Она просыпается, дрожа всем телом, во власти жутких видений: безжизненное тело Франсуа, распростертое в луже крови в вестибюле школы, а рядом с ним – тело Джанаки. У нее случаются панические атаки, приступы удушья. Чтобы хоть как-то держаться, она горстями глотает таблетки. Это дает ей какую-то передышку, но бездна по-прежнему рядом, она затягивает ее в себя.

В классе она своего состояния не показывает. Как стойкий оловянный солдатик, она старается завершить программу по английскому, чтобы в конце года провести контрольные работы. Праздник, который собирались устроить в середине апреля, перед началом летних каникул, в конце концов решили отменить: какое веселье при таких обстоятельствах?

В ознаменование конца занятий Лена приглашает в школу родителей, чтобы продемонстрировать им работы учащихся. Организована выставка рисунков. Школьники читают стихи, поют. К всеобщему удивлению, маленький Седху добровольно вызвался что-нибудь спеть. От его звонкого голоса по телу у Лены побежали мурашки. Как будто ангел завел дружеский разговор с другими ангелами, парящими над собравшимися, над крышами квартала, в недосягаемой вышине. Едва справляясь с комком в горле, Лена поздравляет учащихся с прекрасными результатами, советует им не забывать читать во время каникул и прощается со всеми.

Ей не хватило мужества сказать им, что в следующем учебном году они не увидятся. Что она решила уехать обратно во Францию и больше не возвращаться. Прити была права: жить здесь дано не всякому. Индия сломила ее выдержку, ее волю. Энтузиазм, энергия, радость преподавания, которые она вновь было обрела, обратились в ничто со смертью Джанаки. Конечно, были в ее здешней жизни и счастливые моменты, и чувство удовлетворения, но цена, которую она заплатила за это, слишком высока.

Никто ничего не знает, даже Прити. Лена злится на себя за трусость, из-за которой ежедневно откладывает откровенный разговор. Главное – чтобы школа продолжала работать, думает она, успокаивая саму себя, а может, в некотором роде, и пытаясь снять с себя ответственность. Ее заменят Кумар и Прити; у них уже достаточно опыта, чтобы исполнять ее функции, по крайней мере, ей хочется себя в этом убедить.

Кроме того, отношения между ними наладились. Прити теперь ведет себя иначе; она больше не избегает коллегу, похоже, что ей даже нравится его общество, хотя она, естественно, это отрицает. Лена иногда застает их после уроков вместе, когда они показывают друг другу какой-нибудь захват из нишастракалы или стойку из калари. Чтобы оправдать такую перемену в своем поведении, Прити ссылается на Ушу, которая иногда тоже тренируется с мужчинами. Почему же она должна лишать себя такой возможности?.. Наблюдая за ними, видя, как соприкасается их кожа, как соединяются в захвате их руки, как смешивается дыхание, Лена догадывается, что эта схватка, возможно, не что иное, как прелюдия к другим объятиям, к другому танцу, другому возбуждению, которому они в конце концов отдадутся, когда Прити окончательно сбросит панцирь.

Накануне отъезда она приглашает их в ресторанчик, порекомендованный ей одной девушкой из бригады: далитов здесь жалуют не везде, в некоторых местах их отказываются обслуживать. Лена объявляет им, что уезжает и к июлю не вернется. Ей нужна передышка. Она, конечно, будет и дальше им помогать, при необходимости советовать – дистанционно. Она займется финансированием, будет контролировать поступление денег. В случае чего, она всегда на связи. Кумар не знает, что и сказать. Он молчит, храня привычную сдержанность. Прити же с трудом справляется с гневом. Она смотрит на Лену, дрожа всем телом. «Втравила нас во все это, а теперь бросаешь?» – выкрикивает она ей прямо в лицо. Эти слова оглушают Лену, как пощечина. Она начинает оправдываться, тем самым только еще больше распаляя девушку. «Приехала развлечься, отдохнуть, получила что хотела – и до свидания! Я думала, что знаю тебя, но я ошибалась… На самом деле ты такая же, как все иностранцы». С этими словами Прити гордо выпрямляется и резким жестом указывает на дверь: «Хочешь уехать? Давай! Ты нам не нужна! Катись! Вали отсюда!» Кумар знаками пытается ее успокоить: на них и так смотрят все в зале. Хозяин заведения уже готов вмешаться, но не успевает: Прити резко вскакивает и уходит. Кумар бросается за ней, оставив потрясенную Лену в одиночестве за столом.

Всю ночь в голове у нее вертятся слова Прити: Лена знает, что ее подруга права, что, сдавая вот так позиции, она предает все дело, изменяет данному слову. Ей стыдно, что у нее не хватило мужества. Она чувствует себя капитаном, который бежит с тонущего корабля, бросая команду на смерть. Несмотря на дружеские отношения, которые сложились у нее с Прити, на все, что они прошли вместе, Лена никогда не рассказывала ей о своем прошлом. Ни о пережитой трагедии, ни о ране, которую она думала залечить здесь и которая после гибели Джанаки открылась вновь.

Мешала застенчивость или, возможно, гордость. А еще нежелание принять действительность такой, какая она есть. Она предпочитала молчать о своих страданиях, думая, что таким образом сможет удерживать их на отдалении. Теперь возвращаться назад слишком поздно, время для признаний упущено.

Накануне она сходила повидаться с Лалитой. Долго вглядывалась в ее лицо, в фигурку, которая утратила уже детские очертания. Больше двух лет прошло с их первой встречи на пляже. Девочка с воздушным змеем изменилась. Она очень красивая со своими черными глазами и длинными, заплетенными в косы волосами. Теперь она умеет бегло писать по-тамильски и по-английски. И не расстается с записной книжкой – ее подарком, который стал для нее необходимым инструментом, связывающим ее с миром. Так она общается с людьми: при помощи слов, которые пишет в книжке. Она по-прежнему ничего не говорит, но Лена не теряет надежды, что в один прекрасный день Лалита вновь обретет голос. Ей хочется в это верить. Через несколько лет она окончит школу, она так решила для себя, и вернется туда, на север страны, чтобы встретиться с отцом. Это ее самая заветная мечта.

Уходя, Лена незаметно сунула в ее записную книжку сложенный вчетверо листок бумаги. Она знала, что попрощаться ей не хватит духу, и написала ей длинное письмо, которое девочка сможет прочитать и сохранить. Написала, что ей очень жаль. Что она любит ее как родную дочь, но остаться не может. Что оставляет ее в хороших руках – с Кумаром и Прити. Что с ними она может чувствовать себя в безопасности. И добавила, что когда-нибудь они снова увидятся, она обещает.

Утром Лена с чемоданом в руках покидает свою пристройку. Закрывая дверь, она подумала вдруг, что не знает, уезжает ли она сейчас из дома или домой возвращается. Она ощущает себя человеком без родины, изгнанницей, заблудшей душой, потерявшейся между двумя мирами, которой нигде не найти места.

С тяжелым сердцем Лена садится в заказанное заранее такси. За окном машины стремительно уменьшается и вскоре совсем исчезает школа, но Лена старается на нее не смотреть.

Глава 25

В то утро Лалита просыпается в тесной комнатушке, которую делит с Анбу на верхнем этаже дхабы. На дворе уже день. Кровать мальчика стоит пустая. Девочка выглядит утомленной: ночью она читала и перечитывала письмо от Лены, которое повергло ее в глубокое смятение. Она хочет снова залезть под одеяло, но тут ее внимание привлекает какой-то шум, доносящийся снизу. Обычно в это время в дхабе тихо: первые клиенты никогда не появляются раньше полудня. С легким удивлением Лалита встает, одевается и выходит из комнаты.

Она идет на террасу, где царит непривычная суматоха. Мери накрывает большой стол, ей помогают Анбу и соседка, расставляя на буфете блюда с закусками. Из кухни пахнет самбаром и бирьяни[24], блюдами, которые подаются только по особым поводам и готовить которые Мери не привыкла. В этот миг возвращается Джеймс с рыбой, явно купленной на рынке: сам он с рыбалки редко приносит и половину такого количества.

Увидев Лалиту, неожиданно появившуюся среди всей этой кутерьмы, Мери подходит к ней с приторной улыбкой на губах. «А у меня для тебя сюрприз», – говорит она и зовет девочку следовать за собой. Удивленная такой заботой (к ней редко проявляют столько внимания), девочка идет за Мери в соседнюю комнату.

И там она видит его – красное с золотом платье с таким же покрывалом. Похожее на то, что было на Джанаки в день ее свадьбы.

В зоне вылета, где она так часто бывала, Лена предъявляет билет и паспорт у стойки регистрации. Она сдает в багаж чемодан и направляется к длинной очереди на личный досмотр, когда в сумке у нее начинает звонить телефон. Она нажимает кнопку: это Кумар. Он, похоже, совершенно потерял голову. «Лалита здесь, – кричит он, – в школе! Она сбежала от Джеймса и Мери! Они собрались выдать ее замуж, сегодня, в дхабе!» Лена застывает на месте. «Я зашел в школу за книгами, а она там, во дворе… – продолжает учитель. В этот момент в телефоне слышится шум мотора, затем хлопают дверцы автомобиля. Лена слышит прерывистое дыхание, топот множества ног, возгласы. Кумар на том конце провода переходит на крик.

«Они тут! Джеймс с родственниками… Они за ней приехали!.. Мы заперлись в классе. Прити куда-то ушла, мне до нее не дозвониться!» Лена в панике. «Алло?! Кумар?!» Но тот не отвечает Лена слышит какую-то суматоху, стук в дверь, звон разбитых стекол. В ужасе, не в силах ничем помочь, она может только догадываться, что там сейчас происходит.

И тут раздается крик. Пронзительный вопль, прервавший годы молчания, покорного подчинения, отрешенности. Лена никогда не слышала этот голос, но она сразу узнаёт его. Это Лалита. Она знает точно.

Забыв про зарегистрированный багаж, про самолет, который должен доставить ее обратно во Францию, Лена бежит против течения, выбираясь из толпы пассажиров, не обращая внимания на адресованные ей ругательства, и бросается к выходу.

В такси, которое мчит ее обратно в деревню, она пытается дозвониться до Прити. Но предводительница не отвечает. После трех попыток она наконец снимает трубку. Она на манифестации, говорит Прити, вместе с бригадой. Лена перебивает ее. Рассказывает, что Кумар и Лалита заперлись в школе, умоляет как можно быстрее вернуться к ним, сама она еще в пути. Прити схватывает все на лету и обещает не мешкать.

Весь обратный путь в Махабалипурам Лена проклинает себя за то, что оставила свой пост. Джеймс, должно быть, давно вынашивал этот план, но не торопился приводить его в исполнение. Подождал, пока закончится учебный год, пока Лена отправится восвояси: он знал, что та будет против. Все было спланировано, продумано заранее. Тщательно подготовленное предательство.

Выдавая Лалиту замуж, он окончательно сбывает ее с рук: с появлением Анбу она стала ему совершенно ни к чему. Обуза, лишний рот, лишний жилец в доме. Его наверняка и совесть не мучает, думает Лена. Как и все семейные мужчины в деревне, он, конечно, убежден в своем полном праве так поступать и даже считает, что исполняет свой долг, передавая ее во власть и под защиту мужа. Перемена религии не изменила ни его привычек, ни убеждений: кому бы он ни поклонялся – Христу или Шиве, он остается продуктом многовековых традиций, укоренившихся в его среде.

Он, должно быть, отчаянно торговался, часами спорил с родителями будущего новобрачного, чтобы свести приданое к минимуму. Сиротка, всеми брошенная, мать чистила уборные, отец охотился на крыс… Лена легко может представить себе аргументы, к которым он прибегал, чтобы отделаться от нее с наименьшими расходами. Как она могла не замечать, что там что-то готовится, не предотвратить этого последнего предательства хозяина дхабы?

Когда она добирается наконец до школы, Кумар с распухшим лицом встречает ее посреди двора в окружении только что подоспевших девушек из бригады. «Они высадили дверь, – удрученно поясняет он. – Я сопротивлялся, но их было слишком много… Они увели ее с собой».

Прити достаточно секунды, чтобы дать команду. Жестом она велит девушкам снова оседлать скутеры. Все в дхабу! Лена бросается к ним: она тоже едет! Кумар – тоже, несмотря на свое состояние. О том, чтобы он остался, и разговора нет! Он садится за спину одной из девушек, и весь эскадрон в облаке дыма срывается с места и мчится в сторону моря.

На улице у дхабы, украшенной по случаю свадьбы цветами и бумажными гирляндами, стоит множество машин. Гости на террасе ждут появления новобрачной. С оглушительным треском подъезжает бригада и паркуется перед дхабой.

Под руку с Джеймсом, в окружении мускулистого эскорта, не оставляющего ей ни малейшей надежды на бегство, появляется Лалита. На ней красное с золотом платье, оно ей велико: должно быть, Мери взяла его на этот день у какой-нибудь родственницы или соседки. Неподалеку стоит ее будущий супруг, мужчина лет тридцати, который оценивающе разглядывает ее лицо и фигуру. Лалита выглядит насмерть перепуганной: ни дать ни взять лань, ослепленная фарами на дороге темной ночью. В руке она сжимает куклу Пхулан Деви, память о родителях. Мери упорно добивается от девочки, чтобы та оставила игрушку в покое. Тем временем ее с нетерпением дожидается пандит.

Вдруг в помещение врывается целый отряд воинственно настроенных девушек в красно-черном одеянии и набрасывается на Джеймса и его родственников. Иностранный наблюдатель мог бы принять это за ограбление или какую-то военную операцию. Ловко орудуя руками и ногами, Прити и ее команда опрокидывают хозяина, так что он всем весом падает на буфет, сметая с него приготовленные к пиршеству блюда. Другие мужчины пытаются вмешаться, но активистки сражаются, не зная страха. Не отстает от них и Кумар. Приемы нишастракалы в соединении с техниками калари оказываются весьма эффективными. Терраса быстро превращается в поле боя. Дав волю гневу, Прити сражается как львица. Лена пробирается между сражающихся к Лалите и обнимает ее. Худо-бедно ей удается провести девочку к выходу. Прити тем временем вырывает из рук парализованной Мери куклу.

Пронзительным свистом предводительница сзывает свое войско и дает команду отступать. В мгновенье ока девушки освобождают помещение и возвращаются к скутерам. Лена усаживает Лалиту между собой и Прити. Джеймс, вне себя от злости, пытается их догнать, но они уже далеко. Он разражается проклятиями, кричит, что не желает больше видеть Холи. Остального они уже не слышат. Прити поддает газу и, свернув в конце улицы, мчит их прочь, подальше от дхабы.

Лена мчится на полной скорости верхом на скутере, и вдруг ее настигает странное чувство, что она обрела наконец семью. Она ощущает, как прижимается к ней хрупкое тельце Лалиты, как влечет их вперед неуемная энергия Прити. Вот они, все вместе, втроем, израненные жизнью, но все же живые. Три бойца, выживших на поле боя, три воина. Каждая побывала в аду – в личном аду, – но осталась жива. «Чтобы быть кому-то сестрой, матерью или дочерью, – думает Лена, – совсем не обязательно, чтобы в жилах у тебя текла та же кровь». Жизнь держится на одной нити, на нити воздушного змея, которую сжимает в руке ребенок. И этой нитью они теперь связаны.

Эпилог

«Вы – это не ваша страна, ваша раса, ваша религия. Вы – это ваше “я”, наделенное своими чаяниями и уверенностью в собственной свободе. Отыщите это “я”, держитесь за него – и вы будете целы и невредимы».

Великий Махараджа. Less is more. В «Махабхарате», древнем индийском эпосе, рассказывается, как Кришна был однажды ранен в бою с царем Шишупалой. Из пальца его текла кровь, и его ученица Драупади поспешила оторвать кусок ткани и обвязать ему запястье, чтобы остановить кровотечение. В благодарность Кришна пообещал ей свое покровительство.

Эта история лежит в основе праздника Ракшабандхан, который отмечается каждый год в полнолуние месяца Шравана, то есть в конце августа. В народе его называют Праздником братьев и сестер. По традиции сестра в знак любви дарит браслет брату, но сегодня этот обычай распространился на братские чувства между людьми вообще.

По такому поводу Прити облачилась в сари. Обычно не слишком женственная, не снимающая своей боевой одежды, она сегодня преобразилась. Для Лены же девушки решили сшить сальвар-камиз, в который сейчас вносят последние коррективы, перед тем как надеть ей на шею ожерелье из цветов. Увидев себя в таком облачении, Лена расчувствовалась: она знает, это больше, чем просто нарядная одежда. Таким образом девушки говорят ей: «Ты – наша, ты одна из нас».

Церемония начинается с зажжения свечей. Стоя перед Леной, Прити повязывает ей на запястье ракху – тканый шнурок. Согласно традиции, он считается священным и символизирует связь между ними, которая отныне становится неразрывной. Затем Прити желает ей здоровья и процветания и наконец наносит ей на лоб тилаку – цветной рисунок, который должен принести ей удачу и счастье.

Это не просто знак дружбы, нет – все гораздо глубже: после этого ритуала Прити и Лена становятся сестрами. Свою родную сестру Прити потеряла много лет назад. Теперь у нее появилась новая. На санскрите слово ракша означает «защита, покровительство», а бандхан – «привязывать». Узы, которые соединяют их отныне, выше связей, определяемых рождением, принадлежностью к одной стране или к одной религии.

Их окружают девушки из бригады, учащиеся школы и их родители, даже кое-кто из жителей квартала, что придает событию особенно торжественный характер.

После Прити к Лене подходит Лалита: у нее тоже есть для нее браслет. Она тоже выбрала ее себе в сестры. Лена улыбается, она потрясена, взволнована. После стольких испытаний, думает она, жизнь делает ей подарок. По странной иронии, ее, никогда не имевшую детей, сегодня саму как будто усыновляют. Лишившись в результате страшной трагедии любимого человека, она сегодня обретает семью, становится частью рода. Проскитавшись какое-то время между двумя континентами, она пристала сегодня к берегу, бросила якорь.

После спасения Лалиты возвращаться во Францию она не стала, решив, что останется жить здесь. Она нужна девочке и должна быть рядом с ней. Поскольку расширять каморку при школе не имело смысла, Лена принялась за поиски жилья, где они могли бы поселиться втроем. Во время своих прогулок у моря она заприметила один участок и теперь думает построить там дом. Участок невелик, но в этом месте, по счастью, нет змей, к тому же вид оттуда открывается прекрасный.

Конечно, это будет не Бретань, не залив Морбиан, о котором они мечтали когда-то с Франсуа, а Бенгалия, земля грубая, знойная, такая же суровая и непостижимая, как и душа ее обитателей. Индийская пословица гласит: «Мир никогда не бывает таким, каким кажется». Вот и этот край явно не раскрыл еще всех своих тайн.

Чувство раздвоенности, когда Лена разрывалась между двумя мирами, двумя жизнями, дало ей понимание того, что человек должен быть сам себе убежищем и пристанищем. Все, чем она владеет, умещается отныне в одном чемодане, похожем на ранец, который получают в момент рукоположения буддийские монахи: в знак отречения от материальных благ, они не должны иметь больше того, что он может вместить. Лена распрощалась с прежней жизнью, с жизнью, о которой мечтала, как и со своими представлениями о себе самой. Она освободилась от всего, что казалось ей раньше таким важным. Теперь она знает, что нашла свое место, ей больше не надо его искать. Воздух, свет, небо и земля, деревья, краски, запахи, рассвет над морем – все это ее. И эти дети – ее. И сама она принадлежит этому миру так же, как он принадлежит ей.

Каждое утро она выходит во двор встречать своих учеников. С начала учебного года в школе появились новенькие – три малыша, живущих по соседству. Первые дни они робели, но очень скоро привыкли и влились в коллектив. Скоро придется открывать еще один класс, думает Лена. Она знает, что впереди у нее будут новые битвы, новые драматические события, новые свадьбы, новые Анбу в новых дхабах, но будут и новые победы, и новые радости.

А сейчас она хочет только думать об этих детях, играющих под большим баньяном; ей кажется, что в их смехе, в их взъерошенных волосах, в их рисунках, в их пении, в их бумажных воздушных змеях и заключена жизнь, вся, без остатка. Жизнь, которая влечет ее, несет, как бурная река, равнодушная к ее страданиям. Жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что… Ни на что…

Жизнь, только жизнь, всегда.

Благодарность

Жюльет Жост и Оливье Нора за их доверие, а также всей команде издательства «Grasset».

Жаку Монто за дружбу и щедрость, которые помогли в написании этого романа.

Элен Гийерон и Ганпа, которые согласились рассказать мне свою историю.

Мукешу за его неоценимую помощь.

Саре Камински за ее расположение и постоянную поддержку.

Фатиме Пир за беседу, на которую она согласилась.

Лоранс Даво за ее мудрые советы.

Моим родителям – моим первым читателям.

И Уди, которая всегда рядом со мной.

Примечания

1

Традиционный индийский бездрожжевой хлеб.

2

Сигареты из табака, завернутого в листья коромандельского черного дерева.

3

Сальвар-камиз – восточная туника, которую носят с широкими шароварами.

4

Джалеби – десерт, популярный в Индии, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Представляет собой нити из теста, приготовленного из пшеничной муки тонкого помола, жаренные во фритюре.

5

Не будь жертвой. Присоединяйся к Red Brigade (англ.).

6

Дхаба – уличный или придорожный ресторанчик в Индии.

7

Кабадди – популярная командная игра в Индии.

8

Дупатта – часть индийского национального костюма, длинное покрывало, которое накидывают на голову и плечи.

9

Хариджан – букв. «дитя бога».

10

Плетеная скамья, которую используют как сиденье и как ложе.

11

Небольшие лепешки из рисовой муки и чечевицы, приготовленные на пару.

12

Субкаста змееловов и заклинателей змей.

13

Особая дудочка, которой пользуются заклинатели змей.

14

Хиджры – представители касты трансгендеров, которых в Индии одновременно почитают и побаиваются.

15

Вина – индийский музыкальный инструмент, нечто вроде лютни.

16

Традиционное южноиндийское блюдо из чечевицы со специями.

17

Карри из обжаренных или тушеных овощей.

18

Рыбное карри на основе тамариндового сока с чесноком и жгучим перцем.

19

Чулха – индийская дровяная печь.

20

Индийская командная игра наподобие салочек.

21

Садху – в индуизме и индийской культуре аскет, отрекшийся от материальных благ и сосредоточившийся на духовных практиках.

22

Пандит – здесь: священнослужитель, совершающий обряд бракосочетания.

23

Каларипаятту – традиционное для Южной Индии боевое искусство.

24

Блюдо из риса и мяса со специями.

Content

Летиция Коломбани
Воздушный змей

Пролог

Часть первая. Девочка на пляже

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая. Школа надежды

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Третья часть. Жизнь после

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Благодарность

Примечания